Желтый адмирал

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ЖЕЛТЫЙ АДМИРАЛ

ПАТРИК О'БРАЙАН

Сэр Джозеф Блейн, грузный мужчина с желтоватым цветом лица, в сером костюме и фланелевом жилете, прошел по Сент-Джеймс-стрит, пересек парк и направился к Адмиралтейству, в которое вошел с заднего двора, открыв ключом служебную дверь и пройдя в большую комнату с обшарпанными стенами, служившую ему официальным кабинетом.

Он просмотрел бумаги на столе, кивнул и нажал кнопку звонка.

– Если мистер Нидэм на месте, пожалуйста, проводите его ко мне, – сказал он вошедшему клерку. При появлении Нидэма он привстал и жестом указал ему на удобное кресло по другую сторону стола. – Закончив с бедным Дилейни, – сказал он. – давайте перейдем к другому джентльмену, о котором у нас нет никаких известий, Стивену Мэтьюрину. Доктор Мэтьюрин, возможно, наш самый ценный советник по испанским делам.

– Не думаю, что я о нем слышал.

– Полагаю, это так, но вы и ваши люди совершенно определенно видели шифр с его именем в конце многих исчерпывающих отчетов. Когда он путешествует по миру от нашего имени, как он часто делает... – C эр Джозеф подавил слова "или делал" и продолжил: – он почти всегда плавает с капитаном Обри, чье имя, без сомнения, вам знакомо.

– О, конечно, – сказал Нидэм, который хотел произвести хорошее впечатление на этого влиятельного человека, хотя на самом деле его таланты лежали не в этой области. – Джентльмен, которому так не повезло на процессе в Гилдхолле, – Это упоминание о том, как капитан Обри стоял у позорного столба[1], похоже, было воспринято не очень благосклонно, и, чтобы исправить ситуацию, Нидэм добавил: – Сын печально известного генерала Обри.

– Если угодно, – холодно ответил сэр Джозеф. – Хотя он также является тем самым офицером, который, командуя четырнадцатипушечным бригом, захватил тридцатидвухпушечный испанский фрегат и привел его в Маон в первом году; который на шлюпках захватил французский фрегат "Диана" в хорошо охраняемом порту Сен-Мартен; и который совсем недавно, возвращаясь со своей эскадрой из крайне успешного рейда против работорговли в Гвинейском заливе, полностью сорвал высадку французов на юге Ирландии, не говоря уже о том, что загнал на скалы один линейный корабль[2]... Да, мистер Карлинг? – Это было сказано секретарю.

– Наконец-то документы о помиловании, сэр, – сказал Карлинг, кладя их на стол сэра Джозефа. – Те, о которых вы отдельно просили, лежат сверху, – Он незаметно удалился – как обычно, подобно призраку.

Сэр Джозеф взглянул на дату их вступления в силу, – задолго до отъезда Мэтьюрина в Испанию, – кивнул и продолжил:

– Вернемся к доктору Мэтьюрину, о котором мы здесь особенно беспокоимся и от имени которого мы должны ценить любую помощь, оказываемую вашими людьми. Одно из этих, – Он поднял бумагу. – касается его самого. Вы, вероятно, знаете о покойном герцоге Хабахтстале больше, чем я, а также о людях, с которыми он втайне общался, и о тех, кого он использовал для некоторых своих дел.

– У нас очень много материала. А те, о ком вы говорите, и стали непосредственной причиной его самоубийства.

– Да, – Блейн сделал паузу и продолжил: – Я не буду вдаваться в подробности, но замечу, что он испытывал ненависть к Мэтьюрину, который стал причиной смерти двух его друзей, положив конец их предательству; и люди, которых Хабахтсталь нанял для своей мести, выяснили, что до ирландского восстания девяносто восьмого года он был другом лорда Эдварда Фитцджеральда[3], что он совершил несколько неблагоразумных поступков в пользу независимости Ирландии и что с помощью нанятых дублинских информаторов и новых улик он еще может быть приговорен к смертной казни. Более того, он вернул двух осужденных из Ботани-Бей[4] раньше срока и без разрешения. В обычных обстоятельствах я бы справился с этой ситуацией примерно так же, как вы справились с делом Уильяма Херви[5]; но из-за такого высокопоставленного и влиятельного противника я не осмеливался предпринимать решительных шагов, опасаясь сделать еще хуже. Вместо этого я посоветовал ему тайно уехать в Испанию вместе со своими протеже и увезти состояние, которое по такому обвинению подлежало бы конфискации. Так он и сделал, забрав с собой и свою дочь. Но не жену, которая в то время была в Ирландии, – я полагаю, у них были некоторые сложности, но все разрешилось. Все это, как вы понимаете, произошло до плавания в Гвинейский залив...

– Доктор принимал участие в этой экспедиции?

– Разумеется. Это был не только его долг как судового хирурга "Беллоны", он и сам страстный противник рабства, – Нидэм поджал губы и пожал плечами. – Он также выдающийся натуралист, один из наших лучших специалистов по сравнительной анатомии, – В более утонченной компании сэр Джозеф, возможно, рассказал бы о докладе, посвященном потто, с особым вниманием к их аномальным фалангам, который доктор Мэтьюрин прочитал в Королевском научном обществе, и о том, какую сенсацию он вызвал среди тех, кто был способен не только услышать то, что он говорил, но и понять всю важность услышанного. Но в нынешних обстоятельствах он решил обойтись без подробностей. Эта встреча была совершенно необходима как с ведомственной, так и с политической точек зрения, и материалы, имеющиеся в распоряжении Нидэма, могли оказаться весьма ценными, несмотря на ограниченный кругозор этого человека; однако беседа ни в коей мере не была приятной, и сэр Джозеф не хотел, чтобы она затягивалась. – За несколько дней до того, как возвращающаяся эскадра достигла залива Бантри, Хабахтсталь покончил с собой. Препятствий больше не было, и я сразу же предпринял необходимые шаги, получив немедленное согласие на помилование. Я отправил ему срочное сообщение о том, что все в порядке и что он может привезти обратно свою семью и богатство, как только пожелает. Он вернулся в Англию в сопровождении жены, и они оба отправились – кратчайшим путем, поскольку миссис Мэтьюрин сильно страдает от морской болезни, – в Гройн[6], чтобы договориться о перевозке его состояния – оно, кстати, все находится в золоте, – в Англию и затем забрать его протеже и ребенка из Авилы.

– А где это, Авила?

– В Кастилии. Через восемь дней после его отъезда мы от одного из наших лучших агентов узнали о том, что на него донесли испанскому правительству как на главного организатора заговора в Перу – попытки перуанцев объявить себя независимыми от Испании.

– Был ли этот донос правдивым?

– Да.

– О, – воскликнул Нидэм, глубоко впечатленный. – Насколько нам известно, заговор почти удался.

– Да, мы были почти у цели. Еще несколько часов, и мы достигли бы полного успеха, без всяких сомнений, если бы не один глупый, суетливый, болтливый, восторженный дурак, военнопленный, который сбежал с корабля Обри и носился взад и вперед по Лиме, крича, что Мэтьюрин – британский агент и что революция оплачена английским золотом. В последний момент эти вопли подхватила французская миссия, посланная туда с тем же поручением, но с недостаточными средствами, и они подняли такой шум, что главный генерал отказался, а Мэтьюрину пришлось покинуть страну. Этот проклятый Дютур недавно прибыл в Испанию, и они потребовали от нас объяснений.

– Вы, конечно, все отрицали?

Сэр Джозеф поклонился.

– Но было ясно, что они нам не поверили. Они арестовали его деньги в Ла-Корунье и намеревались схватить его, когда он приедет за ними. Я отправил предупреждения трем агентам и телеграфировал в Плимут, чтобы самая быстрая шхуна доставила сообщение нашему человеку в самой Ла-Корунье. У нас было несколько сообщений о его перемещениях, – в основном, от военной разведки, – и последним было сомнительное известие о богатой паре с эскортом, путешествующей по Арагону в карете, запряженной четверкой, а потом ничего. Совсем ничего, как будто они испарились. И сообщение из Арагона казалось абсурдным с точки зрения географии, ведь это было совсем в стороне от его маршрута. К тому же, хотя Мэтьюрин и богатый человек, даже очень богатый, он никогда не производит такого впечатления, обычно ходит в поношенной одежде и в целом старается не привлекать внимания. У ваших людей есть кое-какие связи в Испании, которыми мы пока похвастаться не можем, и если они смогут пролить хоть какой-то свет на этот вопрос, мы будем вам очень благодарны.

– Я сделаю все, что в моих силах.

– Премного вам благодарен. Я очень о нем беспокоюсь. Выдающийся агент, абсолютно бескорыстный, полиглот, ученый с бесчисленными связями среди зарубежных коллег, человек с профессией, которая открывает ему двери повсюду, – врачу ведь везде рады, – и католик, что тоже является рекомендацией в большей части мира.

– Католик, которому можно доверять? – спросил Нидэм с еще одним значительным взглядом.

– Да, сэр, – ответил Блейн, коснувшись ногой кнопки звонка под столом. – И, прежде всего, я должен был сказать, что он ненавидит любую тиранию, а тиранию Бонапарта – больше всего на свете.

Дверь открылась. Внутрь проскользнул Карлинг и, почтительно склонившись над сэром Джозефом, сказал:

– Прошу прощения, сэр, но первый лорд желает с вами поговорить.

– Это срочно?

– Боюсь, что да, сэр Джозеф.

– Мистер Нидэм, сэр, я вынужден просить вас извинить меня, – сказал Блейн, с некоторым усилием поднимаясь. – Но, к счастью, мы уже переговорили о самом важном. Надеюсь, вы мне сообщите о результатах?

– Конечно, сэр, не сомневайтесь. Самое позднее завтра.

Сэр Джозеф все еще думал о Стивене, когда пешком возвращался к себе домой в Шеферд-маркет[7], – на этой прогулке очень настаивал сам доктор Мэтьюрин, которому не нравился ни цвет лица Блейна, ни состояние его печени, которая явно была увеличена. Стивен был одним из немногих людей, которых сэр Джозеф искренне любил; действительно, у них было много общих вкусов, – музыка, энтомология, Королевское научное общество, хорошее вино, – и они оба ненавидели Наполеона; но была и особая симпатия и взаимное уважение, которые преобразили такие их – он какое-то время подыскивал нужное слово, – общие интересы, наклонности, черты характера, особенности личности во что-то совершенно иное. На углу Сент-Джеймс-стрит его поджидал обычный подметальщик перекрестков, чтобы перевести его через Пикадилли, помахивая своей метлой:

– Спасибо, Чарльз, – сказал он, вручая ему свои еженедельные четыре пенса.

На другой стороне, у "Белой лошади", какой-то мужчина осторожно высаживал из экипажа женщину, очень красивую; и пока Блейн шел по Хаф-Мун-стрит, он поймал себя на том, что размышляет о женитьбе Стивена. Стивен женился на женщине, гораздо более привлекательной, чем он сам, – именно на таких женщин Блейну нравилось смотреть, и на одной из таких он бы с удовольствием и сам женился, если бы встретил ее и если бы обладал соответствующей храбростью, обаянием и состоянием. Как Мэтьюрин, который был еще менее обаятелен и в то время вообще не имел состояния, смог этого добиться, он не мог сказать... И все же она снова и снова делала его глубоко несчастным, подумал он про себя; и когда ноги несли его к двери дома, он вспомнил слова "Встречают по одежке, а провожают по уму", хотя он очень любил Диану и восхищался ее силой духа.

Погруженный в свои мысли, он шел, опустив голову. Когда в поле его зрения оказались три давно стертые ступеньки, он заметил, что у дверей кто-то стоит, а затем понял, что ему улыбается Стивен собственной персоной.

– О-о-о! – воскликнул он голосом, больше похожим на блеяние испуганной овцы, чем на голос главы военно-морской разведки. – Стивен, я только что думал о вас. Я рад вам так же, как первой бабочке-адмиралу весной! Как ваши дела, мой дорогой друг? Как вы поживаете? Прошу, входите скорее и расскажите мне обо всем.

Стивен вошел, что сопровождалось суетой, удивительной для такого сдержанного и флегматичного человека, как сэр Джозеф. Они прошли по знакомому коридору в еще более знакомую, уютную комнату, уставленную книгами и застеленную турецким ковром, в которой они так часто сидели вместе. В камине уже весело горел огонь, и сэр Джозеф поворошил угли, чтобы пламя разгорелось еще ярче. Повернувшись, он снова пожал Стивену руку.

– Что я могу вам предложить? – спросил он. – Чашку чая? Нет, вы же презираете чай. Кофе? Бокал "Силлери"[8]? Нет? Не буду назойливым. Вы выглядите прекрасно, если позволите мне такую дерзость. Просто великолепно. А я воображал вас в испанской тюрьме, – бледного, небритого, худого, оборванного, кишащего паразитами, – Он почувствовал на себе вопросительный взгляд Стивена и продолжил: – Эта тварь Дютур добрался до Испании и донес на вас. Гонсалес, который кое-что знал о вашей деятельности в Каталонии, поверил ему, арестовал ваше состояние в Ла-Корунье и отдал приказ, чтобы вас схватили, как только вы приедете за ним. Я узнал об этом от Уолла и из других абсолютно надежных источников через неделю после вашего отъезда. Вы не можете себе представить, сколько усилий я приложил, чтобы предупредить вас, и сколько листьев коки я извел, чтобы не сойти с ума... И теперь, когда я вижу вас, по-видимому, совершенно здоровым и абсолютно невозмутимым, я чувствую себя почти оскорбленным, возмущенным. Хотя между прочим я должен еще раз поблагодарить вас за эти благословенные листья: у меня теперь есть надежный поставщик в аптеке на Греческой улице. Хотите?

– Вы очень любезны, но если бы я позволил себе побаловать себя, онемение в горле сохранилось бы до самого ужина, а я особенно хочу насладиться этим приемом пищи. И сегодня я хотел бы выспаться.

– Я надеюсь, не будет слишком нескромным спросить, были ли у вас другие источники, из которых вы обо всем узнали раньше, – сказал Блейн после небольшой паузы.

– Не было, – сказал Стивен, которому еще предстояло осознать весь масштаб и все последствия того, о чем рассказал сэр Джозеф. – Честное слово, я ни о чем не подозревал. Своему спасению я обязан Провидению, святому Патрику, Стефану первомученику и святому Брендану[9], а также моей собственной исключительной, вопиющей некомпетентности и, я бы даже сказал, непрофессионализму. Хотите, я вам об этом расскажу?

– Конечно, будьте так добры, – сказал Блейн, придвигая поближе стул.

– Это все не делает мне чести, совсем не делает, но раз уж вы приложили столько усилий, я должен дать вам отчет, каким бы голословным и неточным он ни был. Мы высадились в прекрасный безветренный день и, когда Диана немного оправилась от последних остатков морской болезни, сели в дилижанс и отправились вдоль побережья на запад. В Ларедо[10] была хорошая гостиница, где мы съели пару сотен крошечных, длиной сантиметров пять, угрей и хорошенько отдохнули; и когда мы укладывали наш багаж для следующего этапа в прекрасную новую карету, которая должна была довезти нас до конца маршрута, Диана – путешественница куда более опытная, чем я, и более дотошная в том, что касается упаковки вещей, – посоветовала мне убедиться, что все, что может понадобиться в Ла-Корунье, было на месте. Подходящая одежда для приема у губернатора, пудра для волос, мой лучший парик, и, прежде всего, тщательно заверенное подтверждение, что коммерческий банк Святого Духа получил указанное количество сундуков с золотом соответствующего веса и выдаст их при предъявлении этого документа. Все было на месте – атласные бриджи, туфли с красными каблуками, пудра, шпага с серебряной рукоятью, – все, кроме этого проклятого клочка бумаги. Я краснею, когда мне приходится в этом признаваться, – сказал Мэтьюрин, и его желтоватое лицо на самом деле изменило цвет: румянец поднялся от нижней части щек ко лбу и исчез под париком. – мне очень стыдно говорить об этом, но я не смог найти эту проклятую бумажку.

Несмотря на всю свою выдержку, Блейн воскликнул:

– Вы что, хотите сказать, что потеряли расписку на все это золото, Стивен? Просто-напросто потеряли? Прошу прощения...

Стивен покачал головой.

– Я перерыл бесчисленное множество других бумаг, – орнитологические заметки, которые я привез для друга, архидиакона из Хихона, и многие, многие другие, – пересмотрел их снова, сложил в стопки, рассортировал стопки... О, Джозеф, даже язык ангелов не смог бы передать вам степень моего разочарования! И у меня не хватило духу взяться за невыполнимую задачу, то есть убедить банк Святого Духа отдать это сокровище на основании лишь моего неподтвержденного слова.

– Да, разумеется, – сказал Блейн, глубоко пораженный.

– Но, видит Бог и вы знаете, что на самом деле это было к лучшему, – сказал Стивен. – и все же я едва волосы не рвал на голове от досады. Но, тем не менее, я этого не стал делать, потому что в течение ночи внутренний голос произнес так же отчетливо, как тот маленький зверь в Откровении Иоанна Богослова[11]: "Презренный червь, подумай о Лейтеме[12]", и мой разум сразу успокоился, и я проспал до восхода солнца и проснулся с именем Лейтема, все еще звучащим у меня в ушах.

– Лейтем, который написал "Краткий обзор"?

– Он самый. Перед самым отъездом я пролистал экземпляр "Краткого обзора" в великолепном переплете, недавно подаренный... – Он чуть было не сказал "принцем Уильямом", но заменил его на "благодарным пациентом" и продолжил: – боюсь, это, к сожалению, довольно путаная работа, хотя и не менее добросовестная, чем труды Адансона[13].

– Я терпеть не могу Лейтема, – сказал сэр Джозеф.

– Я буду любить его до конца своих дней, каким бы посредственным орнитологом он ни был; ибо я знал с полной (и, могу добавить, впоследствии полностью оправдавшейся) уверенностью, что моя расписка осталась между страницами его "Краткого обзора птиц". Поэтому утром я воспринял это несчастье как необычайно хорошо замаскированное благословение, – не такое уж и благословение, как я теперь понимаю из того, что вы мне рассказали, – но все же благословение, и притом великое. Как вы знаете, Диана и ее дочь некоторое время не виделись, поскольку возникли определенные трудности...

Сэр Джозеф поклонился. Он знал о том, что ребенка считали тупым, умственно отсталым, невосприимчивым и что Диана, не выдержав этого, уехала, оставив Бригиту на попечение Клариссы Оукс. Но в этом случае легкий наклон головы и краткое, сказанное шепотом согласие были лучшим ответом.

– И хотя ребенок теперь живет обычной жизнью и говорит совершенно свободно, мне пришло в голову, что встреча была бы намного лучше и было бы значительно проще, если бы мы все вместе путешествовали в карете, видели новых людей и костюмы, неизвестные чудеса, ночевали в необычных гостиницах, какими бы плохими они ни были, и ели непривычные блюда. Всегда было бы на что обратить внимание и чему удивиться. Более того, я всегда хотел показать им обеим мою Каталонию и также проконсультироваться с доктором Лиенсом из Барселоны, этим выдающимся врачом; хотя я не знал, как он мог бы еще улучшить нынешнее состояние Бригиты. И поскольку на неотложные нужды у меня было достаточно денег, чтобы не ехать в Ла-Корунью, я послал ее и всех скрывающихся в ней воров куда подальше и отправил курьера на хорошем коне в Сеговию, где Кларисса Оукс – вы же помните Клариссу Оукс, любезный?

– Конечно, помню, как и ту бесценную информацию, которую она нам предоставила. О, Боже, да. И в любом случае ее официальное помилование оказалось на моем столе как раз сегодня, как и ваши с Падином.

Стивен улыбнулся и продолжил:

– В Сеговию, где Кларисса Оукс и Бригита гостили у моих двоюродных братьев из Аларкона[14] на своего рода каникулах. Там мы их и забрали, и я уверяю вас, Джозеф, что никогда в жизни я не совершал более правильного поступка. Кларисса и Диана всегда прекрасно ладили друг с другом, и Бригита тоже быстро освоилась, так что наша карета была слышна за версту, когда они разговаривали и смеялись, особенно когда Бригита часто высовывалась из экипажа, чтобы окликнуть Падина, стоявшего сзади, и показать ему пеструю корову, великолепную упряжку волов или трех детей на одном осле. Чего мы только ни увидели, и погода стояла отличная! Я показал им огромную колонию бурых стервятников за Льопсом и далекого медведя на склоне Маладетты[15], сотни муравьедов на песчаных берегах Льобрегата[16] и мое собственное поместье под Альбером, куда я привел Джека Обри из Франции в 1803 году[17]. И там я нашел кое-что, что может вам понравиться. Вы, конечно, знаете, что в слюдистых сланцах этих мест часто встречается земляничное дерево, и поэтому харакс европейский[18], "двухвостый паша", там не так редок, как в других местах Европы. Увидев, как один из них проплывал мимо, я подумал о вас.

– Проплывал. Да, вы правы. В тех редких случаях, когда я его видел, я мчался за ним с сачком со всех ног, но тщетно. А приобретенные экземпляры, хотя и очень хороши для сравнения и изучения, совсем не то же самое. С таким же успехом вы могли бы покупать перепелов и куропаток у торговца дичью.

– Мне повезло больше. За Рекасенсом – в том месте, которое я мог бы назвать своим задним двором, – я наблюдал, как один из них вылупился из куколки; я накрыл его стеклянным колпаком, дал расправить крылья и проявить себя во всей красе, а затем ночью отнес его в дом, безболезненно умертвил и подготовил его для вас, – Стивен вынул из-за пазухи мягкий сверток, развернул его и достал маленькую стеклянную коробочку.

Через мгновение счастливое, нетерпеливое выражение лица Блейна вдруг изменилось, и он сказал:

– Вы ведь не стали бы подшучивать надо мной, Стивен? Только не в этом случае?

– Прошу вас, присмотритесь повнимательнее. Переверните его вниз головой. Сравните с теми, что у вас есть.

Медленно, оглядываясь, сэр Джозеф подошел к своему шкафу, заполненному ящиками с красиво расставленными насекомыми. Он поднес свой подарок к соответствующим образцам и неуверенно, с изумлением в голосе, произнес:

– Боже мой! Это меланистический[19] харакс: совершенный, полностью меланистический окрас харакса европейского, – Он снова и снова переворачивал обычных бабочек и свое новое приобретение, поднося их к свету и бормоча о точном повторении рисунка и его точной инверсии. – Я никогда не знал, что такое случается у хараксов, Стивен: ни в одной книге, ни в одной коллекции это не зафиксировано. О, Стивен, это же настоящее сокровище! Неудивительно, что вы его закрыли стеклянным колпаком. Благослови вас Бог, друг мой. Вы меня просто осчастливили. Я напишу о нем статью для журнала Королевского научного общества – о, такую статью! – Он медленно вернулся к своему креслу, обдумывая открывавшиеся перед ним возможности, и его лицо порозовело от удовольствия. Но большая часть его сознания все еще была поглощена рассказом Стивена об этом идиллическом путешествии по разнообразным ландшафтам, которые в той или иной степени были разрушены недавними или даже продолжающимися военными действиями. – Как бы я хотел, чтобы у меня была лучшая память на географию, – сказал он. – Если бы мы были в Адмиралтействе, я мог бы проследить ваш путь по карте, но сейчас я не могу понять, как вам удалось скрыться от патрулей или фуражиров с обеих сторон, а также от внимания военной разведки и наших людей.

– Это почти невозможно объяснить без карты, поскольку мы редко держали один и тот же курс более двух вахт подряд, – Доктор Мэтьюрин, как судовой хирург, любил использовать морские выражения, подходящие по случаю, и потому повторил эту фразу с некоторым ударением, прежде чем продолжить: – Иными словами, мы путешествовали без всякой логики, повинуясь сиюминутным капризам, руководствуясь юношескими воспоминаниями, видом на величественный лес, проселочными дорогами, ведущими к домам старых друзей или дальних родственников. Но когда перед нами будет большой атлас, я сделаю все возможное, чтобы проложить наш маршрут. А пока позвольте мне только заметить, что наш путь из Ларедо в Сеговию пролегал далеко к югу от таких опасных районов, как окрестности Сантандера или Памплоны[20]. Конечно, во многих местах были видны следы войны, разрушенные деревни или разбитые мосты; и действительно, иногда случались небольшие неприятности со стороны отставших от войск английских, испанских и португальских солдат, а однажды в верховьях Эбро[21], уже в сумерках, мы видели отряд французских гусар, преследуемый многочисленными драгунами.

– Ваши дамы испугались?

– Нет, как мне показалось.

– Ну, да, по размышлению, полагаю, что вряд ли, – заметил Блейн, который видел, как Диана мчалась на четверке по Стокбридж-роуд и обогнала солсберийский курьерский экипаж под одобрительные возгласы пассажиров, и знал, что Клариссу отправили в Ботани-Бей за то, что она снесла человеку голову из двуствольного охотничьего ружья.

– Но когда мы двинулись на север, в Каталонию, я оказался среди друзей, под защитой множества знакомых. Итак, посоветовавшись с любезным доктором Лиенсом, мы осмотрели устье или, скорее, дельту Эбро – мириады фламинго, Джозеф, две розовые цапли и каравайка, и все это за один пикник, – и отправились на корабле из Валенсии в Гибралтар, где пересели на пакетбот: самое удачное путешествие, какое только можно было себе представить. Диана не испытывала ни малейшего дискомфорта, и теперь мы все вместе в "Виноградной лозе", с миссис Броуд и чернокожими девочками, которых я привез из южных морей, Сарой и Эмили. Поужинаете с нами? Девочки вам понравятся. Вместе они такие милые, играют в "свои соседи" и "отними туфлю".

– А, вот как? Надо же. К сожалению, – ответил сэр Джозеф. – я уже договорился поужинать в "Блэкс".

– Тогда давайте пройдемся вместе. В это время суток клуб – лучшее место в Лондоне, где можно найти свободный экипаж.

– С большим удовольствием, – ответил Блейн. – но, пожалуй, я накину на плечи легкое пальто. Вечером воздух довольно прохладный, – Он позвонил в колокольчик. Однако пришла экономка, и он немного раздраженно спросил: – Но где же Тричер? Я звал Тричера.

– Он еще не вернулся, сэр Джозеф.

– Ладно, не важно. Пожалуйста, принеси мое легкое пальто. Я буду ужинать в клубе.

– Но, сэр Джозеф, как же сладкое мясо и спаржа... – начала она, но тут же осеклась.

Они шли, с удовольствием беседуя, – в основном, о жуках, их почти бесконечном разнообразии, – и, проходя мимо одного дома на Арлингтон-стрит, Блейн сказал:

– Вон там жил Хаммерсли, очень крупный коллекционер. Вы с ним знакомы?

– Полагаю, что нет.

– Он тоже был членом общества. У нас было несколько выдающихся энтомологов, которые много путешествовали. Хотелось бы, чтобы их было больше. К слову о "Блэкс", вы уже видели капитана Обри?

– Я столкнулся с ним, когда он выходил из клуба, и он только успел сказать, что дома все в порядке, что "Беллона" по-прежнему находится на блокаде Бреста, что он сохранил за мной место на борту, что они живут в Вулкомбе, откуда удобнее добираться в Торбей[22] или Плимут, и что они будут рады, если мы все приедем, и на сколько хотим, это доставит им большое удовольствие: там огромный дом, целые флигели которого пустуют. Он приезжал на слушания о бюджете флота и спешил, чтобы не опоздать на дилижанс, поэтому тут же исчез, пробиваясь через толпу.

Блейн покачал головой.

– Может быть, вы зайдете и выпьете хотя бы стаканчик хереса, прежде чем вернуться к игре в "свои соседи"? Тому, кому придется выносить этот непрекращающийся шум детей, не помешает немного выпить для храбрости.

– Я вынужден отказаться, – ответил Стивен. – Хотя все равно спасибо вам. Для девочек этого возраста уже и так поздно, а нам нужно рано вставать, чтобы отправиться на запад.

– Вы уезжаете так скоро?

– Да, перед рассветом.

– Мы еще увидимся?

– О, ну, разумеется. Я приеду на следующей неделе на заседание Королевского научного общества и заодно займусь сдачей в аренду нашего дома на Хаф-Мун-стрит. При нынешнем положении дел мы, вероятно, не можем позволить себе держать его, как раньше; а сейчас мы собираемся отправиться к Обри и пожить у них, пока не подыщем подходящее местечко за городом, и, конечно, я должен вернуться на свой корабль. Мы продаем или пытаемся продать этот мрачный, холодный, зловещий дом в Бархэме, и это поможет нам встать на ноги; а пока я займу несколько тысяч у Джека Обри.

Блейн бросил на него быстрый взгляд, а через несколько шагов, когда они были уже почти у дверей, где члены клуба сновали туда-сюда, как пчелы, он взял Стивена за локоть, остановил у перил и тихо сказал:

– Прошу вас, попросите своего друга вести себя потише в парламенте, Стивен. На слушаниях по бюджету военно-морского флота он обращался к министерству так, как будто оно было сборищем преступников, и теперь, когда он, к величайшему сожалению, преодолел свою неуверенность в качестве нового члена, он говорит все это голосом, способным достичь верхушки грот-мачты во время шторма. Его друзья действительно очень хотели бы, чтобы он не был в парламенте; или, если он чувствует, что обязательно должен там присутствовать (а это действительно дает большие потенциальные преимущества), то чтобы он пореже посещал заседания, и на тех сидел бы молча и голосовал так, как ему говорят. Я боюсь того момента, когда он выступит против министерства в своей решительной, но неосмотрительной манере. Он очень часто бывает в городе, оставляя на борту своего корабля заместителя, что не приносит пользы ни самому судну, ни его репутации. Стивен, прошу вас, заберите его в море и не пускайте на берег.

Они уже стояли на ступеньках, ведущих в "Блэкс". По ним торопливо спускался высокий худой мужчина, преследуемый криками "Ваша светлость, ваша светлость".

Его светлость повернулся и с озабоченным видом спросил:

– Что случилось?

– Ваша светлость взяли зонтик мистера Уилсона, – сказал старший швейцар, спускаясь, чтобы забрать его; и в этот момент из кабинки, расположенной напротив входа, вышла целая компания членов клуба, что сделало дальнейший разговор невозможным.

– Увидимся на следующей неделе, – крикнул Стивен.

– Счастливого пути и передайте от меня привет дамам, – ответил сэр Джозеф, поцеловав пальцы.

Капитан Обри (уже не коммодор, так как эскадра была расформирована, а вместе с ней исчезло и временное звание) и его жена сидели за завтраком, глядя на широкий серый двор дома в Вулкомбе, на затянутую дымкой рощу и небо – не такое же серое, но все равно грустное.

Они сидели в молчании, ожидая, когда принесут газету и почту, но это было приятное молчание; и когда взгляд Джека вернулся в комнату, он остановился на Софи, прежде чем переместиться на кофейник. Это была высокая, изящная, очень привлекательная женщина тридцати с небольшим лет, и довольно суровое лицо Джека смягчилось. "Как хорошо она держится, несмотря на все это", подумал он, "Может, у нее и нет характера Дианы, но мужества ей не занимать. Выдержки у нее хватает: редкостная женщина".

"Все это" было связано с чередой судебных разбирательств, связанных с экспедицией Джека против работорговцев в Гвинейском заливе. Когда он и его капитаны сталкивались с ужасно вонявшим судном, битком набитым чернокожими мужчинами и женщинами, прикованными цепями на низкой палубе для рабов в адскую тропическую жару, они не всегда обращали достаточно пристальное внимание на предъявляемые документы, особенно потому, что первые десять предъявленных бумаг оказались поддельными. И все же подлинная защита тоже встречалась: португальские работорговцы, например, все еще могли легально торговать к югу от экватора, и если их находили в северном полушарии, когда они, очевидно, направлялись на Кубу, было трудно доказать, что шкипер судна не был вынужден из-за неблагоприятных погодных условий высунуть нос за экватор или что он не собирался завтра же отправиться в Бразилию, тем более что множество свидетелей готовы были в этом поклясться. Навигационная ошибка, нехватка припасов и тому подобное всегда могли быть преподаны с изрядной долей правдоподобия. С другой стороны, существовали всевозможные юридические уловки, с помощью которых можно было замаскировать или скрыть истинного собственника судна: компании, действующие от имени других компаний, и так далее по три-четыре контрагента в цепочке, так что установить истинного владельца груза становилось все сложнее, и никогда не было недостатка в хороших адвокатах, защищавших интересы богатых судовладельцев.

День был настолько безветренным, насколько это было вообще возможно, чрезвычайно сырым и таким тихим, что было слышно, как с фасада дома, который более молодой Джек Обри, по моде своего времени, построил фронтоном на север, падают капли росы, – прямо с фасада и по обе стороны от него, с более поздних флигелей, вплоть до самых дальних углов на востоке, где капли падали на цистерну, чей свинцовый голос был частью самых ранних воспоминаний капитана.

К этим звукам в какой-то момент добавился стук копыт приближающегося мула, затем скрипучий голос старика и пронзительный голосок мальчика. Это был Джордж Обри, сын капитана, и вскоре он появился в окне, улыбающийся, жизнерадостный пухлячок с такими же, как у отца, ярко-желтыми волосами, голубыми глазами и ярким румянцем.

Хотя Джек и не приглашал их позавтракать с ним, когда был на берегу, он любил своих детей и с ответной улыбкой подошел к окну.

– Доброе утро, сэр, – воскликнул Джордж, протягивая ему "Таймс". – Хардинг показал мне балабана в кустах у Симмонз-Ли.

– Доброе утро, Джордж, – сказал Джек, беря газету. – Я очень рад, что ты смог увидеть балабана. Он мне тоже когда-то его показывал, – перед тем, как я ушел в море. Ничего не забудь, за обедом расскажешь мне все подробно.

Вернувшись в свое кресло, он с нетерпением раскрыл "Газетт", потому что в этот день должно было быть объявлено о присвоении адмиральских званий. Там были знакомые имена – целый список адмиралов (этого славного звания), начиная с самых младших, "синих", контр-адмиралов, только что получивших повышение из старших в списке капитанов по производству. Все они неуклонно продвигались по званиям и эскадрам: контр-адмиралы синего вымпела, затем белого, затем красного, потом вице-адмиралы и полные адмиралы с тем же набором вымпелов и, наконец, вершина карьеры моряка – адмирал флота. Последние девять этапов восхождения к славе были лишены интриги, прогресс был полностью автоматическим, зависящим от старшинства в производстве, – никакие заслуги, ни даже королевская милость не могли продвинуть человека ни на йоту, и сам Нельсон умер вице-адмиралом белого вымпела, – однако Джек зачитал имена многих адмиралов, которых они знали или которые им нравились и даже вызывали восхищение.

– Сэр Джо поднимет красный вымпел на бизань-мачте. Ему это понравится. За обедом я выпью за его успех. Мне бы это точно понравилось. Боже, если я когда-нибудь поднял бы свой собственный вымпел, я бы сохранил его, чтобы меня в нем похоронили, – продолжил он, зачитывая имена друзей, которые поднимут вымпелы красного, белого и синего цвета; но как раз перед тем, как он добрался до действительно интересной части, разделительной линии между верхней частью списка капитанов и перечнем контр-адмиралов синего вымпела, Софи, все еще сильно расстроенная этим неудачным упоминанием о похоронном саване, сказала:

– Я рада за дорогого сэра Джо, и леди Ле Пер будет в восторге; но, в конце концов, это ведь, конечно, не более удивительно, чем следующее движение в танце? И что ты имеешь в виду, "если бы ты когда-нибудь поднял свой вымпел"? Ты же в самом начале списка, и никто не может отказать тебе в праве на это звание, – Она говорила с особым нажимом, даже горячностью, свойственной тем, кто хочет доказать правдивость своих слов; хотя, как жена моряка, она прекрасно знала, что в списке военно-морского флота двадцать восемь контр-адмиралов запаса и (что еще хуже) тридцать два капитана в том же статусе.

– Конечно, – сказал Джек. – Так и обстоит дело: ты поднимаешься все выше и выше, как Иаков по своей лестнице[23]. Но когда речь идет о чем-то настолько важном, говорить о чем-либо с уверенностью означало бы накликать беду. Не стоит искушать судьбу. Если бы я был Стивеном, я бы крестился всякий раз, когда мне приходилось упоминать об адмиральском звании. Храни нас всех Боже. Нет. Капитанов обычно не отправляют в запас, если только они не очень старые и больные, или не в себе и с ними много проблем, или если только они часто не отказывались от назначений; хотя такое случалось. Нет. В целом, если говорить совершенно беспристрастно, то, как ты понимаешь, можно сказать, что люди, находящиеся в верхней части списка капитанов, могут заявить о своем праве на вымпел при следующем присвоении адмиральских званий. Но это еще не значит, что они имеют право поднять его, не говоря уже о каком-либо назначении. А вот что может случиться, если им твоя физиономия не понравится, так это то, что они произведут тебя в контр-адмиралы "без назначения на эскадру". Да, ты будешь получать половинное жалованье адмирала, будешь иметь номинальное звание. Но у тебя не будет ни красного, не белого, ни синего вымпела; ты будешь ни рыба, ни мясо, ни то и ни се; и когда моряки будут называть тебя адмиралом, самые порядочные отвернутся, а остальные улыбнутся. Иными словами, как говорят, быть тебе тогда "желтым адмиралом".

– Но с тобой такого никогда не могло бы случиться, Джек! – воскликнула она. – Только не с твоими боевыми заслугами. И ты ведь никогда не отказывался от назначений, даже самых бесперспективных.

– Надеюсь, ты права, милая, – сказал Джек, просматривая колонку. – И все же я боюсь, что это случилось с капитаном Уиллисом. Джона Торнтона здесь тоже нет, но я думаю, что он согласился занять пост инспектора, что выводит его из этой гонки. Крэддок тоже отсутствует в списке.

Она подошла и заглянула ему через плечо.

– Так оно и есть, бедняга, хотя он мне никогда не нравился. Но здесь нет заголовка "без назначения на эскадру", и я никогда не видела этого ни в одной газете.

– Нет. Публично об этом не объявляют. Ты просто получаешь письмо, в котором говорится, что их светлость не сочла нужным и так далее. И я боюсь, что все больше и больше людей будут получать это чертовски неприятное письмо. Если только Наполеон снова не одержит еще одну из этих неожиданных, ошеломляющих побед на суше, то, похоже, эта война почти закончилась, ведь французы выбиты из Испании, а Веллингтон уже во Франции.

– О, как я на это надеюсь, – сказала Софи.

– Как и я, разумеется, это было бы отлично. Людей перестали бы убивать. Но ты можешь себе представить, какая будет драка за назначения на флоте, который сократится до трех яликов и баркаса? Армагеддон покажется детскими играми. Нет, нет. Вместо того, чтобы усугублять ситуацию и пополнять список адмиралов, они будут увольнять в запас направо и налево, черт бы их побрал...

Они оба повернули головы, прислушиваясь: снова стук копыт, вдалеке, и голос, явно морской:

– С дороги, эй, там. Круче бери. Ну, вот так, потихоньку. Легче, легче там. Легче, говорю! Легче, распротак тебя и так. Это же не скачки в Дерби.

Всякий раз, когда капитан Обри задерживался на берегу на какое-то время, – например, на ту часть парламентской сессии, которая была посвящена бюджету военно-морского флота, – он, естественно, брал с собой рулевого, стюарда и одного или двух матросов. Первый, Барретт Бонден, был крепким, сильным и очень умелым моряком; достоинства второго, почтенного Киллика, были менее очевидны: он был неплохим моряком и блестящим чистильщиком серебра, но как личный слуга оставлял желать лучшего, да и вообще чего-либо. Джек брал их с собой, потому что по обычаю у капитана было право на минимальную свиту, а капитан Обри с величайшим уважением относился к военно-морским обычаям. О днако они были настолько морскими существами, что на суше от них было очень мало толку; в данном случае, например, им с трудом удалось уговорить степенную старую кобылу, которой было уже лет десять, съездить в двуколке на почту за письмами для Вулкомба, не опрокинув их при этом в одну-две канавы и не сбившись от волнения с пути.

Голос затих, когда кобыла, ускорив шаг, направилась к знакомым конюшням за домом. Джек и Софи продолжали сидеть, ожидая. Почта приобрела огромное значение с тех пор, как началось первое судебное разбирательство по делу о незаконном изъятии судна, сопровождавшееся целым рядом судебных исков, каждый из которых был более оскорбительным и угрожающим, чем предыдущий.

В уважающем себя доме обязанностью дворецкого, – более того, его привилегией, – было приносить полученные письма, доставая их из кожаной сумки, в которую их положил почтмейстер в Вулхэмптоне, рассматривая их с обеих сторон и раскладывая на подносе. Вулкомб по-прежнему оставался уважающим себя домом, хотя и находился под серьезной угрозой и управлялся с самым строгим минимумом расходов; но должный порядок нарушался каждый раз, когда появлялся рулевой капитана. У него было непоколебимое представление о собственных привилегиях; и поскольку Мэнсон, потомственный семейный дворецкий, знал, что рулевой со сломанным носом нокаутировал или иным образом вывел из строя всех претендентов на звание чемпиона по боксу на средиземноморском флоте, он ограничивался словесными жалобами, и Бонден, пригладив волосы и застегнувшись на все пуговицы, сам вносил поднос с почтой.

У Джека Обри были определенные правила, смешанные с суевериями, и одно из них обязывало его первым брать самое ближайшее письмо. Софи не стесняла себя подобными церемониями и сразу же потянулась за конвертом, адрес на котором был написан знакомым почерком и снабжен почтовым штемпелем Ольстера: оно было от ее сестры Фрэнсис, молодой, хорошенькой и практически нищей вдовы, которая превратила свой большой дом в маленький пансион для девочек, где с помощью их бывшей гувернантки воспитывала близняшек Обри, Шарлотту и Фанни, а также около десятка других детей. Она приложила к письму два письма от них, написанные на розовой сатинированной бумаге. Софи, как глубоко любящая мать, перечитала их дважды и с таким удовольствием, что слезы навернулись у нее на глаза. Положив письма дочерей на колени, она выбрала из множества другое – на редкость неудачный выбор, который вызвал слезы совсем другого рода, или почти вызвал, потому что к этому времени у нее уже была большая практика в сдерживании их потока.

Оба отложили свои письма и посмотрели друг на друга.

– Какие новости, милая? – спросил Джек. Она сидела спиной к свету, и он не видел, как сильно она расстроена.

– Хорошие новости от Фрэнки и девочек, – сказала она, и он услышал, как дрожал ее голос. – но Клаттоны пишут, что сейчас такие тяжелые времена и стоимость удаления всех гравировок так высока, что они не смогут предложить за сервиз с Ямайки больше, чем за обычный лом, – Джек кивнул, но ничего не сказал. – А что было в твоем? – продолжила она, потому что они решали все вопросы на равных, без каких-либо секретов с обеих сторон.

– Это от Лоуренса, – сказал он. – В разрешении на апелляцию было отказано.

Она переварила услышанное. В том, что касалось этого конкретного дела, рухнули все их последние надежды.

– Нам придется продать Эшгроув, – сказала она после паузы. – Кредиторы ведь ждать не будут.

Джек бросил на нее любящий взгляд. То, что она сказала, было правдой. Это было единственное очевидное решение, поскольку Вулкомб был родовым имением без права распоряжения; но вряд ли он сам осмелился предложить это. Эшгроув принадлежал ей, и он не мог его ни продать, ни заложить; он принадлежал ей полностью, и даже юридически это было так, по соглашению сторон, – дом, который они планировали вместе, но строила его, конечно, почти только она сама, поскольку Джек так надолго уходил в море. Несмотря на то, что это был уединенный дом в лесу, он был удивительно удобным для морского офицера, в пределах видимости Портсмута, и в настоящее время он был сдан в аренду одному адмиралу, который очень хорошо распорядился призовыми деньгами и неоднократно намекал на его покупку.

– Передай мне письма девочек, – попросил Джек. Прочитав их, он сказал: – Боюсь, ты ужасно по ним скучаешь, но на самом деле гораздо лучше, что они сейчас с Фрэнки. Для детей нет ничего хуже, чем дом, над которым нависли судебные иски: угрозы, которых они толком не понимают, все вокруг рушится, родители почти всегда печальны или раздражены, все время встревожены, – Он говорил, основываясь на личном опыте, поскольку склонность его отца к судебным тяжбам была даже сильнее, чем другие недостатки его характера; она сделала короткую жизнь матери Джека такой несчастной и временами так угнетала его жизнерадостное детство, что даже сейчас этот дом омрачал его настроение, – он никогда не был по-настоящему счастлив в нем, за исключением тех уголков, которые находились позади него, на конюшенном дворе, в саду, обнесенном стеной, и в дальнем саду с гротом. – Но я думаю, Джордж еще слишком мал, чтобы чувствовать это. И в любом случае, мы не ссоримся.

– Нет, мой дорогой, – сказала она, ласково глядя на него. – Но ему одиноко, бедному ягненочку. Давай посмотрим остальные? Может, нам обоим вдруг достанется наследство.

Неожиданного наследства не оказалось, но лицо Джека озарилось радостью, когда он перевернул последнее письмо из своей ничем не примечательной стопки.

– О, это от Стивена! – воскликнул он, вскрывая печать. – Клянусь Богом, они будут здесь сегодня! Стивен, Диана, Кларисса Оукс, Бригита, Падин, вся компания. Вот здорово! Вот послушай, милая:"Мой дорогой Джек, могу ли я навязать вам себя, всех своих женщин и многочисленную группу последователей на неопределенный срок? Диана (которая шлет вам привет) говорит, что это чудовищно невежливо, особенно без предупреждения; но я успокоил ее, сказав, что между нами все было уже условлено: мы встречались в "Блэкс", где вы подчеркнули всю необъятную пустоту вашего роскошного дома. И я ни за что на свете не стал бы обижать вас, снимая жилье, пока мы не сможем найти подходящий дом..."Милая, что случилось? Разве ты не рада?

– О, ну, конечно, рада! Я так люблю Стивена. Я люблю свою кузину, и я в полном восторге, насколько это возможно для женщины, у которой ничего не готово даже и для одного гостя, не говоря уже о целом полку, включая эту миссис Оукс, – вообще ничего, а на обед снова должен был быть вчерашний пудинг с бифштексом, и больше в доме ничего нет. Нам придется поместить их в восточном флигеле, – видит Бог, там достаточно места, но там не прибрано, там не убирались с Михайлова дня, – Она вскочила, собралась с мыслями и поспешила из комнаты, бросив: – Я ни за что не успею подготовиться вовремя.

По своим стандартам она была совсем еще не готова, когда карета, запряженная четверкой, которой с шиком управляла Диана, плавно проехала по двору и остановилась точно у подножия лестницы, высадив просто невероятное количество людей; однако она стояла у гостеприимно распахнутой двери, бледная, но уже одетая по случаю, сознавая, что главные комнаты восточного крыла так же безупречны, как палубы военного корабля (и убраны почти с таким же усердием), что удивительно вовремя подаренная оленина обеспечила им ужин и что сохраненный сервиз с Ямайки, поднесенный вест-индскими купцами капитану Обри за то, что он избавил их от каперов, позволит подать ее с блеском.

Она встретила их радушно, поцеловала Диану и Бригиту, сделала миссис Оукс глубокий реверанс и выразила надежду, что видит ее в добром здравии, а затем повела их в голубую гостиную пить чай, пока выносили их багаж и пока Джек, Стивен, пожилой грум и мальчишка-конюх загоняли прекрасную карету и упряжку гнедых в конюшню и каретный сарай.

– Диана, – позвал Джек своим громким голосом, входя и отряхивая овсяную пыль с камзола. – где вы раздобыли этих великолепных животных?

– Я одолжила их у моего кузена Чамли, – сказала она. – Мы встретили его в Бате – мрачного, как кастрированный кот, прикованного приступом подагры к креслу; он сказал, что лошади изнывают от недостатка физической нагрузки, и это портило ему настроение. Тогда я предложила поехать на них сюда, а он отправит своего кучера забрать их в четверг.

– Должно быть, он высокого мнения о ваших способностях, – сказал Джек. – Однажды я попросил его одолжить мне простую тележку с самой обычной клячей, которая могла бы ее тащить, всего на час или около того, но он мне отказал.

– Джек, – ответила Диана, улыбаясь. – на ум приходят тысячи острот, каждая из которых лучше предыдущей, но я не произнесу ни одной. Это поразительный пример великодушия бедной слабой женщины, которая редко придумывает что-нибудь остроумное, пока для этого не становится слишком поздно.

– Адмирал Родэм говорит, что по части управления кораблем Джеку нет равных во всем флоте, – сказала Софи.

Диана опустила глаза без даже скрытой улыбки, и в наступившей тишине Стивен наблюдал за Джорджем и Бригитой. Мальчик ходил вокруг нее кругами, пристально рассматривая; иногда она улыбалась ему, а иногда отворачивалась. В конце концов, он подошел прямо к ней, предложил ей самый лакомый кусочек печенья и сказал:

– Не хочешь ли посмотреть на мою соню? Это очень красивая соня, которая позволит тебе себя погладить.

– О, конечно, – сказала она, тут же вскакивая.

– Стивен, Диана, дорогая миссис Оукс, – сказал Джек. – я не думаю, что кто-то из вас бывал здесь раньше. Хотите осмотреть дом? Библиотека довольно хорошая, как и зал правосудия, хотя, боюсь, многое из остального было переделано несколько лет назад.

– О, Боже мой, – воскликнула Софи, вспоминая, какой беспорядок в обеих этих комнатах, ведь там совершенно не убирались. – уже темнеет, и вы действительно не сможете разглядеть отделку при таком освещении. Кроме того, ужин почти готов, и вам непременно нужно переодеть этот недостойный сюртук, похожий на наряд старого крысолова.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Стивен Мэтьюрин всегда плохо спал, и с юности у него было много союзников в борьбе с бессонницей, которая приносила невыносимую скуку, а иногда и гораздо худшие страдания, ведь у него было очень ранимое сердце; наиболее очевидными были мак и мандрагора, а также настойка аконита, белены, дурмана, ползучего поручейника или дороникума. Но здесь, в убаюкивающей атмосфере Дорсета, даже три чашки кофе, выпитые после ужина, не смогли его взбодрить: он так дремал над картами, что, по общему согласию, Софи взяла его за руку и отвела к постели. Он проснулся на рассвете в состоянии удивительной легкости и совершенного расслабления, великолепно отдохнувший. В этом блаженном состоянии он лежал некоторое время, наслаждаясь, обдумывая недавние события и прислушиваясь к ровному дыханию Дианы и негромкому пению птиц, празднующих наступление дня.

Вскоре, бодрый и полный сил, он с бесконечными предосторожностями собрал разбросанную по полу одежду и туфли и отнес их в гардеробную.

– А, Стивен, это вы, – крикнул Джек из столовой, услышав его шаги на лестнице. – Доброго вам утра! Какая вы ранняя птаха! Надеюсь, вы хорошо выспались? Вчера вы выглядели очень уставшим.

– Чудесно, благодарю вас, просто отлично: я не помню, как добрался до постели, а когда проснулся, то вообще с трудом мог понять, где нахожусь. Как приятно ощущать, что хорошо выспался.

– Я в этом уверен, – сказал Джек, для которого это было обычным делом. Он налил доктору чашку кофе и продолжил: – Что вы скажете, если мы возьмем ружья и проверим, удастся ли нам подстрелить пару кроликов? А в болотистой лощине может попасться бекас.

– С превеликим удовольствием.

– Мы можем полноценно позавтракать, когда вернемся. Но прежде чем женщины встанут, давайте сначала быстро осмотрим библиотеку и зал правосудия. Я ими очень горжусь, а вы не побоитесь пыли или беспорядка.

Библиотека действительно была великолепным помещением, занимавшим почти весь второй этаж, с пятью выступами с окнами на юг и одним большим окном на восток; хотя утреннего света едва хватало, чтобы разглядеть что-то, кроме темных рядов одинаковых книжных шкафов, панелей и бесчисленных тусклых корешков за стеклом, длинных столов посередине, кресел с подголовниками у камина и нескольких связок пустых мешков, которых так стыдилась Софи.

– Мой прадед, судья, был заядлым любителем чтения, – сказал Джек. – и его прадед тоже: иногда это передается через поколения, как выносливость у лошадей. Если будет дождливо, вам понравится тут провести пару дней.

– Как и Клариссе Оукс. Она очень соскучилась по книгам.

– Я и не знал, что она ученая леди.

– Конечно, в ней нет ничего от "синего чулка", но она читает по-латыни так же легко, как по-французски, а по-гречески лучше, чем многие. И она очень любит библиотеки.

– Как вы думаете, она сможет научить Джорджа спрягать латинские глаголы?

– Она очень добрая женщина, несмотря на внешнюю сдержанность.

– Я попрошу Софи с ней поговорить. А пока давайте взглянем на зал правосудия и отправимся, иначе все кролики попрячутся. Мне жаль, что эта лестница в таком состоянии, – сказал он, когда они спускались. – Я надеялся сделать ее такой, какой она была, когда я был маленьким, и я собирался поставить на место панели в комнате моей матери, но прежде чем были начаты работы, у меня закончились деньги. А вот, – сказал он, открывая какую-то дверь. – и зал правосудия.

– Я не знаком с этим понятием, – сказал Стивен, оглядывая простую, официальную обстановку: большой стол, несколько стульев и скамеек напротив, стены, обитые самым простым дубом, без картин. – Что в ней происходит?

– Здесь мы занимаемся юридическими вопросами поместья, проводим заседания поместного и мирового суда и так далее. И когда я заседаю в качестве судьи, вот здесь стоит мой стул за столом, с высокой спинкой. То есть заседаю в качестве мирового судьи, если вы меня понимаете.

– Когда-то давным-давно вы сказали мне, что собираетесь прочитать проповедь команде корабля, поскольку на борту не было священника, но даже это не так удивило меня, как то, что я слышу сейчас, что вы судья, любезный, один из людей праведных.

– А, это, – небрежно сказал Джек. – Обри всегда были мировыми судьями, с незапамятных времен. Дело тут вовсе не в праведности. Осторожнее в дверном проеме: там чертовски коварная доска. Нет. Я смотрю на это, как на пустую трату времени, и это доставляет немало хлопот моим соседям, потому что я лояльно отношусь к браконьерам, ведь многих из них я знавал еще мальчишками. А вот здесь оружейная. У меня есть ружье работы Мэнтона[24], четырнадцатого калибра, которое вам подойдет.

Они прошли по коридору к задней части дома и вышли на конюшенный двор, где Хардинг ждал их с собакой.

– Мне пойти с вами, сэр? – спросил он.

– Нет, – ответил Джек. – ты подожди мастера Джорджа здесь и возьми его с собой за газетой. Но Бесс можешь отпустить с нами.

Косматая псина, похожая на спаниеля, услышала эти слова и бросилась к ним, дрожа от нетерпения и заглядывая Джеку в лицо, чтобы понять, в какую сторону они пойдут.

Они прошли по тем задворкам, где Джек был так счастлив в детстве, – конюшни, кладовая, каретный сарай на два экипажа, красивая стена из красного кирпича, у которой он так много часов подряд играл сам с собой в "пятерки", теплица, кухонный огород; они посидели некоторое время в гроте, и Стивен осмотрел свое ружье.

– Несомненно, это очень красивое охотничье ружье, – сказал он. – и прекрасно сбалансированное.

– Джо Мэнтон был им очень доволен. Он сказал, что у ложа самая красивая текстура, которую он когда-либо видел. И, Стивен, обратите внимание на запальное отверстие. Это платина, никогда не ржавеет и не забивается. Стреляет отлично.

– Клянусь честью, Джек, вам есть, чем гордиться. У меня вообще никогда не было ружья Мэнтона, не говоря уже о платиновом запальном отверстии, как бы чертовски богат я ни был.

– А разве вы сейчас не богаты, Стивен? – спросил он без малейшего намека на вульгарное любопытство, лишь с очень глубокой озабоченностью.

– Нет. Как вы знаете, я перевез свое состояние в Испанию, и там оно было конфисковано. Они узнали о моих делах в Перу. Но я не отчаиваюсь, Джек. У меня есть жалование судового хирурга, – которое, кстати, я давно уже не получал, – и мы собираемся избавиться от этого зловещего дома в Бархэме и снять маленький домишко где-нибудь в этих краях. Нет. Я вовсе не беден, но все равно никак не могу позволить себе платиновое запальное отверстие на ружье.

– Тогда мы с вами в одинаковом положении, брат мой. Не прошло и месяца после моего возвращения домой, как начали поступать судебные иски о незаконном захвате и задержании судов, неправомерном аресте и тому подобном, и все из-за того, что я захватывал работорговые суда, которые с помощью тех или иных юридических уловок могли считать себя защищенными. Большинство из них были отклонены сразу, но два или три были выиграны в суде, и хотя этот милый, добрый Лоуренс сделал все, что мог, мне вменили возмещение ущерба. Стивен, вы никогда не поверите, о каких огромных убытках может идти речь, когда дело касается морских перевозок и грузов. Мне было отказано в разрешении подать апелляцию по последнему делу, а еще как минимум два находятся на рассмотрении. Лоуренс поговорил с юристом Адмиралтейства, членом той же коллегии адвокатов, который сказал ему, что данные мне инструкции были совершенно четкими: они запрещали задерживать любое защищенное законом судно, и если, несмотря на это, я все равно это сделал, то должен ответить за последствия. Со своей стороны, я поговорил с первым лордом Адмиралтейства, которого всегда считал своим другом, но он был довольно холоден и горд, как Понтий Пилат, и дал точно такой же ответ, за исключением того, что уточнил, что за последствия я должен заплатить. Что ж, я не смогу за них заплатить, если какое-либо из других дел тоже обернется не в мою пользу. Даже при нынешнем положении вещей мы едва сможем свести концы с концами, если Софи продаст Эшгроув, ведь это место и все поместье Вулкомб передаются только по наследству, – Стивен покачал головой с таким удрученным видом, что Джек продолжил: – Но, как и вы, я вовсе не отчаиваюсь. У меня тоже есть жалование, и пока я являюсь членом парламента, они не могут меня арестовать за долги. Господи, Стивен, мы видели и гораздо худшие времена. Давайте попробуем разыскать кроликов.

Как только он поднялся с отсыревшей скамьи, собака вскочила и, нетерпеливо взвизгивая, заметалась взад и вперед среди молодых астр, а потом исчезла за миртовыми кустами; было слышно, как она пытается выследить зверя, но она была молчаливым животным и только настойчиво поскуливала.

– А это калитка, ведущая на общинные земли, – сказал Джек. – Я хотел, чтобы вы в любом случае увидели это прекрасное место.

Они быстро прошли ее, и метрах в тридцати, на тропинке, увидели, как, подпрыгивая, бежал белый комочек. Джек вскинул ружье, кролик кувырнулся, и собака бросилась к нему и принесла его обратно, сопя от удовольствия.

– Так, значит, это и есть общинная земля, – сказал Стивен, оглядывая обширное, холмистое пространство, где были луга, заросли папоротника, разбросанные тут и там деревья, кое-где водоемы; все это было окрашено в приятные осенние цвета, с прекрасным высоким небом, по которому плыли белейшие облака. – Действительно, местность очень красивая. Но я в недоумении: я полагал, что ваш отец и его друзья огородили эту землю, к вашему великому огорчению, когда мы были на другом конце света.

– Конечно, они огородили общинную землю в Вулхэмптоне, и это очень меня расстроило. Но это другой участок общей земли, который называют Симмонз-Ли; он всегда был моим любимым, и теперь они хотят огородить и его. Только через мой труп! Как весело я проводил здесь время, когда был мальчишкой, в основном один, но иногда с молодыми парнями с ферм или из деревни: ставили силки, выслеживали хорьков, ловили рыбу на прудах, браконьерствовали на землях мистера Болдуина, водя за нос его сторожей, а в зимние холода охотились на диких птиц. И ногда Хинедж Дандас приезжал. А когда в этой части страны начал свою деятельность "Блэкстоун"[25], мы и лису могли найти в зарослях дрока. Вы видели того старика на конюшне?

– Конечно.

– Это Хардинг, настоящий сельский старожил, родившийся и выросший в нашем приходе: здесь много Хардингов. Он начинал псарем в "Блэкстоуне", где его отец был егерем; затем он перешел в другое охотничье хозяйство, но после неудачного падения стал младшим егерем в районе Уимборна, а затем, поработав некоторое время смотрителем водоемов, перешел к нам сторожем, задолго до моего рождения. На моей памяти он всегда здесь был. Как вам прекрасно известно, я не знаток птиц, но тому немногому, что знаю, я научился у него. Эта тропинка ведет к тому месту, где он однажды показал мне яйцо козодоя, лежавшее на земле. Вы когда-нибудь видели яйцо козодоя, Стивен?

– Видел. Но мне его приносили. Я никогда его сам не находил.

– Тогда вам не надо рассказывать, какие они красивые. А что касается рыбалки, постановки силков, охоты на зайцев и в целом стрельбы, если уж на то пошло, то он... О, отличный выстрел, Стивен.

Собака принесла кролика назад. Стивен снова похвалил ружье: такого красивого он в жизни не видел.

– А у вас есть охотничьи угодья, Джек? – спросил он, когда они двинулись дальше.

– О, нет. Я просто время от времени достаю ружье, больше для прогулки, чем для чего-либо еще: я очень люблю это место. Если получается что-то подстрелить, что ж, хорошо, но у меня нет ни малейшего желания разводить птиц для того, чтобы потом в них стрелять. И в большинстве случаев здесь и так можно подстрелить дичь, потому что многие из моих соседей занимаются разведением фазанов, поэтому, когда у них бывают крупные охоты, то некоторые из них залетают и на нашу землю. Кое-кого это возмущает, а один чертов содомит болтает, что я выступаю против огораживания потому, что мне нравится получать отличную дичь даром. Очень много недоброжелательства... и тот господин, – сказал Джек, склонив голову набок, чтобы посмотреть здоровым глазом, что стало теперь привычным для него движением. – тот господин на пони, который выезжает из-за тех ив, – прекрасный тому пример. Моряк и, стыдно признать, совершенно недостойный человек.

– Одно ведь противоречит другому.

– С вашей стороны очень любезно так говорить, Стивен; но если вы примете во внимание... Хотя этот Гриффитс – моряк так себе. Вы должны его помнить по Валетте и Гибралтару: он командовал "Эспиглем", а затем "Аргусом" – крупный черноволосый, краснолицый, властный мужчина, моложе меня, но обладающий гораздо большим влиянием, член парламента от Картона и наследник Странраера, его племянник, и его произвели в капитаны в том же месяце. Но после одного-двух плаваний на "Терпсихоре", когда у него случился ужасный мятеж, он отказывался от назначений, которые привели бы его в Вест-Индию. Теперь он предпочитает заниматься сельским хозяйством; у него изрядно земли в направлении Пастона. Он был инициатором огораживания общинных земель в Вулхэмптоне, – кстати, здесь мы говорим Вулкомб или Вулхэмптон, это одно и то же, – и теперь он хочет сделать то же самое с Симмонз-Ли. Он с приятелями уже все тут распланировал, как какой-то военный лагерь: одни прямые лини и углы. Конечно, прогнозируется отличная урожайность и высокая арендная плата, а дичь будет охраняться по всей строгости закона. Я не хотел бы клеветать на него, но, похоже, он не понимает разницы между кораблем, который якобы содержится порядке с помощью методов, применяемых в Ботани-Бей, и кораблем, на котором действительно настоящий морской порядок, потому что офицеры и матросы знают свой долг и выполняют его без принуждения; и поэтому он не видит разницы между хорошо управляемым поместьем и местом, напоминающим исправительную колонию, где людей штрафуют за каждую мелочь, а подозрение в браконьерстве губит человека навсегда. Арендаторов, само собой, могут выселить в любое время без предупреждения всякий раз, когда заканчивается срок аренды... Он поворачивает в эту сторону. Я только коснусь шляпы и спрошу, как у него дела. Мы все же пока еще разговариваем, – Некоторое время они шли молча, а потом Джек отошел подальше от дорожки, чтобы пропустить пони, и крикнул: – Добрый день, сэр. Как поживаете? – Он слегка притронулся к шляпе.

Гриффитс ответил на приветствие без улыбки, пристально посмотрев на Стивена, который, в свою очередь, увидел одного из тех угрюмых, неудовлетворенных людей, которые гораздо более склонны к дурному настроению, чем к какому-либо намеку на веселость, – если только веселость не покинула их окончательно вместе с молодостью. Жертвы власти, слишком долго отдававшие приказы? Или всему виной разлитие желчи? Или и то, и другое, без сомнения, и к тому же не в порядке селезенка и поджелудочная железа.

– Кажется, это Бертон[26] заметил, – сказал он несколько минут спустя. – что есть люди, которые черпают из книг только плохое. И кто из нас не встречал юношей и даже девушек с нелепыми идеями о том, что подобает личностям с высокими принципами, и с навсегда искаженными представлениями о том, что является приемлемым, а что нет? А если сами авторы книг подвержены таким идеям?

– На флоте обычно есть люди, способные привести такого щенка в чувство, – сказал Джек. – Хотя я должен признаться... – Но признание осталось невысказанным. Они достигли болотистой лощины, и там со своим обычным криком взвился ввысь бекас, улетев прочь с огромной скоростью. Джек выстрелил и промахнулся; собака посмотрела на него с презрением. – Так мне и надо, – сказал он, перезаряжая ружье. – я чуть было не сказал, что флот не всегда бывает идеальным.

– Здесь ведь должно быть больше воды зимой? – спросил Стивен.

– О, да, намного больше, почти как небольшое озерцо.

– Это очень похоже на то, что мы в Ирландии называем турлоу, – сказал Стивен. – Иногда живности там довольно много, – И он сдержанно, но многозначительно взглянул на Бесс и кивнул в сторону зарослей тростника. Она бросилась вперед и через две минуты подняла двух чирков, которые взлетели прямо вверх из своего замкнутого уголка в воде. Стивен сбил правую птицу, а Джек промахнулся по левой.

– Мне вообще не следовало ничего говорить, – сказал он, совершенно сбитый с толку. Бесс принесла птицу Стивену. – Если держать свой проклятый язык за зубами, многих проблем можно избежать.

– Это все ружье, – заметил Стивен. – Прекраснейшее маленькое ружье: как вы и сказали, бьет удивительно метко.

Джек только покачал головой; и вскоре, отчасти, чтобы узнать что-то новое, а в основном, чтобы дать своему другу моральное преимущество, Стивен сказал:

– Пожалуйста, Джек, расскажите мне об огораживаниях. Я много слышал о них, и одни говорят, что они спасут страну от голода, а другие, что все это ерунда, – просто уловка, чтобы передать землю в руки богачей и снизить заработную плату работникам, и что, в любом случае, война близится к концу, – это всего лишь слова, Джек, не мои собственные, Боже упаси, – война почти закончилась, и скоро снова начнет поступать заграничная пшеница, так что нет необходимости нарушать старый порядок.

– Что касается более общих вопросов... – начал Джек. – А что это за птица?

– Малый веретенник, полагаю.

– ...об этом я не могу судить. Я оставляю это таким людям, как Артур Янг[27] или дорогой сэр Джо; но, конечно, раньше и там, где речь шла о действительно подходящих землях, огораживание старых общинных полей, по общему мнению, увеличивало запасы зерна в стране. Но я был в море – или мы оба сидели в какой-нибудь тюрьме, – большую часть времени, и у меня не больше прав появляться в Палате общин и разглагольствовать об огораживаниях, чем у девяти десятых членов парламента есть право выступать по военно-морским вопросам. Тем не менее, когда речь заходит об этих двух конкретных участках, то я знаю, о чем говорю, и я категорически против изменений. Именно это я и скажу комитету.

– Какому комитету?

– Парламентскому комитету, разумеется.

– А, вот как? Тогда, Джек, давайте начнем с самого начала. Кто взялся за это огораживание? У кого власть и полномочия? И каковы требования закона?

– Что касается закона, да поможет нам Бог: каждое поместье само себе закон, и суды всегда говорят "C onsuetudo loci est observanda"[28], – Он посмотрел на Стивена и повторил "Consuetudo loci est observanda" гораздо громче, прежде чем добавить со вздохом: – Но я не думаю, что вам нужно это переводить. И эти самые обычаи поразительно отличаются друг от друга в разных поместьях, и так было всегда. Даже в Вулкомбе и Симмонз-Ли, которые почти соприкасаются, права на рубку деревьев и на рыбную ловлю совершенно непохожи, а здесь, в Симмонз-Ли, вообще нет права на резку торфа. Кроме того, существуют всевозможные другие права, – на выпас скота, необходимые дрова, покос и древесину на починку дома, сбор хвороста и так далее, – которые отличаются в разных приходах, но все строго подчиняются обычаям, с незапамятных времен дают человеку место в деревне и делают общину похожей на настоящую команду корабля. Заметьте, Стивен, я говорю о господней пустоши, не об общем поле или пастбище, а о пустоши – о том, что в наши дни обычно называют общинной землей. Большая часть здешних пахотных земель и пастбищ была огорожена давным-давно, хотя кое-что из того и другого все еще находится в Симмонз-Ли, – Он замолчал, когда высоко над ними пролетела цапля, двигаясь прямо и размеренно и сильно взмахивая крыльями. – Раньше они гнездились, десятки и даже больше, на деревьях на дальнем берегу озера, – сказал он. – Но однажды смотрители и егеря снесли все эти огромные громоздкие платформы, где они выводили птенцов, и они так и не вернулись. Старина Хардинг в этом участвовал. Он терпеть не мог никого, кто соперничал с нами в умении убивать, плавали ли они, летали или бегали, – будь то рыба, мясо, птица или неведомый зверь, – и вы, Стивен, рыдали бы от восторга, увидев на двери его амбара ястребов, соколов, сов, двух скоп и даже огромного орла с белым, широко распущенным хвостом; там же были прибиты шкуры ласк, горностаев и куниц, и он торговал шкурками выдр. Но это было, когда он был полным сил егерем, а я был мальчишкой; теперь он больше не бродит по лесу, и всякая шваль расплодилась. Хотя я не могу сказать, что вижу большие отличия в том, что касается охоты. Эх, сучка ты бестолковая! – воскликнул он, потому что Бесс, рыскавшая вокруг, пока они беседовали, подняла красивейшего фазана слишком далеко, чтобы в него можно было выстрелить.

– Я редко видел, чтобы собака выглядела такой пристыженной, – сказал Стивен. – Она вся трясется.

– И поделом, – сказал Джек. – Носится, как ошалевшая. Будь она помоложе, я бы ей врезал. Кстати, это, должно быть, один из фазанов Гриффитса. Ну, так вот, огораживание обычно начинается с того, что те, кто имеет больше всего прав на общинную землю, договариваются о том, что она должно быть разделена на отдельные части, владения, пропорциональные их правам. Не скажу, что все в этом участвуют, но большинство. Затем, с благословения священника, попечителя прихода и тех джентльменов, йоменов и собственников земли, которые придерживаются того же мнения или которых они могут убедить поддержать его, они назначают подходящих людей, которые все измеряют и наносят на карту. Когда это сделано, они подают петицию в Палату общин, прося разрешения внести частный законопроект, чтобы парламент мог санкционировать распределение земельных участков, то есть чтобы это стало законом.

– На первый взгляд, это кажется вполне справедливым. В конце концов, страна управляется по этому принципу: большинство всегда право, а те, кому это не нравится, могут проваливать, – это выражение я услышал из уст офицера, возглавлявшего группу вербовщиков, когда один из взятых силой вступил с ним в спор.

– Это было бы совершенно справедливо, если бы это было что-то вроде суда присяжных или даже церковного совета, где у каждого есть право голоса и где все остальные знают его и ценят его мнение в соответствии с его репутацией в деревне. Но в данном случае большинство определяется путем подсчета не голосов, а долей, то есть стоимости земельных участков. Гриффитс, довольно богатый, но новый в этих местах человек, имеет земли примерно на десять тысяч фунтов стерлингов. Хардинг и все его родственники на фермах и хуторах за последние двести-триста лет приобрели участков стоимостью, скажем, двести или триста фунтов. Ну и какой вес будут иметь их голоса? И потом, кроме Гриффитса, есть еще несколько крупных землевладельцев. Мой двоюродный брат Брэмптон из Уэстпорта мечтает округлить свой участок с тремя фермами, где общинная земля простирается вглубь его владений. И вот, когда мы изнемогали от жары в Гвинейском заливе, а вы, мой бедный Стивен, еще и желтели от лихорадки, они составили свою петицию, поддержанную большинством голосов, – мне нет нужды объяснять вам, насколько легко для человека, владеющего довольно крупным участком земли, убедить фермеров, которые зарабатывают на этом участке большую часть своих средств к существованию, поставить свою подпись или отметку на документе, который лишает их доли в общинной земле, – и после долгой паузы, пока все документы приводились в надлежащий порядок и готовился законопроект, Гриффитс представил его в парламент. Он прошел два чтения среди обычной болтовни, и никто не обратил на него ни малейшего внимания, а потом акт был передан в комитет, парламентский комитет, о котором я вам рассказывал. Если этот комитет даст положительное заключение, законопроект будет зачитан в третий раз, почти наверняка без обсуждения, и принят как само собой разумеющееся, и его инициаторы соберутся и начнут дележ. Но если я смогу предотвратить это, комитет его не одобрит.

– А как вы это предотвратите?

– Если моей доли в общинной земле будет недостаточно, чтобы лишить их большинства, то все же она, по крайней мере, сведет его к минимуму; и тогда есть солидный шанс, – скажем, одиннадцать к трем, – что весомость моего звания сможет изменит баланс и качнуть, так сказать, чашу весов.

– Конечно, капитан Королевского военно-морского флота – весьма внушительная фигура, но разве Гриффитс не в том же звании и не имеет старшинства в производстве?

– Разумеется. Но у него нет титула лорда поместья, а у меня есть.

– О, Джек, я даже не подозревал об этом, совершенно подумать не мог. Так он еще существует? Я слышал об этом титуле, – или, возможно, мне следовало бы сказать, звании, – но полагал, что оно относится к далекому прошлому, когда лорды осуществляли право сеньора со всей строгостью и вершили правосудие с помощью пары личных виселиц. Так этот институт еще существует? Я поражен до глубины души.

Даже сейчас, по прошествии стольких лет, степень невежества Стивена во многих вопросах как на суше, так и на море, конечно, могла удивить капитана Обри. Он ласково посмотрел на него и в самых простых словах объяснил суть своей должности.

– В наши дни все это мало что значит, после всей этой современной страсти к урезанию, сокращению и переменам ради перемен; у лорда поместья осталось мало прав, кроме тех, что ему завещали поместные суды, и иногда выморочных имений; но, логично это или нет, он сохраняет определенный статус, и комитет очень редко идет против его возражений. Опять же, у него действительно есть кое-какие полномочия, унаследованные от более ранних времен. Может, я и не могу возлегать с невестами простых поселян в их первую брачную ночь, но я открываю ярмарку на "Сковородке", – по обычаю, она не может начаться без моего присутствия или, по крайней мере, без моего заместителя, – и я наношу первый удар в футбольном сезоне и подаю первый мяч в первой игре в крикет, если только я не в море, – Пока он рассказывал о лорде поместья, они все время поднимались, и теперь с вершины поросшего травой склона он махнул рукой в сторону небольшого амфитеатра с прекрасной лужайкой, где траву постоянно подравнивали кролики и овцы, а сейчас этим же занималась небольшая стайка белоснежных гусей, за которыми присматривала девочка. – Сейчас, глядя на это место, вы бы так не подумали, – продолжил он. – но на Ламмас[29] тут едва ли можно пройти среди палаток и шатров:"Тетя Салли", "Великая крыса из Тартарии", две-три бородатые дамы, боксерские поединки, где наши парни получают хорошую взбучку от бывалых громил из Плимута, – в общем, очень весело. И именно здесь мы играем в футбол зимой и крикет летом, а также соревнуемся в беге и прыжках в длину. В хорошие годы мы выставляем одиннадцать человек, которые могут обыграть команды из пятнадцати и даже семнадцати человек из большинства близлежащих деревень. Вон там, немного на юго-восток, видите, – нет, левее, – есть тропинка, по которой люди приходят на ярмарку в дни перед Ламмасом. Нам придется взять немного в сторону, но я хотел бы провести вас туда: на южном пастбище есть кое-что, что может вам понравиться, и, – Он взглянул на часы. – у нас еще много времени, прежде чем ко мне приедет Велланд.

Когда они спускались, Бесс спугнула зайца, который побежал прямо от них, неуклюже спускаясь по склону, а собака была так близко, что ни один из них не решился выстрелить. Метров десять они бежали совсем близко друг от друга, а затем заяц, уже вне пределов досягаемости выстрела, метнулся вправо, перешел на свой обычный бег в гору и резво помчался прочь, прямо любо-дорого было посмотреть; Джек крикнул ему вслед, ему вторил пронзительный голос девчонки, пасшей гусей, а Бесс все прыгала, как мячик для крикета, но уже безнадежно отстала. Заяц исчез за высоким склоном холма. Бесс вернулась, задыхаясь, и вскоре они добрались до тропинки.

– Несмотря на дожди, следы от их повозок все еще видны, – заметил Джек. – А перед последним сильным ливнем можно было разглядеть след верблюда, – да, верблюда с двумя горбами, который нес палатку, принадлежащую одной из бородатых дам, подарок от арабской королевы, как она сказала.

– В ярмарках есть что-то волшебное, – сказал Стивен. – Запах примятой травы, яркие огни... Я вижу, здесь все еще есть каменка обыкновенная.

– Да, но они скоро улетят, и мы вместе с ними, – Высоко над ними пролетел лесной голубь. – Ваша птица, – сказал Джек.

– О, нет, прошу вас, – ответил Стивен.

Джек выстрелил. Птица плавно спикировала на землю, все еще расправив крылья.

– Радует, что я хоть во что-то попал, – сказал он. – Это, знаете ли, одно из моих традиционных прав. Теоретически стрелять может только лорд поместья, но он всегда может дать разрешение своим друзьям.

На протяжении полукилометра они обсуждали сохранение дичи, браконьерство, егерей и оленей, а затем, когда достигли еще до одной тропинки, уходившей в густые заросли дрока, то пошли по ней и скоро оказались у белой изгороди, где Джек сказал:

– Вот и граница общинной земли. За забором начинается наше южное пастбище, земля поместья. Вы увидели только маленький уголок Симмонз-Ли, – в другой раз я надеюсь показать вам больше, – но это дает вам некое представление...

– И это было очень приятное представление: пейзаж восхитительный, а осенью, поздней осенью, здесь будут обитать все северные виды уток, не говоря уже о куликах, и, если повезет, несколько видов гусей.

– Конечно, и, возможно, несколько лебедей-кликунов. Но я имел в виду представление о том, от какой прекрасной земли отказываются местные жители, подписывающие бумаги для огораживания. Может, вы думаете, что они не ценят красоту...

– Отнюдь. У меня этого и в мыслях не было.

– Но они ценят возможность для выпаса скота, сбора топлива, подстилки для животных, соломы и сотни других мелочей, которые может обеспечить общинная земля, не говоря уже о рыбе, особенно угрях, кроликах, иногда зайцах и нескольких фазанах, улетевших от Гриффитса. Хардинг их предпочитает не замечать, пока это свои, деревенские жители, и все держатся в рамках приличий.

Уже некоторое время они слышали странный непрерывный звук, источник которого Стивен не мог определить, пока не подошли к самой калитке; когда Джек открыл ее, Стивен оглянулся на прямой участок дороги и увидел там женщину, которая вела за собой осла, запряженного в сани, доверху нагруженные дроком; на ней было старое-престарое мужское пальто и перчатки, и было очевидно, что ветки она тоже нарезала сама. Джек придержал для нее калитку и окликнул:

– Миссис Харрис, как вы поживаете?

– Спасибо, хорошо, а вы, капитан Джек? – ответила она таким же громким, хотя и более хриплым, голосом. – Как ваша супруга? Я не буду останавливаться, сэр: я прямо-таки побаиваюсь этой старой калитки, потому что осел вечно такой упрямый, что мне ни за что потом не сдвинуть его с места, если я слезу, чтобы открыть их, – Действительно, у калитки осел сбавил ход, но она с особенно страшным ругательством начала подгонять его вперед.

– Мы собираемся осмотреть луг Биннингса, – крикнул Джек ей вслед, когда они повернули налево.

– Вы как раз сможете увидеть там кобылу, – ответила она.

– Джек, – сказал Стивен. – я размышлял над вашими словами о природе большинства, вашими странно жестокими, радикальными и даже, прошу прощения, демократическими высказываниями, которые, с их коварной идеей "один человек – один голос", могут быть истолкованы как нападение на священные права собственности; и я хотел бы знать, как они уживаются с вашей поддержкой министерства тори в Палате общин.

– А, если вы об этом, – отозвался Джек. – Тут нет никакого противоречия. Все дело в масштабе и в конкретной ситуации. Всем известно, что в широком масштабе демократия – пагубная бессмыслица. Государством или даже его частью не может управлять кучка корыстолюбивых политиков, произносящих напыщенные речи с целью угодить толпе. Даже в "Бруксе", который является рассадником демократии, вся власть фактически находится у его управляющих, и те, кому это не нравится, могут либо проваливать куда подальше, либо присоединиться к "Будлс"[30]; а что касается военного корабля, то там возможна только автократия, либо это будет сущий хаос. Вы же помните, что случилось с несчастным французским флотом в начале революционных войн...

– Любезный Джек, я не ожидаю буквальной демократии ни на линейном корабле, ни даже в маленькой весельной лодке. Я слишком много знаю о море, – добавил Стивен не без некоторого самодовольства.

– ...но, с другой стороны, хотя принцип "один человек – один голос", безусловно, попахивает мятежом и виселицей, всех он всегда устраивал, когда присяжные судили, жить человеку или умереть. Огораживание тоже относится к таким важным вопросам: оно тоже решает судьбы людей. Я и не подозревал, насколько это правда, пока не вернулся из плавания и не узнал, что Гриффитс и несколько его друзей убедили моего отца поддержать их в вопросе огораживания общинной земли в Вулкомбе: в то время он отчаянно нуждался в деньгах. Вулкомб никогда не был так великолепен, как Симмонз-Ли, но мне он очень нравился, – в сезон там удивительно много куропаток и вальдшнепов, – и когда я увидел, что все это расчищено, выровнено, осушено, огорожено и засажено, многие небольшие участки распаханы, стоявшие на них домики разрушены, а оставшиеся сельские жители, лишившись половины средств к существованию и всех скромных радостей своей нелегкой жизни, превратились в забитых, покорных чернорабочих, это поразило меня в самое сердце, Стивен, уверяю вас. Когда я был маленьким, после смерти матери меня воспитывали довольно сурово, иногда я ходил в деревенскую школу, а иногда просто был предоставлен сам себе; и я хорошо знал всех этих людей еще мальчишками, а теперь, когда я вижу, как они отданы на милость землевладельцев, фермеров и, прости, Господи, приходских чиновников, которые заведуют милостыней, мне так больно, что я едва могу заставить себя побывать там снова. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы то же самое не случилось с Симмонз-Ли. Конечно, в старые времена были свои недостатки, но это – и я говорю только о том, что знаю сам, – была человеческая жизнь, и люди знали ее вдоль и поперек.

– Я полностью с вами согласен, дорогой друг, – ответил Стивен. Он редко видел Джека таким взволнованным, и они долго молчали, пока Джек не воскликнул:

– А вот и он! Вот ваш балабан! Хардинг вчера показывал его Джорджу. Я надеялся, что мы его увидим.

– Действительно, очень красивая птица, – сказал Стивен. – Я редко видел столь прекрасный экземпляр. Некоторые ее называют птицей-мясником. Ее повадки просто ужасны. Но кто мы, чтобы ее осуждать?

Дорожка снова повернула, и вдали слева показался дом, а справа – еще один луг с прекрасным клевером и травой, с соломенным навесом посередине, возле которого паслись лошадь и коза. Он проследил за взглядом Джека, вполголоса воскликнул "О!", а затем довольно громко:

– Лалла, Лалла, милая.

Еще до того, как он окликнул ее по имени, кобыла подняла голову и навострила уши, раздувая ноздри; теперь она направилась к ним, и когда подозрения превратились в уверенность, заржала, перешла на легкий галоп и перемахнула через ограду так же легко, как олень, подбежала к Стивену, подула на него и положила голову ему на плечо, прижавшись лицом к его щеке и издавая быстрое, прерывистое ржание. Коза наблюдала за ними с безопасного расстояния. Все они медленно направились к дому, и Лалла держалась поближе к Стивену и время от времени заглядывала ему в лицо. Она была одной из тех арабских скакунов, которых Диана завела, а затем распродала во время одного из бесконечных пребываний Стивена в море, и единственной, кого ему удалось вернуть, – самая ласковая и умная лошадь, которую он знал.

– Я не знал, что она здесь, у вас, – сказал он.

– Ну, да, – сказал Джек. – Мы сдали Эшгроув в аренду, как, по-моему, я вам уже говорил, а адмирал Родэм, хотя и отличный моряк, за месяц, а то и меньше, может испортить любую лошадь, – Затем, почувствовав, что такому близкому другу он должен дать более подробное объяснение, он продолжил: – Мы уехали вскоре после того, как первое дело было решено не в мою пользу. Конечно, здесь я живу бесплатно, и ферма дает много чего из продовольствия; адмирал платит приличную аренду, а его свита ухаживает за садом. Ведь у адмирала довольно большая свита, Стивен.

– Я в этом уверен, – сказал Стивен, который был знаком с представлениями адмиралов о количестве слуг, необходимых для поддержания достоинства, соответствующего их чину, но в то же время задавался вопросом о возможных последствиях чрезмерного усердия такой свиты. – Ну же, Лалла, дорогая, прошу тебя, не пускай слюни, – Маленькая кобыла, уткнувшись в его воротник, делала и без того потрепанный сюртук совсем непригодным для ношения. Она с нежностью взглянула на него, а потом вдруг отвернулась и стала смотреть прямо назад, навострив уши. Ее обычная спутница, безымянная коза, никому не нужная бродяжка из какой-нибудь отдаленной деревни, деликатно семенила позади них, не доверяя ни людям, ни их собаке. Лалла снова заржала, подбадривая ее, и они пошли дальше все вместе, а по обе стороны от них взлетали жаворонки.

– Могу ли я вернуться к вопросу об общинной земле? – спросил Стивен. – Конечно, простые поселяне получают компенсация за потерю своих прав?

– Теоретически да, – сказал Джек. – и когда у членов комиссии есть хоть капля сострадания, они действительно что-то получают, – почти всегда, если могут представить юридические доказательства своих прав. В этом случае им предоставляется участок на свободной земле. С такой большой общинной землей, как эта, человек, владеющий двумя долями, мог бы получить около своего дома, скажем, три четверти акра. И все же на трех четвертях акра не прокормишь корову, полдюжины овец и небольшое стадо гусей, тогда как на общинной земле это возможно. Но такой большой земельный участок дают редко; довольно часто компенсация состоит из нескольких участков, иногда расположенных далеко друг от друга, и в законе вполне может быть предусмотрено, что каждый участок должен быть огорожен, а иногда и осушен. Бедняк не может себе этого позволить, поэтому он продает свою землю за пять фунтов или около того, и тогда всю свою жизнь ему приходится рассчитывать на поденную плату, если он может ее получить, и он будет зависеть от капризов владельцев ферм.

По запаху стало ясно, что к ним присоединилась коза.

– Можно я на минутку отвлекусь от темы и расскажу вам историю об одном австрийском враче, которого я знал в Каталонии?

– С удовольствием послушаю, – ответил Джек.

– Со мной был английский военный, капитан Смит, и мы шли в деревню выпить орчаты, когда встретили доктора фон Либиха. Я пригласил его к нам присоединиться. Обычно мы с ним говорили на латыни, потому что его английский был таким же слабым, как и мой немецкий, но сейчас Либиху пришлось использовать язык Смита, и, попивая свою орчату, он рассказал нам, что, спускаясь с холма, встретил косу, причем с бородой. "Что, коса, и двигалась сама собой?", воскликнул Смит. "Та, коса. Она пешала тофольно пыстро. Какой-то шелофек фел ее на ферефочке". Мне хотелось бы передать хотя бы часть этого прелестного контраста между изумленной серьезностью Смита, переходящей в глубокую подозрительность, и веселым лицом Либиха, его непринужденным тоном и явным удовольствием от ледяного напитка.

– Коса. Ну да, коса, да еще и с бородой. То еще было зрелище, – с удовольствием произнес Джек. – А ваш капитан понял, в чем было дело?

– Нет, пока я ему все не объяснил позже. И тогда он разозлился. Извините, Джек. Я закончил со своим отступлением. Прошу, давайте вернемся к вашему огораживанию. Все это, боюсь, очень печально.

– В целом, я с вами согласен. Возможно, есть несколько хороших, добросовестных землевладельцев, которые заботятся о простых людях и следят за тем, чтобы их положение не ухудшилось, – насколько это возможно. Люди, которые назначают уполномоченных и дают им инструкции не пользоваться невежеством простых поселян и отсутствием у них документов, подтверждающих права их предков на использование общинных земель; люди, которые не включают в законопроект пункты, требующие от них огораживания, обсаживания, осушения, оплаты части расходов на все это мероприятие и ограждения участка того, кто получает десятинный сбор. Может, есть такие люди, но Гриффитс и его приятели не из их числа. Они хотят добиться своего любыми средствами; и они, как и владельцы крупных ферм, больше всего боятся того, что работники станут дерзкими, как они это называют, и будут требовать повышения поденной платы, – такой платы, которая соответствовала бы ценам на зерно, – отказываясь работать, если они ее не получат, и пытаясь перебиться тем, что они смогут выжать из общинной земли. А когда ее не будет, то и дерзить будет некому.

Здесь тропинка стала такой узкой, что Джеку, Стивену, Лалле и козе пришлось идти гуськом, и разговор прервался. Когда через некоторое время они добрались до вспаханного поля справа и открытого пастбища слева, Стивен сказал:

– Одним из преимуществ жизни в море для людей нашего положения является свобода слова. В каюте или на кормовом балконе мы можем говорить все, что пожелаем и когда пожелаем. И если вдуматься, то в обычных условиях, на суше, это случается очень редко. Почти всегда есть причины для осторожности – слуги, близкие, посетители, чьи-то невинные, но восприимчивые уши или возможность их присутствия. Во многом так же, как хорошее, вдумчивое чтение редко встречается в доме, если только у человека нет собственной неприступной и звуконепроницаемой комнаты: постоянное отвлечение, беспокойные ненужные перемещения, открывание и закрывание дверей, извинения, даже, Боже упаси, шепот, трапезы. Чтобы погрузиться в книгу по-настоящему, нет ничего лучше моря: во время последнего плавания я прочитал Иосифа Флавия[31] между Фритауном и скалой Фастнет[32]: крики моряков, движение моря и шум стихии (за исключением, возможно, ее крайних проявлений) – ничто по сравнению с домашними раздражителями. С тех пор все мое время и энергию незаметно поглощали лишь газеты, бюллетени, периодические издания и всяческое легкое чтение, не считая журнала Королевского научного общества. А теперь, Джек, пожалуйста, расскажите мне об адмирале лорде Странраере, о котором вы так часто упоминали.

– Ну, как вы знаете, он командует эскадрой, блокирующей Брест, то есть нашей эскадрой. Он моряк, ставший землевладельцем, как и его племянник Гриффитс; таких много, они напичканы теорией о высоком уровне сельского хозяйства и иногда владеют большими поместьями, но, в отличие от Гриффитса, он довольно хороший моряк. Строгий командир, никогда не стеснявшийся в выражениях. Он небольшого роста, крикливый, но может и укусить.

– У него шотландский титул, я полагаю?

– Нет, английский, со времен Вильгельма Оранского[33]. Фамилия у него изначально была Куп. Он виг, но умеренный виг, голосующий иногда и против министерства, но иногда – и в важных вопросах, – за, что означает, что к нему прислушиваются. И все же он в достаточной степени виг, чтобы не любить меня из-за моего отца. Возможно, вы помните, что до того, как встать на путь радикализма, мой отец был страстным тори и во время одних выборов выпорол человека, который поддерживал Хинтона в интересах вигов. В свое время это был большой скандал. Но, с другой стороны, он не возражает против того, что Гриффитс всегда голосует за правительство в тех редких случаях, когда посещает парламент: он является депутатом от Картона, небольшого округа, подобного моему, хотя и с еще меньшим количеством избирателей. Адмирал также не любит меня за то, что я взял отпуск по парламентским делам, а это означает, что мое место должен занять временный заместитель капитана; и он возненавидит меня еще больше, когда узнает, что я собираюсь расстроить этот план огораживания, который он очень настоятельно рекомендовал с самого начала, приезжая довольно часто и рассказывая об огромных возможностях, которые таит в себе эта общинная земля. Он очень любит объединять фермы, полностью избавляясь от людей, обрабатывающих пятьдесят или сто акров, и получая огромные угодья с хорошими дорогами, современными зданиями и потрясающими урожаями, – Бог знает, сколько мешков с акра.

– Похоже, на флоте существует множество, так сказать, кланов, не говоря уже об очевидных политических разногласиях. Есть такие люди, как вы, которые любят навигацию по звездам и благоволят себе подобным; и те, кто с удовольствием исследует любую местность, которую можно исследовать, какой бы сырой, отдаленной и неприветливой она ни была; но я думаю, что это первый раз, когда я слышу о группе моряков, увлекающихся сельским хозяйством. Мне не терпится познакомиться с этим адмиралом.

– Да, и существуют еще связи по родству и симпатии. Например, лорд Кейт[34] был очень добр ко мне, когда я был молод, и я сделаю все, что в моих силах, для его мичманов или сыновей его офицеров. Это распространено повсюду на флоте, особенно в старых военно-морских родах, таких как Херви. То же самое относится и к определенным регионам. Бывают корабли, где все офицеры и большинство матросов – шотландцы. Я знал один шлюп, капитан которого был родом с острова Мэн, и почти все матросы были его земляками. Но что касается адмирала, то вы увидите его достаточно скоро: мы должны быть на борту в течение двух недель. У меня как раз будет время забежать в Палату общин на заседание комитета, застать их всех врасплох, а затем отправиться в Торбей, куда Хинедж Дандас зайдет до новолуния, высадив Дженкинса...

– Кого?

– Мой заместитель, моя временная замена, – сказал Джек, и по его тону и выражению лица Стивен понял, что он невысокого мнения об этом человеке. – Из-за южного и даже юго-юго-восточного ветра я ожидал приказа в течение последних трех дней.

Лалла снова навострила уши, прислушиваясь к звукам в кустах слева, в пределах видимости дома, но по эту сторону парка. Из них выскочил маленький мальчик, Джордж, за которым по пятам следовала маленькая девочка, Бригита.

– О, сэр, – воскликнул Джордж. – пришло срочное письмо из Плимута. И кузина Диана приезжает.

– О, папа, – воскликнула Бригита. – там человек на взмыленной лошади, он умирает от жажды, и у него с собой письмо, срочное сообщение. Мама сама везет его, управляя большой каретой. Мы пробрались через кустарник, а затем через вереск, – К этому времени она была уже рядом с ними и, немного понизив голос, подставила лицо для поцелуя.

– Мы увидели вас в подзорную трубу, – сказал Джордж. – и, поскольку у кузины Дианы уже были готовы лошади, она сказала, что должна поехать вам навстречу по шоссе: это спасло бы ваши бедные ноги.

– Я их слышу, слышу! Матерь Божья, их уже слышно! О, папа, дорогой, а можно я поеду на крыше вместе с Падином? – Она настойчиво дергала его за сюртук, отвлекая внимание от далекой птицы с широкими крыльями, предположительно скопы, летевшей прямо в сторону солнца.

– Только если мама согласится, – сказал Стивен. – Она командир и штурман кареты.

Лалла была несколько нервным, обидчивым созданием, но сейчас она являла собой пример того удивительного терпения, которое часто проявляют к детям даже самые дикие животные. Джордж, которого она прекрасно знала, взобрался ей на спину, держась за недоуздок и гриву, с помощью своего отца, и теперь Бригита, которая познакомилась с ней только вчера, проделала почти то же самое, но менее умело. Лалла пристально смотрела на нее, не двигаясь с места, пока та более или менее не уселась, а затем осторожно двинулась вперед.

Дорожка, шедшая по краю пастбища, выходила на гораздо более широкую дорогу, которую они называли шоссе; по ней во вторую среду после Михайлова дня весь скот Вулхэмптона гнали на учет и клеймение, а сейчас здесь стояла элегантная карета с четырьмя одинаковыми гнедыми, голову вожака держал Падин, а Диана стояла впереди, на козлах.

– У меня для вас письмо, Джек, – закричала она, размахивая конвертом. – Срочное письмо из Плимута.

– Спасибо, Диана, – ответил он. – Помочь вам развернуть карету?

– О, нет, что вы, – ответила Диана. – Но позаботьтесь о Лалле. Она может потерять голову, когда рядом другие лошади, даже если это мерины, – Затем она обратилась к Бригите: – Дитя, подойди и отдай это письмо своему кузену.

– Так вы мой кузен, сэр? – спросила девочка, когда Диана в своей обычной блестящей манере повернула лошадей. – Я так рада.

Карета высадила своих пассажиров перед домом, и Джек окликнул Софи, стоявшую на ступеньках:

– Это от Хинеджа, моя дорогая. Он потерял бушприт, фор-стеньгу и, осмелюсь сказать, немало такелажа. Он оставит "Беренику" в доке и приедет сюда с Филипом и, возможно, еще парой матросов: с Божьей помощью они прибудут к нам в четверг. Очень любезно с его стороны предупредить заранее.

– О, действительно очень любезно, – неуверенно проговорила Софи.

– Вы знаете Хинеджа Дандаса? – спросил он Диану, помогая ей спуститься.

– Моряка? Сына лорда Мелвилла? Я с ним встречалась. Разве его отец не руководил всем флотом?

– Так и было, и очень хорошо руководил. Но теперь этот пост занимает старший брат Хинеджа, который также является первым лордом Адмиралтейства.

– Софи, Кларисса, – позвала Диана. – не хотите ли немного проветриться? Я собираюсь пару часов размять лошадей: они уже застоялись. Может, мы до самого Лайма доедем.

– Прости, дорогая моя, – убежденно воскликнула Софи. – но я действительно не могу.

– Вы берете с собой Бригиту? – спросила Кларисса.

– Конечно, обязательно. И Джорджа, если он захочет.

– Тогда я тоже поехала бы с вами, если дадите мне пять минут на сборы.

В четверг, кроме капитана Дандаса и Филипа, ожидали еще и кучера мистера Чамли, который должен был лишить Диану ее высшего наслаждения, но вместо него в почтовой карете прибыл сам владелец лошадей с двумя друзьями. Он приехал вскоре после остальных, когда в гостиной все еще царила суматоха и слышались представления, расспросы о плавании, о здоровье друзей, о вероятности французской вылазки из Бреста (почти невозможной), и Стивен заметил, как хорошо Софи, скромная провинциальная дама, справилась с ситуацией, – гораздо лучше, чем Чамли, богатый и, очевидно, претендовавший на хороший вкус человек. Он рассыпался в извинениях за вторжение и заявил, что не задержится и на пять минут, а его единственной целью было попросить миссис Мэтьюрин подержать его карету и лошадей у себя еще некоторое время, если она на это согласится. Он направлялся в Бристоль, чтобы там сесть на корабль, отплывающий в Ирландию, по срочному юридическому вопросу, который слишком долго откладывался, и дальнейшее промедление было недопустимо, иначе все дело сорвалось бы; и ему больше всего не хотелось, чтобы лошади стояли без дела в унылой лондонской конюшне, без воздуха и света. Затем перед ним встала чрезвычайно неловкая задача – спросить Джека, может ли он встретиться со старшим конюхом Вулкомба, чтобы договориться о кормлении и уходе за его животными; получив вежливый, но очень твердый отказ, он обратился к своему немалому обаянию светского льва – веселому, довольно забавному, но при этом достаточно действенному. У него и его друзей было много общих знакомых с капитаном Дандасом и Дианой, и новости о них заполнили опасные паузы, которые грозили возникнуть в беседе, прежде чем он встал и с красноречивой благодарностью попрощался с Софи и всей компанией, а особенно вежливо – с доктором Мэтьюрином.

Он действительно надолго не задержался (хотя остальным так не показалось), и на мужчин он произвел впечатление благовоспитанного человека, довольно приятного собеседника, в некотором роде щеголя; но этого времени оказалось достаточно, чтобы присутствующие дамы убедились, что он чрезвычайно восхищается Дианой.

Когда он и его друзья уехали, в доме стало свободнее, и возникла приятная пустота. Небольшая неловкость, которая могла возникнуть после приезда Хинеджа и Филипа, теперь полностью исчезла, – они были частью семьи, – и после обеда всем присутствующим стало спокойно и уютно, и они наслаждались этими последними днями на берегу, насколько это было возможно. Это им, в целом, хорошо удалось, несмотря на опасности, угрожавшие будущему Джека Обри. Им с Дандасом было о чем поговорить, кроме весьма подробного рассказа о том, как в густом тумане у мыса Праул[35] заблудившееся ост-индское торговое судно, шедшее под нижними парусами и подгоняемое отливом, врезалось в "Беренику" в три склянки на кладбищенской вахте, самым жестоким образом разбив ее носовую часть и бушприт, так что фор-стеньга "Береники" повалилась за борт, а под кран-балкой правого борта образовалась пробоина: "целый фонтан забил, как из проклятого исландского гейзера".

Большая часть их разговоров, которые на самом деле не подходили для общей компании из-за их сугубо морского, технического характера, велась, когда они прогуливались по общинной земле с ружьями или сидели в укрытиях по обе стороны от пруда, в зависимости от направления ветра: уток стало больше, в основном кряквы, но иногда попадались и чирки. Они всегда приглашали Стивена на утреннюю и вечернюю охоту, но он редко к ним присоединялся: хотя он стрелял птиц для образцов и, конечно, для еды, когда это требовалось, но в целом не любил убивать; а поскольку юный Филип полностью взял на себя заботу о Бригите и Джордже, то он снова погрузился в довольное одиночество, – как единственный ребенок, занятый только самим собой, в тишине, ни на кого не обращающий внимания. Это был естественный для него образ жизни, который был ему очень по душе. Иногда он катался с Дианой, но, хотя он очень восхищался ее мастерством, – эти четверо гнедых, вероятно, очень скоро должны были стать самой тренированной, воспитанной и быстрой упряжкой в округе, – ее увлечение скоростью его угнетало. Камышовые жабы встречались редко в любой части света, и он видел их сравнительно немного, а теперь, за одну поездку, они промчались мимо четырех экземпляров. Землеройки были еще одним теперешним предметом его увлечений, а Диане они не очень нравились, поскольку в детстве она узнала, что каждый раз, когда ты дотрагиваешься до землеройки или даже просто видишь ее, ты стареешь на целый год; более того, как всем было известно, у тебя может начаться сильнейший ревматизм, а у стельных телок бывают выкидыши.

Он надеялся заинтересовать Бригиту если не землеройками, то, по крайней мере, цветами, которые еще можно встретить, и более привычными птицами; но и в этом его ждало разочарование, поскольку оба ребенка были всецело поглощены Филипом, единокровным братом Джека Обри, законнорожденным сыном покойного генерала Обри от одной молочницы в Вулкомбе, в настоящее время длинноногим мичманом на корабле капитана Дандаса. Он действительно был очень симпатичным молодым человеком, – свежим, полным юности и добродушия, – и он был очень добр к малышам: показывал им, как подниматься под крышу каретного сарая по веревкам вместо вант, прикрепленным к потолочным балкам, раскачивал на невероятную высоту на качелях, обучал основам игры в пятерки и водил по всевозможным любопытным местам на чердаках (сотни летучих мышей), в подвалах и в других местах, потому что он родился в Вулкомбе и знал этот дом и его еще более древние хозяственные постройки вдоль и поперек.

Иногда, если Филип тоже к ним присоединялся, они с Дианой выезжали на прогулку, а в дни покупок с ними отправлялась и Софи, но только до деревни или, самое большее, до Дорчестера. Она не была трусихой, – при случае силы духа и отваги у нее было предостаточно, – но ей не нравилась быстрая езда; а падения в детстве, суровые, норовистые пони и неумелые, иногда жестокие кучеры отбили у нее охоту ездить верхом, и в целом она не любила лошадей. Чаще всего Диану сопровождала Кларисса, не считая обычного конюха и мальчишки-слуги.

Стивен воспринял свое разочарование философски. В конце концов, ему самому было почти семь лет, когда он обратил по-настоящему серьезное внимание на полевок; а землеройки, несмотря на прекрасные малиновые зубы, которыми обладали некоторые из них, имели определенные неприятные черты: не самые лучшие млекопитающие для первого знакомства. Дойдет еще дело и до землероек, и в любом случае Каталония, где, как он надеялся, она будет проводить большую часть своего времени, как только восстановится мир, была намного, намного богаче различными видами. А что касается ботаники, то к ней они обязательно вернутся с наступлением весны.

Поэтому он бродил в одиночестве, совсем как в детстве, заглядывая во владения водяных землероек (ручьев на общинной земле было множество) и составляя приблизительный перечень обитающих там птиц; он также много читал в отличной, но совершенно заброшенной библиотеке Вулкомба, где первое издание Шекспира в фолио стояло рядом с "Хрониками" Бейкера, а целая подборка "Ньюгейтского справочника" соседствовала с "Комментариями" Блэкстоуна[36]. Хотя часть своего времени он проводил в "Руке и ракетке" или "Гербе Обри" на маленькой треугольной лужайке, наблюдая за медленной, размеренной чередой сельской жизни и потягивая ревизорское пиво[37]. Его принимали за своего, потому что было известно, что он был судовым хирургом у капитана Джека, и люди иногда приходили, чтобы пошептаться по медицинским вопросам. Они относились к нему доброжелательно, как к человеку, который, как известно, был на их стороне, как и сам капитан, и не скрывали своих мнений в его присутствии. Его уважали не только за связи и пилюли, но и за то, что он делил свои предпочтения, какими бы непритязательными они ни были, между этими двумя заведениями и избегал "Козла и компаса", более претенциозного паба, которым управлял один из сторонников Гриффитса. Хотя в каждой пивной он слышал или ему прямо говорили совершенно разные вещи, общее настроение было одним и тем же: острая неприязнь к огораживанию, ненависть к Гриффитсу и его егерям, которых все считали просто нанятыми со стороны громилами, и к его новым арендаторам, вторгшимся на территорию, которая когда-то была общинной землей Вулкомба, а также глубокая привязанность к капитану Обри, но вместе с тем тревожная неуверенность в его способности сделать что-либо, что предотвратило бы разрушение всего их привычного образа жизни.

Все это подтвердилось во время его неспешных прогулок по общинным землям и деревне вместе со старым Хардингом, который рассказал ему о статусе и правах владельцев каждого небольшого участка земли и домика (часто это были традиционные права, сложившиеся с давних пор обычаи, но без официального письменного разрешения), а также о правах, касавшихся использования общинной земли. Ни у Хардинга, ни у Стивена не было сентиментальных, туманных представлений о сельской бедноте: они оба слишком много знали об невежестве, грязи, праздности, мелком воровстве, жестокости, частом пьянстве и нередком кровосмешении, чтобы иметь хоть какое-то идиллическое представление о жизни бедняков в деревне.

– Но, – сказал Хардинг. – это то, к чему мы привыкли; и, несмотря ни на что, это лучше, чем жить на милостыню из прихода или ходить на задний двор фермера, выпрашивая работу хоть на день, и получать отказ. Нет, конечно, наша жизнь и тогда не сахар, но с общинной землей человек, по крайней мере, наполовину сам себе принадлежит. А если ее не станет, то мы станем простыми псами, которым фермеры бросают кости. Поэтому нам так нравится капитан Джек.

Так оно и было. Они и всегда были добрыми и приветливыми, но по мере приближения дня заседания комитета в Лондоне становились все более красноречивыми: "Благослови вас бог, сквайр, вы никогда не позволите им нас обидеть". Всеобщие крики "Старый добрый капитан Джек!", "Никаких огораживаний!" и "Долой черноусого" сопровождали его продвижение по Вулкомбу, и те жители деревни, которые теперь были арендаторами капитана Гриффитса, спешили убраться с дороги: драки и ругань не были чем-то необычным даже среди двоюродных братьев и сестер, и деревня была полна недоброжелательства, которое в любой момент могло вылиться в открытое насилие.

Это стало особенно заметно в тот день, когда Стивен сидел возле "Руки и ракетки" и разбирал собранные в носовой платок грибы. Где-то на Милл-стрит он услышал приветствия и добрые пожелания, а потом увидел капитана Обри и услышал, как тот сказал:

– Спасибо, Уильям, но где, черт возьми, мой рулевой? Где Бонден?

– Ну, сэр, – нерешительно, даже немного испуганно произнес Уильям, оглядываясь на своих друзей в тщетной надежде, что они первыми все расскажут. – Он, это, сэр, он зашел в "Козла". Один из парней капитана Дандаса хотел там посмотреть на смазливую трактирщицу.

И верно, он туда вошел. И вот как раз в этот момент он оттуда вышел вместе с парнями Дандаса, а за ними вывалила группа враждебно настроенных людей, возглавляемая главным егерем Гриффитса.

– Это еще, черт побери, что такое? – взревел капитан Обри. – Эй, отставить! Слышите меня? Хотите подраться, так устройте настоящий бой, а не свалку у чертова трактира!

Егерь просто задыхался от ярости и не смог связно ответить, но его длинный худой приятель, секретарь Гриффитса, сказал:

– Конечно, сэр. Когда вам будет угодно. В среду вечером на "Сковородке", за приз в десять фунтов, если ваш человек согласен?

Бонден презрительно кивнул.

– Ладно, – сказал Джек. – А теперь отправляйтесь по домам. И ни слова больше, или я вас арестую за нарушение общественного порядка.

----------

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Солнце, уже заметно позднее, поднялось над Симмонз-Ли и, проникая повсюду, осветило Ахава, мула из Вулкомба, на котором восседал Джордж на сложенном мешке, служившем седлом, Хардинга с левой стороны от него, с недоуздком в руке, и Бригиту с правой, которая семенила по дорожке, без умолку болтая. Джордж вез не только газету, что входило в его обязанности, но и почтовую сумку из Вулкомба, как он объяснил, когда они подошли к окну столовой.

– Доброе утро, мама, доброе утро, кузина Диана, доброе утро, сэр, доброе утро, сэр, доброе утро, сэр, – крикнул он в окно, расплываясь в улыбке и обращаясь по очереди к каждому из тех, кто был внутри. – Мы обогнали Бондена и Киллика как раз перед складом Уиллета. Двуколка каким-то образом застряла там в колдобинах, и они не знали, как ее вытащить.

– Я сказала им, что моя мама вытащила бы ее в два счета, – воскликнула Бригита, вставая на цыпочки.

– Поэтому мы привезли и письма, – Он поднял мешок.

– Я несла его часть пути, но потом уронила. О, можно нам войти? Мы так замерзли и хотим есть.

– Конечно же, нет, – сказал Стивен. – Зайдите с заднего двора на кухню и попросите миссис Пирс дать вам хлеба и молока.

В Вулкомбе было принято читать письма за столом, и Джек с тревогой в сердце открыл мешок с почтой, опасаясь увидеть печать адвоката или какой-либо другой официальный штамп. Но ни он, ни кто-либо из женщин ничего подобного не получил, хотя он заметил черный воск печати Адмиралтейства на одном из конвертов, которые вручил Дандасу.

– Это всего лишь дружеская записка от моего брата, – сказал Дандас через мгновение. – В ней говорится, что если бы он знал, что я так долго пробуду на берегу, он бы пригласил меня погостить денек-другой и поохотиться на куропаток в Фентоне, но он считает, что сейчас уже слишком поздно: адмирал наверняка вызовет нас, как только "Береника" сможет выйти в море, а вас, возможно, еще и раньше. Я бы очень хотел, чтобы он дал мне приличный корабль: "Береника" такая старая и хрупкая, что просто на глазах рассыпается. Что проку от того, что твой брат – первый лорд Адмиралтейства, если даже нормальный корабль не получить?

Никто не нашелся, как ответить на этот вопрос, но Софи сказала, что это позор, Диана сочла, что это просто недостойно, а Кларисса, довольно поздно сообразившая, о чем идет речь, в целом выразила свое сочувствие.

Через некоторое время Джек сказал:

– Если адмирал не вызовет меня к себе до пятницы, когда состоится заседание комитета, он может делать все, что ему, черт возьми, заблагорассудится, хоть дать мне плоскодонку для охоты на уток в качестве тендера, – Это был туманный намек на настоящий тендер "Беллоны" – "Рингл", американскую шхуну, называемую еще "балтиморским клипером", частную собственность Джека, которую адмирал очень ценил за быстроту и выдающиеся мореходные качества.

После завтрака Стивен отправился к Бондену в его комнатушку над каретным сараем. Тот сидел, опустив руки в тазик, и объяснил, что готовился к бою, который должен был состояться в среду.

– К этому времени я не смогу сделать их по-настоящему жесткими, – сказал он. – но это лучше, чем выходить с нежными ручками, как у знатной дамы или молочницы, размягченными от масел и кремов.

– А что там у тебя? – спросил Стивен.

– Ну, сэр, уксус, очень крепкий чай и немного винного спирта, но мы также добавили немного смолы и драцены. И, конечно, кровоостанавливающее снадобье, которое обычно используют цирюльники.

– Я мало что знаю о боксе, хотя мне всегда было любопытно понаблюдать за настоящим поединком; но я предполагал, что в наши дни используются перчатки.

– Да, сэр, верно, для легких спаррингов и обучения джентльменов благородному искусству, как говорится; но серьезные поединки, настоящие боксерские матчи всегда проводятся на голых кулаках, клянусь Богом, – Он покрутил кулаками в тазу, посмеиваясь про себя.

– Расскажи мне немного о правилах, хорошо?

– Сейчас, сэр?

– Да, как проводятся боксерские матчи, их правила, обычаи.

– Ну, во-первых, должны найтись двое парней, готовых драться, то есть достаточно хорошо подобранная по весу пара, и еще кто-то, кто предоставит приз победителю. А затем нужно найти подходящее место – луг или вересковую пустошь, где достаточно места и где к вам не нагрянет какой-нибудь бездельник-пристав, чтобы привлечь вас к ответственности за незаконное собрание или нарушение общественного порядка. Когда все это будет готово, вы либо обозначаете круг столбиками и веревками, либо предоставляете это болельщикам: они берутся за руки и встают в круг. Сам я предпочитаю ринг, потому что, если тебя собьют с ног или швырнут под ноги друзьям соперника, можно получить очень сильный пинок, а то и чего похуже.

– Это жестокий спорт, так ведь?

– Ну да, это не для слабаков. Но нельзя тыкать пальцами в глаза, бить ногами или кусаться, а также наносить удары ниже пояса или бить уже упавшего. Конечно, это все еще оставляет много места для всяких выходок – например, взять голову противника в "замок", как мы это называем, зажав ее под левой рукой, и колотить по ней другим кулаком до тех пор, пока он не вырубится и не повалится с ног. Еще один из трюков – это схватиться вплотную, а затем сбить противника с ног и рухнуть на него изо всех сил, как бы случайно, если вы понимаете меня, сэр. А, и еще вот что бывает: схватят противника за волосы и лупят изо всех сил, пригибая ему голову, и это раньше считалось по правилам. Вот почему в наши дни большинство бойцов коротко подстрижены, а я очень туго заплету свою косицу и перевяжу лентой, и еще Киллик после каждого раунда будет ее проверять, чтобы не расплеталась.

– А ты сам, я полагаю, не думал постричься? Не хотелось бы, чтобы тот парень тебя схватил за косу и начал выворачивать.

– Что? – воскликнул Бонден, дернув головой так, что длинная тяжелая коса хлопнула по столу. – Отрезать самую лучшую косу на корабле? Я ее десять лет отращивал, Богом клянусь! И вспомните того парня из Библии, которому волосы остригли[38], и к чему это привело? О, что вы, сэр.

– Ну, тебе виднее, конечно. Но расскажи, как начинается бой?

– Двое бойцов выходят на ринг со своими секундантами и помощниками; рефери представляет их, например: "Господа, это Джо Блоггс из Уоппинга, а это Миртл Боуф из Хаммерсмита. Они будут биться за приз в столько-то фунтов, и пусть победит сильнейший". Затем друзья каждого бойца свистят, подбадривают их и кричат что-нибудь, и иногда они пожимают друг другу руки, прежде чем рефери отправляет их обратно в углы, где сидят их секунданты, напоминает им о правилах и согласованном времени между раундами, – обычно полминуты, хотя иногда и три четверти минуты бывает, – царапает отметку в середине ринга и говорит: "Начинайте, когда я скажу, и сражайтесь до тех пор, пока один из вас не сможет выйти выйти к отметке до указанного времени".

– Я пока не понимаю, что означают раунды и какое это время указано. То есть бой длится заранее оговоренное время – вроде заданного числа склянок?

– О, нет, сэр, он может продолжаться хоть до второго пришествия, если у бойцов хватит сил и мужества. Бой заканчивается только тогда, когда один из соперников не может выйти к отметке к началу следующего раунда, что бы ни делал его секундант, чтобы привести его в чувство, – либо потому, что он мертв, что иногда случается, либо потому, что он слишком ошеломлен ударами, чтобы стоять на ногах, или потому, что у него сломана рука, и это тоже случается, или потому, что он больше не хочет выносить удары.

– Прошу, поясни, что это за раунды такие, я пока не могу понять, что они значат.

– Наверное, я плохо объяснил, потому что здесь все проще простого. Раунд заканчивается, когда одного бойца сбивают с ног, или швыряют на землю, или он сам падает, промахнувшись, – вот это и есть конец раунда, и он может длиться очень долго или всего с минуту. Тогда бойцы они должны вернуться в свои углы и выйти к отметке, когда будет подан сигнал.

– Понятно: значит, все это так же неопределенно, как игра в крикет, где по-настоящему упорный бьющий может выматывать команду соперника бесконечно. Но скажи, сколько обычно длится бой?

– Ну, сэр, если бы спросил другой джентльмен, – сказал Бонден со своей на редкость обаятельной, несмотря на отсутствие некоторых зубов, улыбкой. – я бы сказал, что сколько угодно. Но вам, ваша честь, я отвечу, что трех-четырех раундов или, скажем, четверти часа обычно бывает достаточно для молодых парней – новичков в боксе, храбрых, но не очень ловких и не обладающих нужными навыками; но если это настоящие бойцы, дерущиеся за солидный куш или из-за обиды на друг на друга, – бывалые, опытные боксеры, – он может длиться очень долго. Даже в боях на флоте я видел, как Джек Торольд со "Льва" и Уилл Саммерс с "Отпора" избивали друг друга на протяжении сорока трех раундов, что продлилось чуть больше часа; а если говорить обо мне, то мне потребовалось шестьдесят восемь раундов и час двадцать шесть минут, чтобы победить Джо Твэйтса в бою за звание чемпиона средиземноморского флота.

– Баррет Бонден, ты меня удивляешь. Я всегда считал, что поединки заканчиваются минут за десять, как дуэли на шпагах.

– Да, кажется, что это долго, но в Лондоне бои идут еще дольше. Галли однажды бился с Бойцовым Петухом два часа и двадцать минут, – один только шестой раунд длился четверть часа, – а Джем Бейчер и Голландец Сэм продержались почти столько же, прежде чем их секунданты согласились на ничью. Оба они хотели продолжать, но едва держались на ногах, ни один из них уже ничего не видел, и их бы и мать родная не узнала.

– О, папа! – крикнула Бригита, и ее голосок дрожал от волнения. – Иди скорее! Надо бежать! У Джорджа кровь ручьем льет... – Задыхаясь от бега, она перешла на ирландский, на котором ей все еще было легче говорить, и объяснила, что всего лишь слегка толкнула его, чтобы показать, как это делают боксеры, и теперь он истекает кровью, как святой мученик. – О, если Джордж умрет, горе и скорбь, о, черная скорбь весь мир наполнит...

– Ну, милая, успокойся, – сказала вышедшая им навстречу Диана. – Не надо так волноваться. Всего лишь немного крови. Все уже прошло. Я его привела в порядок и положила отмокать рубашку, – всегда помни, моя дорогая, что от крови помогает только холодная вода, – а он на кухне ест силлэбаб[39]. Если поспешишь, тебе тоже останется. Стивен, Джек в ярости. Он ждет тебя уже почти пять минут, чтобы показать пруд. Я как раз собиралась тебе напомнить.

– Да благословит тебя Бог, милая, – воскликнул Стивен, целуя ее. – Я совсем забыл об этом.

Направляясь к большому пруду, где тем летом видели скопу и куда суровая зима могла привести с севера случайную черноклювую гагару, они увидели капитана Гриффитса, который ехал по своему обычному маршруту и осматривался по сторонам. Заметив, как они выходят из кустов, он повернул коня.

– Черт возьми, – сказал Джек. – Нам придется еще раз разговаривать с этим субъектом.

– Доброе утро, Обри, – сказал Гриффитс, прикоснувшись к шляпе в сторону Стивена, который ответил ему тем же. – У вас есть какие-нибудь новости из эскадры?

– Ни слова.

– Это удивительно, при таком сильном и устойчивом юго-западном ветре, который почти не меняется. От Уэсана можно за день быть здесь... Я слышал, что в среду состоится бой между вашим рулевым и моим главным егерем. Вы там будете?

– Пока не знаю.

– Боюсь, что сам не смогу его посетить: мне нужно ехать в город на встречу комитета. А вы ее посетите?

– Скорее всего.

– Несмотря на большинство? Что ж... – Он покачал головой. – Но вернемся к поединку: я проявляю к нему живейший интерес и готов поставить на своего бойца любую сумму, которую вы только пожелаете назвать, ставлю семь к пяти.

– Вы очень любезны, сэр, – ответил Джек. – Но в данном случае я не буду делать ставку.

– Как вам угодно, как хотите. Полагаю, вам виднее. Хотя, – добавил он, поворачивая лошадь. – Кто не рискует, тот не пьет шампанского.

В среду они снова были у пруда, на дальнем берегу, – дальше, чем Дандас захотел бы пойти, пока не начнут появляться утки, и когда Джек принялся чинить засидку на краю тростниковых зарослей, пытаясь сделать ее почти неотличимой от окружающих растений, как Хардинг показал ему много лет назад, он сказал:

– На днях этот господин болтал о тех, кто не рискует. Я не могу вам передать, какие риски приходят мне в голову, когда я думаю: одно неудачное падение какой-нибудь несчастливой лошади, или у почтовой кареты отвалится колесо, кто-то собьется с пути, и тогда моя поездка в Лондон приведет меня туда к шапочному разбору и я не успею к заседанию комитета в пятницу. Сегодня я стараюсь быть очень спокойным, чтобы отправиться в путь, как говорится, в ясном уме и трезвой памяти. Я даже не ходил на "Сковородку". Я был абсолютно спокоен. И все же я не понимаю, как это... – Он помолчал немного, а затем тоном цитирующего афоризм человека продолжил: – Сердцем чую, что...

– Нутру не прикажешь?[40] – предположил Стивен.

– Нутру не прикажешь... – нахмурился Джек. – Проклятье, опять вы меня путаете. Короче говоря, чует мое сердце, как вы понимаете.

– Говорят, что это чрезвычайно сложный орган.

– И меня беспокоят самые разные вещи. Скажите, Стивен, вам не показалось что-нибудь странным в манере разговора этого господина?

– Мне показалось, что он более явно лукавил, чем раньше; и я отметил, с каким ударением он упомянул постоянство ветра со стороны блокирующей эскадры. Если я не ошибаюсь, отношения между вами и капитаном Гриффитсом не такие, чтобы он сворачивал с пути, чтобы узнать у вас новости?

– Нет, конечно. Обычно мы лишь обмениваемся формальными любезностями. Никаких приглашений не бывает ни с той, ни с другой стороны, с тех пор как я вернулся домой и сказал, что категорически против их плана огораживания и не только не буду подписывать петицию, но изо всех сил буду выступать против нее.

– Повлияло ли это на нашего адмирала, лорда Странраера? Я имею в виду, на его отношение к вам?

– Не могу сказать определенно. Я его едва знал до того, как "Беллону" передали под его начальство. Но, как я вам уже говорил, он с самого начала был настроен против меня, как против тори, члена парламента от военно-морского флота и сына моего отца.

– Еще один вопрос, Джек: о больших ли суммах идет речь?

– Я не изучал проект подробно, но полагаю, что со временем прибыль будет значительной. Им пришлось бы потратить очень значительные суммы на создание изгородей, рытье канав, осушение и, прежде всего, расчистку, но часть этой общинной земли, если ее будут обрабатывать люди с капиталом, даст отличные урожаи зерна и корнеплодов; а благодаря каналам, проложенным через влажную низменную часть пустоши, через несколько лет это были бы превосходные пастбища. В конечном счете, я полагаю, все это предприятие окупилось бы сторицей. Они неплохо бы заработали.

– То есть это суммы, ради которых люди могут пойти на крайности?

– Думаю, здесь дело не только в деньгах: во-первых, это очень высокое положение человека, владеющего несколькими тысячами акров больших полей с живой изгородью и канавами, – идеальная местность для охоты, если вам она нравится. И, прежде всего, это земля, населенная несколькими крупными фермерами-арендаторами, заботящимися о сохранении своей аренды, и множеством почтительных сельских жителей, которые должны делать то, что им говорят, и принимать то, что им дают, или идти в приход за милостыней. Человек, занимающий такое положение, является таким же автократом, как и капитан военного корабля, но без одиночества, ответственности, жестокости врагов и опасностей открытого моря. С другой стороны, есть удовольствие от того, что ты можешь добиваться своего, несмотря на все сопротивление. И было бы справедливо добавить, что они думают, – или их убедили так думать, – что все это делается для блага страны.

– Судя по репутации лорда Странраера, могли бы вы сказать, что он человек, чья любовь к своей стране, высокое положение в обществе и, между прочим, возможность значительно увеличить его состояние могли бы побудить его изменить общепринятым нормам морали ради достижения этого блага?

– Я не стал бы этого утверждать. Я очень мало о нем знаю. На флоте у него репутация хорошего моряка и сторонника строгой дисциплины, но я не думаю, что его очень любят. У него было мало возможностей проявить личную храбрость, но, насколько я знаю, в ней никто никогда не сомневался. До недавнего потока призовых денег, которые он получил как обладатель адмиральского вымпела, – вы ведь знаете, Стивен, не так ли, что даже сейчас, после реформ Малгрейва[41], адмирал по-прежнему прикарманивает треть призовых денег своих капитанов, хотя он может находиться в порту за тысячу километров от места сражения? Так что, если у него в подчинении несколько удачливых, активных, предприимчивых капитанов фрегатов, он очень скоро может разбогатеть.

– Несправедливо, очень несправедливо. Хотя, когда вы поднимете свой вымпел, возможно, вы будете на это смотреть по-другому.

Джек бросил на него озадаченный взгляд, но продолжил:

– До этого он был небогат, и даже сейчас он держит очень скромный стол, – Он на мгновение задумался. – Нет. Судя по его не слишком привлекательной внешности, я бы никогда не сказал, что он из тех, кто творит зло ради общего блага; но, по правде говоря, Стивен, чем старше я становлюсь, тем меньше доверяю собственным суждениям. Я так часто уже ошибался.

– Даже я совершал ошибки, – печально покачав головой, отозвался Стивен, но Джек уже думал о другом. Он остановился и приложил руку к сильно изуродованному в боях уху.

– Слышите? – спросил он. – Они забивают столбы, чтобы сделать ринг на "Сковородке".

Когда с ранним обедом в Вулкомбе было покончено, мужчины выпили всего по бокалу портвейна, после чего Джек сказал брату:

– Филип, ты не мог бы принести за нас в извинения в гостиной? – Но, прежде чем тот успел ответить, он продолжил: – Нет, черт возьми. Я сам это сделаю.

– Дамы, – сказал он. – Я прошу вас извинить нас. Стивену и Хинеджу так не терпится, что я больше не могу их сдерживать, и как хозяин дома я тоже не вправе их ограничивать. Они говорят, что было бы неуважением к благородному искусству не присутствовать при первом обмене ударами, и в любом случае доктор должен быть там, чтобы при необходимости оживить любого из погибших.

– Они так спешно глотали еду, – сказала Диана, когда за ним закрылась дверь. – что я удивилась, что нам вообще позволили закончить обед.

– Но, по крайней мере, мы можем спокойно выпить кофе, – сказала Софи. – но сначала мне нужно переодеться. Если я сразу не выведу это винное пятно, оно никогда не отстирается; а потом я смогу с чистой совестью штопать чулок.

– Как же они любят эти бои, – сказала Диана, когда она снова спустилась вниз. – Полковник Вильерс, у которого я гостила в Ирландии, когда Стивен был в плавании, – помнишь, он приезжал, Кларисса?

– Конечно, помню. Такой видный пожилой джентльмен, и очень добрый.

– Так и есть, хотя он уже очень ослаб. И все же, несмотря на это, он и его не менее пожилой друг со времен службы в Индии поехали за восемьдесят километров, чтобы посмотреть на схватку между двумя известными бойцами, Кабаном Айки и Тупицей Берком. Вернулись они в отличном настроении, все охрипшие от крика.

– Да, восемьдесят километров – это немало... – начала Софи.

– Прошу прощения, мэм, – сказала кухарка, невысокая, плотная женщина, которая теперь, когда прислуги в доме стало меньше, приобрела гораздо большее значение. – Кухонный насос не подает воду, а как я могу сварить пудинги для капитана без воды? А тем более пудинг с вареньем, который любит мастер Филип?

– А почему он не подает воду, миссис Пирс? – спросила Софи встревоженно. – Не могло же еще пересохнуть?

– Потому что ось сломалась, – сказала миссис Пирс, сложив руки на груди.

– А отчего она сломалась?

– Я никогда ни на кого не жалуюсь, мэм, но, возможно, кто-то крутил ручку, хотя ему и говорили, что так не надо делать.

– А, понятно, – сказал Софи. – Ну, попроси кого-нибудь поставить новую ось.

– Храни вас Бог, мэм, – ответила миссис Пирс. – ни в доме, ни в саду, ни на конюшне ни одного мужика не осталось. Даже бедный старый Хардинг туда поковылял, несмотря на все свои костные мозоли, ведь ему тоже не терпится увидеть это ужасное смертоубийство.

– Ну, не может же быть все так плохо, – вскрикнула Софи.

– Еще как может, и будет, мэм. Этот егерь, Черный Эванс, как его называют, так жестоко избил Уильяма нашей бедной Хетти, из-за каких-то жалких кроликов, что с тех пор он уже никогда не был прежним, и его жена говорит, что и не станет. Говорят, что это сущий дьявол и он должен был биться с самим Томом Криббом, но его дисквалифицировали за то, что он дрался не по правилам и выбил сопернику глаз. Правый глаз. Генри, молодой ученик кузнеца, с ним как-то поссорился, о, Боже ж мой... – Миссис Пирс появилась в доме еще до рождения Софи; она была ценной работницей, хорошо готовила, но была очень разговорчивой, и прошло много времени, прежде чем Софи смогла разобраться в ее рассказах о всяких ужасах и убедить ее воспользоваться насосом для молока до тех пор, пока не вернутся мужчины, чтобы заменить сломанную ось. – Очень хорошо, мэм, – сказала она, но, задержавшись с дверной ручкой в руке, добавила: – Я очень надеюсь, что мистера Бондена не принесут домой без чувств на окровавленном плетне, как беднягу Хэла.

Дверь наконец закрылась. Софи взяла чулок и тут же вернулась к своей мысли.

– Да, конечно, – сказала она. – Восемьдесят километров – это большой путь. Но когда я думаю о том расстоянии, которое Джеку предстоит проехать сегодня ночью и завтра... О, как бы я хотела, чтобы это закончилось.

– Большую часть времени он будет ехать в почтовой карете, – сказала Диана. – И хотя это, может, и не пуховая перина, – я, кстати, терпеть не могу перины: мне нравится, когда под задницей у меня что-то действительно твердое...

– Ох, Ди... – вскрикнула Софи, густо покраснев и бросив тревожный взгляд на Клариссу, которая, к ее облегчению, не обратила на это никакого внимания. Кларисса была хорошей рукодельницей, увлеченной своей работой, а ее прошлое было таково, что вольные или даже неприличные высказывания не производили на нее никакого впечатления.

– ...и человек, который может спать на борту военного корабля, борющегося со штормом, определенно может спать и в почтовой карете. В любом случае, это не займет так много времени. Я помню, капитан Беттесворт рассказывал мне, что, когда он командовал "Курьезом" и вез депеши, он бросил якорь в Плимуте утром 7 июля и прибыл в Адмиралтейство в одиннадцать часов вечера восьмого. А Плимут почти в ста пятидесяти километрах к западу отсюда. Не волнуйся о Джеке, дорогуша. В наши дни на скоростном шоссе почтовая карета может творить чудеса. Ведь почтовая карета... – Она замолчала, потому что в этот момент во двор, громко цокая копытами и звеня сбруей, въехала четверка лошадей, везущая экипаж. Из кареты выскочил высокий молодой человек в морской форме с письмом в руке. – Боже мой! – воскликнула Диана. – это же Пэдди Кэллаган с тендера.

– Какого тендера?

– Как какого – тендера "Беллоны", конечно, дурочка. С "Рингла".

– О, Боже, – в ужасе прошептала Софи. – а я без чепчика. И в этом ужасном старом желтом платье. Прошу, займите его минут на пять, пока я приведу себя в порядок.

– Об этом не беспокойся, – сказала Диана. – Я знаю, с чем он приехал. Я поговорю с ним во дворе.

Она выбежала из комнаты, пересекла прихожую и достигла двери раньше слуги.

– Добрый вечер, мистер Кэллаган, – крикнула она. – Каким ветром вас сюда занесло?

– И вам доброго вечера, мэм. Отличным юго-западным бризом, так что можно два рифа брать, таким вот ветром, – сказал молодой человек, и его большое простодушное лицо (немного напоминавшее окорок) просияло, когда он увидел ее на верхней ступеньке лестницы. – Как приятно вас видеть, и я надеюсь, доктор в добром здравии? Но я привез приказы для капитана Обри, – Он поднял пакет. – и привез их так быстро, как только возможно. Я в первый раз в жизни ехал на почтовой карете. Капитан Дженкинс на этом настоял, чтобы "Рингл" мог поймать прилив; времени осталось совсем немного. Он ожидает на якоре в Вест-Бей.

– Увы, мой бедный мистер Кэллаган, капитан Обри уехал в Лондон по важному государственному делу, – Она спустилась по ступенькам и продолжила: – Но если вы отдадите мне письмо, я обещаю, что он получит его, как только вернется. Простите, если я покажусь негостеприимной, но я действительно считаю, что вам следует поспешить обратно в Вест-Бей, чтобы шхуна могла сразу же вернуться к кораблю, не пропустив этот самый прилив. Нельзя терять ни минуты.

Молодой человек, помощник штурмана, выглядел смущенным, сильно встревоженным и ни в чем не уверенным; она взяла пакет у него из рук, усадила его обратно в карету и крикнула:

– Эй, форейтор, поворачивай живей и скачи обратно. А вы, мистер Кэллаган, передайте, пожалуйста, мои наилучшие пожелания капитану Дженкинсу.

Когда карета выехала из ворот, она стояла на ступеньках, держа в руках конверт.

– Диана, – позвала Софи из прихожей тихим, потрясенным голосом. – как ты могла так говорить? Ты же знаешь, что он на "Сковородке".

– Пойдем-ка в гостиную, милая, – пригласила Диана и, закрыв за ними дверь, продолжила: – Пришел тендер с приказом Джеку немедленно вернуться на свой корабль. Он бы ужасно расстроился, если бы пропустил это заседание комитета и потерял общинную землю.

– Но он никогда не простит нам обмана.

– Нет, дорогуша, – сказала Диана. – И первое, что мы должны сделать, – это послать ему сообщение, чтобы он не возвращался домой, а ехал прямо в Вутон и брал экипаж оттуда.

– Нам же некого посылать, – сказала Софи. – Там такая грубая компания, что отправить кого-нибудь из горничных просто невозможно. Там сейчас настоящий цыганский табор, а в "Герб Обри" и в "Козел" с раннего утра привозят бочки с пивом.

– Я поеду, – сказала Кларисса. – Я не так сильно заметна, как вы обе, и когда я подойду к краю толпы, я смогу позвать кого-нибудь из наших и попросить доктора прийти. Я надену высокие сапоги и старый палантин.

Остальные посмотрели на нее.

– Пожалуйста, возьми Грима, – сказала наконец Софи, встревоженная и пристыженная.

– Да, но только с удушающим ошейником, – сказала Диана, которая видела, как мастиф из конюшни бросался на чужаков. – Я его ему надену, пока ты будешь собираться, – Она говорила это с довольно спокойной совестью: в этом доме и во всей деревне Клариссу считали приживалкой; ее присутствие на "Сковородке" было бы гораздо менее заметно; ее план был лучше, чем любой другой; и хотя собой Диана не могла гордиться, она отдавала должное Клариссе за находчивость.

– Ты не побоишься всех этих грубых мужиков? – спросила Софи, когда Кларисса спустилась вниз.

– Нет. Насколько я знаю, за исключением простой грубой силы, они ничем не более опасны, чем мы сами. На самом деле, даже меньше, поскольку большинство из них строго придерживается правила "кобель сучку не кусает", в то время как к нам это не относится.

Первым впечатлением Стивена от боксерского поединка действительно была простая грубая сила. Судья, известный трактирщик из Бридпорта[42] и сам бывший боксер, вызвал бойцов на середину огороженной веревкой площадки; оба были раздеты до облегающих штанов длиной до колен и удобных туфель. Они встали по обе стороны от него: Бонден, все еще загорелый после плавания и немного выше ростом, с косицей, туго стянутой вокруг головы (повязки были запрещены, так как слишком походили на защиту), и Эванс, который был шире в плечах, тяжелее, с мертвенно-бледной кожей, за исключением тех мест, где ее прикрывали густые черные волосы. Ни у кого из них не было времени на тренировки, но оба были в хорошей форме: крупные, сильные мужчины. Судья назвал их имена под одобрительные возгласы с обеих сторон и, хрипло прокричав ритуальные слова, отправил каждого в свой угол, провел отметку на зеленом ровном газоне, отошел за канаты и крикнул:

– А теперь начинайте, господа, и пусть победит сильнейший.

Под одобрительные крики всех собравшихся – большинства мужчин и мальчишек по меньшей мере из семи деревень и всех окрестных ферм, – соперники вышли к отметке.

Видно было, что руки друг другу они пожимать не собирались. С мгновение они пристально смотрели друг на друга, сделав несколько легких ложных движений головой и телом, и в тот же момент обменялись сериями сильных ударов по голове и корпусу, большинство из которых были блокированы, а затем сошлись вплотную, проверяя вес и силу друг друга.

– Это больше похоже на борьбу, чем на что-либо другое, – сказал Стивен. Он, Джек, Дандас и Филип сидели на склоне холмика за углом Бондена. – Смотрите, этот отвратительного вида волосатый громила схватил Бондена за руку.

– Он пытается бросить его через спину, схватив за руку и туловище, – сказал Джек.

Так оно и было, – действительно смертельно опасный, но неудавшийся прием, потому что, внезапно повернувшись, Бонден сам швырнул Эванса вперед, и тот рухнул лицом вниз.

– Прыгай на него! Ломай его скорее! Врежь ему по яйцам! – ревели болельщики из Вулкомба по обе стороны от Джека и выше по склону холма. Но Бонден только кивнул, улыбнулся и вернулся в свой угол, где присел на колено к своему секунданту, – Тому Фарли, бывшему товарищу по кораблю, который пришел с капитаном Дандасом, – в то время как второй, почтенный Киллик, вытирал губкой кровь с его лица: даже пришедшийся вскользь удар рассек ему бровь. Он дышал довольно часто, но выглядел бодрым и собранным, и когда судья объявил время, он вскочил так резво, как только могли пожелать его друзья, встретил Эванса у отметки и мгновенно нанес ему серию ударов, обходя его защиту, слева и справа в голову – удары, которые тот переносил с видимым безразличием, хотя пошатывался и обливался кровью. Эванс снова подошел вплотную, и опять последовала долгая, упорная борьба за более выгодную позицию, пока Бонден, наконец, не разорвал дистанцию, сначала отскочив назад, а затем прыгнув вперед и проведя мощнейший удар левой, который мог бы положить конец поединку, если бы попал в цель. Но на удивление быстро для такого грузного человека Эванс сместился сантиметров на пятнадцать влево, и уже Бонден, поскользнувшись на траве, упал под насмешки с дальнего конца "Сковородки", где друзья егеря и более зависимые арендаторы капитана Гриффитса сидели вместе с историческими противниками Вулкомба, уроженцами деревень Холт, Вулкомб-Мейджор и Стипл-Манстед.

Только в третьем, а особенно в четвертом и пятом раундах Стивен начал понимать, что здесь дело решает не просто грубая сила, а что-то гораздо большее. Оба бойца были серьезно избиты, но дрались с большим пылом; они уже не раз проверили друг друга на прочность; и хотя Бонден двигался быстрее противника и боксировал более хитро, удары Эванса, особенно по корпусу, были намного тяжелее. В какой-то момент они сошлись лицом к лицу в середине ринга, нанося друг другу удары с необычайной быстротой и силой, но он заметил, что почти все удары, которые он мог заметить, отражались противником; действительно, несмотря на кажущийся хаос движений рук и ударов, все это не так уж и отличалось от схватки фехтовальщиков: почти мгновенное предвидение атаки, отскок назад, блок и молниеносная контратака.

Он сидел там, наблюдая, как они кружат, маневрируют, обрушивают друг на друга шквал ударов, сближаются и борются, сцепившись, или расходятся для новой атаки; он смотрел за боем под ясным светом, падавшим с высокого, затянутого пеленой неба, под рев противоборствующих групп болельщиков, – казалось, они были на арене маленького провинциального римского городка, – и он уже был так же возбужден, как и все остальные, и призывал своего старого друга и товарища по плаваниям сделать финальный рывок и победить, крича ему что-то, хотя и свой голос едва мог расслышать из-за страшного шума вокруг.

Два затяжных раунда, продолжавшиеся по десять минут каждый, и следующий за ними закончились нокдауном, первые два в пользу Бондена; но ни один из них не был по-настоящему ошеломляющим, хотя после второго нокдауна секундант Эванса помогал ему вернуться в свой угол. Третий нокдаун последовал после короткой схватки, во время которой Эванс сократил дистанцию, подставил Бондену подножку и повалил его навзничь, а потом намеренно упал на него и, под громкие вопли неодобрения, ударил коленями в то место, где он мог нанести наибольший вред. Под оглушительный рев толпы о нарушении правил оба судьи у ринга посмотрели друг на друга и на рефери, который согласился с одним из них, что бой должен продолжаться, хотя при этом покачал головой. Киллик и Фарли вернули Бондена в угол и привели в чувство, как могли, и, когда был объявлен следующий раунд, он довольно резво вышел к отметке.

К этому моменту оба бойца были сильно избиты: лицо и уши Эванса были покрыты кровью, а его левый глаз был почти закрылся; а Бонден, хотя и не показывал виду, тоже получил во время схватки серьезный урон, и по его позе и дыханию Стивен понял, что у него могут быть сломаны два или три ребра. Сказалось и недостаточное время на подготовку к бою, и, словно по молчаливому согласию, в следующем раунде они рано схватились на ближней дистанции, не столько нанося удары, сколько стремясь захватить соперника для решающего броска, или, по крайней мере, стараясь сохранить силы.

Поединок продолжался уже сорок минут (Стивен, наблюдая за тем, как они задыхаются в своих углах между раундами, не мог поверить, что они могли продержаться так долго), и оба уже были очень измотаны, а костяшки пальцев Бондена были разбиты до костей.

Во время этого медленного, зловещего танца, сопровождавшегося тяжелыми стонами крайнего напряжения сил, кровь из рассеченного лба затуманила зрение Бондена, и он позволил оттеснить себя в дальнюю часть ринга, почти к канатам нейтрального угла, где массивный корпус Эванса скрыл его от глаз судей. Тут он почувствовал внезапную перемену в напряжении сжимающих его рук, услышал очередной тяжелый вздох, и коварное колено яростно устремилось ему между ног. Он дернулся назад прежде, чем удар достиг цели, оторвался от Эванса и нанес ему два страшных удара, не таких размашистых, так как он был прижат к канатам, но прямо в незащищенное лицо. Он почувствовал, как под его кулаком ломаются зубы, услышал животный вопль боли и ярости, и его прижала к канатам огромная, волосатая, потная туша. В жестоком захвате его голова оказалась под верхним канатом, туго замотанные волосы растрепались, и когда он бросился в ринг, чтобы закончить бой, Эванс схватил его за косицу обеими руками и из последних сил ударил головой об угловую стойку, а потом повалился сам.

В тишине, которой сменился оглушительный рев толпы, секунданты унесли своих бойцов прочь; но когда был объявлен следующий раунд, друзья Эванса могли просто подтолкнуть его – шатающегося, полуослепшего, ничего не понимающего, – к отметке в центре ринга, а вот Киллик и Фарли и этого не могли сделать.

Бонден лежал на спине, лицом к безмятежному небу, и Стивен, склонившись над ним, сказал:

– Не бойтесь, Джек. Конечно, у него сотрясение, но кости черепа целы. Он может быть без сознания несколько часов или даже дней, но затем, с Божьей помощью, ваш рулевой очнется. Эй, Киллик, найди плетень! Его нужно отнести в дом и положить в темной комнате.

Позади них разгорелась потасовка между людьми из Вулкомба, которые клялись, что последний прием был нечестным, и теперь уже не таким уверенным в себе меньшинством, включавшим друзей егеря и их сторонников. Но Киллик и какой-то пастух притащили плетень, и маленькая печальная процессия направилась к Вулкомбу, не обращая внимания на новую битву.

– Разве это было честно? – тихо спросил Стивен, когда они отошли немного подальше.

– Ну, на тоненького, так сказать, – сказал Дандас. – Джентльмен Джексон хватал Мендосу за волосы, когда победил его в 97-м... а это, конечно, миссис Оукс идет по дорожке с собакой из конюшни?

Так оно и было на самом деле, и целый ряд признаков – ее несколько нерешительная поза, выбранный ей невероятный маршрут и многие другие, едва поддающиеся определению, – пробудили в Мэтьюрине разведчика. Воспользовавшись вынужденной медлительностью носильщиков, он поспешил вперед; Кларисса полностью доверяла ему и подробно рассказала, что произошло, употребив для этого не более десяти слов.

– Позвольте мне этим заняться? – спросил он. Она кивнула, и он вернулся к остальным. – Джек, – крикнул он еще издалека. – с прискорбием должен сообщить, что произошло досадное недоразумение, и карета, которую вы будете делить с мистером Джаддом, была заказана в Вутон; в данный момент она ждет там, и он просит вас немедленно присоединиться к нему.

Джек не всегда сразу улавливал суть длинных, замысловатых и даже полностью вымышленных историй Стивена, но он хорошо знал своего друга и мог лучше большинства других людей истолковать определенную неподвижность его взгляда; и он смутно помнил, что мистер Джадд был одним из самых важных и опытных чиновников Уайтхолла, а потому без колебаний ответил:

– Проклятье, мне нужно сейчас же ехать, – И он обратился к Клариссе: – Большое спасибо, что ты пришла. Пожалуйста, передай от меня привет Софи и скажи ей, что я очень сожалею, если эта ошибка произошла по моей вине, а, смею предположить, так оно и было.

– Я пройду с вами метров двести, – сказал Стивен. – но не больше, так как должен быть с пациентом.

Пока они шли, он рассказал ему все новости, и Джек воскликнул:

– Боже, благослови Диану и миссис Оукс, эту прекрасную женщину; я уверен, Софи тоже об этом подумала бы, но позже: ей не занимать ни решительности, ни мужества, но, вероятно, она не так быстро соображает. Этот удар надо нанести с полулета. Благослови их Господь, я бы ни за что на свете не пропустил заседание комитета, а что касается блокады, то на данном этапе войны три-четыре дня ничего не решают, и мои кости в порядке[43], – Помолчав, он добавил: – И все же, Богом клянусь, хотел бы я уезжать без этого проклятого дурного предзнаменования. Такие вещи могут совсем выбить человека из колеи. Ведь с этим егерем было покончено: он бы и одного раунда не продержался. И даже если бы он вышел к отметке, Бондену достаточно было лишь толкнуть его, чтобы он упал и больше не поднялся.

Стивен давно знал, что бесполезно бороться со этой слабостью обычных суеверий: ни один моряк, которого он когда-либо знал, даже самый выдающийся, даже полный адмирал во всем великолепии золотых галунов, в таком случае никогда бы не поддался доводам рассудка, какими бы красноречивыми они ни были. Поэтому он остановился и сказал:

– Прощайте, дорогой Джек, и пусть вам сопутствует удача во всем. Мне нужно быть с пациентом.

– Вы же не опасаетесь за его жизнь, Стивен? – спросил Джек, серьезно глядя ему в глаза.

– Нет. Храни вас Бог.

– Еще кое-что. Как вы думаете, они хотели меня испортить?

– Не уверен, что знаю это выражение.

– Ну, разумеется. Прошу прощения. Это народное словечко я впервые услышал, когда разводил лошадей в Эшгроуве: всякий сброд, околачивающийся возле скаковых конюшен, Ньюмаркета и так далее, использует его, когда они говорят, что с лошадью что-то сделали, чтобы она плохо бежала, и вы можете смело ставить на то, что она проиграет. Не так давно одного такого мошенника по имени Доусон даже повесили. Я хотел сказать следующее: как вы думаете, Гриффитс и его дядя, наш командир, прислали мне этот приказ срочно следовать к эскадре, чтобы помешать мне присутствовать на заседании комитета?

– Меня бы не удивило, если бы так поступил Гриффитс, но поскольку я никогда не видел лорда Странраера, я не могу составить о нем никакого мнения.

– Вы правы. Глупый вопрос. Но, надеюсь, вы увидите его в воскресенье. Я собираюсь вернуться в пятницу, в субботу отправиться в Торбей, и там мы обязательно найдем какое-нибудь судно, входящее в эскадру, которое доставит нас туда, возможно, к воскресенью. Они же всегда заходят в Торбей, как вы знаете.

– Тогда до пятницы, и да хранит вас святой Патрик.

Немного найдется более разносторонних святых, чем Патрик, и Джеку сопутствовала удача и в парламентских делах, и на обратном пути, до самого последнего этапа, когда одна из лошадей потеряла подкову недалеко от Труггетс-Хэтч, – деревни, из которой был бы хорошо виден сам Вулкомб, если бы между ними не возвышался холм. Пока они ждали в "Голове короля и восьми колоколах", а кузнец раздувал свои меха, Джек сидел у стойки, где заказал кружку эля.

– Что ж, сквайр, – сказал хозяин, ставя ее перед капитаном и вытирая стол. – позвольте спросить... – Он хорошо знал Джека; у него была сестра, вышедшая замуж за одного из поселян, кормившихся с общинной земли в Симмонз-Ли, так что у него был интерес, хоть и не прямой, и все же он колебался, пока не увидел, как над кружкой появляется сияющее лицо капитана Обри, на котором безошибочно угадывалось выражение удовлетворенного желания промочить горло. – ...позвольте спросить, как все прошло?

– Мистер Эндрюс, лучшего и желать нельзя было. Петиция об огораживании была отклонена как из-за недостаточного числа голосов, так и, прежде всего, из-за прямого и твердого несогласия лорда поместья. Так что нашей пустоши ничего больше не угрожает, и мы и дальше сможем ей пользоваться.

Хозяин громко рассмеялся от удовольствия и, вытерев руку о штаны, протянул ее Джеку.

– Поздравляю вас с победой, сэр. Теперь этот черноусый утрется; наши парни прошлись по его фазаньим угодьям в ночь после того грязного, проклятого Богом боя, и я осмелюсь сказать, что, когда они услышат об этом, они и его оленям спуску не дадут. О, сэр, могу я сказать Тому, сыну моей сестры и Хокинса? Она так обрадуется. Она очень волновалась, вся измучилась, исхудала и побледнела: у них ведь ни клочка бумаги, подтверждающего их права, хотя Хокинсов в нашем приходе десятки, – Его голос доносился уже из глубины дома: – Том! Том! Том! Садись на свою кобылу и скорее сообщи маме, что все хорошо. Капитан показал этим ублюдкам.

Кляча Тома хоть и не была шхуной "Летучие детки"[44], а бежала в своем странном темпе, которому трудно подобрать название, прижимаясь животом к самой земле и сверкая копытами, но все же она добралась до Вулхэмптона задолго до того, как кузнец из Труггетс-Хэтч подогнал и закрепил подкову, так что, когда карета Джека добралась до деревни, обе стороны улицы были забиты восторженными жителями, многие из которых хотели пожать ему руку, в то время как другие говорили, что были уверены, что все так и закончится; но большинство довольствовалось криками "Старый добрый капитан Джек" или "Ура, ура, ура". И когда Джек добрался до своего дома в Вулкомбе, вся его семья и домочадцы стояли рядами на широких ступенях, как в сцене, завершающей пьесу со счастливым концом на Друри-Лейн[45], за исключением того, что ни один легально действующий театр никогда бы не выставил такую чумазую пару детей, как Бригита и Джордж: девочка, унаследовавшая бесстрашное отношение своих родителей к лошадям, показывала своему кузену, как убирать навоз в конюшне, в которой великолепная временно одолженная упряжка проводила все свободное от поездок миссис Мэтьюрин по сельской местности время. Перецеловав всех женщин вокруг, Джек пожал забинтованную руку Бондена и тихим голосом, подходящим для такого избитого человека, сказал:

– Ну что, Бонден, надеюсь, ты чувствуешь себя сносно? Я и не надеялся так скоро увидеть тебя на ногах после того грязного боя.

– Капитан говорит, что надеется, с тобой все в порядке, – сказал Киллик тоном, который, по его мнению, больше подходил для человека, недавно лежавшего без сознания. – И ничего не болит.

Бонден осторожно опустил голову и пробормотал что-то, что Киллик перевел как:

– Он говорит, что тому убл... второму парню пришлось еще хуже, и на него уже все рукой махнули.

Все они прошли в прихожую, а оттуда в переднюю гостиную, где Падин отозвал детей в сторону и повел их умываться; но даже при этом рассказ Джека о его триумфе в Лондоне не был таким открытым и искренним, каким он мог бы быть, если бы присутствовало меньше людей. Так же скованно себя чувствовала и Софи, которая вручила ему приказ вернуться на корабль, "который пришел после того, как ты уехал", как она выразилась, покраснев при этом.

И все же, несмотря на то, что Джек был вынужден сдерживаться в выражениях, он говорил довольно свободно и с растущим удовольствием. Он отмахнулся от письма, сказав только:

– Да, дорогая, мне об этом известно. Я завтра поеду на почтовой карете в Торбей со Стивеном, если он сможет, или послезавтра.

– Никакой почтовой кареты, – сказала Диана. – Я сама отвезу вас в экипаже Чамли, а если генерал Харт сдержит свое слово, то с его запасной парой мы поскачем в карете, запряженной шестеркой. Поедем, как полагается! Я всегда мечтала проехать на шестерке по английскому шоссе.

– А раньше ты разве не правила шестеркой? – с тревогой спросила Софи.

– Конечно, правила, но в Индии. И пару раз в Ирландии, в экипаже Неда Таафа, – добавила она, кивнув Стивену.

– Мы были бы очень рады, – сказал Джек, поклонившись. – А теперь позвольте мне рассказать вам о комитете. Во-первых, как вы знаете, капитан Гриффитс в этих краях человек новый. У него в округе мало знакомых; он не знает о связях между более старыми семьями или о давней дружбе, перекрестных браках и так далее, и ни он, ни парламентский юрист, которого он нанял, не знали о том факте, что Гарри Тернбулл – мой двоюродный брат, и более того, дважды, с тех пор как он женился на Люси Бретт. И потом, он не состоит ни в одном приличном клубе и не осознает важности такого членства, – И Джек, и Стивен были членами клуба Королевского научного общества, что было довольно престижно; но они также состояли в клубе "Блэкс", что говорило об их проницательности, потому что, хотя это заведение и не могло похвастаться такой же ученостью, его члены были более дружелюбными, и иметь в нем друзей было очень полезно с точки зрения связей в обществе. – В кофейне я встретил Фрэнка Кроушея, члена парламента от Вестпорта; он сказал, что тоже был членом комитета, – я так понимаю, что их выбирали за готовность голосовать без лишних вопросов за позицию министерства, и было известно, что я воздержался, когда проходили слушания о бюджете военно-морского флота, что не придало мне популярности, – и он очень тактично и, как вы могли бы выразиться, ненавязчиво дал мне понять, что его сын выдвинут кандидатом на выборах и что он был бы очень благодарен, если бы я оказал ему поддержку. И он сказал мне, что в комитете есть еще несколько человек из "Блэкс", а также кузен Гарри. Этого еще не хватало, подумал я, ведь Гарри был в отвратительном настроении, проиграв полковнику Уэйли больше денег, чем ему хотелось бы; он разговаривал со мной едва ли не грубо, этот проклятый полковник его до нитки обобрал, последнюю рубашку забрал, подлец. Вы же знаете, каким грубым может быть Гарри Тернбулл: он, должно быть, дрался на дуэлях чаще, чем кто-либо другой в стране, очень опасный стрелок и чрезвычайно вспыльчивый человек. Поэтому, когда я вошел в зал заседания комитета и увидел, что он все еще выглядит таким же разъяренным, упрямым и кровожадным, мне стало не по себе; и хотя улыбки Кроушея и двух других членов "Блэкс" были ободряющими, у меня не было особых надежд, пока адвокат не начал обсуждение. Его тихий подобострастный тон не устраивал Гарри, который все время просил его говорить громче, ради Бога, говорить как христианин, а не мямлить про себя. В его молодости никто не мямлил, сказал он, и можно было разобрать каждое слово. Если бы в то время кто-то начал мямлить, его бы сразу за дверь вышвырнули. Затем появилась сама петиция: ее передали председателю, – им был, разумеется, Гарри, – и он начал зачитывать имена просителей и их статус: Гриффитс, некоторые из его друзей, некоторые из наиболее богатых фермеров. Потом он вдруг вскричал: "А где же пастор? А попечитель прихода?" "Последние пять лет настоятель был в отъезде по состоянию здоровья, сэр; говорят, что сейчас он на Мадейре, но не отвечает на письма, а викарий не может выступать от его имени". "А где тогда попечитель прихода? А лорд поместья? Это одно и то же лицо, я так полагаю. Почему его имени нет в списке?" Гриффитс покраснел и что-то прошептал адвокату. Тогда я встал и сказал: "Я попечитель прихода, сэр, и лорд поместья. Моего имени там нет, потому что я категорически против огораживания и против этой петиции". Гарри огляделся по сторонам, записал какие-то цифры на листке бумаги, а затем сказал Гриффитсу: "Что вы тут устроили, сэр? У вас хватает наглости подавать петицию с этим крайне незначительным большинством голосов по стоимости земли, когда вы прекрасно знаете, что обычно требуется три четверти или четыре пятых. И что еще хуже, гораздо, гораздо хуже, вы делаете это вопреки воле лорда поместья, статус которого в данном вопросе повыше вашего. В первый раз я с таким сталкиваюсь. Вы меня удивляете, сэр. Я просто поражен".

Все это время Киллик и дворецкий Мэнсон стояли за дверью. Из-за взаимной неприязни они с самого начала старались избегать друг друга, но жгучее любопытство и универсальное оправдание "За любым из нас могут послать" привели их к перемирию, и их уши были очень близко к двери в тот самый момент, когда миссис Пирс с негодованием протиснулась между ними и ворвалась в комнату.

– Мэм, – воскликнула она, держа в руках огромную рыбу. – я не могла докричаться до мужчин, я не могла послать горничную, а я должна узнать это сию же минуту. Если мне нужно готовить ее на обед, то я должна об этом узнать прямо сейчас. Судя по тому, когда били часы, ее принесли с четверть часа назад. Двенадцать килограмм, честное слово.

Все с восхищением смотрели на серебристого, трепещущего, свежевыловленного лосося, а на боку у него была карточка с надписью "Для нашего капитана с любовью от всех в "Гербе Обри".

Однако ночь, которая должна была стать столь же триумфальной, таковой не стала: непонимание, несвоевременность и обычная усталость сыграли свою роль, и Джек Обри, что бывало крайне редко, проснулся в дурном расположении духа. Он порезал подбородок, когда брился, и, вернувшись в спальню, услышал, как Софи, снимавшая сорочку, произнесла какое-то недовольное замечание, начала которого он не расслышал, но, когда она высунула голову, оно закончилось словами:

– ...эта миссис Оукс.

Джек не стал сразу отвечать, но, завязав шейный платок, сказал:

– Ты часто говоришь "эта миссис Оукс" таким тоном, будто воображаешь, что между нами случилось что-то неприличное, когда мы с ней были товарищами по кораблю. Даже если бы я был Гелиогабалом[46] или полковником Чартерисом[47], и то не случилось бы ничего предосудительного. Она проникла на борт без моего ведома с помощью одного из моих мичманов; я сразу же настоял на том, чтобы они поженились и даже подарил ей часть отреза того малинового шелка, который купил тебе на Яве, чтобы сделать свадебное платье. Возможно, в молодости я погулял немного, но я даю тебе свое святое слово, что я никогда не вел себя недостойно в море и никогда, ни при каких обстоятельствах не взглянул бы на жену одного из моих офицеров. Поэтому прошу тебя больше не назвать ее "эта миссис Оукс".

Софи покраснела так же густо, как ее яванский шелк, опустила голову и ничего не ответила, и крайнюю неловкость разрядил только звук колокольчика к завтраку, в который Джордж и Бригита, все еще в ночных рубашечках, изо всех сил зазвонили.

Диана, которая часто опаздывала, в данном случае проснулась вовремя. Позавтракав при свечах, они отправились в путь рано утром, когда на западе еще были видны звезды, а Венера клонилась к закату. "Погнали", крикнула Диана с козел, и экипаж плавно покатил прочь, а за ней последовала карета с Килликом и Бонденом, который был не в состоянии ехать снаружи, оставив на ступеньках печальную группу людей, которые махали руками, а некоторые даже плакали.

Мужчины тянули жребий, чтобы решить, кто будет сидеть рядом с Дианой на первом перегоне, и выбор пал на Дандаса, так что Стивен и Джек оказались внутри кареты, а главный конюх и мальчишка-слуга – сзади. Джек некоторое время молчал. Они с Софи довольно часто ссорились, – хотя, возможно, и реже, чем большинство супругов, – но никогда не делали этого при расставании. Правда, это было не такое уж большое расставание, – отпуска из блокадной эскадры у Бреста были довольно частыми, и письма ходили довольно быстро, – и к тому же, отношение Софи к Клариссе Оукс (лишь гостье, в конце концов) чрезвычайно раздражало его, тем более что в свое время у него было сильное искушение сбить Клариссу с пути истинного, ведь Джек был не из тех, кому целомудрие дается легко, и он с большим трудом взял себя в руки, – но сейчас он пожалел о своих словах. Наконец он сказал:

– Старый Хардинг считает, что лосося заказал Гриффитс и что его привезли в дилижансе, оставив в "Гербе", – в деревне говорят, он заказал обед на целых двадцать персон, – потому что ни в одном из наших ручьев никогда не водилась такая рыба. Но я надеюсь, что наши люди не перегнут палку.

– Молодые парни вчера взяли у него пару оленей, и егеря повсюду рыскали. Я слышал выстрелы.

– Да неужто? – воскликнул Джек и продолжил бы, но карета уже выехала на деревенскую улицу, и вокруг было полно тех самых молодых парней. Они начали кричать и махать руками, и лошади пустились вскачь. К счастью, генерал Харт не сдержал свое обещание предоставить дополнительную пару лошадей, но даже в этом случае у Дандаса возникло искушение перехватить поводья. Однако решительность на пылающем лице Дианы и те выражения, с которыми она осаживала лошадей, заставили его передумать, и вскоре упряжка уверенно поднималась на холм перед Мейден-Оскоттом. – Да, я надеюсь, что они не будут слишком забываться, – повторил Джек. – Красть чужих оленей, может быть, и очень интересно, но это действительно серьезное преступление, если вы предстанете за это перед судом, особенно если вы как-то маскировались, – а Билли Хесс, который только что бежал рядом с каретой, до их пор не снял что-то вроде юбки, и на лице у него видны следы черной краски, – и тем более, если вы были вооружены. Вы слышали выстрелы... Этот Гриффитс – злобный тип, слабак, вы бы видели, как он струсил перед Гарри Тернбуллом, но и жестокий. А еще это проклятое дурное предзнаменование, – Он мотнул головой в сторону кареты, в которой ехал бедняга Бонден, и погрузился в тревожные мысли, пока экипаж поднимался все выше и выше, а лошади, уже разогревшиеся, все сильнее налегали на упряжь.

На вершине холма он оглянулся, чтобы в последний раз взглянуть на Вулкомб, раскинувшийся далеко-далеко внизу, с его обширными общинными землями, деревнями и большим прудом, который уже посеребрил наступающий день.

– О, Боже мой, – воскликнул он, потому что там, за Вулкомбом, горели стога с сеном, и огромная пелена дыма тянулась на запад, подсвечиваемая снизу красным. Он опустил стекло, высунулся наружу и крикнул конюху, стоявшему позади: – Это что, рига Хордсворта, Джон?

– Это на земле мистера Гриффитса, сэр. На новом участке, который он взял, чтобы округлить свои владения вокруг главной фермы.

Они перевалили через гребень холма, и с дальнего склона уже ничего не было видно. Вскоре они были уже далеко, на ровном участке дороги перед гораздо более крутым спуском к Мейден-Оскотт и реке; Стивен и Джек услышали, как Диана понукает лошадей. Впереди виднелась двуколка, запряженная красивой гнедой кобылой, в которой сидели молодой человек с девушкой.

– Дандас, будьте добры, попросите их посторониться, – сказала Диана, и он окликнул двуколку своим капитанским голосом.

Девушка толкнула локтем молодого человека, который оглянулся, щелкнул кобылу кнутом и, пригнувшись, погнал ее вперед.

Постепенно карета обогнала двуколку, Диана была вся сосредоточена на управлении лошадьми, но впереди был поворот налево, и до него оставалось меньше двухсот метров.

– Дайте дорогу, сэр. Немедленно съезжайте на обочину, – крикнул Дандас со всем авторитетом, выработанным за двадцать лет в море. Его усилия вкупе с мольбами побледневшей девушки заставили молодого человека придержать лошадь, и он съехал одним колесом на поросшую травой обочину; карета пронеслась мимо, провожаемая взглядом, полным неприкрытой ненависти.

– Там почти метр запаса был, так что хорошо прошли, – сказал Стивен, расслабившись.

– Да, хорошо, – сказал Джек. – Очень хорошо. Но я опасаюсь моста в Оскотте. Диана ведь знает его?

– Само собой, она целыми днями колесила по всей округе: это ее любимое занятие. Но скажите, где же юный Филип?

– Ну, он остался дома, чтобы поклоняться миссис Оукс. Вы заметили его очарованный взгляд? Нет, конечно, вы ведь сидели рядом с ним. Хотя вы могли видеть, как он поднял ее салфетку и прижал к губам. Но все же этот мост – очень опасное место. Вы спускаетесь с очень крутого холма в центре деревни, и прямо перед вами оказывается мост, прямо слева от вас, там поворот без всякого обзора под углом в девяносто или даже сто градусов, и все это совершенно неожиданно. Вам придется резко поворачивать, а это чертовски узкий мост с низкой каменной стеной по обеим сторонам, и если вы не проскочите точно посередине, то врежетесь в угол и окажетесь в реке глубиной в семь метров, ведь там омут, и карета вас сверху накроет. Как думаете, может быть, вам стоит ей об этом сказать?

– Нет. Она прекрасно управляет экипажем, вы же знаете.

– Ладно, тогда я скажу, – решил Джек.

Стивен поклонился, и через мгновение Джек снова опустил стекло, высунулся наружу и примирительным тоном позвал:

– Кузина, эй, кузина, слышите?

Карета заметно замедлила ход.

– Что там еще? – спросила Диана.

– Просто я подумал, что, поскольку я, так сказать, местный житель, мне, возможно, следует сообщить вам об очень опасном мосту в Мейден-Оскотте. Но, может быть, вы и так о нем знаете?

– Джек Обри, – сказала она, – если вам не нравится, как я управляю этой каретой, берите сами эти чертовы вожжи и проваливайте.

– Нет, совсем нет, – воскликнул Джек. – Я просто подумал... – Лошади возобновили свой размеренный бег, а Джек откинулся на спинку сиденья. – Похоже, я ее обидел, – сказал он. – хотя говорил очень уважительно и вежливо.

– Вполне возможно, – ответил Стивен.

Спуск с холма становился все круче и еще круче. Показались первые дома, и очень скоро они оказались на главной улице, где Дандас покрикивал, чтобы с дороги поскорее убирали собак, кошек, ослов и детей, и лошади мчались гораздо быстрее, чем Диана позволила бы в другое время. Она натянула поводья именно так, как было нужно, чувствуя в руках каждое малейшей движение лошадиных морд, а внимательный взгляд был прикован к левому ближнему углу стены, пересекавшей мост, – стены, выщербленной бесчисленными транспортными средствами за последние четыреста лет. Бросив последний взгляд на ступицу ближнего к ней переднего колеса, она ослабила натяжение поводьев, цыкнула на ведущих коней и направила экипаж прямо на узкий мост, по которому он, на пядь разминувшись с камнем и не сбавляя хода, промчался на другую сторону.

Там, где Мейден-Оскотт-роуд, снова поднявшись и опустившись, соединялась с Эксетерским шоссе, она остановилась на знаменитом постоялом дворе у прелестного ручья и, пока остальные держали лошадей под уздцы, проворно спустилась вниз. Джек, стоя у нижней ступеньки, подал ей руку и сказал:

– Я прошу прощения, Диана.

– Не стоит, Джек, – сказала она с ослепительной улыбкой – она выглядела просто великолепно, раскрасневшись от свежего воздуха и возбуждения. – На ваших кораблях мне тоже не раз было не по себе. А теперь будьте добры, закажите номер, кофе, тосты и, возможно, яичницу с беконом, если у них нет ничего получше, – Господи, я бы не отказалась от приличного второго завтрака. Но сейчас мне надо передохнуть.

Джек распорядился, чтобы лошадей напоили и прогуляли взад-вперед, прежде чем немного покормить, и уже возвращался к своим друзьям перед гостиницей, когда услышал, что его окликают по имени. Это был Уильям Долби, за ним следовал Гарри Лавэйдж, оба его старые друзья (Лавэйджа называли "старым развратником"), они переходили дорогу от ручья, у них в руках были удочки, и оба выглядели совершенно счастливыми. И действительно, это было восхитительное утро и красивейшее место: бегущая среди гладких зеленых берегов вода, аромат свежескошенной травы и множество рассекавших воздух ласточек.

– Только посмотрите на наш улов! – воскликнул Долби, открывая свой мешок. – О такой форели можно только мечтать, чудесный денек!

– У меня одна была еще больше, – добавил Лавэйдж. – Вы должны с нами позавтракать. Ха, у нас там не только две рыбы и пять хлебов! Эй, Дик, – обратился он к официанту. – накрой для нас всех в "зале с дельфинами", пожалуйста.

Они медленно двинулись по переднему двору, восхищаясь рыбой, разговаривая о кларете, утках и наживке, и Лавэйдж сказал:

– И на обед будет достаточно, а если нет, мы наверстаем упущенное на вечерней ловле. На рыбной диете мужчины скачут, как кузнечики, ха, ха! С нами Нелли Клэпхем и ее младшая сестра Сью, такая жизнерадостная, веселая... – Он осекся и переменился в лице, потому что на крыльце стояла собиравшаяся присоединиться к ним Диана, и было совершенно очевидно, что она была не из тех женщин, с которыми он собирался разделить завтрак.

Они прервались, чтобы поприветствовать ее и представиться друг другу, и Стивен сказал:

– Дорогая, эти джентльмены пригласили нас позавтракать с ними и отведать самой лучшей форели, которую когда-либо видел свет. Но, возможно, ты устала после долгой дороги и предпочла бы посидеть в тишине, съев немного жидкой каши и, возможно, выпить совсем маленькую чашечку шоколада. Я бы не советовал сейчас сливки и сахар.

– Ну, вот еще! Я была бы очень рада отведать улов этих джентльменов в компании их подруг, которых я встретила на лестнице. Они показались мне милыми молодыми леди и так чудесно пели.

Завтрак вышел на славу. Молодые леди, обнаружив, что Диана не собирается важничать, вскоре преодолели свою застенчивость; форель была превосходной, беседа непринужденной и веселой, и в конце Нелли, сбегав наверх за маленькой гитарой, спела им песню, которую подхватили многие другие постояльцы гостиницы, в том числе и сияющий, едва узнаваемый Киллик у окна, в то время как Долби умолял Диану и ее компанию остаться на ужин, ведь у них будет знаменитый суп из зайчатины и тетерева из Сомерсета.

– Благодарю вас, сэр, – ответила она. – Я бы с радостью, но я обещала доставить этих джентльменов в Торбей, и я их доставлю, несмотря на определенную неуверенность со стороны некоторых членов экипажа.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Так она и сделала, довольно рано на следующее утро, так как они провели ночь на постоялом дворе уже недалеко от берега, поскольку рыбацкие поселки на самом побережье были довольно примитивными, и перевалили через северные холмы, когда уже начался утренний прилив. Нынешняя блокада Бреста осуществлялась гораздо меньшей эскадрой, чем та, которой командовал Корнуоллис в героические дни 1803 года, но даже при этом Торбей был заполнен судами: шлюпы, катера, баржи с продовольствием у берега и несколько линейны х кораблей и фрегатов в море, а, кроме этого, различные проходящие суда и десятки бриксхемских рыболовных шхун с красными парусами, огибающих Берри-Хед круто к свежему северо-восточному бризу, потому что юго-западный ветер стих в течение ночи. Диана придержала коней на гребне холма, и пока они стояли там, глядя вниз сквозь прохладный чистый воздух и улыбаясь, какой-то старый двухдечный корабль, стоявший за скалой Тэтчер, поднял "Синий Питер"[48] и выстрелил из пушки.

– Это, должно быть, старина "Марс", – сказал Дандас. – Теперь им Вултон командует.

– Какой прекрасный момент для отплытия: бриз и прилив такие, о каких можно было только мечтать, – заметил Джек. – Гарри Вултон – отличный, расторопный командир, и если ему удастся быстро подобрать свои шлюпки у мыса Берри, то к завтрашнему утру он будет возле Уэсана. Боже, как я надеюсь, что мы сможем найти кого-то из его людей. Дорогая Диана, кузина Диана, прошу вас, будьте так добры и отвезите нас скорее в деревню; не жалейте лошадей и не заботьтесь о нашем удобстве, чтобы мы успели догнать тот ялик, пока он не отчалил.

– Сделай так, моя дорогая, если тебе не трудно, – сказал Стивен. – Наш прямой долг – быть на борту, не теряя ни минуты.

Но дорога вниз была ужасно извилистая, и даже самый искусный и бесстрашный кучер не мог бы пробиться сквозь плотно сбившееся стадо угрюмых тускло-красных быков, которые медленно, но неуклонно выходили на дорогу из маленького бокового переулка, останавливались и глазели, глухие к крикам, мольбам и угрозам. К тому времени, когда вспотевшие, измученные лошади наконец доставили карету на берег, все лодки "Марса" уже скользили по открытой воде к мысу, чтобы перехватить там свой корабль, и никакие крики, какими бы отчаянными они ни были, не могли вернуть их обратно. Также оказалось, что до Уэсана больше кораблей не будет до, самое ранее, четверга.

– Прошу прощения, сэр, – сказал Стивен, снимая шляпу перед серьезным пожилым человеком в черном, который держал в руке двустворчатую раковину и с пристальным вниманием наблюдал за молодой олушей, не обращая внимания на громкие и часто непристойные разговоры матросов из отпускных команд. – Извините, сэр, но я в этих местах впервые и был бы чрезвычайно признателен, если бы вы указали мне приличную гостиницу, где можно было бы приютить мою жену и поставить лошадей, пока я и мои друзья, морские офицеры, будем искать какое-нибудь судно, отправляющееся в море.

Серьезный джентльмен не сразу понял вопрос, но когда его повторили, сказал:

– Что ж, сэр, к сожалению, вынужден сообщить, что, насколько я знаю, в этой деревне нет такого места, если это можно назвать деревней. В "Перьях", конечно, ее не оскорбило бы общество, гм, шлюх; но в "Перьях" нет ни конюшни, ни каретного сарая, это всего лишь харчевня или таверна, хотя и достойная, где даму могут угостить чашкой шоколада. Однако, – продолжил он после некоторого колебания. – имею ли я честь разговаривать с доктором Мэтьюрином?

– Действительно, сэр, это мое имя, – сказал Стивен, не совсем довольный тем, что его так легко узнали, а в его голове промелькнула мысль: "Агентам разведки следовало бы иметь лица, похожие на репу, неотличимые друг от друга; рост у них должен быть средним, цвет лица землистым, а разговоры – прозаичными, банальными, незапоминающимися".

– Я имел счастье слушать вашу лекцию об Ornithorhynchus paradoxus[49] в Королевском научном обществе – такое красноречие, такие содержательные размышления! Меня туда взял мой кузен Кортни.

Стивен поклонился. Он был знаком с Хардвиком Кортни, который, хотя на момент своего избрания был всего лишь математиком, достаточно много знал о летучих мышах, обитавших в западной Европе.

– Меня зовут Хоуп, сэр, – сказал джентльмен достаточно громко, чтобы его можно было расслышать за голосами Джека и Дандаса, которые спрашивали молодого офицера в гичке примерно в двухстах метрах от берега о том, собирается ли "Акаста" отплыть завтра или задержится до четверга, черт бы его побрал. И добавил тише, с явным оттенком смущения: – Возможно, я смогу предложить решение... у моего кузена Кортни есть большой обветшалый дом недалеко отсюда. В нем нет мебели, – на самом деле он почти полностью пуст, если не считать летучих мышей в верхних комнатах, – но зато есть великолепные конюшни и очень просторный двор. Могу ли я предложить, чтобы, пока миссис Мэтьюрин наслаждается сравнительным комфортом в "Перьях", карета и лошади разместились бы у кузена Кортни? У меня есть деревенский парень, который присматривает за мной, пока я подсчитываю и описываю летучих мышей, – я разбиваю лагерь в любом удобном уголке, – и он обязательно найдет сено, воду, овес и все необходимое.

– Вы действительно очень добры, сэр, – воскликнул Стивен, пожимая мистеру Хоупу руку. – и я был бы очень рад принять ваше великодушное предложение. Позвольте представить вам мою жену, – Они медленно пробирались сквозь толпу к карете, и по пути Стивен сказал: – Если мои друзья не найдут сегодня подходящего транспорта, возможно, мы могли бы вместе посчитать летучих мышей.

Позаботившись о лошадях и разместив Диану и Стивена в "Сент-Винсентской гостиной" в "Перьях" (сам хозяин участвовал в этом славном сражении[50], потеряв ногу ниже колена), а Бондена – в уютной комнатке вместе с их сундуками, Джек и Дандас снова отправились на поиски, прихватив с собой Киллика, чтобы он расспросил своих бесчисленных приятелей среди матросов, которыми был буквально покрыт берег и дюны за ним.

Моряки, в целом, были очень достойными людьми, и Джек чувствовал себя среди них как дома, – со многими из них он служил и почти никогда не забывал имен, – и все же его в очередной раз удивило, даже ошеломило, что такие хорошие люди, с таким добытым дорогой ценой опытом, могут иметь такое примитивное представление о том, что такое веселье, и что они могут привлекать таких явных, льстивых прихлебателей и таких неприглядных шлюх – часто низкорослых, толстых и грязных, а иногда и очевидно больных.

И все же и он, и Хинедж знали об этом задолго до того, как у них начал ломаться голос, когда они были простыми добровольцами первого класса, даже не мичманами, и их не слишком трогало зрелище, представавшее перед ними снова и снова, пока они переходили из более респектабельных таверн в простые кабаки, бильярдные и другие места, которые в такое раннее время дня еще не выглядели настоящими борделями. В первую очередь они искали капитана, который отправлялся к Уэсану и эскадре; но они были бы рады офицеру в любом звании, который мог бы сообщить новости, или, конечно, старым товарищам по плаваниям, которые сейчас служили там. Это было путешествие среди привычной обстановки, разнообразное и по-своему приятное, отодвинувшее их сухопутные заботы на задний план; и они многое узнали о современном положении, о самых последних новостях у Черных скал и в тех местах, что называли "Сибирью"[51].

И все же, каким бы знакомым и близким все это ни было, – своего рода возвращение домой наоборот, с запахом моря и шумом прибоя, – казалось, что их поиски, начатые с такой надеждой и уверенностью в успехе, должны закончиться разочарованием и унылыми поисками жилья. Теперь можно было видеть гораздо более широкую полосу песка: бриз по-прежнему дул с северо-востока, но, увы, прекрасный прилив уже наполовину схлынул, когда они добрались до последнего заведения, более приличного на вид, чем большинство других.

– Вряд ли стоит туда заходить, – заметил Дандас. – Мы уже видели всех офицеров, которые сейчас служат на кораблях, а это место не для безденежных мичманов

И все же там был один безденежный мичман или, по крайней мере, помощник штурмана. Молодой Джеймс Кэллаган смеялся и болтал, и его большое красное лицо было пунцовым от удовольствия, пока он, как мог, развлекал молодую особу, такую же жизнерадостную, как и он сам, но с более умеренным цветом кожи – свежую, хорошенькую, отлично сложенную девушку, явно не местную потаскуху.

Высокая тень капитана Обри упала на них; они подняли головы, и в одно мгновение цвет их лиц изменился: у девушки он стал элегантно-розовым, а у Кэллагана – красно-бордовым.

В целом Джек был довольно добрым человеком и не стал задавать вопрос "А что вы здесь делаете?" – ведь единственным возможным ответом было бы "Пренебрегаю своим долгом, сэр, и, не подчиняясь приказам, гуляю с девушкой (или какой-нибудь более вежливый эквивалент)", – и сказал лишь:

– Мистер Кэллаган, а где тендер?

Кэллаган, конечно, вскочил, опрокинув стул, и чуть было не пустился в объяснения, что он был здесь, потому что мисс Уэббер нельзя было пригласить на свидание в ее родном городе, но к нему вернулся здравый смысл, и он ответил:

– В Бриксэме, сэр, вся команда на борту под командованием мистера Деспенсера, на одном якоре, в главном фарватере.

– В таком случае, когда вы и ваша гостья покончите с едой, – сказал Джек, поклонившись мисс Уэббер. – будьте так добры, приведите шхуну сюда. Мы остановились в "Перьях". Вам не нужно чрезмерно напрягаться – главное, чтобы мы захватили конец прилива.

И вот в конце прилива капитана Обри, его хирург, стюард и рулевой обошли Берри-Хед и взяли курс на Уэсан, причем все матросы проявляли повышенное усердие и вели себя кротко и скромно, ведь они были в какой-то степени причастны к преступлению Кэллагана. Несмотря на их усердие, "Рингл" не мог показать свой лучший ход при таком сильном ветре прямо в корму, но даже при этом к тому времени, когда Джек и Стивен легли спать, он развивал скорость чуть больше тринадцати узлов.

Изменения от нахождения в море уже были очень сильно заметны. Стивен не был моряком по натуре, но даже ему долгое пребывание в качающейся койке казалось более естественным, чем сон на неподвижной кровати на суше; и хотя между ними и морскими глубинами была лишь доска толщиной не больше двадцати пяти сантиметров (а это действительно не так уж и много), и оба вскоре должны были подвергнуться всем опасностям открытого моря и военных действий, их охватило какое-то блаженное облегчение, как будто все трудности плавания на небольшой шхуне, а затем на переполненном людьми военном корабле вдоль усеянного скалами и враждебного побережья, печально известного своей скверной погодой, постоянными юго-западными штормами и сильнейшими приливами, были сущими пустяками или вообще ничем по сравнению с оседлой жизнью на берегу.

– Я очень надеюсь, что Диана на обратном пути не будет слишком груба с Хинеджем, – сказал Джек. – Возможно, по нему этого и не скажешь, но он очень чувствительный человек и болезненно воспринимает резкие слова. Я помню, когда его отец однажды назвал его мерзким похотливым распутником, он потом целый вечер расстраивался.

– Она не слишком склонна рассуждать о морали, – сказал Стивен. – Что ей действительно не нравится, так это зануды, будь то мужчины или женщины, и отсутствие стиля.

– Нет. Я имею в виду, что если бы он раскритиковал ее управление лошадьми или предложил, пусть даже в очень опосредованной и тонкой, дипломатичной манере, что он мог бы справиться лучше.

– О, я уверен, что ему хватит ума этого не делать. Он же знает, что она даже на телеге с одной клячей проскочит сквозь угольное ушко.

– Надеюсь, вы правы, – сказал Джек. – Но мне она очень грубо ответила, когда я случайно, просто случайно, отпустил то замечание про мост.

– Я слышал его. Оно было сделано сдержанно и тактично, но разозлило бы и ангела, не говоря уже о женщине, которая управляет четырьмя норовистыми лошадьми, пока в затылок ей припекает солнце. И в любом случае, Дандас ей не кузен и не может говорить так же свободно. Мне жаль, Джек, что у меня плохая память на стихи. Иначе я бы процитировал бы вам стихотворение этого прекрасного автора, Джеффри Чосера, о том, что у женщин, как правило, есть одно всепоглощающее желание – желание повелевать[52]. Вы должны признать, что это очень справедливое утверждение. И он еще сделал несколько довольно суровых замечаний о браке и о горе, которое таит в себе супружеская жизнь, – Он помолчал, ожидая ответа, но сквозь всепроникающие звуки плывущего корабля и плеск воды о борт можно было разобрать только ровное дыхание человека, лежащего на спине, которое вскоре набрало силу и превратилось в громкий, раскатистый храп. Машинально Стивен потянулся за своими восковыми шариками, немного размял их, засунул в уши и, помолившись на ночь, с облегчением погрузился в воспоминания о своем последнем плавании на этом судне, когда на носу сидела Бригита, очарованная запахом моря. Он не просыпался во время смены вахт и только с наступлением рассвета пробудился и лежал, наслаждаясь покоем, когда дверь каюты мягко открылась и в каюту вошел мичман. Он на цыпочках подошел к койке Джека и сказал:

– Мистер Хьюэлл передает наилучшие пожелания, сэр, а суда эскадры уже в поле зрения, – Джек зарычал и перевернулся на другой бок. – Мистер Хьюэлл передает наилучшие пожелания, сэр, – сказал молодой человек чуть громче, улыбаясь Стивену. – а суда эскадры уже в поле зрения. Верхние паруса на горизонте на востоке-юго-востоке.

– Спасибо, мистер Уэзерби, – сказал Джек, окончательно проснувшись. – Нестроевики уже драят палубу?

– Еще нет, сэр, минут через пять должны начать.

– Спасибо, мистер Уэзерби, – повторил Джек, отпуская его. – Я так и подумал, – удовлетворенно заметил он. – Я редко пропускаю тот момент, когда эти бедные, несчастные создания выползают на палубу.

После некоторой паузы Стивен сказал:

– Джек, я много раз слышал термин "нестроевые матросы", но наедине с вами признаюсь, что не знаю его точного значения.

Внимательно взглянув на доктора, Джек Обри понял, что, каким бы диким и невероятным это ни казалось, тот на самом деле этого не знал, и он ответил:

– Видите ли, так мы называем тех матросов, которые не обязаны участвовать в ночных вахтах, если только не будут свистать всех наверх. Их еще называют дневными матросами, потому что они должны дежурить весь день Но из опасения, что они возгордятся и станут задирать нос, их поднимают чуть свет и заставляют драить палубу вместе с вахтой. Ваш санитар, например, – нестроевой матрос, как и мясник, и бондарь, и многие другие... Кстати, скажите, Стивен, а что вы планируете делать с должностью санитара, раз вы оставили Падина на берегу?

– Ума не приложу. Я посмотрю на недавно набранных матросов, вдруг у нас на борту "Беллоны" окажется подходящий, абсолютно надежный человек, который будет давать точные дозы лекарств так же регулярно, как мои часы отбивают время, – Он поднял их, подождал несколько мгновений, пока они не издали свой тихий звенящий звук: шесть часов, и, словно по мановению волшебной палочки, над головой раздался звон ведер, плеск воды, скрип насосов и равномерный скрежет пемзы, а также обычные приказы, крики и даже ругательства, пока вид палубы восстанавливали до почти уже утерянного совершенства. Стивен знал, что даже на таком маленьком судне, как "Рингл", весь этот переполох будет продолжаться не меньше часа, и, приподнявшись на локте, продолжил чуть громче: – ...человек, который не будет морочить матросам голову искаженной латынью или непонятными медицинскими терминами, – скромное и честное создание. Вот только где бы найти такое сокровище?

– А вызвать Падина вы не можете?

– Нет, не могу. Как вам прекрасно известно, он когда-то пристрастился к одной из моих настоек, – она хуже, чем алкоголь, да что там, гораздо хуже, – и я не смею подвергать его ежедневному искушению. И потом, я пообещал ему несколько акров земли в графстве Клэр, достаточных для скромной, но достойной жизни, если он присмотрит за Бригитой и Клариссой в Испании. Но вот поедет ли он туда? Конечно, ему бы этого очень хотелось. Он точно знает, где находятся эти несколько полей и его домик, маленький, но с шиферной крышей, Джек, что по местным меркам почти богатство. Но разве он туда поедет? Нет, не поедет. А вдруг там будут совы? Или бандиты там, за холмом, где у него будет право нарезать торф. Или в одиночестве ему станет страшно? Я ему сказал, что священник или какая-то из бесчисленных свах найдет ему достойную жену, где-нибудь в Горте или Килмакдуаге[53]. На самом деле, это как с браком: он и хочет, и не хочет одновременно. Я знавал двух мужчин, которые вели себя подобающим образом, долго ухаживали за невестой, сватались, а потом оба покончили с собой в тот день, когда должны были пойти к алтарю. Уверен, что таких случаев было и еще будет достаточно.

– А вам известны случаи, когда так поступали молодые женщины?

– Нет. Но я лично знаю трех и слышал о других, которые сбежали в первую брачную ночь.

– Я тоже.

– Многое можно сказать в пользу сельской жизни, где девочка может увидеть, как корову ведут к быку, как нечто само собой разумеющееся, а кобылу к жеребцу, и где фаллос является общеизвестным объектом, – возможно, вызывающим некоторое любопытство, но, безусловно, не представляющим ничего совершенно неожиданного, абсолютно непонятного и даже пугающего, как ужасный порок развития, неестественный нарост.

– Я не думаю, что такое деревенское образование всегда... – начал капитан Обри, но его прервал необычайно громкий и раскатистый грохот, когда двое нестроевиков, несших большой блок пемзы, утяжеленный ядрами и предназначенный для идеальной очистки досок палубы, прямо у них над головой уронили всю конструкцию. За этим последовал громкий вопль, полный боли, и Стивен выбежал на палубу в ночной рубашке: наверняка кому-то раздробило ступню.

К тому времени, как он перевязал искалеченную конечность и дал пациенту, как обычно, тридцать пять капель настойки опия, солнце уже взошло, Джек умылся и побрился, его золотистые волосы были заново стянуты на затылке, а сам он сидел за столом для завтрака в маленькой каюте, где пахло тостами, кофе и копченой сельдью.

– Прошу меня простить, Стивен, – воскликнул он. – Боюсь, я вас не дождался. Меня поборола жадность.

– Вы говорите это почти каждое утро, брат мой, и, боюсь, это правда, – сказал Стивен. – Но я молюсь, чтобы вы все же были спасены от чревоугодия, этого самого мерзкого и отвратительного из семи смертных грехов. Но послушайте, Джек, – Доктор внимательно посмотрел на него. – вы побрились и начистились, как жених, вас почти что можно назвать красивым в этом прекрасном мундире с золотыми эполетами. А что за повод?

– Я так понимаю, вы не были на палубе. Уже видны корпуса судов эскадры, и очень скоро на бизань-мачте адмиральского корабля появится опознавательный номер "Беллоны", а капитана потребуют на борт.

– Будьте так добры, передайте то, что осталось от тостов, и, естественно, кофейник.

– Кроме того, – понизив голос, продолжал Джек. – если я хоть что-нибудь понимаю в ваших секретных делах на берегу, сам адмирал или, по крайней мере, его секретарь захотят с вами встретиться. Стивен, не стоит ли вам побриться и сменить сюртук и бриджи?

– Знаете, Джек, – ответил Стивен. – Я подумываю о том, чтобы отрастить бороду и раз и навсегда положить конец этим неуместным насмешкам. Во время войны римские императоры всегда отращивали бороду. А что касается этого сюртука, – Он взглянул на свой рукав. – то он прослужит еще много лет.

– Ну, тогда хотя бы дайте Киллику его почистить. Я вижу корпию и, боюсь, есть пятна крови. Вы же не хотите опозорить наш корабль на борту "Шарлотты".

– Наверное, мне следовало надеть фартук, – сказал Стивен, вытирая кровь салфеткой. – Но у меня нет ни малейшей возможности найти новый сюртук, пока не распакуют мой сундук.

Само собой, Киллик все это слышал, и еще до того, как Стивен успел ответить на вопросы Джека об Эване Ллойде, помощнике кока, чья нога была раздавлена медведем, – разговор, который уже принимал непредсказуемый характер, когда, наконец, стало очевидно, что Стивен так и не понял, что медведем моряки называют всего лишь крупный кусок пемзы, – стюард уже стоял наготове с чопорным выражением лица и с респектабельным синим форменным сюртуком (практически не ношенным), перекинутым через руку.

– Он был на самом верху, – сказал он. – И вам придется снять эти старые бриджи. "Беллона" больше не потерпит этих воплей с лондонских улиц. Больше никаких криков с Монмут-стрит[54], и так уже опозорились.

Стивен опустил голову и смог в какой-то степени сохранить достоинство, лишь занявшись кофейником. Не так давно, когда ялик "Беллоны" доставлял его на берег в заливе Бантри и он, надо признать, действительно был одет так, что это не делало чести ни ему самому, ни военному флоту, им встретился один из катеров с корабля "Ройял Оук" с командой грубиянов под предводительством пьяного мичмана, и они кричали: "Эй, "Беллона"! Старье есть? Старые тряпки, бутылки, кости, кроличьи шкурки?", подражая лондонским уличным торговцам. К бесконечному огорчению всей команды корабля, эта шутка разнеслась по всему западному Корку. Киллик и его товарищи молились, чтобы об этом не прознали в блокадной эскадре, и в этом их поддерживала вся кают-компания и мичманская каюта. И даже капитан Обри, который почти всегда одергивал Киллика за подобные выходки, на этот раз хранил молчание.

Поэтому после завтрака Джек прогуливался по шканцам в компании судового хирурга, который выглядел довольно респектабельно.

– Вот, видите, – сказал он, кивая на высокие темные скалы по правому борту, окаймленные бурунами. – это, конечно, Уэсан, и вы это прекрасно знаете, но я не думаю, что вы когда-либо видели его с востока, со стороны суши: в данный момент вы не можете увидеть землю, но скоро увидите, когда рассеется этот утренний туман. В настоящее время мы плывем через пролив Фромвер[55], держась на глубине сорока морских саженей, – здесь очень опасные мели, когда вы направляетесь на восток, к острову по левому борту: это Молен, где в безветренный день можно отлично половить лобстеров. Как только мы пройдем немного дальше на юг, обогнем Зеленую скалу и километров через семь доберемся до этих зловещих Черных скал, вы сможете увидеть очень неприветливые, опасные воды у входа в Гуле-де-Брест[56], длинный канал, ведущий в гавань, на внутренний и внешний рейды, которые чем-то напоминают Маон. Они не могут выйти из-за юго-западного ветра, который здесь часто бывает; но, с другой стороны, когда ветер крепчает, то нас он треплет немилосердно, пока они спокойно стоят в прекрасно защищенной гавани. И опять же, если нас унесет прямо в Косэнд[57], скажем, или Торбей, и ветер повернет на север или даже на северо-восток, они сразу выйдут и разнесут наши торговые суда и конвои в клочья, пока мы будем биться галс за галсом против ветра, чувствуя себя настоящими ослами, – Джек красноречиво и пространно рассказывал о тяготах блокады Бреста, и хотя Стивен слушал со всем вниманием, он также наблюдал за эскадрой, или, по крайней мере, за всеми судами, которые в ней сейчас были, пока они шли круто к ветру навстречу "Ринглу". – Сейчас они будут по очереди поворачивать фордевинд, – сказал Джек, прерывая свой рассказ; и не успел он договорить, как головной корабль, "Рамильи", по длинной плавной дуге повернул так, что теперь ветер дул ему с кормы, а за ним, через равные промежутки времени, последовали другие корабли в колонне.

– "Беллона", – воскликнул Стивен, узнав свой старый дом, когда она повернулась бортом. – милый корабль, храни его Бог.

– Аминь, – отозвался Джек, и, когда повернул и третий корабль, сказал: – А это "Королева Шарлотта", флагман, видите белый вымпел на фок-мачте? Ведь лорд Странраер вице-адмирал белого флага. А за ней "Усердный". Все семидесятичетырехпушечные, кроме "Шарлотты", на которой 104 орудия. А там два фрегата, "Наяда" и "Дорис". Не сомневаюсь, что они поджидают малышку "Александрию". На ней только двенадцатифунтовые, но она такая же ходкая, как наш любимый "Сюрприз", и при таком ветре она, наверное, выслала свои шлюпки, чтобы разведать, что там французы делают в гавани. А если так, то из бухты Камаре могут выйти канонерские лодки. Вот дымка рассеется, и тогда мы все увидим.

Но прежде чем что-либо удалось разглядеть, до них донеслись раскатистые звуки выстрелов из тяжелых орудий.

– Это, должно быть, бьют с Гранд-Мину, – сказал Джек. – Сорокадвухфунтовые, – Он напряженно прислушался. На палубе стояла тишина, только поскрипывали снасти и шумели волны, пока "Рингл" летел по ветру. – А, вон она виднеется, – По левому борту тендера, прямо на пути эскадры, сквозь пелену тумана со стороны суши проступило бледное пятно, которое быстро превратилось в паруса "Александрии". – Ха-ха, – сказал Джек. – Она вне пределов досягаемости и уже подняла свои шлюпки. Как же эти глупцы палят впустую: шесть килограмм пороха на каждый выстрел, просто чертову уйму просадили. Наверное, хотят показать свое усердие.

– Сэр, сэр, наш номер, сэр, будьте добры, сэр, и сигнал "Капитану прибыть на борт флагмана", – крикнул Кэллаган.

– Благодарю вас, мистер Кэллаган, – ответил Джек. – Полным ходом следовать к "Беллоне". Мистер Уэзерби, поднимитесь с трубой на мачту и попробуйте прочитать, что там передают с фрегата.

Несколько мгновений спустя мичман своим пронзительным, слегка запыхавшимся голосом начал – сначала неуверенно, а затем, по мере того как расстояние сокращалось, все быстрее, – повторять сигналы с фрегата, в то время как Кэллаган их переводил:

– Зачитываю согласно коду, полученному в прошлый вторник, сэр: один первого класса, под флагом контр-адмирала; линейный корабль с шестнадцатью портами, с брейд-вымпелом; линейный корабль, но неизвестного класса, вероятно, семидесятичетырехпушечный; фрегат со снятыми реями и брам-стеньгами; один корпус без мачт; еще один; корвет; бриг без брам-стеньг; два фрегата готовы к выходу в море, под всеми парусами...

– А мы разве не отправимся к адмиралу? – тихо спросил Стивен, когда список закончился, а шхуна проходила значительно восточнее "Королевы Шарлотты".

– Да, но только с "Беллоны", на моем собственном катере, – сказал Джек, улыбаясь его недогадливости, и также шепотом продолжил: – На этот раз я буду осторожен, уверяю вас. Когда повелитель услышит мои новости, я ему буду нравиться еще меньше, чем раньше; а с таким чертовски дурным предзнаменованием я жду каких-нибудь ужасных шквалов. Надо быть начеку.

– О каком предзнаменовании вы толкуете, любезный? – спросил Стивен.

– Ну, как же, о поражении бедняги Бондена. Более дурного знака и выдумать нельзя. И вы ведь сами говорили, что вам его голова не нравится.

– Стыд вам и позор, ну что за глупые суеверия. Какая же здесь может быть связь?

– Чует мое сердце... – начал Джек, но вспомнив о недавней оговорке, осекся и продолжил: – Я, конечно, человек неученый, но я слышал, что сам Юлий Цезарь отложил наступление, когда увидел как какая-то проклятая большая черная птица вылетела не с той стороны. А Юлий Цезарь не был какой-то глупой, трусливой и суеверной бабой. Вы же понимаете. Но скажите, Бонден сможет нас перевезти?

– Думаю, что с Божьей помощью он справится, – сказал Стивен. – Вы дадите мне десять минут?

Джек навел подзорную трубу на "Беллону", где они уже спускали за борт его катер, – дело трудное и совершенно ненужное, если бы речь шла о доставке какого-то мистера Обри на флагманский корабль, но имевшее первостепенное значение для капитана Обри, для морских обычаев, гордости экипажа "Беллоны" за свой корабль и их заботы о достоинстве своего командира. Почти все они были настоящими, потомственными моряками и любили, чтобы все делалось как следует, особенно в этом случае, потому что больше половины из них служили с Джеком, либо в последнем плавании, либо раньше на других кораблях; он был строгим капитаном, но его очень любили, ведь он был отличным моряком, невероятно храбрым в сражениях и, более того, исключительно удачливым в части призовых денег (его нынешние юридические проблемы касались только его самого, но не распространялись на матросов и офицеров).

– Да, полагаю, – сказал он, а затем приказал выбрать фока-шкот, постепенно уменьшая скорость тендера.

Поспешив вниз, Стивен застал Бондена уже наполовину одетым в парадную форму рулевого капитана.

– Добрый день, Барретт Бонден, – сказал он. – Сними шейный платок, подойди сюда, к окну, и дай мне осмотреть рану. Как ты себя чувствуешь?

– Неплохо, сэр, терпимо, сердечно вас благодарю, – сказал Бонден, садясь на табурет и подставляя голову для снятия повязки. Стивен осмотрел его голову, теперь уже довольно лысую, и все еще кровоточащую рану и задумался, взвешивая все возможности.

– Да, это был жестокий и коварный бросок, – сказал он.

– Ваша правда, сэр. Я очень дорожил этим хвостом, самым красивым во всем флоте, – Бонден пощупал свою шею там, где раньше была такая толстая косица. – Очень дорожил. Но как говорится, пришлось познать горечь поражения. Но зато у меня еще одна морщина на заднице появилась, что только к лучшему.

– Барретт Бонден, как думаешь, ты сможешь переправить катер к флагману?

– Само собой, сэр. Неужели я позволю капитану прибыть к адмиралу без рулевого? Ни за что на свете.

– Тогда я снова наложу повязку, а ты, пожалуйста, прикрой ее своим париком, – сказал Стивен, кивая на лохматый бледно-желтый предмет, сделанный из тщательно расчесанной пакли, и, пока возился с мазью и бинтом, спросил: – А пока расскажи-ка мне, что это за морщины на заднице такие?

Отношения между Бонденом и Стивеном, которые были дружескими еще со времени их первого совместного плавания, когда Стивен научил рулевого довольно бегло читать, стали еще ближе во время курса лечения, и теперь Бонден говорил с большей свободой, часто используя забористые и даже непристойные выражения своей юности, которую он провел на лондонских улицах, и боксерские термины, хотя эта фамильярность очень не нравилась Киллику, который считал эти словечки низкими, необразованными и неуважительными.

– Видите ли, сэр, в Севен-Дайалс[58] все знают, что каждый раз, когда ты узнаешь что-то новое, на заднице у тебя появляется новая морщина; что ж, на "Сковородке" я понял, что лучше быть лысым, как коленка, чем рисковать получить такую травму и понести такое жестокое поражение. Вот что новое я узнал, и оно того стоило.

Стивен закончил перевязку. Тендер зацепился за бизань-руслень левого борта "Беллоны" как раз в тот момент, когда под звук боцманской дудки катер опустился в воду с подветренной стороны, матросы – в синих куртках, парусиновых брюках и широкополых шляпах с лентами – спустились в него, и Бонден присоединился к ним.

Дженкинс, временный заместитель капитана, без особых церемоний покинул судно, несколько минут поговорив с Джеком; мистер Хардинг, первый лейтенант "Беллоны", доложил о сигнале для доктора, и Джек, предварительно уговорив Стивена проследовать вниз первым, стремительно спустился в катер и занял свое место на кормовом сиденье.

Пять минут спустя длинная, узкая двенадцативесельная шлюпка достигла грот-русленя правого борта флагмана, и на этот раз Джека встретили со всеми почестями, подобающими капитану: боцман и его помощник свистели в дудки, матросы в белых перчатках подали фалрепы, а морские пехотинцы "Шарлотты"отдавали честь; он поднялся на борт и отдал честь шканцам, а капитан Джон Мортон вышел вперед, чтобы поприветствовать его, спросил, как у него дела, и проводил к адмиралу.

Прибытие Стивена на борт, хотя и менее торжественное, не оказалось таким позорным, как опасались некоторые из его старых товарищей по плаваниям. Еще до того, как капитан Обри скрылся из виду, Бонден прошептал "Давай, Боб, поживее" молодому Роберту Кобболду, жилистому, ловкому молодому гребцу, который перешагнул на борт корабля, подал Стивену руку, поднял его на несколько ступенек и, подталкивая сзади, доставил до самого входного порта без происшествий.

Вахтенный лейтенант "Шарлотты" и ее хирург поприветствовали его, и последнему, после обычных любезностей, Стивен сказал:

– Мистер Шерман, я рад снова вас видеть. Я с огромным интересом прочитал вашу статью о личинках падальной мухи, и, кроме того, у меня есть случай, в связи с которым я хотел бы узнать ваше мнение.

– Пойдемте со мной, дорогой коллега, выпьем по бокалу мадеры, пока я буду рассказывать вам о своих пациентах, – Он повел Стивена в кают-компанию, но, увидев, что там несколько офицеров играют в нарды, повернулся со словами: – Возможно, удобнее будет в моей каюте, какой бы скромной она ни была. Даже среди образованных людей существует так много детских предубеждений против того, что в просторечии называют личинками, что присутствующие будут смотреть на нас с неприязнью во время моих объяснений; может, они будут даже протестовать.

– Скажите на милость, как вы вводите своих личинок в рану? – спросил Стивен, когда они уселись в маленькой каюте. – Я знаю, что Ларрей[59] начал с того, что просто оставлял рану открытой, предварительно развесив в палате тухлое мясо, чтобы привлечь мух, но это, конечно, происходило на суше.

– Мои помощники держат достаточный запас, – сказал Шерман. – Обычно мы отделяем яйца или очень мелких личинок и в соответствующих случаях вшиваем их в рану, оставляя, естественно, небольшую вентиляцию. Результат лечения по-настоящему уродливой, гноящейся рваной раны иногда бывает необычайно успешным: я видел, как уже пораженные гангреной ноги, которые любой хирург ампутировал бы, не задумываясь, становятся идеально чистыми и совершенно заживают через месяц с небольшим. Хотел бы я показать вам несколько случаев, но боюсь, мы уже очень давно не вели боевых действий.

– Наблюдаете ли вы сильное сопротивление лечению, нежелание подчиняться?

– Несомненно, тут нужен определенный такт; правду следует маскировать, избегая буквальных выражений. Но когда дело касается матросов, мы всегда можем положиться на дисциплину. Но, позвольте, вы говорили о каком-то случае, который вас беспокоил?

– Вы правы. Глубокая, тяжелая кома, которая прекратилась через несколько дней; видимого перелома черепа нет, но недавно мне показалось, что я заметил небольшой хруст при ощупывании, а также изменения в поведении и словарном запасе, на что также обратили внимание те, кто хорошо знает пациента. Временами мне кажется, что здесь может быть какое-то отклонение от нормы, и я был бы благодарен за мнение человека, который изучал разум военных моряков гораздо дольше, чем я, автора книги "Психическое здоровье моряков".

В большой каюте адмирал привстал из-за стола, протянул Джеку руку и сказал:

– Ну что ж, Обри, наконец-то вы здесь. Доброго вам утра.

– И вам доброго утра, милорд. Надеюсь, вы в добром здравии?

– О, что до этого... – сказал адмирал. – Садитесь, Обри, и расскажите мне, почему вы так чертовски опоздали.

– О, сэр, я чрезвычайно сожалею об этом, но к тому времени, как ваш приказ дошел до Вулкомба, я уже был на пути в Лондон. Я получил его, когда вернулся, после чего сразу же отправился в путь, сев на тендер в Торбее.

Адмирал окинул его долгим, оценивающим взглядом.

– Насколько я понимаю, вы ездили в парламент?

– Да, сэр. Мне нужно было присутствовать на заседании комитета, рассматривавшего петицию об огораживании общинных земель.

– Симмонз-Ли? Та общинная земля, которой интересуется мой племянник Гриффитс? Мне кажется, она отлично подходит для огораживания. Я так ему и сказал и посоветовал продолжать.

– Так я и понял, милорд, но, боюсь, со стороны простых поселян возникло сильное противодействие, как и – при всем уважении к вам, сэр, – с моей стороны, как лорда поместья. Короче говоря, большинство, предъявленное заявителями, было сочтено недостаточным, и петиция была отклонена.

– Понятно, да, ясно, – сказал адмирал с угрюмым видом. Он дважды собирался что-то сказать, а затем спокойным голосом произнес: – Возвращаясь к служебным вопросам, я должен сказать вам, что ваши частые отлучки в парламентский отпуск самым пагубным образом сказались на дисциплине и общей эффективности "Беллоны". Даже в лучшие времена ее команда никогда не отличалась особой дисциплинированностью или умелостью, но когда в пятницу, пока вы развлекались в городе, я проводил учения эскадры в устье бухты Дуарнене[60], она чуть не врезалась мне в борт во время очень простого маневра, и нам пришлось ее отталкивать, пока полдюжины голосов на носу и шканцах орали противоречащие друг другу приказы. Вы не хуже меня знаете, что капитан Дженкинс такой же моряк, как и его бабушка, даже когда он не пьян, но от ваших офицеров я ожидал большего. В конце концов, вы сами выбирали многих из них, – это был ваш личный выбор, поскольку они служили под вашим началом в качестве матросов или вроде того. Вас и самих нельзя назвать хорошим моряком, Обри, но до сих пор вам необычайно везло в выборе людей, которые действительно могут управлять кораблем. Но сейчас, к сожалению, похоже, что удача вам изменяет. Если по возвращении на "Беллону" вы потрудитесь взглянуть вверх, я думаю, что даже вы будете поражены количеством незакрепленных концов, которые можно увидеть повсюду, не говоря уже о потоках грязи, вытекающих из гальюнов, хотя, возможно, вам так больше нравится, – Он помолчал. – Я намерен направить вас в прибрежную эскадру. Навигация в заливе чрезвычайно трудная, не все бесчисленные рифы точно нанесены на карты, – на самом деле, далеко не все, – и несколько месяцев курсирования взад и вперед, туда и сюда, больше научат вас и ваших людей искусству мореплавания, чем бескрайние просторы, пройденные на всех парусах при благоприятных пассатах. Более того, когда французы в Бресте увидят, какое сопротивление ожидает их при выходе из залива, у них вполне может возникнуть соблазн произвести вылазку, и тогда корабли, управляемые гораздо лучше, смогут с ними разобраться, – Адмирал несколько мгновений беззвучно шевелил губами, а затем, заметно взяв себя в руки, сказал: – Я полагаю, вашего хирурга зовут Мэтьюрин, доктор Мэтьюрин. Скажите ему, что я хочу с ним поговорить.

– Доктор Мэтьюрин, – сказал адмирал, когда вошел Стивен, надолго задержавшийся в лазарете. – я очень рад снова видеть вас, сэр. Когда я услышал ваше имя, я надеялся, что вы, возможно, тот самый джентльмен, которого я встретил в Бате с принцем Уильямом, и теперь понимаю, что был прав. Как ваши дела, сэр? Садитесь, прошу.

– Очень рад, милорд, как ваше здоровье? – уклончиво произнес Стивен. – Я не сразу вспомнил...

– Нет, я уверен, что вы не могли бы вспомнить, – сказал адмирал. – В те дни я был просто Куп, капитан Хэнбери Куп; я унаследовал титул только несколько лет спустя. Теперь моя фамилия Странраер.

– Я слышал, милорд. Могу я выразить свои запоздалые, но искренние поздравления? Быть лордом – действительно прекрасно.

– Как вам сказать, – сказал Странраер, смеясь. – возможно, это не совсем то, что люди себе представляют, но в этом есть свои преимущества. Иногда это дает человеку определенные дополнительные силы, – как, например, двухшкивные тали. Но причина, – можно сказать, одна из причин, – по которой я вас побеспокоил, заключается в следующем: когда мы сидели у постели его высочества, я внезапно почувствовал очень сильную боль вот здесь, – Он положил руку на свой жилет. – и на мгновение подумал, что это сердечный приступ и я вот-вот умру. Но после пары слов вы достали что-то из своей сумки, и через две минуты – нет, даже меньше, – боль прошла. Я был поражен, как и герцог, мой старый товарищ. Он сказал: "Этот доктор Мэтьюрин – настоящий волшебник. Он может вылечить кого угодно, если время не упущено и пациент ему нравится".

– Боюсь, это довольно распространенное суеверие, – сказал Стивен. – На самом деле я не могу сделать ничего такого, чего не смог бы сделать любой другой обычный врач, и дело здесь совсем не в упущенном времени или моих симпатиях.

Странраер улыбнулся, с сомнением покачав головой.

– Итак, моя первая цель, – продолжил он. – это попросить вас сообщить моему хирургу Шерману название вашего эликсира: боль время от времени возвращается, а этот невежественный пес не может найти лекарство.

– Позволю себе не согласиться, милорд. Мистер Шерман – выдающийся врач. Он добился удивительных успехов в хирургии и лечении ран, и ни один человек не знает больше об уме моряков, – или сухопутных жителей, если уж на то пошло. С ним консультировались из-за болезни короля[61].

– Да. Я слышал, что на суше он прославился как врач для душевнобольных, и я удивляюсь, почему он решил отправиться в море; но если он не может вылечить эту адскую, жгучую физическую боль, какая от него польза мне? Я-то в здравом уме. У нас тут для него нет сумасшедших пациентов. Но я хотел бы спросить... – Он позвонил стюарду. – Принеси-ка немного мадеры, и побыстрее. Как я понимаю, сэр, – начал он, когда вино было разлито по бокалам. – вы с капитаном Обри не раз служили на одном корабле, и вы часто делите каюту. Потому, как я полагаю, вы – как бы это сказать? – хорошо друг друга знаете, что, я уверен, делает Обри большую честь. Но следует также предположить, что человек с вашим превосходным образованием и блестящими способностями будет иметь на него большое влияние.

– И снова, милорд, я вынужден с вами не согласиться. Способности и знания капитана Обри во многих отношениях намного превосходят мои. Он читал доклады в Королевском научном обществе о колебании земной оси и о спутниках Юпитера, которые были далеко за пределами моего понимания и были встречены бурными аплодисментами присутствовавших математиков и астрономов.

Если эти слова и произвели впечатление на лорда Странраера, он не подал виду, а продолжил:

– Еще одна причина, по которой я так думаю, – это то, что я очень хорошо помню ваше, если можно так выразиться, превосходство над вашим знаменитым пациентом – все же простым морским офицером, несмотря ни на что, – во время следующего визита, когда вы так подробно и понятно объясняли ему устройство Древней Спарты, а он внимательно слушал, открыв рот и ни разу не перебив, а когда вы уходили, сказал: "Вот это голова, Куп, вот действительно умный джентльмен, ей-Богу!" И это окольным путем подводит меня к моей мысли: к огораживанию. Я знаю, что многие люди, включая вашего друга, считают нас своекорыстными, жестокосердными негодяями; и не исключено, что мой племянник Гриффитс, которому не хватает благородных качеств, и некоторые из его коллег, возможно, усилили это впечатление, но, пожалуйста, позвольте мне заверить вас, что у этого вопроса есть и совершенно другая сторона. Мистер Артур Янг – исключительно доброжелательный и очень сведущий специалист по сельскому хозяйству, и он выступает за огораживание общинных земель; президент вашего в высшей степени уважаемого Королевского научного общества сэр Джозеф Бэнкс[62] огородил тысячи акров земли к большой выгоде своих арендаторов и всей страны, а также, стоит добавить, и к своей собственной. Урожайность в его владениях значительно возросла, потому что рациональное земледелие возможно в больших масштабах; насколько велик этот прирост, я, естественно, не могу сказать, но урожайность только зерна в двух моих поместьях в Эссексе выросла на двадцать семь процентов менее чем за три года с тех пор, как эти жалкие общинные земли были разработаны в большие поля, должным образом обнесены изгородью и окопаны канавами; в то время как урожаи на моих участках в Фенсе увеличились не менее чем на десять процентов, хотя, конечно, на это ушло десять лет, и потребовались значительные капиталовложения в осушение, которые деревенские жители никак не могли бы себе позволить. Когда речь заходит о поместьях, существует юридическое выражение, с которым, я полагаю, вы знакомы, – "заброшенные земли"; и действительно, сложно подобрать более точное определение: сотни, даже тысячи акров, которые при надлежащем управлении могли бы быть пастбищами или пахотными угодьями, а на самом деле содержат всего лишь несколько коз и ослов и мелкую дичь, что является постоянным соблазном для браконьеров, с которыми редко кто борется, – земля, которая не приносит ничего, кроме бедности, праздности и порока.

Стивен ощутил на себе внимательный взгляд лорда Странраера. Адмирал, судя по всему, уже потерял нить своей речи и теперь боялся стать многословным, скучным и неубедительным; Стивен, со своей стороны, не проронил ни слова.

– Однако, – продолжал Странраер, наливая им еще вина. – позвольте мне сначала вернуться к вашим спартанцам, спартанцам Фермопил, а затем провести сравнение между сбродом, который кое-как вооружен, но не имеет ни лидеров, ни дисциплины, и настоящими спартанцами, или современным хорошо организованным пехотным полком; или, возможно, что более уместно, между группой рыболовных судов без четкой организации – каждый шкипер сам за себя, – и крупным линейным кораблем, тщательно подготовленным, с отличным экипажем и офицерами, самой грозной военной машиной, которую когда-либо видел мир. Доктор, я не буду утруждать вас подробностями, но мне кажется, что здесь есть справедливая аналогия между правильно огороженной землей, управляемой образованными людьми с капиталом, и обычной деревней с небольшими участками и огромной, но по большей части заброшенной общинной пустошью. В конце концов, мы ведем войну; и хотя эта война, возможно, скоро закончится, – прежде всего, если мы сможем удержать французов в Бресте, – скоро наверняка начнется другая, ведь иностранцам никогда нельзя доверять: посмотрите, например, на Испанию, они были с нами, потом против нас, а теперь они опять с нами, но лишь до тех пор, пока им не придет в голову снова поиграть в кошки-мышки. А при нынешней системе мы просто не выращиваем достаточно зерна и не производим достаточно мяса, чтобы прокормить флот, армию и гражданское население. Мне и многим другим людям, желающим добра свой стране, кажется, что, точно так же, как долгом спартанцев было воспитывать из своих молодых людей воинов, наш долг – воспитывать фермеров, которые могли бы прокормить воинов, фермеров с двумя-тремя сотнями акров, которые часто приходится искать на общинных землях, сейчас используемых нерационально. В военное время нет места сантиментам; в конце концов, от этих ваших деревенских Стрефонов[63] со свирелями толку было мало, если они вообще когда-либо существовали, – я еще ни одного не встречал. Что ж, доктор, прошу меня извинить. Боюсь, я плохо смог донести до вас свои мысли. Но если бы вы смогли поделиться этой точкой зрения со своим другом, особенно идеей о первоклассном линейном корабле, с одной стороны, и беспорядочно разбросанной деревне, с кабаками и мелкими хозяйствами, где больше браконьеров, которые просят милостыню в приходе, чем фермеров, с другой, то я бы был вам очень обязан. Сам я не могу этого сделать. Я не только являюсь заинтересованным лицом, но и в своем раздражении от услышанных от него новостей я высказался... скажем, я использовал несколько неосторожных выражений; а Гриффитс совершенно некомпетентен. Но сейчас такое время, когда все моряки, а также все соседи, должны держаться вместе. Победа, если она наступит, – Он постучал по столу. – будет очень желанной, но для флота наступят тяжелые времена, когда корабли сотнями будут списывать в порты, оставляя почти всех на половинном жалованьи, а доступные назначения можно будет по пальцам пересчитать. В такие времена хороший влиятельный друг может оказаться... – Он не закончил фразу и кашлянул, и на его властном, но уже постаревшем лице, не привыкшем к такому выражению, отразилось сильное смущение. – Боюсь, я вас утомил, доктор, и прошу у вас прощения, но это вопрос касается долга, как я его понимаю, и я действительно считаю его очень важным. Вы скажете, что здесь я лично заинтересован, и это чистая правда, но я думаю, что могу, положа руку на сердце, заявить, что придерживался бы того же мнения, если бы ни у меня, ни у моего племянника не было ни пяди земли. Тем не менее, я знаю, чего стоят любые заявления, и не буду вас больше утомлять, скажу только, что у моего секретаря есть для вас несколько сообщений, – Он позвонил в колокольчик, велел слуге передать сообщение мистеру Крэддоку и сказал: – Доктор, спасибо, что выслушали меня так терпеливо; я оставлю вас с Крэддоком наедине, – И, слегка поклонившись, он вышел из каюты.

– Джек, – сказал Стивен, когда они вернулись в большую каюту "Беллоны". – Я восхищен той стойкостью, с которой вы сдержались и ничего ему не ответили.

– Одна из первых вещей, которую человек усваивает на флоте, заключается в том, что любой ответ вышестоящему офицеру, любые оправдания, протесты и возражения абсолютно бесполезны; более того, если начальник хочет вас уничтожить, это лучший из возможных способов помочь ему в этом. Конечно, третировать человека, который не может ответить, подло и нехорошо, но я думаю, что он был очень сильно раздосадован.

– Да, вы правы, – сказал Стивен, и они некоторое время молчали.

День был прекрасный, и эскадра, находившаяся теперь далеко к югу от Черных скал, шла по заливу под небольшим количеством парусов, направляясь к Сейнтс – смертельно опасной цепи рифов, о которые разбилось так много кораблей.

– Мы собираемся пройти через Ра-де-Сен[64], – сказал Джек. – а затем адмирал изменит курс и присоединится к морской эскадре к западу от Уэсана, оставив нам "Рамильи", пару фрегатов и какую-нибудь шхуну; потом он будет заглядывать время от времени, возможно, присылая нам подкрепление. Скоро я смогу вам показать Бухту Мертвецов[65] и Пуэн-дю-Ра.

Стивен посмотрел поверх морских волн на далекий берег и, ощутив приятное волнение и ветер с юго-запада, сказал:

– Здесь такой простор, такой воздух, бескрайняя гладь океана, эта великолепная каюта, прислуга и еда в изобилии, никаких домашних забот, вся эта суета осталась так далеко, и, насколько я понимаю, мы просто будем курсировать взад и вперед по этому большому заливу. Кажется, это будет очень приятное плавание. Может быть, после обеда мы с вами сыграем.

– С превеликим удовольствием, – отозвался Джек. – Я уже месяц как не прикасался к скрипке. Кстати, я пригласил Хардинга и одного из новых мичманов, парня по фамилии Геган, чей отец так хорошо нас принимал в Бантри. Бедняга, он неплохо знает математику и превосходно играет на гобое, но никак не научится сворачивать трос в бухту так, как подобает настоящему моряку.

– Послушайте, – начал Стивен, и Джеку снова стало ясно, что мысли его друга витают где-то далеко. – Послушайте-ка, что я вам скажу. Адмирал в своей бесхитростной попытке на меня повлиять обронил несколько слов, имеющих некое туманное отношение к будущему; и мне показалось, что они как-то связаны с вашим непонятным осуждением этого самого пожелтения адмиралов и, я бы даже сказал, с вашей суеверной ненавистью к самому этому цвету. Прошу вас, объясните мне этот вопрос простыми словами, рассчитанными на самый скудный ум.

– Я как раз недавно рассказывал об этом Софи, – сказал Джек. – так что, надеюсь, я смогу вам объяснить; хотя вещи, которые человек всю жизнь считал естественными, например, приливы и отливы, трудно объяснить тем, кто не знает, что это такое, – например, каким-нибудь туземцам в Тимбукту. Так вот, когда-то любой человек, получивший звание капитана, был уверен, что когда-нибудь достигнет адмиральского чина в соответствии со старшинством в производстве, если только он не совершил ничего особенно позорного или не отказывался от предложенных ему назначений более одного или двух раз. Когда он достигал начала списка капитанов по старшинству, то при следующем производстве становился контр-адмиралом синей эскадры и поднимал соответствующий флаг на бизани. Это всегда было вершиной карьеры морского офицера, и он мог умереть со спокойной душой. Однако, если он продолжал жить, то, таким же образом, по старшинству, поднимался бы и дальше по служебной лестнице и в конце концов стал бы адмиралом флота. Но эта традиция была нарушена в 1787 году, когда очень достойный офицер, капитан Бальфур[66], был обойден при очередном повышении. И с тех пор все изменилось. Сейчас многих офицеров заносят в списки военно-морского флота как капитанов в отставке или, если это слишком вопиюще несправедливо, как контр-адмиралов, но без назначения их на какую-либо эскадру и, конечно, без дальнейшей возможности нести службу. Когда это происходит, говорят, что такой офицер пожелтел, то есть его назначили на воображаемую желтую эскадру. И если он всем сердцем любил службу на флоте, то ему суждено умереть несчастным. По крайней мере, я уверен, что со мной бы точно случилось именно это. Это настоящий публичный позор, после которого ваши друзья избегают смотреть вам в глаза.

– Но, любезнейший, вам же еще далеко до начала списка. Вам еще предстоит прослужить несколько лет, прежде чем вы сможете волноваться об адмиральском вымпеле?

– Разумеется. Но этот период приближения к началу списка как раз и важен, когда Адмиралтейство постепенно принимает решение; это годы, когда вы должны отличиться, если это возможно, и когда, прежде всего, вы не должны ошибаться, а особенно сейчас, когда существует реальная угроза, что будет заключен мир, и бесчисленное количество офицеров окажутся выброшенными на берег, а назначение будет получить так же сложно, как найти иголку в стоге сена. Мне не нужно вам объяснять, Стивен, как сильно я жажду получить приказ, назначающий меня контр-адмиралом синего вымпела и требующий принять самое незначительное назначение, – скажем, шлюп Его Величества "Комар" с двумя четырехфунтовыми пушками и одним фальконетом, – и поднять мой флаг на его бизань-мачте. Я бы все за это отдал. Все, что угодно.

– Даже Симмонз-Ли?

– Конечно же, нет, Стивен, как вы можете так говорить?

– Ну, "все, что угодно" – растяжимое понятие. Но, тем не менее, даже если ваши опасения оправдаются, это не обязательно станет концом вашей карьеры моряка. В Чили я завел несколько очень хороших друзей, с тремя из которых я снова встретился во время своих недавних поездок по Испании. Это удивительно умные и хорошо информированные люди, которые очень ясно видят неизбежность окончания этой войны и независимости своей страны. Они также осознают очень высокую вероятность соперничества между освобожденными провинциями и попытки установления господства над Чили со стороны Перу, а также необходимость создания чилийского военно-морского флота, по крайней мере, частично укомплектованного очень опытными моряками, которые одерживали победы почти во всех своих сражениях. Кто может стать более подходящим кандидатом, чем такой адмирал, как вы, даже если он, возможно, пожелтел из-за своей политической деятельности?

Некоторое время они сидели молча, переваривая услышанное и обдумывая открывающиеся возможности.

– Вон там Бухта Мертвецов, – сказал Джек. – А мы сейчас находимся в Ра-де-Сен, который в непогоду дьявольски труден для плавания. К обеду – и мне кажется, я уже слышу, как Киллик звенит стаканами, – мы должны увидеть мыс Пуэн-дю-Ра по левому борту.

Стивен кивнул и с удивительно странным видом, склонив голову набок, спросил:

– Вы можете предсказать с достаточной точностью, когда будет новолнуние?

– Думаю, что да, – сказал Джек. – Знаете ли, фазы Луны имеют большое значение в навигации, и мы изучаем их с самого начала.

– Что ж, я рад это слышать, потому что в новолуние я вынужден просить вас высадить меня на берег вместе с джентльменом, который в настоящее время находится на борту флагманского корабля, в маленькой бухточке к югу от этого самого Пуэн-дю-Ра.

Джек посмотрел на море.

– Насколько серьезные намерения у этих людей? – спросил он через некоторое время.

– Очень серьезные, – сказал Стивен. – Они тесно связаны с О'Хиггинсом[67] и его друзьями. Они очень влиятельные в тех краях люди и всем сердцем привержены идее независимости. Серьезнее и желать нельзя.

Они снова помолчали.

– Новолуние будет через восемь дней, – сказал Джек.

----------

ГЛАВА ПЯТАЯ

В течение целых пяти дней они просто курсировали взад и вперед по прекрасному, просторному заливу, любуясь морскими валами и ловя рыбу с борта; это действительно было приятное плавание, и вечером они музицировали, перед ужином или даже после него. На шестой день, введенная в заблуждение сообщениями о приближении конвоя из Лорьяна[68], прибрежная эскадра снова прошла пролив Ра и пересекла бухту Одьерн[69], остановившись в дальнем ее конце и отправив "Рингл" осмотреть гавань и небольшие бухты южнее.

Капитан Обри пообедал в кают-компании, в которой по этому случаю присутствовал и хирург "Беллоны", – ее член по праву, разумеется, – и теперь стоял на юте, попивая кофе с Уильямом Хардингом, первым лейтенантом, капитаном морских пехотинцев Темплом, казначеем мистером Пейсли, – веселым собеседником, отличным игроком в вист, всегда готовым сыграть на своем альте сентиментальные баллады, пока другие пели, – Стивеном и еще несколькими другими.

– Вот, доктор, – сказал Джек, указывая на поистине ужасающего вида риф в километре по левому борту. – Вот это и есть Пенмаркс.

– Я часто о нем слышал, – ответил Стивен. – И всегда о нем говорили с сильным неодобрением и даже отвращением.

– Он хуже, чем Сцилла вместе со своей Харибдой, особенно при сильном северо-западном ветре и отливе, – сказал Джек. – Даже хуже Горгонзолы[70]. А за ним Пенмарк-Хед[71]. Боже, ночь, должно быть, выдалась тяжелая, – добавил он, обращаясь к Хардингу.

– Так и было, сэр, – ответил Хардинг. – Не хотел бы я еще раз такую пережить.

– Я в этом уверен, – сказал Джек. – Доктор, вы слышали о "Правах человека"?

– Мало что мне знакомо более, чем эта милая выдумка. В юности я даже написал несколько версий декларации о правах человека, каждая из которых была более либеральной, чем предыдущая. А в одну я даже включил женщин, утверждая, что они были...

Моряки понимающе усмехались, и казначей сказал:

– Он имеет в виду одноименный линейный корабль, доктор, французский семидесятичетырехпушечник. Это случилось в дни наивысшего революционного подъема, в девяносто шестом или девяносто седьмом, когда кораблям давали такие названия.

– Во время экспедиции Гоша в Ирландию, – пояснил Хардинг.

– А вот это я помню, – сказал Стивен с холодком в сердце, а затем, почувствовав, что от него требуется что-то еще, добавил: – Не расскажете ли вы мне об этом?

– Да, расскажите, пожалуйста – сказал морской пехотинец. – Я в то время был в Индии.

– Ну, – сказал Хардинг, собираясь с мыслями. – это началось незадолго до Рождества девяносто шестого года здесь, в Бресте[72]. Французы собрали семнадцать линейных кораблей, тринадцать фрегатов, шесть бригов и корветов, семь обычных транспортов и еще один с порохом. Мы, конечно, знали об их передвижениях, хотя и не могли точно сказать, куда они направляются, и адмирал Колпойс[73] собрал значительные силы возле Уэсана, в то время как прибрежная эскадра находилась под командованием сэра Эдварда Пеллью[74] на сорокачетырехпушечном "Неутомимом", – вы, конечно, помните, доктор, что "Неутомимый" был переделан из двухдечного линейного корабля, это был тяжелый фрегат с двадцатичетырехфунтовыми орудиями, – а я в то время был на нем помощником штурмана. И еще у нас было три других фрегата и люггер. Однажды днем французы вышли в море при благоприятном восточном ветре, сорок четыре судна, с примерно двадцатью тысячами солдат на борту, и направились к проливу Ра, чтобы избежать встречи с адмиралом Колпойсом. Но один из них сел на мель у Гран-Стевене как раз у входа в пролив, и другие вышли через Ируаз[75]; их адмирал изменил свой план довольно поздно, когда уже сгущались сумерки, и произошла ужасающая путаница сигналов, огней и выстрелов орудий. Но хотя сэр Эдвард посылал сообщения адмиралу и в Фалмут, их так и не перехватили; нет, они поплыли дальше сквозь туман и непогоду в залив Бантри, где им пришлось совсем несладко: шторм сменялся штормом, корабли срывало с якоря и уносило в море, фрегаты заливало волнами по самую палубу и переворачивало, высадить войска было невозможно, и кончалось продовольствие. И в конце концов большинство из них вернулось во Францию. Было у них еще второе место встречи в устье реки Шэннон[76]. Несколько кораблей заходили туда, но только один задержался на какое-то время, прежде чем понял, что это безнадежно, и, никого не найдя и в Бантри, направился не в Брест, как большинство других, а куда-то на юг, вероятно, в Рошфор[77]. Им командовал коммодор Лакросс[78], опытный моряк, и мы – "Неутомимый" и 36-пушечная "Амазонка", – впервые увидели его около половины четвертого пополудни 13 января, когда находились на 47°30 северной широты, в двухстах пятидесяти километрах к юго-западу от Уэсана; погода была неважная, шквалистый ветер с запада и сильная зыбь. Они находились на некотором расстоянии к северо-востоку от нас, и было почти ничего не разглядеть, но вскоре мы смогли рассмотреть, что это двухдечный корабль без ютовой надстройки, с закрытыми орудийными портами на нижней палубе, – очевидно, что это были "Права человека", как раз у него была такая низкая осадка. И пока все на шканцах рассматривали корабль в подзорные трубы, на него обрушился шквал, снеся грот-марса-брасы, а затем фок- и грот-стенги, которые обрушились на орудия подветренного борта. Они очень быстро зачистили палубу, ожидая, что мы атакуем с этой стороны, но когда мы были в пределах досягаемости и шли под зарифленными марселями, сэр Эдвард привелся к ветру, чтобы обстрелять французов продольным залпом с кормы. Но они тоже привелись к ветру, и мы обменялись бортовыми залпами, причем они вели шквальный огонь из ружей, ведь у них на палубе было полно солдат. Затем сэр Эдвард попытался обойти их с носа, чтобы прошить продольным залпом, но они снова ускользнули и попытались подойти к нам борт к борту, чтобы взять на абордаж. Пытаясь этого избежать, мы повернулись к ним кормой, но из-за того, что орудийные порты нижней палубы находились так близко к воде, а корабль так сильно качало, – при том, что они не могли поставить ничего, кроме нижних парусов и крюйселя, – они не смогли причинить нам большого вреда. Вскоре, когда почти совсем стемнело, "Амазонка" подошла к ним вплотную, дала залп левым бортом с расстояния пистолетного выстрела, а затем повернула так, чтобы зайти им с кормы и разрядить орудия другого борта. На "Правах человека" снова переложили руль, и оба наших корабля оказались с их менее поврежденной подветренной стороны; и так мы молотили друг друга до половины восьмого, все еще держа курс на юго-восток, хотя ветер уже повернулся на один-два румба. Затем мы и "Амазонка" оторвались от французов, чтобы починить такелаж и подготовить новые картузы с порохом, – ведь у нас было преимущество в ходе, с целыми-то стеньгами. Час спустя мы снова взялись за дело, заходя на них с носа, по фрегату с каждой стороны, и по очереди делали залпы, а они энергично отвечали и по-прежнему неплохо маневрировали, пытаясь взять нас на абордаж, и несколько раз нам сильно досталось. Около половины одиннадцатого они срубили свою поврежденную бизань, и несколько позже мы немного отошли, чтобы укрепить мачты, так как такелаж уже был сильно избит; но в остальном стрельба почти не ослабевала до четырех часов утра, когда луна, пробившись сквозь облака, показала, что земля уже совсем близко, и все три корабля попытались повернуть как можно круче к ветру, чтобы избежать крушения. И все же перед самым рассветом с подветренной стороны мы разглядели белые буруны. Мы повернули носом по ветру, и когда рассвело, снова показалась земля, совсем близко впереди, с наветренной стороны, с бурунами с подветренной стороны, и мы сделали еще один поворот фордевинд к югу, и глубина была всего двадцать морских саженей. А потом, сразу после семи, мы увидели корабль французов, эти самые "Права человека": он лежал там, прямо на берегу, на боку, и огромные волны прибоя перекатывались через корпус. Вон, как раз там, – сказал он, указывая пальцем, заметно тронутый этими воспоминаниями. – там, за той высокой остроконечной скалой. По меньшей мере шестьсот человек их там погибло, как говорят... ну, я не буду вдаваться в ужасы войны, – сказал он со смущенной улыбкой, сознавая, что слишком много говорит. – В любом случае, доктор, вы знаете о них гораздо больше, чем я. "Амазонку" тоже выбросило на берег, но дальше, гораздо дальше, и почти весь ее экипаж спасся. Ветер дул прямо в сторону суши, начинался отлив, и мы ничего, совсем ничего не могли сделать для спасения "Прав человека". У нас у самих в трюме было больше метра воды. Нам с трудом удалось отойти от берега, ведь повсюду были страшные мели, а наши матросы были настолько измучены, что едва могли хотя бы грота-шкот выбрать. Мы некоторое время держались недалеко, наводя на корабле хоть какой-то порядок, пока хирург и его помощники разбирались с ранеными, а кок что-нибудь из еды смог сварганить для матросов. И хотя море оставалось очень неспокойным, небо скоро очистилось над Пенмарксом и всем побережьем. Вот почему я вдруг вспомнил о "Правах человека": такой же очень странный, зеленоватый свет над рифом и сушей, над всем берегом, от самого мыса до Сен-Геноле, видите? Говорят, что он всегда предвещает ненастье, и в следующую неделю или десять дней нам действительно пришлось трудно.

– Мистер Хардинг говорил о неделе или десяти днях? – спросил Стивен.

– Да, я полагаю, – ответил Джек. – Вы не передадите мне джем?

– О, прошу прощения, – воскликнул Стивен, когда корабль вдруг резко накренился и банка вылетела у него из рук.

– Киллик! Эй, Киллик! Швабру и мокрую тряпку. А потом принеси другую банку джема.

– Что, опять? – начал Киллик. – Прокл... опять? Вчера то же самое, в четверг то же самое, а еще этот чертов молочник. Всю утреннюю вахту на палубе корячился, отмывал... Ковру уже ничто не поможет, – Это он пробурчал вполголоса, а затем из-под стола раздался более громкий голос: – А апельсинового джема больше нет.

Когда он наконец ушел, Джек сказал:

– К счастью, это была всего лишь обычная старая банка, а не тот великолепный ирландский хрусталь, который вы так любезно нам подарили. Да, он говорил про десять дней, но это, так скажем, фигура речи. Этим штормам календарь неведом, как вы понимаете.

– Когда этот ураган утихнет, возможно, мы получим почту. Я с нетерпением жду известий из Вулкомба, Лондона и Баллинаслоу[79]. Мне сказали, что одним из немногих преимуществ нахождения в брестской блокадной эскадре является возможность часто получать свежие продукты и почту.

– Конечно, с этой точки зрения здесь лучше, чем, скажем, в Новой Голландии, но только летом. Ваш информатор, тот человек, который привел вас в такое сильное нетерпение, должно быть, говорил о летнем времени, а не о сезоне равноденственных штормов или еще более ужасных зимних бурь. Но не отчаивайтесь. Барометр уверенно поднимается, а влажность увеличивается. Завтра ночью или послезавтра, когда будет полнолуние, может случиться один из тех туманов, которыми так славится этот залив, тем более что ветер наверняка стихнет, он уже совсем не такой сильный. Такой дождь, как сейчас, часто утихомиривает и ветер, и волны. Когда вы закончите завтракать, не хотели бы вы надеть штормовку и прогуляться по палубе?

– Спасибо, но я откажусь. Во-первых, потому, что я не люблю мокнуть, а во-вторых, я должен закончить свой отчет о нашем лазарете, который доктор Резерфорд[80] хотел бы рекомендовать для повсеместного внедрения; кроме того, мне нужно приводить в порядок истории болезней.

– Да, я понимаю. Когда вы достигаете определенного положения, то начинаете проводить большую часть дня, марая бумагу, на остальное времени уже не остается. Когда я закончу с юнгами, мы с мистером Эдвардсом займемся чистовой версией судового журнала, а потом мне нужно будет проверить и подписать несколько десятков ведомостей. Но после обеда, если море успокоится настолько, что вы сможете удержать виолончель, давай попробуем сыграть пьесу Бенды[81].

– С удовольствием. А кофе там еще осталось? – Кофе было, и, налив себе еще, Стивен сказал: – Я разговаривал с этим парнем, Геганом, и обнаружил, что знаю кое-кого из его родственников на испанской службе, – его бабушка была из Фицджеральдов. Хотите, я вам скажу, почему ему так сложно сворачивать трос в бухту так, чтобы его наставники были довольны?

– Так это не врожденный порок?

– Отнюдь. Как и многие представители его нации, он левша; и, предоставленный самому себе, он всегда будет сворачивать трос против солнца.

– Тогда его точно нельзя оставлять одного... – Джек продолжил рассуждать о необходимости полного единообразия на флоте, о том, что все должно делаться, как заведено, и к каким ужасным последствиям могут в случае внезапной опасности привести отклонения от общепринятых стандартов, а когда он сделал паузу, чтобы откусить кусочек тоста, Стивен сказал:

– И существуют разные степени леворукости, некоторые из которых совершенно неисправимы, а другие поддаются лечению, если уместно так говорить, хотя для душевного здоровья пациента это может быть весьма, иногда чрезвычайно губительно. Арфа Брайана Трибутского[82], верховного короля Ирландии и человека, которого невозможно было ни в чем переубедить, была рассчитана на игру левой рукой; а гобой этого молодого человека, сделанный его отцом, искусным джентльменом, из цельного куска мореного дуба, является зеркальным отражением обычного инструмента. Как вы думаете, было бы уместным пригласить его сыграть с нами? Он отлично владеет своим инструментом.

– Я действительно люблю гобой, в нем нет приторной сладости кларнета. Но что касается этого парня... Он, конечно, скромный, образованный молодой человек... Однако в Вест-Индии я знавал одного мичмана, который великолепно играл в шахматы, любого мог обыграть. Адмирал, сам отличный шахматист, пригласил его и проиграл все партии. Он только посмеялся, но закончилось все плачевно. Парень о себе возомнил, много болтал, начал задаваться и так обозлил всех в каюте мичманов, что его сильно избили, так что его пришлось перевести на другой корабль. Но в девять часов я уделю особое внимание юному Гегану, и, если это удастся сделать должным образом, мы можем попробовать.

В девять часов юные джентльмены "Беллоны", свободные от вахты, собрались в передней части каюты капитана, умытые, причесанные и должным образом одетые, вместе с мистером Уолкиншоу, их учителем.

– Доброе утро, сэр! – закричали они, вскакивая при появлении капитана. – Доброе утро, сэр! – Кто-то хрипло, кто-то все еще пронзительно, а у кого-то голос ломался на целую октаву. Джек пригласил их садиться. Обычно каждый из них, в порядке старшинства, показывал свои записи, то есть оценку местоположения корабля, определенную по высоте солнца в полдень или по двум высотам, или по счислению пути, или иногда путем списывания из тетрадей более одаренных товарищей. Однако погода в последние дни стояла такая ненастная, что наблюдения были невозможны, и Джеку оставалось только попросить мистера Уолкиншоу еще раз повторить с ними теорему Пифагора, вызывая каждого по очереди рассказать положения, на которых основана эта элегантная, убедительная и очень полезная формула. В юности самого Джека учили плохо, – в лучшем случае, на основе простых эмпирических правил, – и лишь довольно поздно красота теоремы Пифагора и палочек Непера[83] открылась ему, пробудив любовь к математике, которая с тех пор не угасала; и он надеялся, что повторное знакомство с ними обоими поможет пробудить такую же любовь в юнгах. В целом, обычно в каждом плавании это так и происходило в случае с одним или двумя молодыми людьми, хотя, вероятно, и этого бы не случалось, если бы он полагался только на корабельных учителей.

Человек, занимавший эту должность в настоящее время, мистер Уолкиншоу, был лучше многих других; он неплохо разбирался в математике и навигации и, как правило, был трезв, но, как и большинство ему подобных, не пользовался большим авторитетом. Он жил вместе с мичманами на нижней палубе, и платили ему ненамного больше, чем им, устав флота не давал ему никакого статуса на корабле, а чтобы получить его одной харизмой, нужно было быть человеком исключительным. Мистер Уолкиншоу таковым не был, и его уроки проходили гораздо спокойнее, упорядоченнее и полезнее, когда сам капитан присутствовал на них, большую часть времени просто слушая, но время от времени вмешиваясь и многое узнавая о мальчишках.

Сегодня его взгляд чаще останавливался на Гегане: он снова обратил внимание на его неуклюжую, скованную манеру письма левой рукой, на его скромный вид, когда он отвечал на вопросы, на улыбку, когда ему говорили, что ответ правильный, – улыбку, которая была бы очаровательной, если бы он был девушкой.

– Он хорош собой, даже слишком хорош, – размышлял Джек. – Он был бы отвратительным маленьким монстром, если бы осознавал это. Слава Богу, что он этого не понимает. Мистер Дормер, – обратился он к одному из юнг, чье внимание, казалось, начало ослабевать. – Будьте добры, дайте определение логарифма.

Дормер покраснел, выпрямился и произнес:

– Логарифм, сэр, – это когда вы возводите десять в степень, которая дает число, пришедшее вам в голову с самого начала.

Выслушав еще несколько подобных ответов, Джек попросил мистера Уолкиншоу вернуться к его рассказу о принципах сферической тригонометрии и обратился к черновому варианту бортового журнала "Беллоны", который его секретарь должен был набело переписать позже, когда утихнет волнение, что, возможно, сделает записи более разборчивыми.

– Ну, что я говорил о погоде, – сказал Джек, когда они со Стивеном сели обедать за стол, на котором больше не требовалось устанавливать штормовые планки, чтобы удерживать тарелки от падения им на колени. – И я полагаю, что мой туман не заставит себя ждать.

– Храни вас Бог за столь точный прогноз, любезный. Я был бы чрезвычайно расстроен, если бы пропустил свою встречу.

– И все же он не должен быть слишком густым, потому что, хотя наш лоцман из Бретани знает бухту, как свои пять пальцев, ему все же нужно иметь terminus a quo и terminus ad quem[84], – Он сделал паузу и самодовольно взглянул на Стивена, но на лице доктора, вежливом и внимательном, не отразилось никаких изменений, и Джек, который не был обидчив, продолжил: – В настоящее время он проверяет карту, составленную на "Рамильи", – кстати, я пригласил их капитана сегодня на обед, у нас ведь будет огромный жирный гусь, но он попросил его извинить его. Он принял лекарство.

Это означало, что в семь склянок на утренней вахте капитан "Рамильи" наелся ревеня, серы, концентрированного сока инжира и всех других слабительных, которые оказались под рукой, так что большую часть дня он был прикован к отхожему месту, где стонал и напрягался и явно не годился в качестве гостя за обеденным столом.

– Я удивляюсь, как человек с таким умом, образованием и вкусом, как у капитана Фэншоу, может упорствовать в этом пагубном, суеверном самоистязании, – сказал Стивен с неподдельным негодованием. – Это одно из самых печальных наследий темных веков – просто варварство.

– Но, знаете ли, – сказал Джек. – Уильям Фэншоу изучал вопросы здоровья, и, уверяю вас, он понимает в этом больше, чем многие другие. Он большой любитель чтения, и у него есть книга некоего Пиггота, который ратовал за превосходство овощей над хлебом и утверждал, что картузы гораздо полезнее, чем шляпы. Его аргументы, насколько я помню, были удивительно убедительны и основаны на теории телесных жидкостей.

Стивену уже не в первый раз рассказывали о медицине морские офицеры, и, как обычно, он просто поклонился; почти в тот же миг появился тот самый огромный жирный гусь, которого Киллик внес, борясь с качкой с очень серьезным выражением лица, и поставил на стол, не проронив ни капли обильно покрывающего блюдо жира.

Когда массивные остатки птицы, искусно разделанной Стивеном, были, согласно гуманному военно-морскому обычаю, отправлены в каюту мичманов, и портвейн наполнил бокалы, Джек сказал:

– Сегодня утром я взглянул на вашего молодого человека и думаю, что мы могли бы попробовать. В таких случаях всегда существует опасность, что, если что-то пойдет не так, это может навредить мальчику или молодому человеку; мне такие случаи известны. Но все-таки я полагаю, мы могли бы попробовать. Вы знаете квартет Моцарта для гобоя в фа-мажор?

– Конечно.

– Ну, естественно, разумеется, – воскликнул Джек. – Я просто как раз вспоминал о нем... Нет, я имею в виду, что хотел бы услышать его снова, а Пейсли вполне достойно играет на альте. Мы играли его в Фуншале с этими веселыми португальскими монахами, и потом еще раз – где это было?

– Забыл. Но я точно помню, что во время самого важного пассажа у альта лопнула струна, и мы все были повергнуты в печальное замешательство, внезапно потеряли всякую согласованность, просто земля ушла из-под ног: разочарование – это слишком слабо сказано.

– Неаполь. Это было в гавани Неаполя; на гобое играл один кастрат из местной оперы, а Джон Хилл с "Левиафана" на альте. По крайней мере, до тех пор, пока концерт не прервался. Помню, как мы расстроились, ведь запасных струн не было[85]. Стивен, могу я попросить вас узнать у Пейсли, не хочет ли он изучить партитуру? Если это сделаю я, это будет слишком похоже на приказ. И как вы думаете, вы могли бы выяснить, сможет ли наш юнга сыграть свою часть, то есть захочет ли попробовать, и если да, то нужна ли ему будет партитура? Не поймите меня неправильно, Стивен, но это гораздо лучше получилось бы у человека, который может приставить им пиявок к вискам или дать им желчегонного, – для их же блага, конечно, – чем у того, которому невозможно перечить и главная функция которого – отдавать приказы. Нет. Я совсем не так выразился. Не обижайтесь, Стивен. Вы же знаете, я не горжусь всем этим золотым шитьем и не считаю себя каким-то Помпезным Пилатом или Александром Великим.

– Что вы, любезнейший. Что до юного Гегана, то, как я понимаю, камерная музыка была частью его семейной жизни с тех пор, как он был совсем маленьким, а что касается казначея, то я знаю, что на берегу он играет в своем приходском хоре и что, хотя в кают-компании по большей части исполняют мелодии попроще, он вполне способен играть классику, – Снова наполнив бокалы, он продолжил: – А теперь, прошу вас, расскажите об этом бретанском лоцмане.

– О, это один из рыбаков, которых подобрала "Каллиопа", когда спасала людей, пытавшихся скрыться после вандейских мятежей,[86] – роялистов, конечно.

– Вот как. Я полагаю, их тщательно проверяли?

– О, я в этом уверен. С тех пор они были с нами, разбросанные по всему флоту; и я слышал, что во время перемирия они перевезли свои семьи на Еврейскую улицу в Корнуолле[87]. У них такой же язык, как, я уверен, вы знаете, и они прекрасно ладят с сельскими жителями и рыбаками. Этого зовут Янн, адмирал его прислал нам некоторое время назад, чтобы он проверил наши карты. Сейчас он на "Рамильи", а потом перейдет к нам.

– Тем лучше, – Стивен допил свой бокал и сказал: – А теперь я совершу обход, и, если море еще немного утихнет, я думаю, после ужина мы сможем немного сыграть. Если мой обход не затянется, к тому времени я успею выполнить и ваше поручение.

– Что ж, дорогой друг, – сказал он, придя как раз к поджаренному сыру, их неизменному блюду на ужин в тех случаях, когда позволяло наличие соответствующих припасов. – все прошло в высшей степени удовлетворительно. Парня я встретил совершенно случайно, когда он корпел над каким-то узлом вместе со своим морским папашей – вам ведь знакомо это выражение?

– Достаточно хорошо. Моим в свое время был старина Уильям Парсонс – лучший из людей, невероятно терпеливый.

– Таким оказался и этот. Снова и снова он повторял: "Нет, сэр, направо, потом налево, а затем вверх через петлю" без всякого раздражения в голосе. И когда, наконец, узел был завязан, он сказал, что и сам Нельсон не смог бы сделать лучше и что из мистера Гегана обязательно выйдет моряк. Затем он отошел, чтобы положить веревку туда, где обычно хранят веревки, а я поговорил с парнем. Конечно, он знал этот квартет и неоднократно исполнял его дома, его отец играл на виолончели, дядя Кевин – на скрипке, а кузен Патрик – на альте, но был бы очень рад еще раз изучить партитуру. Мистер Пейсли был так же любезен. Он не стал утверждать, что играл этот конкретный квартет, но дал понять, что был с ним хорошо знаком, а даже если бы и не был, то он, как засвидетельствовал бы сам капитан, умел так бегло читать ноты с листа, что ему не нужно было изучать партитуру заранее, при условии, что его пюпитр будет хорошо освещен.

– Конечно, я видел, как он очень достойно разбирался в стопке рукописных листов, которые видел впервые. Прекрасно. Позвольте мне положить вам этого сыра, который так чудесно пахнет.

– Будьте так добры. А что скажете о завтрашней погоде? Вероятно ли, что она окажется подходящей?

– Я ни в чем не буду клясться, но Хардинг и штурман, которые оба хорошо знают Уэсан, придерживаются одного мнения: если только туман не станет таким густым, что мы не сможем различить наши ноты, тогда завтра – постучим по дереву, – лучшей погоды и нельзя будет желать.

И действительно, ни один разумный человек не стал бы желать лучшего. С юго-запада все еще шло сильное волнение, и, подгоняемые начинающимся приливом, валы высоко вздымались, со зловещим грохотом разбиваясь об острова и рифы Сейнтс и утесы на материке, но ветер стих, превратившись всего лишь в легкий бриз, а туман, который предсказывал Джек, появился лишь в виде легкой дымки, которая никак не могла кому-либо помешать. И все же, когда Джек и Стивен встретились за завтраком, оба испытующе посмотрели друг на друга, и Стивен сказал:

– Вы что-то грустны, брат мой? Не в своей тарелке?

– Немного, – ответил Джек. – Мне не очень нравится, как ведет себя барометр, – Он указал на элегантный прибор на латунных подвесках. – И меня огорчает моя бедность. Я не могу себе позволить держать стол для моих офицеров и принимать своих коллег-капитанов, как это заведено на флоте; и более того, я не могу себе позволить покупать дополнительный порох, чтобы пополнить наше скудное довольствие. Сегодня, к изумлению всех и вся, мы пробьем боевую тревогу и проведем учения с орудиями главного калибра; но единственное стоящее учение – это настоящие залпы, жестокая отдача пушек, облака дыма; и даже в этот прекрасный день мы можем позволить себе только два настоящих залпа с каждого борта. Но, Стивен, вы и сами выглядите расстроенным. На вас напала хандра? Тоска одолела?

– Ничего такого, с чем бы не справилось кофе и, возможно, яйцо, сваренное вкрутую, – сказал Стивен. – И все же меня огорчает мысль о том, что, хотя возраст еще существенно не сказался на моих способностях в других областях, – или, по крайней мере, мне нравится так думать, – понять географию этого гигантского судна мне действительно бывает нелегко. Я прекрасно знаю лазарет, кают-компанию и эту большую кормовую каюту со всеми ее отделениями; но когда я брожу по кораблю наугад, как это было, когда я случайно встретил молодого Гегана, я испытываю странное замешательство, едва отличая носовую часть от кормовой, тогда как на милом "Сюрпризе"...

– Храни его Бог.

– ...да, храни его Бог, я знал каждый уголок, каким бы отдаленным он ни был, и, конечно, всех матросов. А здесь я ощущаю себя чужаком в малознакомом городе. Я вижу, что мои немалые познания в морском деле не увеличиваются; и я отнюдь не уверен, что ко мне нельзя будет применить эту смелую, остроумную фразу, которую я слышал от пожилого старшины рулевых, обращавшегося к юнге: "Ты никогда не сможешь навалить настоящую морскую кучу".

– Ну что вы, любезный! – вскричал Джек. – Вы самый понимающий в морском деле судовой хирург, которого я встречал. Даже и не думайте. Киллик! Эй, Киллик! Ты сваришь наконец этот проклятый кофе?

– Разве вы не... – начал Киллик, но, увидев выражение лица капитана, закрыл рот и захлопнул дверь.

– Вовсе нет, Стивен. Вам следует учитывать, что вы пробыли на борту не так уж долго, а большую часть последнего плавания вы либо ухаживали за больными, либо путешествовали по африканским дебрям, собирая разные диковины, кроме того времени, когда вы сами были больны, очень больны, едва не умерли, или же были так слабы, что едва могли пару шагов пройти на юте. Киллик!

– Уже несу, не видите? – воскликнул Киллик, входя с тяжело нагруженным подносом. – А для его чести я сварил свежее яйцо.

Завтрак действительно развеял изрядную долю временной меланхолии, и после него они поднялись на ют, любуясь восходом оранжевого солнца над Францией; туман, который продолжал сгущаться, еще не скрыл все корабли прибрежной эскадры, и Джек показал их доктору на тех позициях, где их разместил Фэншоу (который был старше его в производстве на шесть месяцев и, следовательно, командовал).

– Вон "Рамильи", прямо посередине пролива Ируаз, – сказал он, кивая в сторону едва видневшихся в розоватой дымке на севере марселей. – А если бы вы забрались на верхушку мачты и разогнали туман, то увидели бы один из фрегатов, вероятно, "Фебу", охраняющий выход из Пассаж-дю-Фур[88]: очень многие суда пытаются попасть в Брест с севера как раз этим путем. А между фрегатом и "Рамильи" даже сейчас можно разглядеть шхуну "Лиса", которая, как я полагаю, стоит там, чтобы передавать сигналы, – Он рассказал о кораблях, охранявших большинство важных маршрутов, – как и "Беллона", стоявшая на расстоянии пушечного выстрела от Ра-де-Сен, – и, среди прочего, показал примерное местоположение не нанесенной или неточно нанесенной на карту скалы, о которую корабль Его Величества "Чудесный" разбился в четвертом году, в День Благовещения, и судно было потеряно безнадежно. – ...но вся команда была спасена шлюпками с эскадры, в основном с "Импетье", если я правильно помню... Мистер Хардинг, – обратился он к первому лейтенанту. – я полагаю, вы хотите что-то сказать?

– Да, сэр, – сказал Хардинг, делая шаг вперед и снимая шляпу. – Прошу прощения, что прерываю вас, сэр, но "Проворному" становится все труднее бороться с приливом, и если мы хотим произвести хоть какой-то эффект неожиданности среди матросов, возможно, нужно уже пускать мишени.

– Разумеется, займитесь этим, мистер Хардинг, – И, обращаясь к Стивену он добавил: – Как много я болтаю.

И он замолчал. На "Проворном" с тревогой следили за верхним такелажем "Беллоны", и как только взвились сигналы, его шлюпки отчалили, буксируя свои мишени.

– Мистер Хардинг, будьте добры, бейте боевую тревогу, – сказал Джек, и почти сразу же раздался барабанный бой. Лишь немногие из более новых, еще туго соображающих матросов "Беллоны" не заметили признаков предстоящих учений, – хлопотливой деятельности канонира по подготовке пороховых зарядов, тщательной проверки командирами орудийных расчетов талей, лопарей, лафетов, прибойников, банников, черпаков, шнеков и дульных пробок, – и эти немногие были по-настоящему поражены поднявшимся шумом. Но к этому времени все, за исключением совсем уж бестолковых сухопутных жителей, по крайней мере, знали свои позиции во время боевой тревоги и бежали к ним, а помощники боцмана любезно направляли очень немногих замешкавшихся матросов на соответствующие места.

Позиция доктора Мэтьюрина, конечно же, была на нижней палубе в носовой части корабля, и здесь он стоял со своими ассистентами Уильямом Смитом и Александром Маколеем, а также несколькими спешно найденными санитарами, подмастерьями коновалов или оставшимися без дела работниками скотобоен; и в этом помещении, – пустом, если не считать ящиков с инструментами и сундуков мичманов (его обычных обитателей), сдвинутых и скрепленных наподобие операционного стола, – они стояли и молча прислушивались.

Три первых восемнадцатифунтовых орудия на верхней орудийной палубе правого борта почти одновременно были наведены на переднюю мишень и выстрелили с очень коротким интервалом и грохотом, от которого задрожали подвесные фонари; за ними тут же послышался громогласный, гораздо более низкий рев тридцатидвухфунтовых орудий с нижней орудийной палубы, и в течение следующих пяти минут весь корпус корабля был наполнен оглушительным шумом, причем в общем хаосе почти невозможно было различить отдельные выстрелы, кроме тех, что раздавались прямо над головой; в то же время даже здесь, внизу, послышался пьянящий запах порохового дыма. Затем внезапно наступила оглушительная тишина, за которой последовал грохот возвращаемых на место орудий.

– Сэр, – воскликнул Уильям Смит очень громко. – я заметил очень любопытную вещь: всякий раз, когда между выстрелами прямо над нами проходила доля секунды, каждый из них вызывал разные колебания дыма. Это можно было отчетливо видеть в свете у края фонаря, – Он говорил с возбуждением, как будто во время боя; и почти с таким же отсутствием стеснения Маколей сказал, что он надеется, что учения прошли хорошо, ведь в таких случаях на корабле потом всегда царила такая общая благожелательность. Прежде чем Стивен успел ответить, из кормового люка появился первый пострадавший, которого несли его товарищи, молодой морской пехотинец, который находился при одном из расположенных ближе к корме тридцатидвухфунтовых орудий, чтобы помогать его накатывать, – ведь оно весило около трех тонн, – и неправильно оценил скорость и силу отката.

– Мистер Маколей, будьте добры, наложите очень легкий жгут на двадцать минут, – сказал Стивен, зашивая рану. – и наложите повязку, но ни в коем случае не тугую.

Маколей раньше работал у одного знаменитого лондонского хирурга, и его повязки отличались удивительной аккуратностью, вызывая восхищение всех моряков; но их аккуратность часто сопровождалась таким тугим затягиванием, которое само по себе несло опасность гангрены.

В первые дни плавания, когда многие из недавно завербованных матросов еще были неуклюжими сухопутными жителями, не обладавшими ни проницательностью, ни устойчивостью к качке, подобные учения, как правило, приводили к серьезным последствиям, – настолько серьезным, что, когда Стивен вернулся на шканцы, Джек спросил:

– Ну, какой счет у мясника на этот раз?

– Несколько растяжений и ожогов от тросов, – сказал Стивен. – и одна поверхностная рана, порез на икроножной мышце, – скорее эффектная, чем опасная. Пока я зашивал ее, я размышлял о гангрене, которая всегда возможна, и об интересном методе лечения, который я обсуждал на борту флагмана... – Но, сказав это, он вспомнил непонятную брезгливость своего друга к некоторым аспектам медицины, а особенно хирургии, и решил восхититься огромным облаком дыма, вызванным стрельбой, все еще удивительно заметным и плотным, плывущим там, в подветренной стороне. – Надеюсь, учения прошли успешно?

– Вполне сносно, благодарю вас, хотя они были и очень короткими – всего лишь два полных бортовых залпа. Тем не менее, с таким количеством хорошо обученных расчетов мы стреляли достаточно точно и довольно быстро, уложившись примерно в две с половиной минуты. И, в конце концов, "Ройял Георг" потопил "Суперб" в бухте Киберон[89] всего двумя бортовыми залпами, – погода была ужасная, и ни один из шестисот человек из экипажа не спасся.

Они замолчали, оба думая о давнем плавании на "Леопарде", который потопил голландский военный корабль в высоких южных широтах, когда тоже погибла вся команда[90]. Капитан выслушал несколько донесений и твердым, компетентным, официальным тоном отдал соответствующие приказы, а затем, повернувшись к Стивену, вполголоса сказал:

– Я с таким нетерпением жду нашего завтрашнего концерта.

Стивен разделял его нетерпение, хотя и беспокоился о главном исполнителе, гобое, который должен был стать ключевым звеном в их квартете. Из аптеки, расположенной далеко внизу на корме, где они с Уильямом Смитом провели часть следующего дня, перемалывая ртуть, свиное сало и бараний жир для приготовления голубой мази[91], он слышал, как Геган упражняется в соседней каюте мичманов, играя гаммы, меняя мундштуки и решаясь на некоторые замечательные пассажи, которые открываются для умелого гобоиста. На "Беллоне" были довольно доброжелательные мичманы и помощники штурмана, всего около дюжины человек, в основном сыновья друзей и бывших товарищей по плаваниям; по крайней мере, по более юным членам мичманской каюты не было заметно явных признаков угнетения, и хотя Геган, вероятно, был там самым младшим, – лишь достаточно взрослым, чтобы быть принятым в их общество, а не находиться под присмотром канонира с юнгами, – очевидно было, что он без колебаний мог исполнять там серьезную, трудную музыку. Это было тем более любопытно из-за его несколько необычного положения: он ранее числился в списках нескольких кораблей, которыми командовали друзья или родственники его отца, чтобы набрать номинальное время плавания, фактически не выходя в море, – довольно распространенная практика, но именно из-за нее молодые джентльмены оказывались на борту корабля с такими скудными знаниями в своей профессии, что они становились чем-то вроде обузы для своих товарищей по кораблю, а это часто приводило к неприязни, а иногда и к жестокому обращению. Однако с Геганом все было не так.

– Конечно, он очень красивый парень, – заметил Стивен про себя. – Возможно, это играет свою роль. У людей часто бывает врожденная, совершенно бескорыстная симпатия к красоте.

Мазь была готова, и Смит унес с собой необходимое количество баночек для лечения больных сифилисом; Стивен запер дверь аптеки на два замка (моряки ведь были склонны принимать лекарства самостоятельно) и, услышав, как основная масса мичманов покинула свою каюту с шумом, похожим на звуки стада бешеных коров, вошел внутрь.

– Добрый день, сэр, – сказал Геган, вскакивая.

– И вам доброго дня, мистер Геган, – сказал Стивен. – Пожалуйста, могу я еще раз взглянуть на ваш инструмент?

Это был прекрасный гобой, сделанный из прелестного, очень темного дерева, но ни похвалы его внешнему виду, ни комплименты звучанию, казалось, не доставили владельцу особого удовольствия, и Стивен вернулся к их предыдущему разговору о заливе Бантри, его окрестностях, включая приход преподобного мистера Гегана, и их общих знакомых. Молодой человек был безукоризненно вежлив, прекрасно воспитан, но было ясно, что в данный момент он не желал ни дружеского общения, ни каких-либо утешений из-за своего явного беспокойства. Самым вежливым образом он давал понять, что на него нельзя повлиять и что когда им овладевало беспокойство, его не удастся развеять, какими бы добрыми ни были намерения собеседника.

– Он хороший мальчик, – пробормотал Стивен, уходя. – но мне бы хотелось, чтобы он не вел себя так напряженно. Если бы не какое-то нелогичное и даже, возможно, суеверное нежелание, – может, уважение к невинности? – я бы прописал ему пятнадцать или даже двадцать капель настойки опия, – Спиртовая настойка опия, восхитительная жидкость коричневатого цвета, в свое время помогла доктору Мэтьюрину пережить множество приступов сильнейшего беспокойства и тревоги, хотя в конечном итоге ему пришлось заплатить за это ужасными душевными страданиями; теперь он заменил ее на умеренное употребление листьев перуанской коки.

Молодой человек выглядел еще более напряженным, когда появился в дверях капитанской каюты с гобоем в сумке из зеленого сукна в руках, как раз когда пробило пять склянок на дневной вахте. Каюта мичманов подготовила его надлежащим образом. Он не только пользовался популярностью, неожиданной для парня, не имевшего морского опыта, но и от его внешнего вида зависела репутация всего мичманского сообщества на корабле, включая Кэллагана и трех других помощников штурмана, а также почти богоподобного Уильяма Рида, который уже давно плавал с капитаном и потерял руку в бою в Ост-Индии. Теперь его волосы, тщательно причесанные, были так туго стянуты сзади, что это придавало его лицу удивленное выражение, а кожа порозовела от тщательного бритья; медные пуговицы на его лучшем синем сюртуке своим блеском затмевали даже те, что были на форме капитана, а белые нашивки на воротнике, которые одни называли "квартальными отчетами", а другие – "клеймом Каина", своей белизной посрамили бы и свежевыпавший снег.

– А, вот и вы, мистер Геган, – воскликнул Джек. – Очень, очень рад вас видеть. Входите и выпейте стакан хереса.

За хересом последовало блюдо трески, пойманной этим утром, пара жареных цыплят с беконом и большим количеством сосисок, великолепный яблочный пирог и большая порция чеддера. Мичманская каюта обычно обедала в полдень, и Геган, сначала поколебавшись, набросился на еду с волчьим аппетитом, отвечая "Будьте так любезны, сэр" на любое предложение добавки.

– Молодой джентльмен съел одиннадцать картофелин, – сказал Киллик своему помощнику, передавая пустую тарелку. – Пойди посмотри, не осталось ли чего в кают-компании.

Наконец, когда скатерть была убрана и все выпили за здоровье короля по бокалу портвейна, подходящего для очень молодых людей, они выпили по чашке кофе с миндальным печеньем (морским аналогом птифур[92] ) в большой каюте, где у своих пюпитров стояли виолончель, альт и скрипка, хорошо освещенные лившимся из большого кормового окна приглушенным светом. Корабль шел на запад-юго-запад под зарифленными марселями, двигаясь с небольшой скоростью по слегка волнующемуся морю.

– Еще чашечку, мистер Пейсли? – спросил Джек. – Мистер Геган? В таком случае, мы можем начинать.

Они разложили партитуру, и в этот момент Стивен с некоторым беспокойством вспомнил, что в квартете фа-мажор вступительные ноты исполнялись только гобоем; но когда после необходимых поскрипываний настраиваемых струнных инструментов Джек улыбнулся Гегану и кивнул, зазвучали эти самые ключевые ноты, чистые и ровные, без излишних акцентов, – красивые, плавные звуки, к которым остальные инструменты тут же присоединились. И почти сразу они стали квартетом, счастливо подыгрывающим друг другу с таким пониманием, какое только было возможно при столь недолгом знакомстве.

Почти без паузы они проплыли сквозь элегантное, меланхоличное адажио; Джек Обри играл особенно хорошо, а виолончель Стивена благородно гудела ему в ответ; а вот в рондо гобой проявил себя во всей красе, звуча с изысканной, радостной деликатностью, которая доставила огромное удовольствие всем четверым музыкантам. И всем четверым, несмотря на лежавшие перед ними ноты, казалось, что игра гобоя длилась бесконечно долго, прежде чем завершиться с совершенной простотой.

– Прекрасно, в самом деле замечательно, – воскликнул Джек, наклоняясь вперед и пожимая Гегану руку. – Честное слово, вы играли просто великолепно. Я давно не получал такого удовольствия от музыки. Не припомню лучшего исполнения.

Геган густо покраснел, но прежде чем он успел ответить, раздался настойчивый стук в дверь, и вошел мистер Эдвардс, секретарь капитана, с ворохом бумаг в руках.

– Сэр, – сказал он, – вот меморандумы, которые мы должны были отправить на флагман, ваши черновые записи. Вы говорили, что их прочтете, прежде чем переписывать начисто. А шлюпка уже у борта и ждет целых полсклянки, и у них заканчивается терпение.

– Боже милостивый! – воскликнул Джек. – Совсем вылетело из головы. Джентльмены, прошу меня извинить. Но если бы мы продолжали, то вряд ли добились бы большего успеха; от всего сердца благодарю всех вас.

Они вышли друг за другом, с надлежащими благодарностями и в должном порядке по званию, а Геган отступил в сторону, чтобы пропустить Стивена, и посмотрел на него с открытой симпатией, уже без всякой скованности и напряжения. Когда Эдвардс уселся за стол, Джек начал читать из своих неофициальных и часто неразборчивых заметок:

– Казначей: провизии на девять недель, всех видов, кроме вина, которого на тридцать девять дней. Запасы: сто тринадцать тонн воды, говядина в отличном состоянии, свинина иногда сморщивается при варке, остальная провизия в отличном состоянии. В разделении порций участвуют помощник штурмана, помощник боцмана, старшие марсовые и старшина рулевых. Довольно прилично снабжены припасами; такелаж и паруса в хорошем состоянии; две пары грот-вант изношены. Канонир: пороха на восемнадцать залпов, достаточно пыжей, на сорок залпов. Плотник: корпус в хорошем состоянии. Одна кница в носовой части укреплена двумя чиксами. Мачты и реи в хорошем состоянии. Далее...

– Это был великолепный квартет, поистине прекрасный, – сказал Стивен, когда они с Геганом стояли у дверей кают-компании, а казначей уже ушел вперед.

– Полностью с вами согласен, – ответил Геган. – И я восхищался тем, как и вы, и капитан одновременно прижимали две струны. Но я рад, что мы не смогли продолжить. Это было так прекрасно, и я боялся, что, если мы начнем все сначала, это может занять много времени, и я пропущу последнюю собаку.

– Уверен, что это прекрасный зверь.

– О, сэр, – сказал Геган с той деликатной добротой, которую молодые люди иногда приберегают для старых, невежественных и глупых собеседников. – Мне следовало бы сказать "собачью вахту". Последняя собачья вахта, вторая из тех двух коротких вахт в конце дня, знаете? Когда мы идем под очень умеренными парусами, и делать особо нечего, и вряд ли будут свистать всех наверх, мы, мичманы, чья вахта сейчас не на палубе, часто лазим по такелажу. Мы называем это "летать по мачтам".

– Я слышал об этом; более того, я даже не раз за этим наблюдал. Однако этим не всегда занимаются только молодые и легкие джентльмены. Капитан Обри и адмирал Митчел однажды взобрались на самую верхнюю точку судна, название которого я забыл: поспорили на дюжину бутылок шампанского.

– Что вы говорите, сэр! И кто же выиграл, скажите, пожалуйста?

– Честное слово, адмирал сказал, что он; а кто же будет возражать адмиралу, старшему по званию? Старшинство есть старшинство, вы же знаете.

– Да, сэр, разумеется. Но теперь, если вы позволите, сэр, я должен спуститься вниз, убрать гобой и переодеться. Мы со стариной Дормером поспорили, кто первым дотронется до грот-брам-стенги.

Геган сбежал по трапу и с легким сердцем отбросил свои лучшие туфли с серебряными пряжками в дальний угол. В каюте был только Кэллаган, который при свете свечного огарка сосредоточенно писал письмо своей возлюбленной; он поднял голову и спросил, как прошел обед в капитанской каюте.

– О, прекрасно, очень хорошо, как только я освоился: жареная треска, конечно, затем пара огромных цыплят, каплунов, кажется, и доктор все отрезал мне великолепные куски и передавал сосиски. Из приличия я не мог отказаться. А еще был яблочный пирог размером со средней величины колесо и, конечно, сыр.

– А что пили?

– Херес, кларет, а затем портвейн, – Пока Геган говорил, он снял и сложил всю свою парадную одежду, и теперь на нем была полосатая шерстяная рубашка и старые парусиновые брюки.

– Ну, надеюсь, ты не слишком много съел. Надо быть поосторожнее. Я много раз видел, как мичманов тошнило их обедом только из-за того, что они слишком рано после еды решили поиграть в обезьян на верхнем такелаже.

Корабли, блокировавшие Брест возле Уэсана или ближе к берегу в самом заливе, так страдали от сильнейших юго-западных ветров, нередко приносивших дожди, или северных и северо-восточных, которые могли позволить противнику выйти в море, что это требовало самого пристального внимания, так что у юнг и мичманов, не говоря уже о более атлетически сложенных офицерах, было мало шансов порезвиться на мачтах, и, когда представился такой случай, они воспользовались им в полной мере. Стивен Мэтьюрин, хотя и был на борту в основном зрителем, любил постоять на юте или шканцах корабля со здоровой командой (на судне с больным экипажем он проводил большую часть времени в лазарете) и понаблюдать за различными маневрами, а в периоды относительного безделья команды – за танцами на баке и "полетами по мачтам", но ему редко доводилось видеть такое многочисленное сборище. Прямо перед ним матрос со скрипкой и еще один с тамбурином наигрывали матросский танец для тесной компании на баке, где более опытные танцоры исполняли действительно очень сложные па, к восторгу своих друзей, которые в такт хлопали в ладоши; но его внимание привлекло большое количество молодых парней и мальчишек. На борту "Беллоны" их было человек пятьдесят, если не больше: офицерская прислуга, подмастерья канонира, боцмана, плотника и других, а также обычные корабельные юнги, и почти все они собрались либо в проходе вдоль левого борта, ведущем с бака на шканцы, либо уже были на мачтах, скользя среди такелажа и иногда делая большие прыжки с одной снасти на другую, как гиббоны, высоко-высоко над палубой. Кое-кто носился наперегонки, другие просто развлекались, двигаясь удивительно легко и уверенно. Мичманы, с другой стороны, – в самом широком смысле, от помощника штурмана до волонтера первого класса, иначе говоря, "молодые джентльмены" в целом, – держались на самих шканцах, где они имели право находиться, либо в проходе вдоль правого борта; и они тоже большую часть времени проводили высоко в воздухе, так что казалось, что они совсем ничего не весят, за исключением тех случаев, когда они с огромной скоростью скользили вниз по тросам и с глухим стуком приземлялись на палубу. Пока Стивен стоял и наблюдал за ними, толстый мичман по фамилии Дормер, – парень, с которым Гегану предстояло соревноваться, – спустился по грот-брам-бакштагу с такой скоростью, что у него подогнулись колени. Стивен помог ему перебраться через сетку из коек на палубу и спросил, не обожгло ли ему руки трение.

– Не особенно, сэр, – ответил он с самодовольной уверенностью. – потому что теперь я уже закаленный старый моряк и стараюсь сдерживать скольжение ногами, – Он показал свои ладони, и, хотя они были сильно перепачканы смолой, на них не было и следа ожога. – А теперь, сэр, – сказал он. – я собираюсь совершить большой переход.

– Буду внимательно за вами наблюдать, – сказал Стивен, и он, несомненно, так и собирался сделать. Но наверху было такое количество мальчиков и молодых парней (всего на борту "Беллоны" было около шестисот человек), которые двигались во всех направлениях, вверх, вниз, в стороны и по диагонали, часто очень быстро, что он вскоре потерял Дормера из виду, – тем более что мимо пронеслась крачка непонятного вида вместе с двумя бакланами.

Определив вид птицы (молодой экземпляр пестроносой крачки, к тому же находившийся в плачевном состоянии из-за линьки), он вернулся к созерцанию "летавших по мачтам", и через некоторое время его прежнее впечатление подтвердилось: хотя юнги держались левого борта, а молодые джентльмены – правого, и между собой эти группы почти не общались, тем не менее, существовало негласное соперничество. Один необычайно ловкий мальчик, часто слуга боцмана, совершал какой-нибудь исключительный – и чрезвычайно опасный, – подвиг, и тут же, лишь обменявшись понимающими взглядами с товарищами, самый умелый из мичманов делал то же самое или даже лучше. Он наблюдал за этим некоторое время и совершенно неожиданно узнал юного Гегана в парнишке в полосатой шерстяной рубашке, который, очевидно, делал все возможное, чтобы опередить Дормера на пути по такелажу грот-стеньги.

Он был явно менее опытен, чем Дормер, но тот уже давно был наверху, имел лишний вес и начинал уставать. Они находились на противоположных сторонах грот-стень-вант, высоко вверху, где они сужались, проходя сквозь брам-салинг. Совсем рядом с верхушкой стеньги, там, где в стороны расходились путенс-ванты, Геган отклонился назад, в спешке хватаясь одной рукой за топтимберс, а другой – за переднюю часть салинга; и здесь обе его руки соскользнули, и он упал, упал почти вертикально, лишь слегка задев грот-марс и ударившись об одну из карронад на шканцах у правого борта, всего в метре от вахтенного офицера.

Стивен в этот момент шел на корму, чтобы встретить Джека, который только что закончил говорить с штурманом, стоявшим у руля. Услышав общий крик, он повернулся и, бросив: "Не трогайте его", побежал к Гегану, надеясь, что у него, возможно, не слишком серьезные травмы и что, если его спустить вниз с большой осторожностью, его можно будет вылечить. После короткого осмотра он убедился, что мальчик был мертв.

Джек поднял его тело на руки и отнес в свою каюту, а по его лицу текли слезы. Позже тем же вечером его зашили в койку, привязав к ногам тридцатидвухфунтовое ядро, и спустили за борт в соответствии с морскими обычаями.

В ту ночь туман усилился, и Джек большую часть времени проводил на палубе вместе с Вудбайном и Хардингом, опытными навигаторами, хорошо знавшими воды возле Бреста. Для короткой похоронной церемонии "Беллона" остановилась у скалы Ар-Мен, и теперь ей предстояло буквально ощупью преодолеть больше тридцати километров по часто опасным водам до точки немного западнее Сент-Мэтьюза (большинство мест имели английские названия), где им нужно будет встретить либо "Рамильи", либо одну из его шлюпок, чтобы забрать лоцмана из Бретани и коллегу Стивена, потому что завтра было полнолуние, назначенное для высадки в Кривой Бухте.

Хотя очень медленно падающий барометр предвещал в ближайшем будущем ненастную погоду, Джек был вполне уверен, что сможет осуществить свой план, который заключался в том, чтобы днем, как обычно, курсировать взад и вперед между Черными скалами и рифами Сейнтс, а с наступлением темноты, после отлива, повернуть обратно и пройти через Ра-де-Сен по течению, высадив Стивена настолько близко к нужной бухте, насколько это будет возможно, а затем отойти в сторону и дождаться шлюпки, стоя на якоре к югу от острова Сен[93]: глубина там была двенадцать саженей, хорошее место для стоянки. Но сначала, конечно, должна была состояться главная встреча, и, бросая лаг на каждой склянке, а иногда и чаще, они плыли на северо-запад в крутой бейдевинд, и по нактоузам и штормовому фонарю струился туман.

Когда, по их весьма приблизительным и согласованным расчетам, они были уже далеко за проливом Ируаз, ветер усилился, сменив направление на северное, и вскоре стало очевидно, что, даже идя очень круто к ветру, им не удастся достичь пролива через острова, как они надеялись; поэтому Джек сделал поворот фордевинд и проложил необходимый, но крайне неприятный курс, который привел бы их очень близко к южному краю Черных скал и их выступающих в море отрогов, которые не всегда точно нанесены на карту.

Этого курса они держались до четырех склянок ночной вахты, середины отлива, когда проклятый бриз ослаб, стал нестабильным и после нескольких сильных порывов повернул на целый румб к носу корабля, с явными признаками того, что станет еще хуже. Прежде чем ветер смог смениться на северо-восточный и совершенно остановить их продвижение, Джек Обри снова изменил курс, и корабль вошел в Пассаж-дю-Фур, глубина которого в некоторых местах не превышала семи морских саженей. Лот "Беллоны" показал всего шесть. Снова и снова трое офицеров согласовывали свои постоянно обновляемые расчеты, основанные на частых сообщениях о продвижении судна, их экспертной оценке его сваливания под ветер с таким набором парусов, направлении приливов и отливов, силе местных течений. Время от времени они возвращались в штурманскую каюту, где при тусклом свете была разложена карта, настолько точная, насколько позволяли современные знания. Очень важную роль также играло их собственное чувство моря, – смутное, интуитивное, едва ли поддающееся описанию словами.

– Интересно, слышат ли остальные этот ужасный скрежет и треск, когда мы врезаемся в рифы, – сказал про себя Джек. – Вполне возможно, – Он буквально чувствовал его уже в течение последней склянки и даже дольше, по мере того как они все ближе и ближе подходили к Сент-Мэтьюзу, который теперь, возможно, находился всего в нескольких кабельтовых на северо-восток. Вслух он сказал: – Мистер Вудбайн, вы ничего не слышите?

После некоторого молчания последовал ответ:

– Нет, сэр.

Капитан Обри крикнул:

– Убрать грот-марсель, протравить шкот, эй, там! – И рулевому добавил: – Руль под ветер!

"Беллона" потеряла ход и лежала в дрейфе, качаясь в тумане, когда откуда-то с правого борта раздался голос:

– Эй, на корабле! Кто плывет?

– "Беллона", – ответил Хардинг.

Чувство облегчения вместе с напряженностью, созданной невысказанным вопросом Вудбайна, заставило Джека сказать:

– Конечно, сейчас же отлив, и я уловил запах гниющих водорослей.

Когда шлюпка с "Рамильи" доставила обоих пассажиров на борт, он отдал распоряжения вахтенному офицеру, – в ближайшие несколько часов курс прямо на юг был безопасен, – велел Хардингу и штурману немного поспать и тихо прошел в спальную каюту, которую делил со Стивеном.

– Все в порядке? – спросил Стивен.

– Да. Ваш человек на борту, я его разместил в передней каюте. Боцман занимается лоцманом. Боюсь, я вас разбудил.

– Нет, ну что вы. Вы сами не будете ложиться?

– Вряд ли удастся поспать, но, возможно, я попробую.

Это был тот крайне редкий случай, когда глубоко укоренившаяся привычка сразу же засыпать покинула его. Он пролежал без сна две склянки, и при первых ударах третьей все еще обдумывал письма, которые он должен был отправить родителям Гегана. Как капитану, ему уже не раз приходилось это делать, и это всегда было нелегко, но в этот раз слова просто не шли ему в голову.

Уборка палубы перед восходом солнца больше не будила Стивена, но сигнал поднять наверх койки и топот босых ног прямо над головой довольно резко прервали его сон. Он огляделся, собираясь с мыслями, и без удивления увидел, что вошел Джек, розовый и, очевидно, свежевыбритый, что было заметно даже в этом тусклом свете.

– Доброе утро, дорогой друг, – сказал он. – Как там погода?

– Доброе утро, Стивен. Надеюсь, вы хорошо выспались? Немного прояснилось, но дальше сотни метров все еще ничего не видно, и ход у нас самый минимальный. Может быть, вы побреетесь? Море спокойное, а я могу отлично наточить вашу бритву, если хотите. Ведь у вас гость. Он же с нами позавтракает, надеюсь?

– Ну, нет, – сказал Стивен, проводя рукой по подбородку. – День или два еще можно не бриться – до воскресенья, конечно. В любом случае, мы с мистером Бернардом хорошо друг друга знаем.

Мистер Бернард, Иниго Бернард, был родом из Барселоны, где его семья крупных судостроителей и судовладельцев на протяжении нескольких поколений занималась торговлей с английскими купцами; он получил образование в Англии и в совершенстве говорил на этом языке, но, как и его семья, оставался каталонцем до мозга костей, был глубоко возмущен испанским гнетом в своей стране и поддерживал подпольное движение за автономию, если не за полную независимость; и именно это впервые свело его со Стивеном Мэтьюрином. Тем не менее, – так же, как и Стивен, – он довольно рано решил, что французское вторжение, которое было особенно жестоким как раз в Каталонии, требовало от него объединиться с любой из сил, противостоявших ее врагу, в этом случае с испанским правительством. Во время активного участия в тайном сепаратистском движении он был более удачлив, хотя и не менее предприимчив, чем Мэтьюрин, и его имя не фигурировало ни в одном официальном списке повстанцев или неблагонадежных лиц; поэтому он смог присоединиться к одной из испанских разведывательных служб, занимавшейся вопросами военно-морского флота. И когда испанцы по неудачному совету принца Мира[94] решили перейти на сторону Бонапарта, он оказался в очень выгодном положении для передачи своему другу информации – прежде всего, касавшейся военного флота. Даже сейчас, когда Испания снова была в состоянии ожесточенной войны с Францией, их сотрудничество имело свои преимущества, и теперь они выполняли совместную миссию, поскольку французская сторона ни в коем случае не была единым целым, а состояла из множества людей с разными интересами, не говоря уже о двойных агентах.

Он явился на завтрак в большую каюту, одетый так же хорошо, как сам капитан, что произвело благоприятное впечатление, и трапеза прошла отлично, хотя и довольно официально: Джек в такой ситуации был предельно сдержан, а Бернард тоже не стремился быть особенно общительным, ограничиваясь общими фразами и приятными для принимающей стороны замечаниями о красоте корабля и, прежде всего, о поистине великолепной капитанской каюте.

После этого Джек оставил их одних, за исключением времени обеда, проводя много времени с Хардингом и еще больше с боцманом и укрепляя корабль на случай ожидаемого шторма; хотя он оставил несколько часов и для Янна, нанеся на карты "Беллоны" пометки в соответствии с его ценнейшими советами и выслушав все, что он мог рассказать об этих водах.

– Скоро, возможно, на следующий день после среды, – сказал Янн (у него были трудности с "четвергом", хотя в целом он говорил довольно бегло). – с юго-запада задует жестокий ветер. Но не мне говорить вам о лось-штагах, сэр, – добавил он, с удовольствием разглядывая такелаж "Беллоны". И, помолчав, он добавил: – Удивляюсь, как эти ублюдки, – он кивнул в сторону Бреста. – не попытались выйти, когда хороший ветер дул с северо-востока в течение еще пары часов после того, как вы нас подобрали. Достаточно времени, чтобы фрегат мог спуститься по Гуле и уйти вверх по Ируазу, и поминай как звали. Или даже быстрый линейный корабль, как "Ромул".

– Скажите мне, Янн, – спросил Джек. – если будет такой же сильный туман, как сейчас, вы возьметесь провести корабль через Ра? Если и луны не будет видно?

– В таком тумане, сэр? Мне было бы спокойнее на фрегате или шлюпе, чем на тяжелом семидесятичетырехпушечном, в таком-то тумане; я мог бы это сделать, потому что волны прилива так белеют на Вьей[95], что я ее ни за что не упущу, – знаю, куда смотреть, с тех пор, как был мальчишкой, – Он опустил руку, чтобы показать свой рост, когда впервые увидел Вьей. – Но не мучайте себя, сэр: он не останется таким густым, как сейчас.

Он как в воду глядел. Ближе к закату, когда они стояли у Мен-Гла в ожидании прилива, ветер снова задул с северо-востока, и хотя на востоке и северо-востоке, над сушей, все еще виднелись клочья густого тумана, большая часть бухты слева по борту была затянута лишь небольшой дымкой. Действительно, на траверзе левого борта в полукилометре смутно виднелись несколько рыбацких лодок – левого, потому что в этот момент Джек совершал свой обычный северный галс. Когда стемнело почти полностью, он попросил Хардинга позвать вахтенного офицера, в данном случае Хьюэлла, помощников штурмана и мичманов; и когда все они собрались на шканцах, Джек сказал:

– Джентльмены, через пятнадцать минут я поверну корабль оверштаг. Я бы хотел, чтобы этот маневр был выполнен как можно тише и почти без света; и мы будем двигаться только с зарифленными нижними парусами. Спешки нет, это не гонка. Но все должны вести себя как можно тише. Каждый офицер пусть подберет надежных людей. Это задача не для неопытных матросов, какими бы усердными они ни были. Мистер Рид, я полагаю, вы проверили синий катер?

– Да, сэр, – ответил Рид, улыбаясь в темноте. – Все в полном порядке.

Вопреки сильному противодействию со стороны более консервативных офицеров и даже своего собственного сердца, Джек установил шлюпбалки на корме "Беллоны", что несколько повредило ее красоте и внесло новизну в ее внешний вид; но теперь он радовался при мысли о том, что шлюпка висит там, полностью оборудованная и готовая к тому, чтобы на нее взошли менее подготовленные люди, которых можно будет опустить на воду без опасности и беспокойства с обеих сторон. Он часто высаживал Стивена на берег в разных местах, как правило, ночью; и тревога, которую он испытывал каждый раз, наблюдая за его нетвердым, покачивающимся спуском через борт и вниз, даже при абсолютно спокойном море и при том, что ему помогали сила тяжести и заботливые руки, добавила целые годы к его и так очевидному возрасту. Поэтому любое нововведение, каким бы варварским оно ни было, стоило того облегчения, которое Джек испытал бы, увидев, что доктор сидит в шлюпке, сложив руки на груди, его багаж лежит рядом с ним, и все это очень осторожно опускается на поверхность воды, а вся команда катера мягко, как кошки, спускается вниз, и Бонден отталкивается от борта.

Но все это пока было впереди. Как только судно совершило поворот – что было сделано с похвальной быстротой и почти в полной тишине, – и двинулось на юго-восток под зарифленными нижними парусами при ветре позади траверза, идя настолько незаметно, насколько вообще возможно для линейного корабля, капитан поднялся на фор-марс с лоцманом, пока внимательный мичман на палубе готовился передавать его приказы.

Однако долгое время никаких приказов не поступало. Джек обсудил с лоцманом туман, который, вероятно, окончательно рассеется к утру, дрейф "Беллоны" под ветер, который был очень небольшим, и ее нынешнее местоположение.

– По правому борту, сэр, вы можете разглядеть Ба-Венн. Курс на полрумба влево, сэр, если изволите; да, вот так. Днем вы бы могли увидеть Бухту Мертвецов с подветренной стороны, – Последовало долгое молчание, в котором они услышали приглушенные удары пяти склянок первой вахты.

– Ну, сэр, – сказал Янн. – мы уже далеко в проливе Ра, приливное течение здесь достигает трех узлов и более, и через десять минут, даст Бог, вы увидите по левому борту буруны у Вьей. Этот западный бриз во время сильного отлива должен поднимать довольно высокие волны.

Джек пристально вглядывался вперед по левому борту. Его глаза привыкли к темноте, но все же они были уже не те, что раньше. Один был поврежден в бою; как он однажды сказал, будучи в нетрезвом виде, "Это единственное, что у нас общего с Нельсоном", за что впоследствии краснел. Вдруг Янн воскликнул:

– Вот они! Чуть дальше по носу, сэр, – И вскоре Джек различил белое пятно, ритмично менявшееся в размерах и двигавшееся слева направо в такт умеренной качке судна.

– Итак, сэр, – сказал Янн, когда они некоторое время наблюдали за бурунами. – если мы возьмем на юго-восток, то через полчаса я приведу вас к Кривой Бухте настолько близко, насколько это вообще возможно.

– Благодарю вас, лоцман, – сказал Джек. – Когда мы будем как можно ближе, ложитесь в дрейф. Я приму надлежащие меры.

Он спустился с фор-марса с небрежной легкостью человека, для которого ванты и тросы были таким же естественным путем, как ступени лестницы, и прошел по темному, безмолвному проходу вдоль борта на корму. В каюте, где свет лампы был скрыт от взглядов снаружи, он обнаружил Стивена и Бернарда, игравших в шахматы. Стивен нахмурился, а Бернард сделал вид, что собирается встать, но Джек попросил его остаться на месте и закончить игру: оставалось еще около получаса.

– Может быть, согласимся на ничью? – спросил Бернард после, как показалось Джеку, бесконечной паузы, полной величайшей сосредоточенности обоих противников.

– Ни за что, – ответил Стивен. – Давайте я запишу позицию, и, с Божьего позволения, мы доиграем ее в другой раз.

– Стивен, – спросил Джек. – у вас есть какие-нибудь сообщения, просьбы, письма, которые вы хотели, чтобы я передал? – Перед боем они со Стивеном обычно обменивались завещаниями и тому подобным.

– Не в этот раз, любезный друг, благодарю вас. Лоуренс распорядится всеми тремя фартингами, которые у меня есть, а милая Диана знает, чего бы я хотел.

– Тогда, пожалуй, нам стоит приготовиться. Корабль очень скоро ляжет в дрейф; море спокойное, и волнение в данный момент довольно слабое; и хотя вы прибудете на место на пятнадцать минут раньше назначенного времени, я бы предпочел высадить вас обоих на берег в сухой одежде... Войдите.

Вошедший мичман сказал:

– Вахта мистера Хардинга, сэр, а на берегу показался огонек, мигнул три раза, потом один.

Стивен кивнул и сказал:

– Пора.

Их скудный багаж уже был в шлюпке; Джек провел их по темной палубе, почему-то держа под руки, помог забраться в катер и, наклонившись, на прощание крепко сжал плечо Стивена. Он услышал, как плавно поворачиваются шкивы и боцман бормочет "Осторожно, осторожно", увидел, как лодка коснулась воды и закачалась; Бонден оттолкнулся от борта; Джек крикнул: "Гребите осторожнее, там" и стал смотреть, как катер удаляется в сторону все еще мерцающего огонька. Когда, наконец, свет погас, он отвернулся от поручня, отдал распоряжения, которые должны были доставить "Беллону" к назначенному месту стоянки, и спустился вниз, глубоко опечаленный. Он уже так много раз провожал Стивена подобным образом, но его печаль и тревога никогда не становились меньше.

Он успел заметить в зените пару тусклых звездочек; а к тому времени, когда лодка вернулась, и Бонден сообщил, что "на пляже была группа джентльменов, которые говорили по-иностранному, но были очень рады видеть доктора и даже перенесли его на берег сухим", звезд уже было множество, сиял Сатурн, и все они были такими четкими и яркими, что в их свете он увидел не только гораздо более сильный прибой, разбивающийся о риф к югу от Сен, но и черные, изрезанные очертания самого острова.

----------

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Горе и тревога не исчезли, но отступили перед насущными проблемами, и пока "Беллона", делая один галс за другим, огибала рифы Сейнтс, чтобы на рассвете вернуться в бухту, все его мысли были заняты управлением кораблем и очень внимательной оценкой того, какой вред команде причинило небрежное, но при этом излишне строгое командование его заместителя. Он уже просмотрел последние отчеты канонира, в которых не было никаких упоминаний о боевых стрельбах, только о выкатывании пушек из портов и вкатывании их обратно; с другой стороны, в журнале часто упоминались порки: там было больше наказаний, чем Джек мог бы назначить за три месяца.

В час ночи с тендера "Беллоны", шхуны "Рингл", которой теперь командовал этот талантливый молодой офицер, Рид, – быстроходного, маневренного судна с гораздо меньшей осадкой, чем у большого семидесятичетырехпушечного линейного корабля, – сообщили, что заметили резкое снижение глубины: десять морских саженей, затем девять.

– Что скажете, Янн? – спросил Джек у стоявшего рядом лоцмана.

– Какое дно?

– Бросить лот, – крикнул Джек, и вскоре над спокойным, слегка волнующимся морем донесся ответ:

– Ракушки и белый песок, сэр.

– Продолжайте, сэр, – сказал Янн. – В следующий раз покажет десять, одиннадцать, двенадцать.

Он почувствовал чье-то присутствие за спиной и очень приятный запах.

– Я, это, подумал, что вам, возможно, захочется выпить кофе, сэр, – сказал Киллик, подавая кружку. – Доктор сказал, что оно хорошо помогает при сырых туманах.

– Эй, на "Беллоне", – окликнули с тендера. – Девять саженей, – Последовала пауза. – Десять, и серый ил.

Янн удовлетворенно кивнул.

– Если будем идти этим курсом до двух склянок, а затем повернем фордевинд и пойдем на восток-юго-восток и полрумба к востоку, все будет в порядке, сэр.

В две склянки вызвали нестроевиков; часовые по всему кораблю один за другим выкрикнули: "Все в порядке"; вахтенный помощник, бросив лаг, доложил Миллеру, третьему лейтенанту и вахтенному офицеру: "Ровно четыре узла, сэр, если угодно" и записал скорость на доске вместе с нынешним курсом "Беллоны" на юго-юго-запад; помощник плотника хрипло прошептал Миллеру на ухо: "В трюме двенадцать сантиметров воды, сэр"; и Миллер, повернувшись к капитану и сняв шляпу, повторил все это ему голосом, рассчитанным на то, чтобы его было слышно за шумом насосов, ведер, швабр и кусков пемзы разного размера, которые готовили, чтобы начать уборку палубы в первых лучах наступающего дня. Но прежде чем они успели начать, Джек окликнул их:

– Эй, там, отставить, – а тише он добавил: – Мистер Миллер, будьте добры, мы сделаем поворот и возьмем курс на восток-юго-восток и полрумба к востоку. Курс держать одну склянку.

Джек редко перекладывал линейный корабль на другой галс, когда у него было достаточно пространства, чтобы сделать поворот фордевинд, позволив носу корабля увалиться под ветер и взять нужный курс; это было медленнее и не так эффектно, чем идти против ветра, пересекать его направление и выравнивать судно на новом курсе, но требовало меньшего количества матросов и оказывало меньше нагрузки как на рангоут, так и на такелаж. Сейчас он внимательно наблюдал за выполняемым маневром. Он был выполнен гладко: не очень быстро, но плавно, без криков и ругани, и когда старшина рулевых, увидев, что стрелка компаса показывает верное направление, крикнул матросу у штурвала: "Так, так, давай вот так", Джек спустился вниз, в меру довольный, но все еще в подавленном настроении.

Ему было невыносимо думать о том, что Стивен сейчас там, на враждебном берегу, среди стольких более или менее заслуживающих доверия иностранцев.

Он сидел в каюте, погруженный в свои мысли, пока удары отбивавшего склянки колокола, которые сопровождали его жизнь в море на протяжении стольких лет, продолжали свой неизменный ход, После седьмого удара наверх свистали койки и послышался легкий топот ног, а после восьмого раздался сигнал к завтраку.

Едва ли не единственным преимуществом службы на блокаде Бреста было то, что продукты, как правило, были свежими и в изобилии, и завтрак, – пожалуй, следующий любимый прием пищи Джека после обеда, – состоял из превосходных сосисок и бекона, в то время как куры (а "Беллона" была необычайно хорошо снабжена домашней птицей), которые чувствовали себя почти, как в родных местах, неслись очень хорошо.

Но за завтраком он все равно чувствовал себя одиноко. Очевидно, что по природе вещей капитану военного корабля, прежде всего такому, который не может позволить себе держать стол для офицеров (а в данный момент Джек был именно таковым), приходится часто есть в одиночестве; но Джек Обри долгое время плавал со Стивеном Мэтьюрином, и теперь очень сильно скучал по своему другу, далеко не совершенному, часто спорившему с ним собеседнику, существенно отличавшемуся от тех гостей, которых он мог пригласить, – лейтенантов, помощников штурмана или мичманов, которым морские обычаи и обычная осторожность не позволяли выражать несогласие с капитаном по какому бы то ни было вопросу и которые в любом случае не должны были заговаривать, пока к ним не обратятся.

– Войдите, – крикнул он.

– Сэр, – сказал мичман, открывая дверь каюты. – мистер Сомерс передает наилучшие пожелания, и "Александрия" уже в поле зрения.

– Спасибо, мистер Уэзерби. Расстояние позволяет передавать сигналы?

– О, сэр, боюсь, что не могу сказать, – в ужасе произнес Уэзерби: он впервые был в плавании. – Мне сбегать и спросить?

– Не беспокойтесь. Я сейчас поднимусь на палубу.

"Вполне возможно, что она везет нам почту", подумал Джек, "Как бы я хотел получить толстую пачку писем – новости о девочках, слухи из деревни и об этом гаде Гриффитсе, а может, и журнал научного общества уже вышел". Во время своего последнего визита в Лондон, помимо речи с критикой военно-морского бюджета в Палате общин в качестве депутата от Милпорта, он прочитал уже второй доклад о прецессии равноденствий для Королевского научного общества. Он был членом этого ученейшего и очень уважаемого сообщества, который, пусть и с некоторым опозданием, приобрел репутацию известного математика, специализировавшегося в навигации по звездам. Незаурядные математические и музыкальные способности довольно часто можно обнаружить у людей, совершенно не знакомых с законами просодии и едва способных составить из двух десятков простых слов достаточно элегантную, связную и грамматически правильную фразу. "И, возможно, там даже будет ободряющее письмо от Лоуренса", продолжал он размышлять, но слово "письмо" напомнило ему о шокирующе болезненном письме преподобному мистеру Гегану, которое он должен был написать, – едва ли он мог попросить об этом своего секретаря, – чтобы оно попало на флагман как можно скорее. И, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, он допил остатки кофе и прошелся по шканцам, где все присутствующие при его появлении молча переместились к левому борту.

– Где она? – спросил он.

– Два румба по правому борту, сэр, – доложил Сомерс, вахтенный офицер, и двое мичманов обменялись понимающими взглядами, потому что большинство и так прекрасно ее видели.

Уже совсем рассвело, хотя солнце все еще скрывалось за низко нависшими над далекой землей облаками, а над морем поднимался туман, и вскоре Джек, уже привычным движением повернув голову, чтобы всмотреться здоровым глазом, разглядел маленький фрегат, паруса которого были белее, чем само белесое небо между двумя кораблями.

– Они направляются к Черным скалам, – сказал Джек. – Сигналы были?

– Они спустили марсель, сэр, – сказал Соммерс. – Но, вероятно, это была просто шутка капитана Нэсмита.

– Дайте им сигнал, – сказал Джек, который был намного старше в производстве, чем Нэсмит, командир фрегата. – Сообщите, что мы хотим поговорить.

Сигнальный мичман, парень по имени Кэллоу, который раньше плавал с Джеком, и старшина сигнальщиков уже ждали этого, и сигнал сразу же взвился на мачте.

"Александрия" спустилась по ветру, расправила лисели и начала поднимать носовую волну, идя с весьма похвальной при таком умеренном бризе скоростью.

– Передайте: ближе не подходить – крикнул Джек. – Есть новости, письма?

Наступила короткая пауза, во время которой все подзорные трубы на шканцах "Беллоны" были обращены на фрегат, и еще до того, как Кэллоу успел зачитать ответ, со стороны более сообразительных наблюдателей послышался громкий вздох.

– Новостей нет, сэр. Писем нет. Сожалею. Повторяю: сожалею.

– Ответить: благодарю, на все воля Божья. Продолжайте.

"Александрия" продолжила свой путь, полностью исчезнув на горизонте в течение получаса после того, как их курсы разошлись, и Джек направился к своей обычной позиции в это время дня, недалеко от мыса Динан, где он, возможно, мог встретиться с "Рамильи", возвращавшимся из Сент-Мэтьюза, или с одним из катеров, курсировавших между эскадрами.

Но пока ему предстояло заняться молодыми джентльменами. Они собрались на шканцах позади него в сопровождении учителя, и хотя некоторые украдкой хихикали, наступая друг другу на пятки, большинство держалось с приличным достоинством.

– Очень хорошо, джентльмены, давайте начнем, – сказал Джек, обращаясь к ним, и повел их в переднюю часть каюты. Здесь они показывали результаты своих расчетов, которые, поскольку накануне не было возможности произвести наблюдения, неизбежно были сделаны методом счисления пути и мало чем отличались друг от друга, за исключением аккуратности почерка.

И Уолкиншоу, и Джек прекрасно разбирались в математике и навигации, и им обоим было трудно понять, насколько глубоко невежественными могут быть молодые и легкомысленные люди, особенно те, кто большую часть своего школьного времени на берегу изучал латынь, а в некоторых случаях греческий и английский языки, даже иногда иврит, а, возможно, и немного французского. Джек особенно остро это осознал в тишине, наступившей после того, как он похвалил опрятность выполненных работ и вернул их обратно; и в этой тишине он спросил двенадцатилетнего низкорослого паренька, сына одного из своих бывших лейтенантов:

– Мистер Томсон, что подразумевается под синусом?

Он огляделся, видя общее непонимание, и продолжил:

– Пусть каждый возьмет лист бумаги и запишет, что такое синус. Мистер Уэллер, – обратился он к мальчику, который учился в мореходном училище в Уоппинге. – вы шепчете соседу. Отправляйтесь на мачту и будьте там, пока вам не разрешат спуститься. Но, перед тем как уйти, соберите работы и передайте мне.

Трудно было сказать, кто больше огорчился, учитель или его ученики, когда капитан ознакомился с неопровержимым доказательством столь полного незнания самых необходимых основ.

– Очень хорошо, – произнес он наконец. – нам придется начать с самого начала. Позовите столяра, – Когда тот появился, стряхивая стружку со своего фартука, Джек сказал: – Хеммингс, соорудите мне классную доску, пожалуйста. С гладкой поверхностью, на которой удобно писать мелом, завтра к этому времени, – Обращаясь к юнгам, он продолжил: – Я буду писать определения и рисовать схемы, а вы выучите их наизусть.

Он был не в лучшем настроении, и его абсолютная решимость, вместе с его комплекцией и огромным авторитетом на борту, производила особенно сильное впечатление. Они молча вышли, сохраняя мрачную серьезность.

На следующее утро была готова классная доска, с возможностью регулировки винтами, и с ее помощью мальчики, внимая его словам и рассматривая схемы, узнали о природе синуса, косинуса, тангенса, котангенса, секанса и косеканса, об отношениях между ними и их важности для определения местоположения, когда вы находитесь в огромном океане, вдали от берега, без каких-либо ориентиров на тысячи километров вокруг. Все это можно было найти и в "Основах навигации" Робинсона[96], которые вместе с "Необходимыми таблицами"[97] и "Морским альманахом" лежали в их сундучках и были необходимой частью их багажа в море. Мистер Уолкиншоу и раньше старался познакомить с ними своих учеников. Но его усилия не шли ни в какое сравнение с громогласными объяснениями самого Юпитера; и после того, что показалось юнгам целой вечностью, но на самом деле длилось не более нескольких обычных переходов "Беллоны" от бухты Дуарнене до Черных скал, в туманную погоду, когда они часто вообще ничего не видели, а иногда при таком легком ветре, что корабль едва слушался руля, у капитана появилось много времени на тригонометрию.

И все же наконец наступил четверг, благословенный четверг, день починки одежды, когда туман рассеялся, с северо-востока подул приятный бриз, и юнги уселись на солнце на баке, а их морские папаши показывали им, как штопать чулки, или чинить порванную одежду, или вязать простые узлы и сплеснивать порванные тросы. Именно в этот день впередсмотрящий на верхушке мачты крикнул:

– Эй, на палубе! Прямо c подветренной стороны вижу парус.

Вскоре большинство из тех, кто считал, что на палубе их не хватятся, оказались на мачтах с подзорными трубами, и через некоторое время стало ясно, что это "Рамильи", который сейчас лежал в дрейфе и, предположительно, наблюдал за каким-то другим судном, плывущим на север по Пассаж-дю-Фур и не видным с "Беллоны". Как только все с этим согласились, из-за Черных скал появилось второе судно, катер, шедший со стороны Уэсана, а затем и третье, тяжелый фрегат "Дорис". После всех этих дней в одиночестве стало казаться, что в заливе тесно. "Рамильи" был желанным зрелищем для всех членов команды, и особенно для Джека: его капитан, Билли Фэншоу, был его старым другом. Так же приятен был и вид "Дориса"; но вот что действительно привело в восторг каждого человека на борту, включая тех, кто не умел ни читать, ни писать, так это то, что катер оказался с флагманского корабля, а он использовался для доставки почты по всей эскадре, находившейся под командованием адмирала Странраера.

"Дорис", находившаяся ближе всего, изменила курс, чтобы перехватить катер раньше "Беллоны", и получила письма первой, хотя Хардинг, который оставил дома жену, ожидавшую первенца, поставил все возможные паруса. Однако довольно скоро мрачные, недовольные взгляды экипажа "Беллоны" сменились напряженным, но радостным ожиданием: катер аккуратно подошел к борту, на нем схватили сетку, подвешенную на тросе с грот-рея, положили в нее красивый круглый почтовый мешок, и суденышко помчалось к находившемуся дальше всех "Рамильи".

Мешок тут же отнесли в капитанскую каюту, где Джек, первый лейтенант и секретарь рассортировали полученную корреспонденцию, и из каюты почта была распределена дальше по кораблю, сначала в кают-компанию, затем через секретаря к младшим офицерам, а потом через мичманов к матросам, согласно их отрядам.

Почта Джека, само собой, осталась на месте, и, как только дверь каюты закрылась за Хардингом и секретарем, он схватил первое из пачки писем, адресованное, хотя и довольно неровно, такой знакомой рукой. Они расстались довольно равнодушно, и он, улыбаясь, открыл письмо с живейшей надеждой на то, что их чувства будут полностью восстановлены. Письмо было отправлено из Вулкомба четырнадцатого числа, значит, при таком северном ветре оно провело в пути не более пяти дней.

"Мистер Обри,

С глубочайшим, очень глубоким сожалением я должна сообщить вам, что мне были представлены неопровержимые доказательства вашей неверности, явного пренебрежения вашим обещанием перед алтарем, того, что вы возлегли с женщиной по имени Аманда Смит в Канаде и сделали ей ребенка. Отрицайте это, если хотите. У меня есть доказательства, и я собираюсь принять меры. Пока я уведомлю адмирала, чтобы он покинул мой дом в Эшгроуве, и вернусь туда с детьми".

Дальше несколько строчек были размыты слезами и зачеркнуты. Очевидно, что изначально составленное на черновике и переписанное набело письмо здесь больше не следовало первоисточнику и стало спонтанным, менее связным и гораздо менее разборчивым. Он только успел разобрать слова: "Покинув ее постель, ты пришел в мою", когда его позвали на палубу.

– Сэр, – сказал Хардинг. – Вы просили сообщить, если "Рамильи" будет подавать признаки жизни. Буквально минуту назад они подняли наш номер и сигнал "Капитану прибыть на борт". Я подтвердил получение и отдал приказ приготовить ваш катер.

– Благодарю вас, мистер Хардинг, – сказал Джек. – Поставьте все паруса, какие сможете.

Он вернулся в каюту и, посидев немного, потянулся за другим письмом от Софи и открыл его нерешительной, почти дрожащей рукой. Оно было датировано на неделю раньше того, которое он только что прочитал, и почерк был более знакомым.

"Мой дорогой Джек,

Мне очень жаль, что я так холодно тебя проводила, и я уже давно хотела попросить прощения за свое дурное настроение, хотела объяснить тебе, как даже самое любящее женское сердце может пострадать от дурной фазы Луны; но это очень тяжело сделать такому прискорбно невежественному существу, как я, тяжело изложить на бумаге свои чувства так, чтобы слова передавали хоть какую-то реальную картину, и прежде чем я успела написать что-либо, кроме обычных присловий, вроде как "С любовью", "Целую" и "Прости меня", из Бата пришло письмо с ужасающими новостями.

Ты, конечно, помнишь, что мама жила с подругой по имени миссис Моррис, почтенной миссис Моррис, которая помогала ей вести дела, и что у них был слуга, никчемный малый, которого мы все недолюбливали, когда они жили здесь, особенно твои моряки; но он был полезен, потому что разбирался в скачках и ставках.

Так вот, миссис Моррис сбежала с ним, очевидно, прихватив все деньги и все остальное, что они могли унести, а когда мама узнала, что они поженились, официально обвенчались в церкви, она упала без чувств, и ей пришлось пустить кровь, и с тех пор у нее случались припадки, она хохотала и рыдала. Милая Диана помогла мне перевезти ее сюда, – она все вверх дном перевернула в квартире на Палтни-стрит, и в любом случае она была не в состоянии жить там одна, ведь все слуги, кроме старой Молли, разъехались. Боюсь, она ужасно вела себя в карете, и с тех пор, как девочки вернулись из школы и привезли с собой подруг, маленьких дочерей Ньюджентов, мне пришлось поместить ее в твоем кабинете, так близко от необходимого помещения, но не бойся: в левом углу мы поставили кровать, а за ней – платяной шкаф и комод (не могу передать, как много помогала дорогая миссис Оукс), и она никогда не приблизится к твоим драгоценным моделям кораблей или геодезическим приборам.

Когда ты приедешь в отпуск (о, пусть это будет поскорее, любовь моя) и когда девочки и их подружки уедут, мы перевезем ее наверх или, возможно, обратно в Бат, с гораздо более подходящей компаньонкой. Она говорит, что есть какой-то священник, который был на грани того, чтобы сделать ей предложение.

Дорогой Джек, пожалуйста, не беспокойся о том, чтобы присылать деньги на хозяйство; нам вполне хватает того, что мы получаем с молочной фермы, огорода и птичника, но даже если бы этого не было, Диана настаивает на том, чтобы платить нам очень хорошую арендную плату за свой флигель дома и конюшни, – там теперь столько лошадей! И какие лошади! С помощью джентльмена, который одолжил ей карету, в которой она возила вас со Стивеном, – она до сих пор у нее, – Диана заложила огромный голубой бриллиант, который привезла из Америки. "Будь проклята жизнь на 200 фунтов в год", воскликнула она и начала снова разводить арабских лошадей. И хотя этот злосчастный дом в Бархэме еще не продан, она забрала для них все пастбища у Мирза. Она сказала, что глупо держать "Голубой Питер", как они его называют, в шкатулке с драгоценностями: она не могла надевать его на наши встречи в Дорчестере, только в Лондоне или Париже, и в любом случае скоро он снова будет у нее, как только дела Стивена придут в порядок. Она с нетерпением ждет, когда сможет запрягать в карету шестерку..."

Джек отложил письмо и печально задумался о том, как он мог быть таким глупцом, чтобы оставить письма Аманды в квадратной картонной коробке среди своей официальной и деловой корреспонденции; какая-то симпатия, какое-то чувство благодарности помешали ему их уничтожить. Он посчитал бы это недостойным, несмотря на ее крайнюю глупость. Он не чувствовал за собой никакой особой вины, кроме этой опрометчивости: по его правилам, мужчина, которому сделали столь явное предложение, должен был его принять, а поступить иначе было бы невыносимо оскорбительным. И все же, если бы он знал о любопытстве этой несчастной старухи и ее злобе, он, несомненно, вел бы себя осторожнее в Канаде. Он размышлял об общем отношении Софи к этим вопросам, о ее крайнем неодобрении любых отклонений от правил, любого легкомыслия в разговорах, даже в тех случаях, когда речь и близко не шла о супружеской измене, поскольку даже легкий флирт она считала супружеской изменой почти в юридическом смысле этого слова.

– Сэр, – сказал его первый лейтенант. – простите, что врываюсь, но ваш катер уже спускают на воду. И, сэр, позвольте вам сообщить, что у нас с Элинор родилась дочь, здоровая, румяная и жизнерадостная.

– От всей души вас поздравляю, Уильям, – сказал Джек, пожимая ему руку. – И миссис Хардинг, конечно, тоже. Уверен, что у вас будет замечательная дочь.

С подобающими церемониями капитан "Беллоны" спустился в катер в сопровождении мичмана. Бонден оттолкнулся от борта, гребцы налегли на весла, и шлюпка плавно преодолела пятьдесят метров до "Рамильи". С аналогичными церемониями капитан Обри поднялся на борт и был любезно встречен капитаном Фэншоу, который немного старше его в производстве. Он провел его в каюту, вручил ему бокал бренди и со странно смущенным видом сказал:

– Что ж, Джек, надеюсь, у вас была приятная почта?

– Не совсем так, насколько я успел заметить, – сказал Джек. – Но, возможно, еще найдется что-нибудь получше. А как ваша?

– Очаровательное письмо от Долли и довольно хорошие новости о детях, а остальное – по большей части счета. Но, Джек, и мне действительно жаль об этом говорить, катер также привез мне приказ с флагмана. Я обязан сообщить вам, что в ту ночь, когда вы получили лоцмана с "Рамильи" и взяли курс на Ра-де-Сен, два французских фрегата вышли из Бреста с северо-восточным ветром, и сейчас они с большим успехом атакуют британские и союзные торговые суда. Это можно объяснить только вашей небрежностью и тем, что вы не вели должного наблюдения, поскольку, судя по всему, французы прошли у вас за кормой. Поэтому я должен сделать вам строгий выговор, и настоящим вы его получаете.

– Да, сэр, – сказал Джек без выражения. – Это все?

– Нет, – ответил Фэншоу с большим выражением, чем собирался, и не отрывая глаз от бумаги, лежавшей перед ним. – Я также должен потребовать, чтобы вы, не теряя ни минуты, покинули Уэсан и явились на флагманский корабль; там вы будете приписаны к морской эскадре, где, как можно надеяться, другие и, возможно, более зоркие наблюдатели смогут смягчить очень серьезные последствия такой неподобающей халатности.

Повисло молчание. Ни один из них не собирался как-либо комментировать послание адмирала.

– Вы пообедаете со мной, Джек? – спросил Фэншоу, пытаясь сохранить обычный дружелюбный тон.

– Большое вам спасибо, Билли, – сказал Джек. – но нельзя терять ни минуты. И, между нами говоря, в одном из писем меня уведомили о том, что я был уличен в прелюбодеянии, никаких оправданий быть не может и меня ждут самые тяжелые последствия. Аппетит как-то пропал после этого, как вы понимаете.

– О, мой дорогой Джек, я вас понимаю, так понимаю, – с чувством воскликнул Фэншоу. – Мне ваши чувства так хорошо известны. Допивайте ваш бренди и позвольте мне вас проводить обратно.

Снова поднявшись на борт "Беллоны", Джек ответил на многочисленные приветствия офицеров, прошел в свою каюту, где письма все еще лежали на ворохе нераспечатанных конвертов, и послал за штурманом.

– Мистер Вудбайн, – сказал он. – прошу вас, проложите курс на Уэсан, туда, где при таком течении и при таком ветре с наибольшей вероятностью может находиться морская эскадра. Впрочем, какой бы ветер ни был.

Действительно, ветры, с которыми приходилось бороться морской эскадре, были, как правило, намного сильнее тех, что дули к востоку от Уэсана, – особенно сильными были юго-западные, от главного удара которых и от огромных волн, которые они несли, корабли прибрежной эскадры были в какой-то степени защищены цепью рифов Сейнтс, действовавшей как волнорез, пусть и не очень эффективный; и это было особенно очевидно в проливе Шеналь-де-Хель, через который Вудбайн решил пойти в тот день.

Они довольно быстро продвигались вперед, и, хотя после достижения совершенно незащищенного прохода Фромвер на марселях пришлось взять двойные рифы, было ясно, что ветер стихает. С другой стороны, несмотря на проливной дождь, чудовищное волнение, поднявшееся на дальней стороне острова, стало еще сильнее к тому времени, когда они добрались до эскадры, стоявшей у залива Стифф на северо-востоке; и когда Джек, после сигнала с флагманского корабля "Капитану прибыть на борт", спускался в свою бешено раскачивающуюся шлюпку, он в кои-то веки оступился и, с развевающимся полами плаща, плюхнулся в воду, бурлящую на днище лодки. В пути вокруг него было еще больше воды и брызг, и на борту "Шарлотты" в ожидании встречи с адмиралом Джек Обри стоял совершенно вымокший. Ждать ему пришлось долго, и хотя Чарльз Мортон, капитан корабля, был достаточно вежлив, Джек прекрасно понимал, что человек, который попал в немилость и только что получил выговор, причем строгий, был опасным заразным больным, прокаженным, особенно на судне, которое было флагманом Странраера. Поэтому он не стал навязывать свой разговор или просто компанию никому из присутствовавших офицеров.

Когда его провели в адмиральскую каюту, он обнаружил, что там также присутствует начальник штаба флота, сидящий рядом со Странраером за длинным столом, стоящим поперек помещения; у левого борта сидели секретарь адмирала и писарь.

– Добрый вечер, милорд, – сказал он. – Добрый вечер, сэр.

– Добрый вечер, капитан Обри, – ответил адмирал. – Садитесь. Ну, что вы можете сказать о тех французских фрегатах, которым вы позволили проскочить мимо?

– Я могу лишь заметить, что я очень сожалею о том, что кто-то из французов смог вырваться из Бреста.

– Так вы признаете, что они от вас ускользнули?

– Должно быть, милорд, я не так выразился. Я лишь выразил сожаление по поводу того, что, как говорят, произошло; я не признавал никакой своей ответственности.

– Где был ваш корабль на рассвете двадцать седьмого?

– В двух кабельтовых к северу от Мен-Гла, милорд, в ожидании прилива.

– Тогда как вы объясните тот факт, что два фрегата смогли покинуть Гуле-де-Брест и прошли по проливу Ируаз, а потом их видели в пяти километрах к северу от острова Сен три четверти часа спустя, кроме как тем, что они прошли у вас за кормой, почти в пределах окрика и уж точно в прямой видимости?

– Я никак не могу этого объяснить, милорд. Но я утверждаю, что на каждой мачте и, конечно, на баке были наблюдатели – умелые моряки, заслуживающие доверия.

– Так вы отрицаете возможность того, что французы могли пройти мимо незамеченными?

– Я этого не отрицаю. В тот день и ночью погода временами была на редкость туманной, лоцману почти что на ощупь приходилось прокладывать путь мимо скал Вьей, ориентируясь по слабо видимому прибою, и не исключено, что какое-то судно прошло незамеченным. Но я отрицаю, что причиной этого была вина или небрежность кого-либо из моих людей.

– То есть вы вините во всем погоду, так?

– Если нужно найти виноватого, то я, разумеется, считаю таковым туман, милорд.

Адмирал посмотрел на Кэлверта, офицера, в первую очередь ответственного за дисциплину на флоте.

– Что вы скажете?

Кэлверт, холодный, замкнутый человек, высокий для моряка и худой, равнодушно посмотрел на Джека и сказал:

– В таких случаях необходимо собрать все доступные объективные доказательства. На корабле, о котором идет речь, ведется не только вахтенный журнал с записями о погоде, но и журналы офицеров и мичманов. Если встанет вопрос о дисциплинарном взыскании, – если кто-то потребует проведения трибунала, – безусловно, нужно будет изучить всю эту информацию.

Странраер некоторое время размышлял, а писарь починял перо.

– Ну, я не думаю, что до этого дойдет, – наконец произнес адмирал. – Если капитан Обри официально заявит, что двадцать седьмого числа его корабль был в состоянии полной боевой готовности, мне этого будет достаточно.

Джек сделал соответствующее заявление. Вставая, Странраер сказал:

– Тогда на этом и остановимся.

– Разумеется, милорд. Но, если позволите, у меня есть просьба: мне нужен отпуск.

– Отпуск? – воскликнул Странраер. – Боже, вы снова просите отпуск? Опять для заседания парламента?

– Нет, милорд, по личным причинам.

– Нет, так не пойдет. Если бы каждый офицер или тем более матрос отправлялся домой каждый раз, когда у него возникали срочные личные дела, мы никогда не смогли бы укомплектовать наш флот. Это же не внезапная смерть, я надеюсь?

– Нет, милорд.

– Тогда не будем больше об этом. Как вы отлично знаете, служба на флоте – не сахар, и мы ведем войну.

Конечно же, эта служба никому сахаром не казалась, и ни адмирал Странраер, ни осенние штормы не имели ни малейшего намерения хоть как-то ее подсластить. Эскадру муштровали, и муштровали самым строгим образом, в любую погоду, если не считать тех случаев, когда корабли могли нести лишь полностью зарифленные марсели. Ближе к концу дня можно было увидеть, как шлюпки с встревоженными капитанами подходят к флагману, чтобы услышать откровенное мнение адмирала об их мастерстве судовождения. Его представление о боевой подготовке кораблей было довольно своеобразным, скорее похожим на армейскую муштру прошлого, когда блеск пуговиц, белизна ремней и совершенство ружейных приемов ставились на первое место, вместе с такими маневрами, как контрмарши, имевшими очень мало общего с настоящей войной, которая могла так легко испортить вид униформы. Лорд Странраер уделял мало внимания артиллерии. Он, несомненно, вступил бы в схватку с французами, если бы они вышли, но во время его очень частых учений корабельные орудия обычно стояли без дела, сверкая там, где это было уместно, закрепленные с идеальной аккуратностью. Это было что-то вроде вест-индской дисциплины, только перенесенной в Ла-Манш, где она имела еще меньше смысла, чем на Карибских островах.

Хотя он постоянно формировал и перестраивал линию баталии, причем арьергард становился авангардом, а авангард – арьергардом, сами сражения, казалось, адмирала на самом деле не интересовали. В молодости он был в нескольких боях, в которых проявил себя достойно, но сейчас возлагал всю свою веру на моральную силу большого, не поврежденного в боях флота, безупречно выполняющего все возможные маневры, в профессиональном плане намного превосходящего любого возможного противника и способного навязывать свою волю, не открывая огня.

Однако, по крайней мере, эти учения не давали Джеку Обри скучать. Ему совсем не нравилось, когда его кораблю, и, следовательно, команде, подавали всякие неприятные сигналы, – номер "Беллоны", четко обозначенный на флагмане, или на повторяющем команды фрегате, за которым следовало: "Держать позицию", или "Прибавить парусов", или какое-нибудь телеграфное сообщение, например, "Пошевеливайтесь" или "Вам нужна помощь?" – а поскольку команда "Беллоны", хотя она и была хорошо натренирована для ведения боя, в настоящее время включала в себя более чем изрядную долю неопытных матросов и (что было еще важнее) никогда и ни в чем, кроме артиллерийского дела, не участвовала в таких строгих учениях, ему и его офицерам приходилось делать все возможное, чтобы предугадать следующий приказ. Это была изнурительная задача, с которой они не всегда успешно справлялись. Поэтому капитанская шлюпка "Беллоны" часто присоединялась к тем, кого в конце учений вызывали на борт флагмана, где не стеснявшийся в выражениях адмирал объяснял им их ошибки.

Джеку не нравились эти выговоры, но он не принимал их близко к сердцу, даже когда они были заслуженными, что с такой командой, как у него, иногда было неизбежно, потому что сам он пребывал в очень необычном для себя состоянии спешки, смятения и подавленности. За исключением тех случаев, когда он был занят ежедневной работой по обеспечению того, чтобы его корабль как можно лучше проявил себя в серии сложных маневров, часто в штормовую погоду, его мысли были заняты этим письмом, будто бы написанным незнакомым человеком. Бесчисленные возможности сменяли друг друга в его мыслях, и безмерная печаль сменялась, возможно, еще большим разочарованием, которое переходило в жажду битвы.

Это было совершенно очевидно для тех, кто хорошо его знал, и даже Кэлверт, не отличавшийся особой проницательностью, обращался с ним на борту "Шарлотты" достаточно деликатно. На своих собственных шканцах он никого не наказывал, – в этом не было особой необходимости, – но иногда, сдержав сердитый окрик, он лишь крепко сжимал челюсти, и это производило гораздо более заметный эффект, чем любые громогласные проклятья.

– Дай Бог, чтобы он не сорвался, – сказал встревоженный, задерганный Киллик.

– Боже, помоги тому несчастному ублюдку, на которого он сорвется, – ответил Бонден.

Возможность битвы, сильные и разнообразные эмоции которой могли бы принести избавление или, во всяком случае, хоть какое-то облегчение, замаячила на горизонте в понедельник. За день до этого на "Беллоне", как и на всех остальных судах эскадры, проводили церковную службу; Джека Обри вряд ли можно было назвать религиозным человеком, но, помимо многочисленных суеверий, он не был лишен и определенного багочестия. У него вызывал благоговение сам процесс чтения молитв, библейских текстов и псалмов, даже если он и не всегда вникал в их истинный смысл; а другие ритуалы, такие как смотр всего корабля и каждого матроса на его борту, чистого, выбритого, трезвого и стоящего строго на отведенном ему месте, успокаивали его разум; и хотя сегодня у него не было настроения читать проповедь, он и вся команда были вполне удовлетворены даже более привычным военно-морским уставом, который благодаря повторению с незапамятных времен сам приобрел почти религиозное звучание. Правда, у него возникли очевидные и чрезвычайно болезненные ассоциации с приходской церковью в Вулкомбе, но довольно ощутимое волнение моря, скрип снастей и запах смолы отодвинули их куда-то на задний план, и только когда он вернулся в свою каюту и неудачно смахнул в сторону бумаги, чтобы положить молитвенник, Джек снова увидел перед собой то письмо Софи, и чувства опустошения, ярости и крайнего отчаяния охватили его с еще большей силой.

В это утро понедельника Джек Обри был на палубе, ранее отослав обратно свой завтрак, – четыре нетронутых яйца, которые застывали в масле, – когда увидел сигнал адмирала. "Шарлотта" была довольно разговорчивым судном, и, хотя обычно это было утомительным для подчиненных судов, сигнальщики получали большую возможность практиковаться, и теперь он слышал, как Кэллоу зачитывал сигналы по мере их появления, почти не заглядывая в кодовую книгу. Эскадра должна была, выстроившись в один ряд, следовать курсом на запад-юго-запад под всеми парусами, с "Беллоной" на южном конце; однако барометр падал, а небо на юге, или та его часть, которую можно было разглядеть из-за низких облаков, не сулило ничего хорошего, и в море в это время отлива виднелись странные бледные полосы, по-видимому, поднимавшиеся из глубины. Первый лейтенант и штурман помрачнели. Накануне Хардинг обедал в кают-компании "Шарлотты" и узнал, что эта проверка проводилась, главным образом, для того, чтобы выяснить, насколько быстро и точно сигнал может передаваться от одного конца линии судов, – линии необычайно протяженной, – к другому и обратно. У лорда Странраера на борту в качестве гостя был еще один адмирал, специалист по сигналам.

Вскоре все суда начали движение, и линия, после долгих понуканий с флагмана, протянулась по поверхности океана настолько прямо, насколько позволяла кривизна земли. Но это совершенство длилось недолго: незадолго до обеда "Шарлотта" подала сигнал всей эскадре лечь на другой галс, подчеркнутый выстрелом из пушки; и, насколько можно было судить, он был выполнен с относительной правильностью по всей линии; хотя второй выстрел, казалось, говорил о том, что по крайней мере один корабль на дальнем восточном конце выполнил команду медленно или даже вообще пропустил сигнал: небо в той стороне было сильно затянуто. Другое объяснение состояло в том, что на неизвестном корабле уже смешали полуденный грог и потому были настолько взбешены этим несвоевременным приказом, что нарочно выполнили поворот с опозданием.

Повернув, эскадра проследовала на новом галсе достаточно долго для того, чтобы матросы съели свою порцию сыра (это был постный день), а затем вернулась на прежний курс, хотя и чуть более западный.

Все шло гладко, но вскоре погода испортилась, и вой ветра в снастях неуклонно усиливался, пока не стал выше на целую октаву. Джек приказал натянуть лось-штаги.

– Мы скоро отправимся домой, – сказал Хардинг Миллеру, передавая ему вахту; под "домом" он подразумевал тот унылый участок моря у острова Келлера[98], где адмирал любил укрываться, когда волнение, ветер и дождь грозили стать более свирепыми, чем обычно.

– Возьмите рифы на марселях, мистер Миллер, будьте любезны, – сказал Джек. Брамcели уже давно были убраны, и даже изящный "Рингл", шедший с подветренной стороны, мог поставить лишь пару носовых платков на каждой мачте и третий на бушприте.

– Взять рифы на марселях, – раздался крик за которым последовал резкий звук боцманской дудки; и когда матросы бросились на мачты, Джек, глядя по левому борту, уловил белые проблески среди бушующих, поднимающихся все выше серых волн, гребни которых обрывались все круче.

– Лево руля, – тихо сказал он Комптону, старшему из двух матросов за штурвалом, который хорошо знал его самого и тон его голоса. Комптон и его помощник слегка отклонили огромный, опускающийся на волне корабль вправо, открывая Джеку более широкий обзор, и он стоял на покачивающейся палубе, приложив подзорную трубу к здоровому глазу.

Повисло долгое молчание, и напряжение на шканцах и шкафуте корабля, заполненных людьми, которые знали Джека или много слышали о нем, нарастало; затем последовал первый из серии ослепляющих шквалов, состоящих из смеси дождя и мокрого снега, и когда он прошел, Кэллоу нерешительно сказал:

– Сэр, я полагаю, что я видел, как "Монмут" повторил сигнал "Всем разом повернуть на другой галс" как раз перед тем, как исчезнуть.

Джек и его офицеры некоторое время смотрели на восток.

– Я ничего не вижу, – сказал он. – Вы видели какой-нибудь сигнал, мистер Хардинг?

– Нет, сэр.

– Мистер Кэллоу, передайте: обнаружен враг в десяти километрах к западу-юго-западу, движется на северо-запад. Мистер Миллер, уберите рифы на фор-марселе, наполовину поставьте фор-стеньга-стаксель, – Он подошел к штурвалу и, не сводя глаз с этих пятен, едва различимых среди бесконечных оттенков серого и белого, которые непрерывно менялись, взял курс, чтобы перехватить это судно, вполне вероятно вражеское.

Вся команда корабля, включая пациентов лазарета вместе с его работниками, выстроилась вдоль борта. Если кто-то и был настолько пессимистичен, чтобы не поверить капитану, то они об этом не упоминали. С первых дней своей карьеры в качестве удивительно успешного капитана фрегата, возвращавшегося в порт с целой вереницей захваченных судов и уймой призовых денег, Джек приобрел статус мифического существа или кого-то очень похожего на него, – того, чье суждение в этих вопросах не могло быть ошибочным, – и любой скептицизм по этому поводу вызвал бы самое яростное негодование.

Последовавшие события только утвердили их в этой вере. Через полчаса погони, когда вражеское судно высоко поднялось на волне, стало ясно, что это фрегат под французским флагом, который в свою очередь преследовал торговое судно. Однако это был не военный корабль, а один из тех мощных, быстроходных каперов из Вана[99] или Лорьяна, которые были более опасны для морской торговли, чем обычные военные суда, и теперь старались максимально использовать оставшееся время войны, часто подвергая себя очень серьезному риску всего в нескольких километрах от английского флота в Ла-Манше.

Каперское судно называлось "Два брата", и его экипаж был так сосредоточен на своей добыче, – ведь она была уже в пределах досягаемости орудий, хотя они предпочли бы взять ее на абордаж, на случай, если случайное ядро вызовет течь и испортит груз, – что в течение несколько минут они не замечали "Беллону", частично скрытую шквалом. Увидев угрозу, оно мгновенно сделало поворот, чтобы принимать ветер не прямо в корму, а под углом, потому что именно в таком случае могло развивать наибольшую скорость; в то же время, уже просто из злости, капер выстрелил по торговому судну и почти сразу же поднял бом-кливер. Ни то, ни другое не принесло желаемого результата. Выстрел прошел мимо, а парус сорвало с ликтроса.

Тем не менее, капер полетел вперед, поднимая великолепную волну, а его многочисленная команда с величайшим усердием занялась парусами и открыла огонь по линейному кораблю, в надежде повредить паруса и перебить такелаж, возможно, снести рей или стеньгу, ведь на "Двух братьях" было довольное неплохое вооружение, включая несколько карронад. А самое главное, каждая живая душа на борту знала, что последние три призовых судна, взятые в Ла-Манше, сделали их самыми богатыми каперами из тех, что сейчас бороздили море.

Поэтому они неслись с предельным рвением, почти так же быстро, как "Рингл", который постоянно маячил по правому борту, вне досягаемости выстрелов. Капер пытался скрыться со всем искренним желанием сохранить свое богатство и свободу, какие только можно вообразить, и с почти сверхчеловеческим мастерством; но, за исключением того случая, когда в "Беллону" ударила бы молния, – над низкими облаками сверкали многочисленные вспышки, – у него не было ни единого шанса. Ведь волнение усиливалось, с каждой минутой гребни становились все выше, с их вершин срывалась пена, а впадины между ними становились все глубже и шире; а при волнах такого размера ни один фрегат не смог бы обогнать хорошо управляемый линейный корабль, шедший с наветренной стороны, поскольку в этих глубоких провалах между волнами фрегат оказывался в штиле, в то время как семидесятичетырехпушечник водоизмещением в тысячу шестьсот тонн (который в любом случае мог поставить больше парусов) – нет, или не полностью, и сохранял свой ход.

– Ночь обещает быть бурной, – сказал Джек вахтенному офицеру. – Пожалуйста, позовите канонира. Главный канонир, – продолжил он. – мы не будем открывать порты на нижней орудийной палубе, но было бы неплохо подготовить восемнадцатифунтовые левого борта. Я полагаю, вы их вчера выдвигали?

– Да, сэр.

– И вы вполне уверены в надежности дульных пробок, несмотря на всю эту сырость?

– Если хоть какое-нибудь даст осечку, сэр, – сказал канонир, и на его промокшем от дождя старом лице появилась самодовольная ухмылка. – быть вам Несчастливчиком Джеком, – Тут до него дошла вся ужасная дерзость этого замечания, и он побледнел, а его губы беззвучно шевелились. Все возможные извинения и объяснения были прерваны неожиданно налетевшей волной, хлестнувшей через поручни шканцев и залившей кормовую часть палубы; и прежде чем вода схлынула, шальное ядро, выпущенное из карронады на борту "Двух братьев", ударило прямо в штурвал "Беллоны" и разнесло его вдребезги, разбросав рулевых в стороны, но удивительным образом никого не ранив. Потерявший управление корабль развернуло прямо по ветру и повело в другую сторону; но на борту были опытные моряки, которые, взяв на гитовы бизань-марсель и протравив грота-шкот, быстро восстановили контроль, пока не были установлены тали для румпеля, что позволило кораблю двигаться дальше с помощью команд, передаваемых вниз матросам, стоявшим по обе стороны от погона.

В те несколько минут, которые все это заняло, "Два брата" немного оторвались от преследователя; но когда они увидели, что паруса "Беллоны" снова наполнились ветром и она уверенно двинулась фордевиндом, выдвигая пушки из открытых портов верхней орудийной палубы, мужество их покинуло. Они отказались от намерения пройти вдоль кормы "Беллоны" и обстрелять ее продольным залпом из всех орудий, привелись к ветру, спустили флаг и легли в дрейф.

Джек подошел к ним с наветренной стороны и отправил "Рингл" и синий катер с хорошо вооруженной призовой командой под командованием Миллера, приказав ему плыть в Фалмут и отправить капитана фрегата обратно с его офицерами и документами.

– И поторопитесь, мистер Миллер. Шлюпку будет сложно поднимать обратно на борт.

Так и вышло, потому что ветер усилился до такой степени, что потребовалась добрая часть дня, чтобы поднять катер на борт. Но, наконец, это было сделано, и шлюпку надежно закрепили на палубе. Однако задолго до этого опечаленные французы были отправлены вниз, – Хардинг довольно бегло говорил по-французски, – и Джек, все еще находясь на палубе, сказал штурману:

– Мистер Вудбайн, возьмите курс на остров Келлера.

– Есть, сэр.

– Вы чем-то обеспокоены, мистер Вудбайн.

– Я рад нашей добыче и поздравляю вас, сэр, но если бы я был командиром, то последовал бы за ними в Фалмут. Боцман как раз собирался доложить, что грота-рей, вероятно, погнуло в топенантах, вулинг на бизани вызывает у него опасения, а носовая переборка пробита. За последние три вахты мы не могли провести наблюдений, и я думаю, что шторм еще не достиг своей полной силы, нет, сэр, до этого еще далеко. Пройдет немало времени, прежде чем плотник с товарищами смогут установить штурвал, и хотя управление с помощью шкотов и талей – это очень интересное занятие для приятного субботнего дня, но это чертовски неудобно, простите за выражение, когда всю ночь напролет будет завывать шторм, несущий корабль на Уэсан и его жуткие рифы, – представьте, что вы пытаетесь избежать крушения при таком ветре и с таким рулем! А крушений к утру будет не счесть.

Вудбайн явно был нетрезв.

– Мы должны сделать все, что в наших силах, – мягко сказал Джек.

Но даже всех их сил оказалось недостаточно. Поздно ночью подул один из тех печально известных, коварных ветров. Он налетел на них, когда они были уже недалеко от Уэсана, и они не смогли бы идти против него, даже если бы у "Беллоны" был полный комплект штормовых парусов, неповрежденные мачты, рангоут и такелаж, а также полная сил, сытая команда. А у них не было ничего из этого. Камбуз залило во время кладбищенской вахты. Постоянно приходилось свистать всех наверх, и со вчерашнего обеда ни один матрос не ел ничего, кроме размоченных сухарей; люди были совершенно измучены, и корабль принимал больше воды, чем могли откачать насосы.

Наконец, на востоке начало светлеть, и наступило утро. Они смогли определить свое местонахождение, увидев сквозь разрывы в тучах Вегу, а потом Сатурн. Однако волны не спадали, а ветер стал еще более неблагоприятным. Джек спустился под ветер и взял курс на Косэнд-Бей.

Как он и ожидал, там уже стояли два других корабля из морской эскадры и один – на котором уцелела только одна мачта, – из прибрежной, и они заняли все свободные места.

– Мне жаль, Обри, – сказал начальник верфи, старый друг капитана. – но пока я ничем не могу помочь. Однако ремонт "Александрии" не займет много времени, всего лишь несколько шпангоутов и уродливая дыра, в которой застрял кусок скалы, – удивительно, как часто это случается, не правда ли? Начинаешь верить в ангелов-хранителей, ха-ха-ха! А когда мы с ней закончим, то сразу же вас поставим на это место. Боже мой, а "Беллоне" крепко досталось. Как и вам, Обри. Выглядите вы неважно. Поверьте, сейчас вам надо принять горячую ванну. Погрузить все тело в горячую, очень горячую ванну, и держать его там минут пять, а то и все десять. Это отлично открывает поры. В "Георге" есть ванна, и они вам очень быстро принесут несколько ведер горячей воды. А после этого плотно позавтракать и соснуть часов двенадцать.

– Конечно, сэр, – ответил Джек. – Как только я напишу необходимое письмо адмиралу. К счастью, его я могу отправить в Уэсан на своем тендере.

– Той прелестной чесапикской шхуне, которая пришла вместе с вами? Я на нее долго любовался, вся как с иголочки. Но, разумеется, как вы сказали, сначала нужно написать отчет для адмирала. И, осмелюсь сказать, черкнуть весточку дорогой миссис Обри. Передайте ей от меня сердечный привет, – Начальник верфи поцеловал пальцы и отошел, покашливая.

Джек сел за стол:

"Беллона"

Косэнд-Бей

17 ноября

Милорд,

Осмелюсь сообщить вам, что корабль Его Величества "Беллона" был серьезно поврежден во время сильного шторма прошлой ночью и сегодня утром. Бизань-мачта получила сильный удар и погнута у партнерсов и в других местах; грот-рей тоже погнут. Грот, грот-марсель, штормовые стаксели на фок- и бизань-мачтах были разорваны на куски; сорвало один из вант-путенсов на грот-руслене правого борта; судно так сильно страдало от волнения и принимало больше воды, чем могли откачать насосы, что для безопасности корабля было абсолютно необходимым отправиться в данный порт, куда я прибыл к полудню.

Имею честь приложить к письму перечень полученных судном повреждений и копию вахтенного журнала с момента получения вашего последнего сигнала.

Остаюсь вашим покорным слугой, милорд,

Журнал "Беллоны"

16 часов. Сильный бриз со значительным волнением. Легли на другой галс согласно полученному сигналу. Потеряли из виду эскадру из-за постоянных сильных шквалов. Заметили неизвестное судно, преследующее британский бриг в десяти километрах на запад-юго-запад; преследовали и захватили его, это был фрегат "Два брата" из Лорьяна, капер с 28 двенадцатифунтовыми пушками и 2 39-фунтовыми карронадами, экипаж 174 человека, капитан Дюмануа. Отправили приз в Фалмут (ценный груз, так как французы перед этим захватили два торговых судна, направлявшихся домой из Гвинеи с золотым песком и слоновой костью, и шняву, недавно вышедшую в Лиссабон с корабельными припасами). В половине одиннадцатого поднялся ураганный ветер с сильными шквалами: снесло грота-брас правого борта и шкот левого борта грот-марселя; парус разорвало в клочья; поставили штормовые грота- и фока-стаксели.

17 часов. В половине седьмого с реев сорвало штормовые бизань- и фока-стаксели; сильные порывы ветра, постоянно менявшего направление. В восемь часов пришлось затопить нижнюю палубу; судно сильно болтало, вода в трюме поднялась на пятнадцать сантиметров. В четверть девятого плотник доложил, что бизань-мачта погнулась из-за того, что не выдержали оттяжки гафеля. В половине девятого с левого борта налетел шквал, пробивший одиннадцать портов главной орудийной палубы, которую наполовину затопило, и снесший переборки кают-компании.

В восемь часов сильнейший ветер с жестокими шквалами. Сорвало вант-путенс передних грот-вант. Привелись к ветру с зарифленным марселем. Заметили линейный корабль, стоявший носом к югу, обрывки парусов развевались на реях.

Капитан Джек Обри

Джек перечитал свое письмо и понял, что две части не совсем согласованы; но он очень устал и слишком плохо соображал, чтобы разбираться еще и с этим, поэтому посыпал лист песком, сложил, надписал адрес и запечатал. Они с Хардингом уже позаботились о переходе матросов "Беллоны" на другие суда, а те немногие офицеры и мичманы, которые решили не пытаться спать в том, что осталось от их кают, нашли себе жилье. Все, что ему теперь нужно было сделать, – это отнести это письмо Риду или Кэллоу (они сменяли друг друга на борту "Рингла") и приказать, чтобы его доставили в Уэсан. Но, запечатав письмо, он хлопнул себя ладонью по лбу и снова развернул его, добавив:

"Милорд,

Я посылаю вам это письмо со своим тендером, но сейчас я так отупел после ночного шторма, что забыл попросить вас быть столь любезным и отослать его обратно, как только вы сочтете это удобным. Как известно вашей светлости, у меня назначена встреча в следующее новолуние; и если к тому времени ремонт "Беллоны" не удастся завершить, я бы хотел прибыть в назначенное место на "Рингле", ведь никакое другое судно не подошло бы лучше для этой цели".

Джек снова запечатал письмо, обжег пальцы о воск, и досада и раздражение, наконец, прорвались наружу, и он воскликнул:

– Будь оно все проклято!

– Это вы, сэр? – спросил Хардинг, заглядывая в дверь. – Я думал, вы уже давно сошли на берег и спите в "Георге".

– Нет, сначала я должен был написать адмиралу, а теперь я должен отнести письмо на "Рингл", чтобы его доставили. Но потом я буду спать, клянусь Богом, спать, как младенец, а после обеда отправлюсь на несколько дней в Вулкомб по срочным семейным делам. До понедельника верфь не начнет никаких важных работ, но даже если и начнет, вы не хуже меня знаете о том, какой ремонт нужен кораблю.

– Давайте мне письмо, сэр; я о нем позабочусь. Чем скорее вы окажетесь в постели, тем лучше, тем более что вам потом в дорогу. Нет ничего лучше хорошего сна, Бог свидетель. Я сам лягу через двадцать минут. До свиданья, сэр, выспитесь хорошенько, и вы проснетесь другим человеком.

Джек спал в ванне, спал до полудня в своей постели в "Георге", спал в почтовой карете, которая везла его в Вулкомб с такой скоростью, что это была бы самая быстрая поездка, которую он когда-либо совершал из Плимута, если бы не выскочившая чека колесной оси, из-за которой соответствующее колесо соскочило и с огромной скоростью покатилось по дороге, в то время как экипаж съехал в кювет, довольно мягко остановившись в заполненной водой канаве. Это произошло недалеко от Элтона, деревни, расположенной менее чем в десяти километрах от дома; но к тому времени, когда карета, колесо, лошадь, багаж и форейтор заняли свои места, уже стемнело, и Джек решил переночевать в "Кросс-Киз", гостинице, которую держал бывший боцман. Здесь он отлично поужинал и снова спал глубоким сном, пока его, совершенно отдохнувшего, не разбудил первый рассвет. Он действительно проснулся другим человеком, – нельзя сказать, что веселым, но на удивление жизнерадостным. Карета еще не была готова, – с колесом было работы еще на несколько часов, – но нашлась приличная лошадь, и, позавтракав пораньше, он вскочил в седло и отправился в путь, едва солнце поднялось над холмом Элтон.

Он почти не помнил, о чем думал, когда въезжал на конюшенный двор, но первой неприятной неожиданностью для него был вид его дочери Шарлотты, которая стала еще более длинноногой, чем когда он видел ее в последний раз. Она стояла в дверях кухни и пристально смотрела на него, но в ее лице не было никакого удовольствия; она крикнула в глубь дома, предположительно сестре: "Это папа" и исчезла.

Однако, как только Джек передал лошадь Хардингу, к нему выбежал Джордж и поздоровался с обычным дружелюбием:

– Доброе утро, сэр, как поживаете?

– И тебе доброго утра, дорогой Джордж. А где твоя мама?

– Они еще не спустились, сэр. Думаю, они наверху пьют чай. О, сэр, если бы вы приехали на пять минут раньше, то увидели бы новую карету кузины Дианы. Она такая красивая! Они с миссис Оукс и Бригитой поехали в Лайм. Я так их люблю.

Он, спеша, поднялся по лестнице, ступеньки которой скрипели под его весом. Окна комнаты выходили на восток, и бледный утренний свет падал прямо на Софи и ее мать, которые сидели рядом и переписывали письма. Ни та, ни другая пока не переодевались; Софи еще не уложила волосы; на ней было платье из тех, что женщины перевязывают под горлом. Выглядела она не лучшим образом, но его поразило не отсутствие румянца, а скорее наличие каких-то черт, которые он никогда в ней не замечал. Когда он вошел, обе женщины вздрогнули и выпрямились, оторвавшись от своих бумаг. Миссис Уильямс, схватившись рукой за голову, вскочила и выбежала вон: без чепчика ее можно было увидеть не чаще, чем совсем без одежды.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Софи, и этот голос, как и выражение лица, вполне могли принадлежать и ее матери.

– "Беллона" встала в док на ремонт, – сказал Джек. – и я приехал, чтобы провести несколько дней дома.

– Я этого не позволю, – ответила она.

– Но прежде всего, я приехал попросить у тебя прощения и сказать, что мне действительно очень жаль, и умолять тебя простить меня.

Дверь за спиной Софи приоткрылась.

– Не позволю, – машинально повторила она. – Меня не должно было здесь быть, но адмирал не согласился освободить дом раньше положенного срока.

Она поднесла руку к растрепавшимся волосам и торопливо заговорила:

– Вот, взгляни сюда, все это ее письма, письма твоей любовницы, а вот кольцо, которое ты дал мне перед алтарем, перед Божьим алтарем, – а теперь ты приходишь сюда, в этот дом...

– О, Софи, дорогая моя, – мягко произнес он, подходя чуть ближе и заглядывая ей в глаза.

Миссис Уильямс открыла дверь. Он захлопнул ее снова и закрыл на засов. Было слышно, как она возится с другой стороны.

– Ну же, Софи, милая, – сказал он снова. Но она закричала, что ему не следовало приезжать сюда – это было в высшей степени неприлично, в высшей степени неделикатно, – и что он должен немедленно уехать. Кое-что из ее речи было не совсем понятно, но в силе ее негодования не было сомнений.

Он отступил назад и спросил:

– Это действительно все, что ты хотела мне сказать, Софи?

– Да, – вскрикнула она. – и я больше не хочу тебя видеть, никогда.

– Тогда будь ты проклята, раз ты такая злая, жестокая, безжалостная, не способная прощать стерва, – сказал он, наконец давая волю своему гневу, и вышел, оставив ее, склонившуюся над этими злосчастными письмами и совершенно потрясенную и его словами, и своими собственными.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Через два дня после полнолуния Джек Обри, измученный постоянными усилиями заставить верфь работать с двойным усердием, привел свой корабль – с угрюмой, обрюзгшей, рассеянной, с пятнистыми лицами и затуманенными глазами после столь долгого стояния в порту командой, – к морской эскадре.

Он поднял сигнал со своим номером и сразу же был вызван на борт флагмана. Начальник штаба встретил его словами:

– Что ж, Обри, честное слово, вы отлично провели время на берегу, и я вижу, что верфь для вас не пожалела рангоута. К сожалению, должен вам сообщить, что адмирал чувствует себя неважно, очень плохо; и, как я понимаю, вы должны встретиться с его секретарем.

Мистер Крэддок, как и большинство секретарей адмиралов, занимающих важные посты, был сдержанным, довольно способным человеком средних лет, привыкшим иметь дело с дипломатической и официальной корреспонденцией, а также с вопросами, связанными с разведкой. Он сказал, что, хотя лорд Странраер действительно получил письмо капитана Обри и отчет, отправленный с "Ринглом", он счел нужным, ввиду полученной конфиденциальной информации, на некоторое время задержать тендер и отправить его к месту встречи немного раньше назначенной даты. "Рингл" еще не вернулся в эскадру, и не исключено, что доктор Мэтьюрин, возможно, получив важную информацию, мог дать мистеру Риду указание воспользоваться благоприятным ветром, чтобы добраться до Даунса[100].

Капитан Обри поклонился, выразил надежду, что адмирал чувствует себя, по крайней мере, сносно, и спросил, делал ли он какие-либо замечания по поводу того, что "Беллона" потеряла контакт с эскадрой, или о захваченном ей призе.

– Это вопросы не относятся к моей компетенции, – бесстрастным тоном произнес секретарь. – Но я уверен, что капитан Кэлверт даст вам указания относительно дальнейших действий.

Так оно и было, и хотя тот отказался комментировать неспособность "Беллоны" разобрать сигнал к общему повороту, но все же сказал:

– Что касается приза, – а я рад за вас, уверен, добыча замечательная, – он пожалуй, единственный адмирал на всем флоте, который остался бы совершенно равнодушен. Деньги его не интересуют.

Джек об этом слышал и раньше: у адмирала действительно была такая репутация. Конечно, у него было приличное состояние, и в море он жил очень скромно, приглашая гостей не больше, чем было строго необходимо; однако это как-то не вязалось с его страстью к огораживанию все больших и больших участков общинных земель, заливных лугов и открытых пастбищ.

В ожидании выздоровления лорда Странраера, – как сказал Крэддок, они с нетерпением ждали возвращения доктора Мэтьюрина, в которого адмирал так верил, – Джека вернули в прибрежную эскадру. Даже на этом позднем этапе войны, когда Веллингтон находился далеко к северу от Пиренеев, укрепившись на Гаронне[101] и готовый к продвижению на север, всегда существовала вероятность того, что французский флот, воспользовавшись благоприятным северо-восточным ветром, выйдет из Бреста и, возможно, разгромит разрозненные силы Странраера в двух отдельных сражениях, и если это совпало бы с одним из удивительных успехов Бонапарта на суше, то он смог бы переломить ход войны или, во всяком случае, завершить ее в блеске славы. Тем временем капитан Обри должен был возобновить патрулирование под командованием капитана Фэншоу, в то же время уделяя особое внимание обследованию определенных участков побережья и, прежде всего, определению местоположения и глубины залегания ряда подводных скал, – таких как та, на которой потерпел крушение "Блистательный" в 1804 году[102].

Вряд ли кто-то мог бы быть в более подавленном настроении, чем Джек Обри, и все же было поразительно видеть, как он снова окунулся в службу в море, – тяжелую, особенно в это время года и в Брестской бухте, но с устоявшимся порядком вещей, который он знал с детства, и выполняя задачу, которая приносила ему глубокое удовлетворение. Ему всегда нравилось заниматься гидрографической съемкой, и теперь он отдался этим подводным скалам с полным убеждением в том, что определение их местоположения – абсолютное благо. "Возможно, Странраер так же относится к огораживанию", размышлял он, качаясь в лодке и вглядываясь сквозь запотевший от дождя окуляр буссоли в буйки, торчащие в пяти саженях над вершиной этой коварной скалы, которую называли "Буйволом".

– Мистер Мэннеринг, отметьте 137° на восток.

В большинстве плаваний среди мичманов попадались один-два парня, которым действительно нравились навигация и математика и которые с нескрываемым восторгом начинали постигать основные ее принципы; в этом случае Мэннеринг был одним из таких молодых людей, – с тем же рвением, серьезностью и растущим энтузиазмом.

Его отношение к делу было утешением для Джека, как и, хотя и совсем в другом масштабе, появление "Рингла", уверенно шедшего против обычного юго-западного ветра. Очень скоро в подзорную трубу он разглядел, что Стивена на борту нет; Джек и не ожидал его увидеть, но он получил удовольствие от рассказа Рида об их великолепном плавании до Даунса: большую часть времени скорость была восемь-девять узлов, а во время прилива достигала четырнадцати, они не успевали скучать, и доктор был в отличном настроении.

Этот великолепный переход доставил доктора на берег так быстро, а почтовая карета домчала его в Лондон с такой скоростью, что у него было время оставить сэру Джозефу записку в Адмиралтействе с приглашением вечером на ужин в их клубе: он вернулся на целых два с половиной дня раньше, чем он предполагал.

Он снял единственную свободную комнату в клубе – маленькое полукруглое помещение, из которого, если встать очень прямо и перегнуться через перила, можно было увидеть хорошо известный публичный дом миссис Эббот. Но Стивена больше заботило, как привести себя в надлежащий вид, насколько это было возможно; он почистил ногти, а грязную рубашку постарался скрыть под черным шейным платком. Закрепив платок парой аккуратных хирургических швов, он спустился в гостиную с прекрасным, манящим к себе камином.

Сэр Джозеф не заставил себя ждать.

– Как я рад вас видеть, Стивен! – воскликнул он. – По подсчетам Уоррена, вы должны были уже быть за тысячу километров отсюда, и расстояние увеличивалось бы с каждым днем.

– Так бы оно и было, если бы я следовал нашему первоначальному плану. Но я узнал кое-что действительно важное, и, поскольку почтового голубя под рукой не оказалось, я решил, что сам доставлю сообщение. Что за чудесный запах!

– Жареный лук. Дверь в кухню на ремонте.

– Жареный лук, шкворчащий на сковороде бекон, поджаренные сардины, аромат кофе – о, как все это возбуждает мои животные желания! Я сегодня не обедал.

– Тогда давайте сразу приступим к трапезе. Мой дорогой Голдинг, как поживаете? – бросил он проходящему мимо члену клуба в придворном мундире. – Что вы возьмете?

– Пудинг с говядиной и почками, без сомнения: у меня слюнки текут от одного его названия. А вы?

– Как обычно, отварную птицу с устричным соусом и пинту кларета, и я готов съесть их как можно скорее. Вид вашего голода пробудил мой собственный аппетит.

Они переместились в уже наполненную гостями столовую и некоторое время сосредоточенно ели, перекидываясь лишь несколькими словами:

– Как ваша птица?

– Превосходно, благодарю вас, а как ваш пудинг?

– Прекрасно, замечательно, – сказал Стивен, доставая мелкую косточку изо рта. В рецепт подаваемого в "Блэкс" мясного пудинга входил и жаворонок. – Вот, например, настоящий жаворонок, Alauda arvensis, а не один из тех жалких воробьев, которых можно встретить в некоторых заведениях.

Немного насытившись, они начали рассказывать друг другу о своих последних находках – мотыльках, бабочках, жуках. Затем подали десерт: яблочный пирог для Стивена, силлэбаб для сэра Джозефа.

– Мое путешествие было в высшей степени приятным, – сказал Стивен, набрасываясь на взбитые сливки. – Хотя судно, которое буквально летит по волнам, наполняет радостью всех на борту, я не мог дождаться возвращения в Лондон. Мне так много нужно вам рассказать, и я искренне надеюсь, что даже у вас по коже поползут мурашки.

– О, вот как? – спросил Блейн, испытующе глядя на него. – Может быть, лучше выпьем кофе у меня дома?

Они прошли по затянутой туманом Сент-Джеймс-стрит до Шеферд-маркет и знакомого книжного магазина, вдали от шума главных улиц.

– Вы когда-нибудь встречали разведчика-любителя? – спросил Стивен, когда они сели за стол с чашками кофе и птифур.

– Вы же не имеете в виду Диего Диаза?

– Ну, да, – сказал Стивен озадаченно.

– О, его можно увидеть повсюду – в "Элмаксе", "Уайтсе"[103], на больших раутах. Он в дружеских отношениях с большинством женщин, которые принимают гостей в Лондоне, и знаком с очень многими людьми. Однако сотрудники посольства относятся к нему осторожно, несмотря на его обширные связи.

– Да, он привлекает к себе достаточно внимания. Но я еще к нему вернусь, если позволите. А пока я хотел бы рассказать о тех чилийцах, с которыми я встретился во Франции.

– Прошу, продолжайте.

– Точнее, с которыми возобновил знакомство, потому что я уже общался с ними в Перу. За них поручились О'Хиггинс, Мендоса и Гузман; и вместе со своими друзьями они заинтересованы в возобновлении нашего союза, нашего взаимопонимания с перуанцами, – но на этот раз союза, направленного на независимость Чили. Я составил отчет о наших беседах, об их потребностях и надеждах, об их ресурсах и начинаниях в отношении отмены рабства. И поскольку, в отличие от перуанского предприятия, их замысел в значительной степени зависит от присутствия военно-морского флота, или хотя бы его имитации, я считаю уместным представить эти документы в первую очередь вам, вместе с их верительными грамотами и письмами от наших друзей в тех краях, в надежде, что вы обсудите этот вопрос.

– Я непременно это сделаю, – сказал Блейн, принимая пакет, и, пристально посмотрев на Стивена, добавил: – Как вы думаете, насколько сильно они рвутся в бой, насколько глубоко преданы своему делу, по сравнению с перуанцами?

– Основываясь на моем общении с ними в Америке и весьма долгих беседах, которые я вел на прошлой неделе, я должен сказать, что наши шансы на успех увеличились примерно на треть. И, как вы увидите, читая мой отчет, они гораздо больше полагаются на нападение и защиту на море, на свободу маневра, которую обеспечивает даже суровый океан, по сравнению с горами и ужасными пустынями юго-западной части Южной Америки.

– Я с нетерпением жду возможности прочитать ваш отчет: многие из тех, кто поддерживал нас в прошлый раз, будут в восторге.

– Спасибо вам за столь любезные слова, дорогой Джозеф. Вы же изложите его в более подходящем для Уайтхолла стиле, – неуклюжем, прямолинейном, с частым употреблением пассивного залога, – не так ли? Мне кажется, что кое-где в нем сквозит излишний энтузиазм.

Сэр Джозеф налил им удивительно мягкого, насыщенного, выдержанного бренди и, когда каждый в задумчивости выпил примерно по половине бокала, сказал:

– Есть только два довода, которые можно привести против ваших благословенных листьев коки: они снижают остроту вкуса и лишают сна. К счастью, сегодня я их не принимал, хотя вечером планирую это сделать, чтобы хорошенько вникнуть в ваши бумаги, – но это так, между прочим, и я продолжаю. Но их преимущества перевешивают все остальное: живость мысли, острота чувств, возможность спокойно разложить по полочкам все банальные проблемы, заботы и даже огорчения. А недавно я обнаружил, что они значительно повышают восприятие музыки, особенно сложной.

Они немного поговорили о своих поставщиках, о различиях между листьями из разных регионов, возможно, даже из разных подвидов одного и того же кустарника, и каждый показал содержимое своего кисета. Затем Стивен сказал:

– Можем мы поговорить о моем бесценном друге, капитане Обри?

– Безусловно, – ответил сэр Джозеф.

– Как и большинство офицеров его звания и выслуги лет, он, конечно, глубоко обеспокоен вероятностью того, что при будущем производстве может "пожелтеть". Можете ли вы мне что-нибудь сказать о его перспективах?

Блейн налил им еще бренди и ответил:

– Да, могу. Я очень хотел бы вас чем-то порадовать, но не могу; и я вовсе не уверен, что ему не стоит выйти в отставку в звании капитана, чтобы не подвергаться унижению быть обойденным. Разумеется, он великолепный моряк, и большинство это признает. Но в какой-то степени он сам себе самый активный и опасный враг, как я часто говорил вам, Стивен, умоляя держать его в море или в сельской глубинке. Он часто выступает перед Палатой общин с авторитетом опытного офицера, но очень редко говорит что-либо в пользу министерства. И его положение далеко не устойчиво. Кроме того, я должен сказать, в связи с его нынешними трудностями в судебных процессах, что юристы Адмиралтейства могли бы по-другому относиться к его защите, если бы он был более благонадежным, если бы он был твердым, безусловно преданным сторонником правительства.

– Я не могу не признать, что, когда он публично говорит о коррупции на верфях и неподходящих материалах, используемых для строительства военных кораблей, он иногда бывает прискорбно несдержан.

– У вас настоящий дар удивительно сдержанно высказываться даже по самым острым вопросам, Стивен. Но ведь он наживает себе врагов и вне стен парламента. Недавние донесения лорда Странраера нанесли вашему другу – и моему тоже, если позволите, – огромный вред. Пренебрежение долгом, оставление эскадры ради погони за призом... Призом, который, вероятно, обойдется ему недешево, хотя, как я слышал, он оказался великолепен: трюм просто набит золотым песком в маленьких кожаных мешочках.

– Вам же известно, почему возникла эта враждебность?

– Я знаю, что адмирал, рьяный сторонник огораживания земель, посоветовал своему наследнику и племяннику, капитану Гриффитсу, огородить участок земли, граничащий с его поместьем и поместьем Обри, что на последнем этапе рассмотрения Обри выступил против петиции в комитете и что она была отклонена. Говорят также, что он настроил против Гриффитса деревенских жителей, которые сожгли его стога, постреляли его дичь и оленей, а его самого и его слуг забросали камнями в деревне, так что его жизнь там стала просто невыносимой. Странраер смотрит на это противоестественное неповиновение местных жителей, как на мятеж на корабле, и, конечно же, соответственным образом реагирует. Слово Странраера против находящегося на службе офицера имеет большой вес в правительстве.

– Я мало знаю об этом господине.

– Он очень способный, в этом нет сомнений, и очень хорошо разбирается в политической экономии. Конечно, он не сделал себе громкого имени на флоте, но это вполне могло быть вызвано отсутствием элементарной удачи. В молодости он был необычайно хорош собой и очень удачно женился на овдовевшей даме, имевшей в своем распоряжении очень большое состояние, – гораздо более крупное, чем у него. Правда, оно достанется ее сыну от первого брака или, скорее, его опекуну, поскольку он умственно неполноценен, но пока она жива, он контролирует по меньшей мере девять мест в Палате общин, не считая того значительного числа сторонников, которых он завоевал благодаря личному влиянию. Он выступает, и выступает очень успешно, в интересах крупных землевладельцев, и его поддержка очень ценится министерством, – я имею в виду его поддержку в Палате общин, поскольку в Палате лордов правительственное большинство настолько велико, что его голос там не играет почти никакой роли.

– Имеет ли он репутацию честного человека? Щепетилен ли он?

– В целом, он пользуется большим уважением, я ничего не знаю о нем предосудительного, но я бы не поручился за человека, столь могущественного, каким он был все эти годы, так увлеченного политикой и так страстно исповедующего свою религию огораживания, этого единственного спасения для страны.

– Я спрашиваю об этом, потому что, судя по всему, из брестской эскадры поступали некие приказы, которые при обычном ходе событий помешали бы Обри предстать перед комитетом.

Блейн поднял руки.

– О, что касается этого, я, конечно, не могу высказывать своего мнения, но я думаю, что любой закоренелый политик счел бы подобный поступок вполне простительным. И все же, щепетильный он или не очень, адмирал Странраер не любит капитана Джека, и его слово имеет значение.

– То же касается капитана Гриффитса, который голосует за своего дядю и является его наследником.

– Именно. Но, вступив в права наследования, капитан Гриффитс полностью потеряет свою парламентскую значимость и не сможет причинить никакого вреда. Его голос в Палате лордов не имеет существенного значения, и он не влияет ни на один голос в нижней палате парламента. У поместья Странраера нет ни одного места, ни одного округа, а все покровительство леди Странраер распространяется на другие места. Гриффитс получит лишь пустой титул, и у него даже больше шансов "пожелтеть", чем у Обри.

– Для меня было бы невыносимо, если бы это с ним случилось.

– Как и для меня. Как вы знаете, я очень его ценю. Может быть, до этого и не дойдет, – Сэр Джозеф прошелся по комнате. – Мелвиллу он тоже нравится. Как и вашему другу Кларенсу. Вероятно, можно было бы договориться о каком-то назначении на берегу, – скажем, уполномоченным адмиралтейства, или даже о какой-то гражданской должности, – что исключило бы его из списка претендентов на адмиральский чин, и тогда его бы никак не смогли сделать "желтым адмиралом". Или, например, что-то связанное с гидрографией, с возможностью дальнейшего восстановления на военном флоте. Я знаю, что он известный гидрограф... – Блейн сел, и довольно долго они смотрели на огонь и молчали, похожие на пару котов, погруженные в свои мысли. Наконец сэр Джозеф взял кочергу и аккуратно разломил треснувший кусок угля надвое; половинки рассыпались с приятным треском, и, откинувшись на спинку стула, он сказал: – Я полагаю, вы собирались рассказать мне что-то захватывающее?

– Верно. Эффект, конечно, несколько уменьшился из-за того, что вы сразу отгадали, кто мой злодей, но даже в этом случае вы все равно можете упасть без чувств от удивления. Дон Диего ведь не кажется по-настоящему грозным злодеем, не так ли?

– Да, я бы таковым его не назвал. У меня сложилось впечатление, что это очень богатый молодой или моложавый человек, увлекающийся азартными играми с очень высокими ставками в "Крокфордсе" и "Бруксе", стремящийся завязать знакомства среди политиков, склонный задавать нескромные вопросы и при этом пытающийся убедить всех, что у него есть глубокие знания и личные источники информации. Он вхож во многие круги общества, и хотя вы можете подумать, что он просто хвастается, когда называет среди своих знакомых полдюжины герцогов и членов кабинета министров, они действительно знают его лично. Некоторые, возможно, балуют его более или менее конфиденциальной информацией, которую он пересказывает, также по секрету и с важным видом; они, вероятно, делают это потому, что многие люди считают его дружелюбным, хотя и глуповатым, и, возможно, потому, что он так хорошо умеет развлекать гостей. Он крайне занятой человек, но, как мне казалось, не имеющий никакого значения, кроме как для женщин, у которых на руках несколько дочерей, жаждущих выйти замуж за громкие титулы и огромное состояние. Возможно, я ошибаюсь? Прошу, расскажите мне, что вы о нем знаете.

– Его титулы, состояние и, без сомнения, дружелюбие такие же настоящие, как и его влиятельные друзья в этой стране, но я думаю, что эта вся эта безобидная глупость лишь напускная, хотя, возможно, несколько лет назад, скажем, до 1805 года, она была достаточно подлинной. Он – единственный оставшийся в живых сын, зачатый с огромным трудом, после бесконечных паломничеств и подношений к бесчисленным алтарям, сын вельможи, настолько богатого, насколько могут быть богаты только испанские вельможи и бывшие вице-короли, и беззаветно его любящего. Когда его старший брат был убит при Трафальгаре, Диего стал наследником, и мне говорили, что с тех пор он необычайно повзрослел. Что касается службы, то сам он предпочитал дипломатию; но, будучи крайне нетерпимым к вышестоящему начальству или любым ограничениям, он убедил своего отца поддержать создание еще одного подразделения испанской разведки, во главе которого встал бы он сам. Он в основном занимается военно-морскими вопросами, поскольку в его роду традиционно больше служили во флоте, чем в армии; но почти с самого начала он был обеспокоен проблемой двойных агентов...

– А кто же ей не обеспокоен? – заметил Блейн, слушавший доктора с предельным вниманием.

– Вот именно. В начале его карьеры мой друг Бернард был назначен одним из его главных помощников... – Сэр Джозеф удовлетворенно кивнул. – и вместе они схватили немало людей, получавших французские деньги, которых, как обычно, убедили назвать имена других, так что в результате почти вся сеть французов была разрушена. Из наших людей – в результате очень грубой неосторожности, – Диазу попался только Уоллер, который отказался говорить, и, очевидно, Бернард никого другого не выдал. Он говорит о доне Диего как о человеке с замечательной интуицией, скрытном от природы, но исключительно успешном, когда он этого хочет, настойчивом, трудолюбивом и упорствующем до последнего в своих стремлениях, но склонном пускаться в захватывающие авантюры, не всегда взвешивая возможные последствия. Хотя даже осторожный Бернард признает, что кражи со взломом, организованные им в Париже, дали поразительные результаты.

– О, Боже мой, – прошептал Блейн, чувствуя, что сейчас будет самое интересное.

– Не взглянете ли на эти имена? – спросил Стивен, протягивая ему лист бумаги.

Блейн пробежал глазами по списку, бормоча:

– Мэтьюз, министерство иностранных дел; Харпер, казначейство; Вутон... – Затем довольно громко добавил: – Но Кэррингтон, Эдмундс и Харрис – это наши люди.

– Они занимают значительные посты?

– Да. Я бы даже сказал, высокие.

– Все они были настолько неосторожны, что играли с доном Диего в карты или бильярд. Все они должны ему крупные суммы, – иногда больше, чем могут заплатить. И все они рассказывают ему, какие министры и какие важные чиновники, вроде вас, носят домой официальные бумаги. Респектабельные адвокаты дона Диего в Лондоне, как и его уважаемые поверенные в Париже, дали ему имена людей, представляющих, так сказать, интересы нанимателей и занимающихся частными расследованиями, взысканием, иногда принудительным, долгов и сбором доказательств, – как правило, супружеской неверности. Эти люди, если сами и не являются преступниками, то поддерживают связь с преступниками, которые, если им объяснить, что искать, и гарантировать оплату, почти всегда достанут необходимые предметы или документы. Иногда дон Диего сам отправляется с ними, оправдывая это тем, что только он может выбрать необходимые документы. Возможно, так оно и есть, но Бернард говорит, что ему нравится сам процесс, и известно, что он умеет довольно искусно переодеваться.

– Как делал бедняга Каммингс, – заметил Блейн.

– Он, вероятно, сделает это в пятницу, когда они собираются навестить ваш дом, – сказал Стивен.

– Великолепно! О, это же просто чудесно! – воскликнул Блейн. – Давайте немедленно внесем имена половины испанского кабинета министров и всех высокопоставленных сотрудников их разведки в нашу платежную ведомость.

Стивен издал свой редкий, неприятный, скрипучий смешок и сказал:

– Это, конечно, заманчиво, но подумайте о возможностях, которые представятся, если мы его застигнем на месте преступления, на глазах у свидетелей, с краденым имуществом, полученным в результате ночного незаконного проникновения в частный дом. Это же смертная казнь, без всяких уловок о неподсудности, и у него нет никакой дипломатической неприкосновенности. Его ждет виселица, и лучшее, на что он может рассчитывать – мыло к веревке. Представьте крайнее замешательство его правительства, страдания его семьи, не говоря уже о его собственных: каких уступок мы можем ожидать!

– У меня даже пульс подскочил – сказал сэр Джозеф, чье лицо из темно-красного стало чуть ли не фиолетовым. – Скажите, мой самый дорогой друг и коллега, как нам этого добиться?

– Разумеется, с помощью доброго Пратта, ловца воров, замечательного умницы Пратта, который так много сделал для нас, когда беднягу Обри арестовали за махинации на фондовой бирже[104], лучшего из наших союзников. Он, несомненно, знаком со всеми этими "частными сыщиками" и их еще менее респектабельными сообщниками, – как вы помните, он родился и вырос в Ньюгейте[105], – и как только ему станет ясна моральная сторона дела и его собственная неприкосновенность, он уладит дело в соответствии с местными обычаями и расценками, которые знает до последнего пенса. Само собой, это будет недешево.

– Сколько бы это ни стоило, – сказал Блейн и положил руку Стивену на колено. – Конечно, вы совершенно правы насчет Пратта. Как я раньше сам о нем не подумал?

В дальнем конце библиотеки сэра Джозефа Блейна, где он по ночам работал с официальными бумагами и где хранил те, к которым часто обращался, в элегантном шкафу красного дерева, с папками, расположенными в алфавитном порядке, стояли два довольно высоких зеркала в черной оправе, которые не были посеребрены с обратной стороны. Они были довольно современными и даже слишком броскими и не очень подходили к интерьеру комнаты, но это не беспокоило бородатого мужчину, который возился с замком на шкафу из красного дерева, стоявшем у письменного стола. Он никогда раньше не бывал в этой комнате и не видел ни зеркал, ни ящиков, заполненных образцами жуков, ни огромного чучела медведя, которое стояло у стены, протягивая лапу за шляпой или зонтиком посетителя, прямо под другим чучелом, утконоса, слева от письменного стола

– Ну же, поторапливайся, – пробормотал Стивен Мэтьюрин, наблюдая через отверстие в стене, расположенное прямо за зеркалом, за тем, как мужчина осторожно, бесшумно перебирает отмычки при тусклом свете потайного фонаря. Сэр Джозеф, также стоявший в затемненном проходе за соответствующим отверстием позади второго зеркала, почувствовал нарастающее желание чихнуть и, чтобы справиться с ним, скорчил на побагровевшем лице гримасу, прикусил верхнюю губу и закрыл глаза. Когда он снова открыл их, мужчина уже слегка приоткрыл свой потайной фонарь и извлек из папок какой-то толстый документ.

В этот момент медведь снял голову, вытащил из-за пазухи дубинку с короной и пронзительным, писклявым голосом произнес:

– Именем короля я арестовываю вас.

Комната наполнилась светом, в ней появились люди, человека с фонарем прижали к полу и надели на него наручники, и в процессе борьбы у него отвалилась нелепая борода.

– Меня ему не стоит видеть, – сказал Стивен, пожимая руку сэру Джозефу. – Могу я у вас позавтракать?

– О, ну конечно же, прошу вас, – воскликнул Блейн, радостно смеясь. – Ох, Боже мой, ну как вы все обделали, просто чудо!

----------

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Это действительно была блестящая, совершенная операция: армейская разведка смотрела на сэра Джозефа с восхищением, уважением и невероятной завистью и делала все возможное, чтобы собрать хоть какие-то сведения, которыми он, возможно, пренебрег, – абсолютно тщетная попытка, поскольку сэр Джозеф, будучи в обычной жизни мягким и даже благожелательным человеком, был совершенно безжалостен в той необъявленной гражданской войне, которая, при всей внешней вежливости, так часто ведется между агентствами такого рода, и он собрал всю информацию до последней крошки, чтобы ей могли воспользоваться только его коллеги, советники и он сам.

Но столь блистательную операцию невозможно было довести до конца без серьезных временных затрат, и доктора Мэтьюрина довольно нескоро вызвали в комитет, где ему сообщили, что предложения по Чили, выдвинутые им в докладе от семнадцатого числа, были прочитаны с большим интересом и было решено, что можно начинать предварительные обсуждения и даже первичную подготовку. При этом ему дали понять, что на данном этапе правительство Его Величества никоим образом не намерено брать на себя какие-либо обязательства; что вся эта миссия должна проводиться в частном порядке, на судне, которое не входило бы в состав Королевского военно-морского флота, а было бы нанято для целей гидрографических исследований соответствующими инстанциями; и что любой взнос не должен превышать семидесяти пяти процентов от очень, очень значительной суммы, оставленной доктором Мэтьюрином в Южной Америке в конце его последнего путешествия. Обе стороны согласились с тем, что это было всего лишь предварительное соглашение о намерениях, которое могло быть приведено в действие в тот момент, когда они сочтут это целесообразным, и от которого любая из них могла отказаться, уведомив другую сторону в разумный срок.

Все это время он проживал в "Виноградной лозе", приятной старомодной гостинице, тихом местечке в районе Савой, где у него круглый год была отдельная комната и где две его крестницы, Сара и Эмили, жили с его старой знакомой, миссис Броуд. Они были настолько черными, насколько это вообще возможно, ведь он привез их с маленького меланезийского острова, все остальные жители которого умерли от оспы, завезенной китобойным судном, и волосы у них были курчавые от природы; но больше в них ничто не выдавало иностранок, когда они уверенно носились по улице или нанимали карету на Стрэнде. Они с необычайной легкостью овладели английским и в самом начале своего путешествия из Тихого океана (очень долгого плавания с длинными остановками в Новом Южном Уэльсе и Перу) поняли, что он состоит из двух диалектов, на одном из которых (более низменном) говорили на баке, а на другом – на шканцах. Теперь к ним добавились вариации на третьем, самом настоящем кокни, на котором говорили от Чаринг-Кросс вниз по реке мимо Биллингсгейта до Тауэр-Хамлетс, Уоппинга[106] и дальше. Его они освоили в основном на улице и в своей простой маленькой школе на Хай-Тимбер-стрит, которую держал очень старый, дряхлый священник, католик из Ланкашира, говоривший "Аз есмь" и учивший чтению, письму (красивым почерком) и арифметике, и которую посещали, как говорила миссис Броуд, дети всех цветов кожи, за исключением ярко-синего. Жизнь у них была очень насыщенная, потому что они не только учились готовить (особенно выпечку), ходить за покупками на городские рынки вместе с миссис Броуд и убирать комнаты с почти флотской тщательностью вместе с Люси, но и шить вместе с овдовевшей сестрой миссис Броуд Мартой. Кроме того, они часто выполняли поручения джентльменов, которые останавливались в "Виноградной лозе", или заказывали им карету; эти услуги вознаграждались, и когда вознаграждение достигало трех шиллингов и четырех пенсов, – суммы, точно рассчитанной для их конкретной цели, – они сажали Стивена в наемную лодку, отвозившую их с Савойской лестницы в Тауэр, где показывали ему львов и других более или менее диких зверей, которых там держали с незапамятных времен, а потом угощали доктора малиновыми пирожными в маленьком уличном киоске.

– Уверен, если бы вы увидели, как Эмили благодарит смотрителя за объяснения и умоляет его принять шесть пенсов, это тронуло бы даже ваше сердце, – сказал Стивен, сидя у камина в гостиной "Блэкс".

– Возможно, – ответил сэр Джозеф. – Я слышал, что в детях действительно есть что-то хорошее. Но даже более яркий пример самой сердечной привязанности не соблазнил бы меня на дикую авантюру, которой является зачатие одного из них. Я бы очень хотел, мой дорогой Стивен, чтобы теперь, когда вы снова богаты, как еврей, вы, как подобает христианину, сели бы в почтовую карету, а не в этот мерзкий дилижанс, где вас будут со всех сторон толкать, повсюду будет отвратительная распущенность, всю ночь будет раздаваться храп, вы будете задыхаться, пока, наконец, не прибудете в пункт назначения незадолго до рассвета и полностью разбитым!

– Но это будет быстрее, чем почтовая карета. И я уже заплатил за билет.

– Я вижу, что вы уже приняли решение. Ну, да поможет вам Бог. Нам пора. Чарльз, экипаж для доктора, пожалуйста. Как бы я хотел, чтобы все эти сумки уже были в Дорчестере, – он сердито толкнул одну из них ногой. – По крайней мере, я пойду с вами в "Золотой крест" и прослежу, чтобы их погрузили.

Благодаря стараниям сэра Джозефа багаж доктора все-таки добрался до Дорчестера и "Королевского герба" в слабом сером свете субботнего утра, под слегка моросящим дождем. Привратник поставил его на землю, поблагодарил Стивена за чаевые и крикнул во двор:

– Эй, Джо, проводи этого джентльмена в кофейню. Три маленьких саквояжа и посылка в оберточной бумаге.

Остальные пассажиры, находившиеся внутри, были именно такими, какими описал их Блейн, и один из них, к сожалению, имел привычку дергать во сне ногами. Однако в "Королевском гербе" Стивену подали великолепный завтрак – копченая форель, яйца с беконом и нежнейшая отбивная из баранины; кофе был более чем сносным, и человечность вернулась к нему, как подступающий прилив.

– Когда я поем, я бы хотел взять экипаж до Вулкомба, пожалуйста, – сказал он официанту. – И я хотел бы побриться.

– Сию минуту, сэр, – сказал официант. – Сейчас позову цирюльника. Надеюсь, ваша поездка будет приятной. На востоке уже проясняется.

Поездка действительно была удачной, и не успела карета проехать и полпути до Вулкомба, как солнце показало свой сверкающий диск над Морли-Даун. Местность уже была ему хорошо знакома, и вскоре они уже мчались вдоль Симмонз-Ли; вдали он разглядел трех всадников и мужчину, бегущего с ними по направлению к пруду; верхом ехали женщина и двое детей, одним из которых, он мог бы поклясться, была его дочь, если бы маленькая фигурка не ехала, широко расставив ноги, а бегуном, несомненно, был Падин.

– Следующий поворот направо, – крикнул он кучеру.

– Знаю, сэр, – ответил тот, улыбаясь. – Там работает наша Мэгги, – Он повернул карету во двор.

– Дальнее крыло, – сказал Стивен, поскольку именно там жили Диана, Кларисса и Бригита. Позже он засвидетельствует свое почтение Софи, а миссис Уильямс, живущей в западном крыле, – еще позже.

– Просто поставьте их у дверей, – сказал он, расплачиваясь с кучером. – Посылку я отнесу сам.

Он поднялся по лестнице и осторожно открыл дверь. Как он и ожидал, Диана все еще лежала в постели, порозовевшая ото сна.

– О, Стивен! – воскликнула она, садясь и раскрывая объятия. – Как чудесно тебя видеть, я как раз о тебе думала, – Они обнялись, и она нежно посмотрела на него. – Ты выглядишь на удивление хорошо, – сказала она. – Ты завтракал? – Стивен кивнул. – Тогда раздевайся и залезай в постель. Мне столько тебе нужно рассказать.

– Боже мой, Стивен, – сказала она, откидываясь на спину, и ее черные волосы разметались по подушке, а голубые глаза наполнились чудесным блеском. – Мне нужно рассказать тебе столько всего, но я обо всем забыла, – Она некоторое время гладила руку, неподвижно лежавшую у нее на груди, а потом спросила: – Скажи мне, ты только что вернулся с корабля? Ты в отпуске? Джек с тобой?

– Нет. Я приехал из Лондона. Я не видел Джека уже несколько недель; он все еще в блокадной эскадре.

– Тогда ты не знаешь, что моя тетя Уильямс переехала жить сюда после того, как ее подруга миссис Моррис сбежала с этим отвратительным слугой, который у них был, Бриггсом. Как раз в это время в западном крыле заканчивался ремонт и было столько других проблем, так что ее поместили в комнату Джека, и там, роясь повсюду, она нашла коробку с письмами, которые эта глупая гусыня Аманда Смит писала ему из Канады, сообщая, что ждет от него ребенка, и, конечно же, как ты понимаешь, она умоляла его сделать все, что в его силах. Тетя Уильямс схватила их и побежала к Софи так быстро, как только могла, и излила на нее всю свою желчь и лекции о блуде и так далее, доведя бедную женщину до исступления от чувства собственной правоты и ревности. Меня всегда поражало, что такая здравомыслящая женщина, как Софи, – а она, знаешь ли, отнюдь не глупа, – может так сильно зависеть от своей матери, просто-таки совершенной дуры, даже когда дело касается денег, а это о многом говорит. Но так уж случилось. Софи написала ему письмо, в котором были все эти высокопарные фразочки, более уместные на Друри-Лейн, а когда бедняга примчался из Плимута, прося прощения и обещая никогда больше так не делать, она прогнала его прочь, просто вытолкала за дверь. Ну, он и ушел, бросив на прощание что-то о безжалостных, не способных прощать стервах, что поразило ее в самое сердце. С тех пор она плачет в три ручья.

– Бедняжка. Но это с самого начала был не самый удачный брак. Она никогда не получала удовольствия от самого акта, всегда боялась беременности, а ее роды были чрезвычайно болезненными. Мне уже давно казалось, что ревнивость и фригидность – или, по крайней мере, холодность, – прямо пропорциональны друг другу. А Джек, как это принято говорить, темпераментный мужчина.

– Думаю, что ты прав насчет фригидности и ревнивости. Но я считаю, что ты ошибаешься, называя Софи фригидной. Конечно, когда ее мать рядом, я думаю, она была бы плохой компанией для страстного и энергичного мужчины, – действительно, Джек вообще никогда бы не затащил ее в свою постель, если бы она не сбежала на корабле, подальше от глаз своей матери. И опять же, я знаю из самых достоверных источников, что Джек не мастер в этих делах. Он может за пару минут взять на абордаж вражеский фрегат под грохот пушек и бой барабанов, но это не лучший способ доставить женщине удовольствие. Уверена, что в умелых руках она была бы вполне страстной молодой женщиной и, правда, намного счастливее.

– Очевидно, что ты в этом разбираешься лучше меня.

– У нее все еще прекрасное тело, несмотря на рождение детей, – сказала Диана. – Но что толку в красивом теле, если ни ты, ни кто-либо другой им не наслаждается?

– Согласен, это большое расточительство и настоящий позор.

– Кларисса, которая очень много знает об этом, и я... Но, Господи, я забыла самое важное. Я же не говорила тебе, что тетя Уильямс вернулась в Бат. Оказалось, что у приятеля миссис Моррис уже было несколько жен, и его привлекли за многоженство, мошенничество, выдачу себя за другого, подделку документов, воровство и Бог знает за что еще. А тетя Уильямс будет главным свидетелем обвинения. Она так этим гордится и клянется, что не успокоится, пока этого человека не повесят, а они с подругой будут доживать свои дни вместе: я купила им небольшой домик недалеко от "Парагона".

– Так ты продала Бархэм-Даун? Вот молодец.

– Нет, нет. Об этом я тоже забыла рассказать. После того, как тебя некоторое время не было, я начала думать, что чертовски глупо прозябать на двести фунтов в год, когда у тебя есть такой огромный бриллиант, как "Голубой Питер". Я случайно обмолвилась об этом Чамли, – до недавнего времени у меня была его карета, – и он согласился, что это полная чушь: почему бы мне не одолжить пятьдесят тысяч или около того, пока наши дела не уладятся? Он может это легко устроить в Сити. Я согласилась и теперь просто купаюсь в деньгах. Прошу, милый Стивен, давай я тебе одолжу немного.

– Ты сама доброта, любимая, но наши денежные дела уже улажены. Теперь все, как прежде, или даже немного лучше; потеря квитанции не имела особенного значения, и завтра я выкуплю твой камешек. И я как раз вспомнил, – продолжал он, направляясь, нагой, как Адам, через всю комнату к своему свертку в оберточной бумаге. – Вот подарок к твоим драгоценностям, – Он развернул отрез лионского бархата, черного, как сама ночь.

После нескольких восторженных вскриков она очень мило поблагодарила его, поздравила с тем, что он блестяще навел порядок в их делах, – она всегда была уверена, что он справится со всеми проблемами, какими бы сложным они ни были, – обернула частью отреза свое белоснежное тело и, собравшись с мыслями, продолжила: – Ты ни за что не поверишь, как Софи изменилась после того, как ее мать уехала. Уже некоторое время мы с Клариссой пытались утешить ее и убедить в том, что мужчины и большинство женщин смотрят на эти вещи совершенно по-другому, что для мужчины прыгнуть в чью-то гостеприимную постель вовсе не означает предательство, преступление или настоящую, серьезную супружескую измену. Но она и слушать не хотела. Но как только стало известно, что тетя Уильямс поселилась в Бате с миссис Моррис и занята покупкой ситца и дачей письменных показаний под присягой, Софи стала слушать гораздо внимательнее.

– Жаль, что я вас не слышал.

– Ты бы узнал много нового.

– Об этом я и говорю. Я имею очень слабое представление о том, как женщины разговаривают между собой, особенно на такие темы.

– И мы ей рассказывали о сильном наслаждении, которое есть или должно быть в занятиях любовью, и я сказала, что это абсолютный долг каждого – наслаждаться этим и доставлять как можно больше наслаждения другому, ведь это удовольствие заразительно. А Кларисса выразилась гораздо деликатнее, чем я, процитировав какого-то латинского автора о том, как мужчины хотят, чтобы вели себя их партнерши, а бедная Софи выглядела совершенно растерянной, бормоча, что, по ее мнению, нужно просто лежать и позволять этому происходить. О, сколько мы ей всего наговорили. Я сделала одно довольно удачное замечание, или, по крайней мере, мне так показалось тогда: мужчине, знаете ли, нравится, когда его усилия оценивают по достоинству. И потом я сказала, – но таким тоном, который, как я думала, поможет ей понять, – что больше всего ей нужен по-настоящему добрый, нежный и внимательный любовник, который настроил бы ее на нужный лад и показал бы ей, о чем на самом деле все эти разговоры, поэзия, музыка и изысканная одежда, и как это все оправдывает. Такой мужчина, как капитан Адин, который танцевал с ней на всех последних приемах в Дорчестере и был таким сдержанно внимательным. Ты его знаешь, дорогой?

– Полагаю, что нет.

– Он военный, и у него большое поместье за Колтоном, которым управляет для него довольно молодая и капризная тетя. Он так невообразимо хорош собой, что его называют "капитан Аполлон". Девушки его не интересуют, а вот молодые замужние женщины, живущие по соседству, – не скажу, конечно, что они стоят в очереди, но я полагаю, что он не одну из них уже утешил. На прошлой неделе он давал отличный бал.

– Я бы хотел с ним познакомиться.

– О, и еще мы ей сказали, – возможно, самое важное, на чем мы обе очень настаивали, – что нет ничего, ничего более вредного для тебя или для твоей внешности, чем чувство собственной непогрешимости. Нет ничего более неприятного и раздражающего, чем это привычное, фальшивое выражение недовольства и скрытого упрека. Единственное, что стоит сделать, если ты узнала, что твой возлюбленный, или муж, или кто-то еще тебе изменяет, – это отплатить ему той же монетой, но не из-за распущенности или из мести, а чтобы избежать худшего: чувства собственной правоты. Ведь, сделав это, ты никогда больше не сможешь изображать мученицу. Она кричала, что мы говорили ужасные вещи, что мы были совершенно безнравственны и что ей было стыдно за нас. Но ее слова прозвучали не очень убедительно, и уходить она тоже не торопилась, а потом сказала, что все это хорошо, но как же дети? Нельзя же заводить детей направо и налево. Конечно, нет, сказали мы. Неужели она действительно думала, что обязательно заводить детей? Да, ответила она, так она всегда думала. Тогда мы ей все объяснили, и я должна сказать, что Кларисса была на удивление хорошо информирована, хотя она и заметила, что полагаться только на луну, на календарь, не совсем безопасно.

– Милая Кларисса. Мне кажется, я утром видел ее вдалеке, на лошади.

– Да. Она уже вполне сносно ездит верхом. Они с детьми выехали на рассвете; у них маленькие коннемарские пони, очень смирные. О, Стивен, я должна тебе показать своих арабских скакунов. Подай мои панталоны. Софи завтракает в девять, и она обязательно нас пригласит. И дело в том, что мы, возможно, немного перестарались и что она могла понять меня буквально, ведь Софи склонна воспринимать все буквально. Но, в любом случае, на следующей неделе он уезжает в свой полк в Мадрасе, так что...

– Стивен, дорогой, как хорошо вы выглядите! – воскликнула Софи, обняв его.

– Ну, разве я не писаный красавец? – сказал он, поводя рукавами своего прекрасного нового сюртука и выдвигая вперед одну ногу в атласных бриджах. – Кое-какие зловредные моряки с других кораблей повадились кричать "Эй, старье есть?", как скупщики старых тряпок, когда меня провозили мимо в шлюпке, и это очень огорчало бедную команду "Беллоны", от капитана до самого скромного юнги, только неделю как закончившего курс. Поэтому я теперь разрядился, как павлин во всей своей красе, или даже как целая стая павлинов, – Пока он говорил в такой непринужденной, несколько смущенной манере, его внимательный взгляд говорил ему, что на самом деле писаная красавица стоит перед ним: высокая, стройная женщина в самом расцвете сил.

Чья-то рука дернула его за полу; обернувшись и посмотрев вниз, он увидел сияющее, румяное лицо Бригиты, обещавшее, что она когда-нибудь будет такой же красивой, и даже больше.

– Дорогой, милый папа, – сказала она. – я так, так рада вас видеть. Видите, на мне бриджи для верховой езды, и я не стала терять ни минуты, чтобы сменить их. Можно мне сесть рядом с вами?

Шарлотта и Фанни подошли и поклонились, выглядя глуповато и неуклюже, а Джордж приветствовал его открытой, радостной улыбкой, очень напомнившей его отца. Стивен поцеловал свою старую подругу Клариссу и, усадив Бригиту по другую сторону от себя, сел рядом с Софи.

– Вы только что вернулись с "Беллоны"? – спросила она.

– О, нет. Я был в Лондоне и в других местах.

– А когда вы видели Джека в последний раз?

– У меня плохая память на даты, но с тех пор прошло много времени.

– А он не получал моих писем?

– Нет. Мы все очень страдали от отсутствия почты. Но в остальном он выглядел здоровым и жизнерадостным и был чрезвычайно занят своим патрулированием и учениями с командой корабля. Надеюсь, я увижу его в еще более веселом настроении через пару дней, когда присоединюсь к эскадре. Я слышал, он захватил призовое судно с очень ценным грузом.

– Мы так надеялись, что вы останетесь на Рождество, – воскликнула она.

– Нет, моя дорогая. Я всего лишь заскочил ненадолго, чтобы всех вас повидать. В одиннадцать часов придет почтовая карета из Дорчестера, чтобы отвезти меня в Торбей через деревню, название которой я забыл.

– Вот еще, – сказала Диана. – Я сама отвезу тебя, как и раньше, но на этот раз в нашей собственной карете. Софи, прошу прощения, но мне нужно подготовить лошадей и переодеться во что-нибудь приличное, – Она исчезла.

– О, я тоже поеду, поеду на козлах! – закричала Бригита, подпрыгивая на стуле.

– Нет, не поедешь, милая, – сказал Стивен. – Этого не будет.

– Конечно, нет, – поддержала его Софи. У тебя урок танцев и миссис Хэй.

– Мне мама разрешит, – сказала Бригита и уже у двери добавила: – Я точно поеду.

Но, как он и сказал, этого не случилось, и никакие нежные уговоры по-ирландски, никакие слезы не тронули его сердца; к этому добавилась чудовищная несправедливость: Падин, чертов предатель, тоже собирался ехать, стоя позади кареты в своей красивой ливрее. И когда Диана ушла, Софи была вынуждена сказать:

– Дорогая Бригита, как было бы грустно, если бы, уезжая, твой отец увидел тебя в слезах и с надутым, распухшим от плача лицом. Беги и приведи себя в порядок, причешись и найди новый носовой платок. Стивен, я напишу пару строчек Джеку. Прошу, передайте их ему с моей самой горячей любовью.

Она поспешила к своему маленькому письменному столу из шелкового дерева, который когда-то принадлежал матери Джека, и после некоторого колебания написала: "Дорогой Джек, могу я попросить прощения? Я очень надеюсь, что ты не так злопамятен, как я. С любовью, С." Она запечатала конверт – не без опасений, что в письме не будет ни стиля, ни достоинства, а, возможно, будут и ошибки, – и побежала обратно к крыльцу, где все уже смотрели на красивую темно-зеленую карету, в которой Диана сидела на козлах со Стивеном, Падин пристроился сзади, а конюхи держали лошадей за поводья.

Софи протянула доктору записку, Стивен наклонился и поцеловал ее.

– Отпускай! – крикнула Диана, хватая поводья.

Когда карета тронулась, Стивен оглянулся, и действительно, последним, что он увидел, было омытое слезами, но уже довольно веселое лицо дочери, отчаянно размахивающей чистым белым платочком.

Некоторое время они молчали, только Диана время от времени обращалась к лошадям, по отдельности или ко всем сразу; это были кливлендские гнедые, хорошо подобранные, обычно довольно смирные, но сейчас немного склонные к капризам, особенно в деревне, где люди выкрикивали приветствия, иногда бежали рядом, чтобы передать искреннюю любовь и почтение капитану, а кое-где из окон верхних этажей были вывешены простыни и тому подобное. Однако вскоре они выехали на главную дорогу, поднялись на вершину холма, откуда открывался вид на долину Вулкомб; кони бежали ровно и смирно, траву посеребрил иней, и дыхание лошадей превратилось в восхитительное маленькое облачко.

– Как удивительно плавно идет эта прелестная зеленая карета, – заметил Стивен.

– Да, – сказала Диана – ее сделали у Хэндли, и они рассказали мне о новом типе пружин, которые они изготавливают из длинных полос лучшей шведской стали, накладывающихся друг на друга и скользящих друг по другу, обтянутых кожей и прикрепленных к корпусу с помощью латунных шарниров... – Когда она закончила довольно подробный рассказ о постройке кареты, за которой она следила с величайшим интересом, о бесчисленных слоях краски и лака, которые были нанесены на карету, а также историю ее визита в мастерскую под руководством бесценного мистера Томаса Хэндли, где, среди прочих чудес, она увидела, как насаживают шины, то сказала: – Тебе бы там понравилось.

– Уверен, что ты права, – ответил он и после подобающей паузы добавил: – Могу я тебя просить об одолжении?

– Конечно, можешь, дорогой Стивен, – ответила она, бросив на него нежный взгляд, и гораздо громче добавила: – Норман, чертов ублюдок, прекрати, слышишь меня? – Норман услышал и ее убедительный голос, и щелканье кнута рядом со своим ухом и сразу же перестал поворачиваться к своему соседу, – раздражающий трюк, который он часто проделывал в начале путешествия.

– Я говорю это потому, что Бригита – маленькая безрассудная девочка, которая часто делает, а потом думает; однажды она спрыгнула с луки моего седла и упала в кучу грязи на лужайке, – к счастью, мягкой, – хотя я держал ее за плечо, и все потому, что увидела крольчонка. Поэтому, ради моего спокойствия, поклянись, пообещай и обязуйся никогда не сажать ее на козлы такой высокой кареты, да еще на такой твердой дороге; просто в знак уважения ко мне и моим суевериям.

– Очень хорошо, мой милый, – сказала она самым нежным тоном. – и вот тебе в этом моя рука, – И она похлопала его по плечу.

Теперь они были на равнине; на широкой дороге было безлюдно, а слева тянулся лес; лошади были сыты и разогревались, готовые бежать еще быстрее. Она подгоняла их, наклонившись вперед, называя их по именам, свистя и покрикивая, и карета несколько километров буквально летела, прежде чем она натянула вожжи, смеясь, у подножия следующего холма, где дорога делала несколько поворотов у деревушки.

– Вот какой должна быть поездка в экипаже – сказал он, когда снова они выехали на открытую, малолюдную дорогу. – Погода прекрасная, а ты, моя дорогая, самый лучший кучер в мире.

Они ехали все дальше, мимо проносились живые изгороди, и они останавливались перекусить там, где и раньше; с самоуверенной легкостью они пересекли тот коварный поворот и мост у Мейден-Оскотт и переночевали в уютной гостинице, где останавливались и в прошлый раз.

Здесь, пока лошадей водили взад-вперед, Стивен долго разговаривал с Падином о маленькой ферме в графстве Клэр, которая привела его в такой восторг в тот раз, когда Стивен пообещал ее в награду за то, что он присматривал за Бригитой и Клариссой в Испании. Этот восторг теперь уже ослабел; теоретическая возможность воплотить эту идею все еще существовала, но, возможно, не более того. Из этого разговора в сумерках, самого продолжительного из всех, что у них были за долгое время, – беседы, полной оборотов и уверток, типичных для ирландца, который хочет сказать что-то очень осторожно и без малейшего намека на обиду, – Стивен вынес несколько нерешенных вопросов. Считал ли Падин, что жена – это абсолютно необходимая часть хозяйства, и боялся ли он брака? Боялся ли он, что не сможет управлять фермой из-за того, что так долго был вдали от земли? Неужели столько лет в услужении лишили его независимости? Когда он сидел на старинном стуле с тростниковым сиденьем в их комнате, машинально поправляя локоны своего парика, ему в голову пришла еще более неожиданная мысль: что, если бедняга охвачен безнадежной страстью к Клариссе Оукс? Хотя это само по себе не было более невероятным, чем в свое время его собственные чувства к Диане, он покачал головой и решил больше ничего не говорить, кроме как предложить пока сдать этот участок какому-то арендатору, который будет его содержать в надлежащем состоянии.

– Ты что, никогда не ляжешь? – спросила она. – Свеча ужасно коптит.

На следующий день путь был намного короче, и они проделали его очень быстро: погода стояла чудесная, особенно для конца осени, лошади явно наслаждались поездкой, за исключением того момента, когда у Мангольда слетела подкова и вся упряжка стояла возле ближайшей кузницы, среди дыма, свиста мехов, летящих искр и запаха умело подрезанного копыта.

Еще до полудня они были на берегу в Торки[107] и смотрели через залив на военные корабли; но на этот раз не было ни утомительного хождения взад-вперед, ни нарастающего беспокойства. Они не пробыли там и пяти минут, как Стивен, услышав возглас "Доктор Мэтьюрин!", обернулся и увидел улыбающегося Филипа Обри, сводного брата Джека, который был намного младше его; он прибыл на шлюпке, принадлежащей "Ласточке", посыльной шхуне, отправлявшейся в морскую эскадру, на которой Стивен мог легко добраться до "Беллоны".

От этого предложения нельзя было отказаться, и они были вынуждены расстаться – неохотно, как любовники, натужно и скованно, сожалея о попутном ветре, который уносил лодку все дальше и дальше.

В шлюпке по пути на шхуну они не смогли толком поговорить, но на борту у Филипа было отдельное помещение, маленькая треугольная каюта, едва вмещавшая двоих, и здесь, пока они подкреплялись свежим хлебом и сыром, Филип сказал:

– Не хочу показаться ханжой или неуважительно отзываться о старших, но я должен сказать, что теща бедного Джека действительно много себе позволяет. Джордж – как вы знаете, он мой племянник, хотя я не могу заставить ни его, ни девочек называть меня дядей, – только что начал ходить в ту маленькую ветхую школу между Фолли и Плашем, которой руководит брат нашего священника. Когда он пришел туда в первый раз, другие мальчишки спросили, чем занимается его отец. "Мой отец – морской офицер", сказал Джордж, а затем, выпрямившись, продолжил: "И прелюбодей". "Откуда ты знаешь?", спросили они. "Моя бабушка рассказала мне и сестрам", ответил Джордж. Сначала я посмеялся, – вы же знаете, как Джордж раздувается от гордости, – но потом подумал, что это ужасно – такое говорить детям. Вы согласны, сэр?

– Миссис Уильямс ведь вам не кровная родственница?

– Нет, сэр. Мой дед[108], генерал Обри, снова женился после смерти матери Джека, на женщине по фамилии Стэнхоуп. И я родился в этом втором браке, так что, когда Джек женился на Софи Уильямс, это не сделало ее мать моей родственницей.

– В таком случае я вам скажу, что, по моему глубокому убеждению, это совершенно отвратительная женщина.

Едва договорив, как будто пораженный этим приговором, он свалился со стула на то небольшое пространство палубы, которое было свободно. Филип помог ему подняться и бросился на палубу, оставленную на попечение еще более молодого мичмана, который в порыве гордости за оказанное доверие совершил рискованный маневр, и из-за несвоевременной отдачи снастей судно совершило резкий поворот фордевинд. К счастью, шхуна не перевернулась, но путаница оборванных снастей, погнувшийся гик и ужасное состояние бушприта и ватервулингов не давали капитану (помощнику штурмана), Филипу и его товарищам – к счастью, среди них было несколько отличных моряков, – скучать большую часть оставшегося дня и прекрасной лунной ночи.

Но шхуна, по крайней мере, выглядела достаточно презентабельно, когда вскоре после завтрака на горизонте показались верхние паруса морской эскадры, – значительно разросшейся и включавшей по меньшей мере еще три линейных корабля, а также фрегаты, шлюпы и канонерские лодки, – и Филип, хотя и бледный и измученный, смог бы пройти не очень строгий смотр, когда поднялся на борт "Королевы Шарлотты" вместе со Стивеном. Его последними словами, произнесенными хриплым от усталости шепотом, были:

– Прошу вас, сэр, только Джеку не говорите.

Увидев доктора Мэтьюрина, вахтенный офицер передал сообщение первому лейтенанту, который попросил Стивена зайти к Шерману, хирургу флагманского корабля, в его каюту.

– Доктор Мэтьюрин, сэр, как хорошо, что вы прибыли, – сказал мистер Шерман. – Я и мои помощники глубоко обеспокоены состоянием адмирала, который часто упоминал о вас, надеясь на ваше возвращение в эскадру, и я был бы очень признателен, если бы вы высказали свое мнение. Сейчас он настолько слаб, что я не думаю, что он смог бы вернуться домой на борту маленького судна в те штормовые дни, которые, несомненно, скоро предстоят нам в это время года, и он наотрез отказывается выделить для этого большой корабль.

– Буду очень рад его увидеть, – ответил Стивен.

– Доктор Мэтьюрин, как я рад вас видеть, – сказал лорд Странраер, приподнимаясь на своей койке. – Я так давно ждал, чтобы вы вернулись в эскадру.

Стивен посмотрел на него проницательным, полностью отстраненным взглядом и увидел измученного старика, больного, который, как и многие пациенты, боится ближайшего будущего; он также заметил склонность к отекам, несмотря на некоторую степень физического истощения, и очень высокий и нерегулярный пульс, как и сказал Шерман, – хотя было ясно, что адмирал не был с ним согласен и, вероятно, имел преувеличенное представление о способностях доктора Мэтьюрина.

– Прошу вас, снимите рубашку, милорд, – сказал Стивен, помогая ему раздеться, и, обращаясь к мистеру Шерману, добавил: – Будьте так добры, попросите вахтенного офицера прекратить любую беготню по палубе, чтобы мы не слышали топота.

Наступила относительная тишина, и Стивен приступил к интенсивному выслушиванию грудной клетки Странраера, постукивая по ней, подобно дятлу, за чем Шерман наблюдал с едва скрываемым удивлением. Наконец, выпрямившись и накрыв адмирала одеялом, он сказал:

– Это, конечно, серьезно, и вы это прекрасно знаете, но я думаю, что выглядит и ощущается все хуже, чем обстоит на самом деле. Я проконсультируюсь с мистером Шерманом и его коллегами, просмотрю корабельный аптечный склад, и, полагаю, мы определимся с курсом лечения, с набором природных лекарственных средств, которые принесут вам облегчение.

Адмирал взял его за руку и с выражением доброты на лице, не привыкшем к таким проявлениям, поблагодарил за заботу.

– Очевидно, – сказал Стивен, когда они с хирургами сидели в капитанской каюте и пили его мадеру. – что проблема в основном связана с сердцем – наблюдается значительная водянка перикарда, – и, конечно, с психикой, как это почти всегда бывает, кроме ран или инфекций. Сначала мы должны унять этот бешеный пульс и позволить сердцу работать. Что он сейчас принимает?

Шерман упомянул о диете с минимумом жирной пищи и нескольких безвредных препаратах и продолжил:

– Но, к сожалению, мы не пользуемся полным доверием пациента, и у меня есть основания полагать, что большинство наших микстур оказываются в отхожем месте. Сложно повлиять на адмирала, который к тому же является лордом. Могу я попросить вас рассказать об отеке, о котором вы упомянули? Мне это не показалось очевидным.

– Выслушивание показало это достаточно ясно, как только я привык к особым звукам, издаваемым его телом. Это очень ценный метод диагностики, по-моему, малоизвестный в Англии.

– Никогда не видел, как его применяют.

– Мой друг из Франции по имени Корвизар[109] добился больших успехов с помощью непосредственной перкуссии, которую я здесь использовал, и результаты вскрытий подтвердили многие из его диагнозов. А другой мой друг, тоже француз, с которым я учился, Лаэннек[110], развивает этот метод еще дальше.

– Я слышал его лекцию в Париже во время перемирия, – сказал один из ассистентов Шермана, впервые заговоривший. – Но поскольку он использовал континентальное произношение, я не очень хорошо понимал его латынь.

– Для снижения пульса я бы посоветовал наперстянку пурпурную, – сказал Стивен. – У вас она есть, в виде настойки или каком-либо другом?

– Ни в каком нет, – ответил Шерман. – После двух крайне неприятных случаев я вообще отказался от использования наперстянки как слишком опасного средства. Хотя мой предшественник оставил запечатанную баночку сухих листьев.

– Это хорошо подойдет. В случае с адмиралом я могу предложить вам дозировку в гран с четвертью, завернутую в облатку; и, если вы сочтете нужным, я сам дам ее пациенту вместе с двадцатью пятью каплями настойки опия. Вы не обнаружите заметного уменьшения пульса до вечера четверга, но настойка опия быстро улучшит настроение, поможет с большей готовностью выполнять указания – или, возможно, в случае с адмиралом, я бы сказал "советы", – врача. Если первую дозу измельченных листьев он перенесет хорошо, если не будет сильной рвоты или синевы перед глазами (чего я совсем не ожидаю), ее можно повторять вместе с настойкой опия с интервалом в два дня, и если это вообще возможно, я хотел бы получать информацию о прогрессе больного. А теперь, если вы согласны, я попрошу молодых джентльменов подготовить лекарства, чтобы я мог их сразу применить, поскольку на борту "Беллоны" меня ждут мои собственные пациенты.

– Сэр, – сказал второй ассистент хирурга с явным удовлетворением от того, что будет применено сильнодействующее лекарство и он станет свидетелем его действия. – я читал работу доктора Уизеринга[111] о наперстянке и с большим удовольствием растолку листья, точно следуя его указаниям.

Катер с флагманского корабля нашел "Беллону" у Черных скал, где она лежала в дрейфе, с обвисшим фор-марселем и ловя небольшой ветер лишь бизанью, в то время как капитан в последний раз проверял глубину и точное местонахождение какого-то затонувшего судна. Его строгое, суровое лицо расплылось в улыбке; как только шлюпки оказались на расстоянии оклика, он крикнул:

– Добро пожаловать домой, доктор. Вы как раз успеете к обеду.

Они поднялись на борт и спустили вниз сундук Стивена и его небольшой багаж, а потом он ответил на должные приветствия.

– Вы выглядите превосходно, сэр, как будто вы были на приеме у лорд-мэра,– сказал Киллик, выглядевший вполне дружелюбно. А Бонден сообщил ему, что голова у него совсем прошла, "хоть молотком бей", а сам он "скачет, как кузнечик", причем в его речи не было и намека на ту несколько невнятную фамильярность, которая ранее встревожила Стивена, подозревавшего, что травма головы повредила его психическому здоровью.

Джек сказал ему, что капитан Фэншоу придет на обед, так что Стивену очень повезло, поскольку он сможет отведать последнюю баранью лопатку на корабле, а может быть, и во всей прибрежной эскадре.

– Я так рад, что вы здесь и сможете ее разрезать, – продолжил он, усаживаясь и наливая им хереса. – Нет ничего хуже, чем разделывать такой кусок мяса при гостях. Но скажите, Стивен, как ваши дела? И как Диана, если вы с ней виделись? Кстати, вы выглядите превосходно, – Оба уже переоделись к обеду.

– Ну, я снова невероятно богат, и, знаете ли, это, как правило, помогает хорошо выглядеть. Полагаю, я вам рассказывал, как потерял свое состояние, но, как оказалось, моя небрежность не имела столь большого значения. Теперь все хорошо, а богатство значительно улучшает внешний вид, как и знаменитый лондонский портной. У нее все прекрасно, благодарю вас, как и у Бригиты. Они обе передают вам сердечный привет. И я привез это, – Он достал из кармана письмо. – Отправлено с горячей любовью Софи.

Выражение лица Джека сразу переменилось.

– Она так и сказала? – спросил он твердо.

– Полагаю, это точные ее слова, или, возможно, "с самой горячей любовью".

Джек схватил письмо, прошептал "Простите" и вышел.

Через некоторое время он вернулся и теперь казался более высоким, подтянутым. Лицо его сияло.

– Боже мой, Стивен, – воскликнул он. – это самое лучшее письмо, которое я когда-либо получал. Благодарю вас от всей души. – Он пожал Стивену руку, глядя на него сверху вниз с бесконечной доброжелательностью. – И к тому же замечательно хорошо написано – такой изящный почерк, – Он огляделся по сторонам в радостном замешательстве, затем вынул скрипку из футляра, немного ее настроил – к ней давно не прикасались, – и заиграл поистине удивительный пассаж, прерванный звуками боцманской дудки, возвещавшей о прибытии на борт капитана Фэншоу.

– Прошу прощения, Джек, – воскликнул он, входя. – Я ужасно опоздал. Северо-восточное течение было, как чертов мельничный ручей, и нам еще приходилось грести против прилива.

– Не беспокойтесь, Билли, ерунда. Я тоже иногда не могу все рассчитать. Выпейте хереса и отдышитесь. Вы же знакомы с доктором Мэтьюрином, полагаю?

– Разумеется, мы с ним старые друзья. Как поживаете, сэр? Мы так давно не виделись.

В этот момент вошел Хардинг, а следом за ним и Киллик, который, бросив неодобрительный взгляд на капитана Фэншоу, спросил, желает ли его честь, чтобы суп еще немного подождал, или его можно подать на стол прямо сейчас?

Суп из омаров (единственное лакомство в этих суровых, усеянных скалами водах) был подан на стол, и гости придвинулись к нему поближе. Вскоре Фэншоу, отодвигая от себя третью тарелку, сказал:

– Что ж, Джек, вы и ваши люди выглядите удивительно богатыми, счастливыми и обеспеченными; меня это не удивляет, с таким-то недавним призом и добрым начальником верфи. Но скажите, они вам выдали верхнюю одежду?

– Даже ни одной брезентовой куртки не удалось получить, – сказал Джек. – У меня не было с собой денег, поскольку приз пока не был официально конфискован, так что не могло быть и речи о том, чтобы раздавать обычные подарки, кому следует; с другой стороны, в то время я был очень занят в деревне, и, хотя начальник верфи был удивительно щедр по части снастей, рангоута и пороха, чертов отдел снабжения меня просто проигнорировал. И поскольку я очень торопился выйти в море, я не стал их донимать, а положился на то, что они сами что-нибудь пришлют в эскадру.

– Тогда мы скоро будем одни кости глодать, – сказал Фэншоу. – На "Рамильи" у нас осталось всего несколько бочек сухарей, немного овсянки и то, что мы сможем поймать за бортом. Птицы не осталось, свиней мы только во сне видим, несколько крыс можно купить всего по четыре пенса за штуку, а что касается одежды... Не далее как вчера казначей со слезами на глазах сказал мне, что у нас нет ни курток, ни одеял, ни матросских ботинок, а ведь приближается зима... Последнее судно с припасами унесло обратно в Косэнд-Бей, так что до следующего месяца ничего не будет. Вы нам можете хоть что-нибудь передать? Даже пара одеял для лазарета будут очень кстати.

– Я спрошу своего казначея, – сказал Джек, с нетерпением глядя на баранину, которую только что внесли с определенной помпой, – баранину, не только очень желанную саму по себе, но и, возможно, способную изменить угнетающую тему, затронутую Фэншоу.

Однако лопатка, хотя и была сочной и очень искусно разделана, сначала не достигла нужного эффекта.

– Ни запасов, ни новостей, – сказал Фэншоу. – Последние новости мы получали, когда Австрия выступила на нашей стороне. Но Бонапарт уже не раз разбивал австрийцев в пух и прах, и на этот раз он их тоже разобьет. Веллингтон сидит на Гаронне – без сомнения, это земля Гесем[112], – вместо того, чтобы двинуться на север; таким образом, французские линейные корабли в Рошфоре, Ла-Рошели и даже Лорьяне могут выманить морскую эскадру на запад и объединиться с теми, кто находится здесь, в Бресте, чтобы разорвать нас на куски. Такое сражение было бы вполне вероятно, ведь адмирал находится так далеко от Уэсана, что мы не смогли бы помешать французам проникнуть внутрь с западным ветром через один из двух главных проходов. Мы прилагаем огромные усилия, как вы, черт возьми, хорошо знаете, и постоянно боремся с приливами и скалами, – на этой позиции опаснее, чем если бы мы раз в неделю проводили сражение.

– Позвольте отрезать вам баранины, сэр, – сказал Стивен.

– Ну, пожалуй. Благодарю вас, баранина отличная, хорошо выдержанная. Сейчас я вам просто процитирую отрывок из письма, которое я написал своей бедной жене, а затем закончу со своими жалобами, – не считая замечания о том, что у нас у всех нет ни одного запасного марселя. Вот, послушайте."Поэтому я попрощался с уютными кроватями и спокойным сном по ночам и ложусь только в одежде. Мы не получаем здесь никаких новостей и не могли бы находиться в большей изоляции от мира, и все ради одной цели – не дать французам причинить вред".Все. Я закончил.

– Давайте с вами выпьем, Билли, – сказал Джек, и графин пошел по кругу, потом кларет сменился портвейном, и после первого бокала Стивен встал и попросил Джека извинить его, но он обещал навестить своих пациентов в шесть склянок, а он только что слышал, как их пробили.

– Мистер Смит и мистер Маколей, – спросил он, спустившись на нижнюю палубу. – как вы поживаете? Я рад видеть вас в таком добром здравии.

Оба признались, что чувствуют себя хорошо, хотя и голодают, – все их личные запасы закончились, и теперь у них оставалась только корабельная провизия, – но они боялись, что ему не понравятся ни лазарет, ни аптечный склад.

Пребывание корабля на верфи вызвало такое количество случаев сифилиса, что лазарет был переполнен, а венерических лекарств почти не осталось. Они также сообщили, что во время предпоследнего шторма троих матросов смыло с бака в море и что во время попыток убрать паруса, чтобы не потерять мачты, случилось четыре перелома и несколько уродливых вывихов, которые к настоящему времени, в основном, зажили, но некоторые из них имели тревожные последствия. Прежде чем начать обход, Стивен спросил:

– А как Бонден, рулевой капитана?

– Матрос в парике? О, все в порядке, сэр, хотя, по-моему, некоторое время назад он просил дать ему слабительное. Да, я ему выдал немного ревеня, и это помогло.

– Пожалуйста, передайте ему, что я хотел бы его видеть, когда он будет не на вахте.

Пробило восемь склянок, и под обычный топот ног по палубе несколько сотен матросов поспешили по своим местам или обратно. Бондена нашли и привели в аптечный склад: выглядел он встревоженным.

– О, это снова вы, сэр! – воскликнул он, улыбнувшись, когда увидел Стивена. – Я не успел спросить о дамах, – надеюсь, с ними все в порядке?

– Все хорошо, спасибо, Бонден, и они передают свои самые лучшие пожелания. А теперь давай-ка я осмотрю твою голову.

По этой голове, теперь уже покрытой короткими волосами, действительно можно было бить молотком. Шрамы были видны отчетливо, но по обе стороны от сагиттального шва и немного выше края затылочной кости больше не было той подвижности, что раньше беспокоила доктора Мэтьюрина.

– Вот и хорошо, – сказал он, надевая обратно по-настоящему морской парик. – по-моему, ты как новенький. Я скажу капитану: он очень о тебе беспокоился.

– Знаю, сэр, он меня все старался освобождать от работы. Но вы знаете, сэр, мы с Килликом очень беспокоимся за него, если позволите.

Стивен кивнул и ответил:

– Скоро он повеселеет, вот увидите.

И на самом деле, Джеку уже было намного лучше, он оправился от своего первого, почти болезненного возбуждения, и, подготовив "Беллону" к шторму и сидя вечером в каюте с затененными окнами (волнение было умеренное, ветер юго-западный, барометр стабилен), он был готов с удовольствием слушать рассказ Стивена о пребывании в Вулкомбе.

– Я искренне рад, что миссис Уильямс вернулась в Бат и будет жить там со своей подругой, – сказал он. – В ее присутствии Софи всегда была сама не своя. И я должен сказать, что со стороны Дианы было удивительно щедро подарить им этот маленький домик.

– Милая Диана, она снова при деньгах И я тоже, как я уже упоминал.

– Со своей стороны, я уже не тот жалкий нищий и банкрот, каким был совсем недавно. Адвокаты прислали мне несколько сообщений, которые заставили бы меня взлететь на верхушку мачты от радости, если бы письмо Софи не пришло прямо перед ними: две наши апелляции увенчались успехом, и Лоуренс, этот замечательный человек, говорит, что он практически уверен, то мы выиграем третью и последнюю. А моя доля из этого последнего приза должна мне помочь удержаться на плаву, пусть пока и очень скромно.

– Я слышал, что вы захватили богатую добычу. От души вас поздравляю, брат мой!

– Благодарю вас, Стивен. Так и было. На ум приходит "Хиби", бывшая наша "Гиена", которую мы взяли у Драй-Тортугас, если вы помните. Они тогда захватили английское торговое судно из Гвинеи и его ценнейший груз – золотой песок и слоновую кость. Только вот "Два брата", этот наш последний приз, захватил два таких судна, каждое из которых было крупнее, чем этот старый добрый "Бесстрашный Лис".

Стивен серьезно кивнул.

– Я уверен, что вы преследовали его со всем возможным рвением.

– Видит Бог, вы правы. Но без всякой серьезной мысли о призовых деньгах, и уж точно не о призовых деньгах в таком ошеломляющем размере. Нет. Я заметил, как они преследовали одно из наших торговых судов, уже находясь на расстоянии выстрела. Я буквально рвался в бой: именно боя я добивался и к бою стремился. Само собой, это было и моим долгом.

– Говорят, вы уклонились от участия в маневре, чтобы погнаться за добычей.

– Не верьте, это не так. Погода была ненастной и становилась все хуже, и сигналы были едва различимы. Я должен был действовать быстро или не действовать вообще, и, возможно, я не очень спешил подтверждать получение сигнала, но я определенно сообщил, что буду двигаться на северо-запад, прежде чем остальная эскадра скрылась из виду. И в результате я захватил опасный вражеский капер и спас британское торговое судно. Такова была моя цель. Деньги, хотя и были необычайно желанны для всех, не имели к этому никакого отношения... Совершенно никакого, – Помолчав, Джек продолжил: – Я был воспитан в убеждении, что зарабатывать деньги – это очень правильное занятие... важное, так сказать... для всего человечества. Стезя, да. Эта правильная стезя. Моему отцу было некогда воспитывать во мне нравственность, но время от времени он призывал меня обратить внимание на различные предписания религиозного характера. Он же сам посещал Итон[113], как вы помните.

– Ту большую школу недалеко от Виндзора?

– Да.

– Боюсь, это не самое приятное место. Я был там с другом, – мы собирались осмотреть замок, – но, добравшись до места под названием Солт-Хилл, были окружены толпой мальчишек и юношей, одетых в странные шутовские костюмы, которые требовали подаяния, наглые попрошайки; у нас с собой почти ничего не было, и они действительно очень плохо отозвались о нас, прежде чем переключиться на следующую жертву, каких-то путешественников в двуколке[114]. И все же я действительно слышал, что тамошние ученики неплохо владеют греческим.

– Осмелюсь предположить, что так оно и есть, но мой отец изучал только латынь, и текст, который он всегда цитировал мне, был такой: "Rem facias, rem, Si possis, recte, si non, quocumque modo, rem". Где именно это сказано в Писании, я не помню. Отец считал, что это кто-то из второстепенных пророков. Эти слова часто приходят мне в голову, когда я бреюсь или когда на корабле идет служба, но я совершенно не думал об этом, ни на мгновение, когда гнался за "Двумя братьями", хотя в каком-то смысле это было бы уместно и, возможно, даже в самый раз. Иногда я думаю, что надо бы передать это изречение Джорджу. Молодому человеку не помешает иногда блеснуть латинской фразой.

– Дорогой Джек, мне жаль опровергать вашего отца, – вероятно, какой-нибудь злой школьник подшутил над ним, – но это Гораций, а не Библия, и мистер Поуп очень хорошо его перевел: "Наживайся честнее, Если это возможно; а нет – наживайся, как можешь"[115]. И вы, конечно, никогда бы не пожелали передавать это своему хорошенькому и пухлому мальчишке с честным лицом в качестве мудрости предков. Но мне вспомнился разговор с сэром Джозефом Блейном. Я подумал, что вы не оскорбитесь, если я поговорю с ним о вас.

– Конечно, нет, клянусь честью. Я очень ценю и уважаю сэра Джозефа. Он всегда был моим другом, и своим восстановлением в звании я во многом обязан ему. Разумеется, вы можете говорить с сэром Джозефом обо мне.

– Я обсуждал с ним ваши перспективы получить адмиральский чин. Он сказал мне, что они не так хороши, как он и другие ваши друзья могли бы того пожелать. Он заметил, что ваша неоднократная и яростная критика министерства в парламенте вкупе с вашими частыми отказами голосовать нанесли вам большой вред в глазах правительства; а донесения о пренебрежении долгом в брестской эскадре вместе с отказом от маневра ради очень выгодного приза привели к тому же результату в Адмиралтействе. Он объяснил, какое огромное значение имеют друзья и приближенные лорда Странраера в Палате общин, – Стивен пересказал мнения Блейна и продолжил: – Сэр Джозеф считает, что вашим друзьям следовало бы посоветовать вам уйти в отставку в звании капитана, а не подвергать себя оскорблению, – неизбежному, если при предстоящем производстве вы будете обойдены. Он, как вы сами сказали, ваш близкий друг, и он действительно сделал несколько туманных замечаний о возможности стать уполномоченным на верфи или даже получить какое-нибудь гражданское назначение, предположительно связанное с гидрографией...

Наступило молчание, заполненное лишь посторонними звуками. Слышался ровный шум моря, едва заметный, если не прислушиваться, и бесчисленные звуки, издаваемые мачтами, реями, такелажем и завихрением воды вокруг руля, а затем раздался удар, на удивление продолжительный.

– Вероятно, это кит поскребся боком, – заметил Джек.

Стивен кивнул и продолжил:

– Затем я поднял еще один вопрос. Как вы знаете, я был во Франции; и там я встретил некоторых людей, с которыми познакомился в Южной Америке, когда мы боролись за независимость Перу; но сами эти джентльмены были из Вальпараисо, что в Чили. Они так же стремятся к независимости от Испании, как и перуанцы, и, на мой взгляд, они более надежны. Так вот, чилийцы гораздо больше озабочены военно-морской стороной дела, чем перуанцы. Сэр Джозеф передал все это соответствующим властям, и они в своей сдержанной манере выразили готовность оказать непризнанную, неофициальную поддержку данному движению.

– Вы всегда поддерживали независимость, – сказал Джек. – Я часто это замечал.

– Вы тоже могли бы быть более высокого мнения о ней, если бы сами были зависимы от кого-то.

– Уверен, что вы правы. Извините. Продолжайте, прошу.

– То, что я сейчас скажу, во многом написано вилами на воде, все пока гипотетически. Но есть вероятность, что эта война может закончиться довольно скоро. За этим, скорее всего, последует период неразберихи, возможно, смена людей в министерстве, и, конечно же, массовое списание судов и очень большая безработица на флоте.

– Все это правда, увы.

– Теперь предположим, что в это время вы были бы исключены из списка капитанов, претендующих на повышение, поскольку находились бы в чилийских водах, где вы якобы – и, без сомнения, на самом деле, – занимались бы гидрографической съемкой и различными способами проявляли себя, – словом, вели бы себя примерно так же, как не так давно на борту "Сюрприза", находясь во временной, номинальной отставке, и при этом вам было бы обещано восстановление в звании в будущем, вместе с вероятностью дальнейшего получения вымпела контр-адмирала синей эскадры. Как бы вы к этому отнеслись? Сэр Джозеф и лорд Мелвилл считают, что со стороны военно-морского флота это можно было бы устроить.

– Господи, Стивен, это невероятно привлекательная перспектива, – Он задумался на несколько минут. – Побыть какое-то время вдали от этой суеты... – пробормотал он, а затем добавил: – Вы ведь говорили, что влияние Странраера было самым важным фактором, направленным против меня, и что, если он умрет, его влияние больше не будет действовать и не перейдет к Гриффитсу? – Стивен кивнул. – Говорят, он действительно очень плох. Как вы думаете, он выживет?

– Иисус, Мария и Иосиф! – воскликнул Стивен, вскакивая с места. – Вы просите меня обсуждать пациента, сэр? Что за дерзость! В следующий раз вы захотите, чтобы я его отравил.

– О, умоляю, не сердитесь, Стивен... я не хотел спрашивать вас, как врача, я просто не так выразился. Ляпнул, не подумав... Прошу вас, сядьте, это было очень недостойно, даже про себя так нельзя говорить, и я прошу у вас прощения: этому нет оправдания. Ваша идея просто прекрасна, она мне очень нравится, и я бесконечно благодарен вам и сэру Джозефу. Позвольте наполнить ваш бокал.

Они сидели, размышляя, а потом Джек снова наполнил бокалы и сказал робко:

– Это была бы самая прекрасная идея в мире, если бы не эта проклятая вероятность – вероятность получения адмиральского чина.

----------

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Приближалось Рождество, и оно выдалось бы совсем унылым, если бы не удивительно удачная встреча ранним туманным утром 24 декабря, когда впередсмотрящий на баке доложил о двух рыбацких лодках прямо с подветренной стороны.

Рыбалка в заливе была опасным занятием, поскольку, помимо штормов, скал и приливов, французские власти очень строго карали за контакт с любым кораблем блокадной эскадры, иногда даже смертью; и всякий раз, когда была хотя бы сносная видимость, наблюдатели с подзорными трубами держали рыбачьи суда в поле зрения, в то время как выход из порта и возвращение строго регистрировались. Поэтому эти две лодки сделали все возможное, чтобы уйти, но они были отягощены крупным уловом, – огромной сетью, битком набитой не только макрелью, но и морскими свиньями, которые преследовали ее и теперь безнадежно запутались в многочисленных переплетениях.

К счастью, рыбаки находились со стороны "Беллоны", обращенной к морю; их нельзя было бы увидеть с берега, даже если бы видимость была намного лучше. Хардинг быстро спустил шлюпку и выкупил сети, макрель и морских свиней за две гинеи. Их подняли на борт с большим энтузиазмом, и почти вся, самая свежайшая, макрель была съедена на завтрак, а морские свиньи, довольно необычно разделанные корабельным мясником, были поданы на рождественский ужин. Все согласились, что они были намного вкуснее жареной свинины.

Однако месяц или около того спустя о них остались лишь смутные, грустные воспоминания, – месяц, в течение которого не было ни кораблей снабжения, ни почты, ни новостей, если не считать смутных слухов о поражении французов под Лейпцигом[116] и о более убедительных успехах в других отдаленных местах, – когда, по своему обыкновению, капитан и судовой хирург "Беллоны" встретились за завтраком.

– Доброе утро, Стивен, – сказал Джек. – Вы уже были на палубе?

– Не был. Однако доброго утра и вам. Даже то небольшое количество воздуха, которое поступало из люков, когда я проходил мимо, было настолько сырым, что я предпочел совершить утренний обход перед завтраком, хотя внизу было душно, зловонно и мерзко, несмотря на всю мою вентиляцию.

– И я боюсь, что сейчас вас ждет всего лишь зловонный, мерзкий и чертовски скудный завтрак, весьма далекий от изысков, подаваемых в "Блэкс" или даже в Вулкомбе. Хотя кофе еще есть, пусть довольно слабый, но жидкий и достаточно горячий. Позвольте мне налить вам чашечку, – Сделав это, он продолжил: – Если бы вы не были внизу, то увидели бы любопытное небо. Барометр так часто поднимается и опускается, что я не знаю, что и думать, да и штурман тоже. Жаль, что на борту больше нет Янна. В этих водах приятно иметь лоцмана, который с детства ловил рыбу по всему заливу. Я могу и ошибаться, но думаю, что мы наблюдаем ту странную смесь сильного ветра и тумана, с которой мы столкнулись и от которой пострадали у берегов Патагонии.

Они говорили о Патагонии, этом неприветливом побережье, прославившемся только тем, что там обитал гигантский наземный ленивец, которого цивилизованный человек, правда, не видел, но с которого сняли шкуру его менее просвещенные собратья: у Стивена был кусок шкуры и часть суставной кости.

– Сегодня утром я проснулся вместе с нестроевиками, – сказал Джек. – но, в отличие от них, я немного полежал, размышляя о том, как неожиданно и, боюсь, очень неблагодарно я употребил слово "вероятность", когда мы некоторое время назад обсуждали ваш прекрасный план. Возможно, вы забыли об этом, – я надеюсь на это, – но я говорил так, как будто мог быть уверен в получении адмиральского чина через несколько лет, что совсем не так. Помимо всего прочего, мне еще предстоит служить много лет; в списке полно людей, которые должны умереть или как-то опозорить себя, прежде чем я смогу на что-то по-настоящему надеяться, а молитвы о кровопролитной войне и смертоносной эпидемии, похоже, не приносят желаемого результата так быстро, как хотелось бы. Тем не менее, эта вероятность была бы намного выше, если бы, как вы любезно выразились, я бы тем временем проявил себя с лучшей стороны и опроверг некоторые неблагоприятные слухи, которые ходят обо мне. Итак, как вы видите, я полностью отказываюсь от любых претензий на слово "вероятность", хотя, с другой стороны, я действительно изо всех сил цепляюсь за восстановление. Вы ведь использовали именно это слово, "восстановление"?

– Да. И, насколько я помню, не очень уместно.

– В английском языке нет более красивого слова, а он, как мне говорили, богаче иврита, халдейского или греческого. Как я уважаю этого любезного сэра Джозефа. Что такое, Киллик?

Киллик вошел с выражением угрюмого торжества на своем неприятном, сварливом лице и сказал, дернув головой в сторону Стивена:

– Я только хотел спросить его честь, куда девать этот маленький зеленый сверток. В лазарет? В аптечный склад?

– Иисус, Ма... – Стивен сдержался и продолжил: – Это совершенно вылетело у меня из головы из-за тревог во время плавания и шума волн. Это тройский фунт лучшего мокко, что есть у Джексона. Он его продает на тройские унции[117], как драгоценные металлы; но оно и правда драгоценное. Добрый и честный Киллик, прошу, поскорее размели его и свари нам отличного кофе.

Киллика никогда раньше не называли честным, и он не был уверен, что ему это понравилось. Он бочком вышел, подозрительно оглядываясь.

– И вот еще о чем я размышлял, лежа сегодня утром, – сказал Джек. – это о вашем замечании о том, что эта война может довольно скоро закончиться. Что касается политической стороны дела, я уверен, вы знаете гораздо больше, чем я; но есть еще и военно-морская сторона, и при прочих равных условиях исход битвы на море решает вес бортового залпа. Фрегат с двенадцатифунтовками не может тягаться с линейным кораблем.

– Бывали исключения, – заметил Стивен, улыбаясь.

– О, конечно, нет, – сказал Джек. Затем, уловив намек (его четырнадцатипушечный шлюп "Софи" захватил тридцатидвухпушечный фрегат "Какафуэго"), он продолжил: – Ну, да, бывают исключения, но в целом это правда; и французы сейчас с большой скоростью строят суда в Венеции, вдоль Адриатического моря, где дуба гораздо больше, чем у нас сейчас, и он лучше, и в Генуе, Тулоне, Ла-Рошели; и здесь, в Бресте, кипит бурная деятельность, так же как и вдоль побережья на юг. Я не могу утверждать наверняка, что мы уступаем в численности сейчас, но я совершенно уверен, что скоро это произойдет.

– Но, любезный друг, вы сказали "при прочих равных условиях", но ведь, конечно, все признают, что они не равны, что наши моряки намного искуснее французских?

– На суше все считают, что мы – само совершенство и что наши матросы и офицеры никому не уступят. Но американцы показали нам, что мы далеко не непобедимы, и показали это в честной схватке. А что касается французов, то они всегда строили корабли лучше, чем наши соотечественники: наши семидесятичетырехпушечные линейные корабли и большинство фрегатов построены по их образцам, и ваш собственный "Сюрприз" был построен в Гавре. Мы, конечно, были лучше в морских боях в начале этих войн, когда эти абсурдные революционные идеи практически уничтожили их старых опытных офицеров. Но хотя этот Наполеон, как вы говорите, проклятый коварный негодяй, он, по крайней мере, положил конец этим пагубным демократическим и республиканским представлениям, и теперь появилось новое поколение французских морских офицеров, которых, конечно, нельзя недооценивать. И, скажу я вам, Адмиралтейство относится к ним со всем уважением. Нам прислали значительные подкрепления...

В этот момент Джека позвали на палубу, и Стивен, опустошив кофейник, направился вниз, где его ждал один несчастный пациент, уже прикованный цепями, обшитыми кожей, и успокоенный, хотя бы в некоторой степени, тридцатью каплями настойки опия; его живот уже был вымыт и обрит, а его закадычный друг уже стоял рядом, чтобы поддерживать его. Предстояло выполнить надлобковую цистотомию, которую Стивен уже не раз проводил, почти всегда успешно; и к этому конкретному случаю он подошел с неподдельной спокойной уверенностью, которая подействовало на бедного вспотевшего моряка сильнее, чем настойка опия и слова его друга: "Все очень скоро закончится, дружище, немного потерпишь, и все". Доктор окинул взглядом набор инструментов, разложенных его ассистентом, снял сюртук, потянулся за спиртом и сказал:

– Теперь, Боуден, я собираюсь полить твой живот спиртом, чтобы смягчить боль, но сначала ты можешь почувствовать небольшой укол. Лежи смирно, иначе мне трудно будет тебе помочь.

– Продолжайте, сэр, пожалуйста, – сказал Боуден. – Я и звука не издам.

Его друг, тем не менее, затянул цепь на целое звено, и действительно, первый надрез вызвал у пациента судорожный вздох. Судорожные вздохи, однако, не произвели на хирургов никакого впечатления, и они продолжали спокойно работать, передавая друг другу иглы и пинцеты, пока последний шов не был завязан узлом, туго затянут и коротко обрезан, и дрожащего, но испытывающего бесконечное облегчение пациента не унесли в лазарет Грейвс, старший санитар, когда-то бывший конюхом, и Бутчер, работавший и тогда, и сейчас его помощником. За ними последовал товарищ Боудена, более бледный из них двоих, хотя теперь ему было о чем поговорить с друзьями на баке.

– Скажите, сэр, – спросил Маколей. – зачем вы используете спирт? Есть ли у него особые преимущества?

– Внезапное охлаждение кожи от испарения спирта имеет некоторый, хоть и незначительный, эффект; знание того, что хирург хочет избежать причинения боли, вероятно, имеет большее значение; но в целом я использую его исходя из личного опыта, не более. Дюрантон, у которого я учился в Отель-Дье[118], всегда его использовал, особенно когда вскрывал брюшную полость, а он был на редкость успешным хирургом. Поэтому я делаю то же самое, вероятно, отчасти из суеверного уважения к своему наставнику.

– Я непременно буду следовать вашему примеру, – сказал Маколей. – и плевать на затраты.

Стивен вытер руки, надел сюртук и поднялся по трапу на шканцы.

– Доброе утро, сэр, – сказал Хардинг. – Вы поднялись подышать свежим воздухом?

– Хотелось бы, если у вас он есть.

– О, уверяю вас, его хватит на всех, но, может быть, вам стоит накинуть хотя бы брезентовую куртку с капюшоном? Мистер Уэзерби, сбегайте в мою каюту и принесите доктору плащ, который висит на переборке.

Он подоспел как раз вовремя, чтобы защитить Стивена от порыва ветра с жалящим дождем, и Хардинг сказал:

– Боюсь, погода действительно очень неприятная. Я надеялся, что вы сможете увидеть наши подкрепления, разбросанные по заливу. "Грампус" где-то вон там, – Он кивнул на серое пятно на траверзе правого борта. – Он, конечно, недалеко; им командует Фейторн, а ему эти воды незнакомы, поэтому, естественно, он держится очень близко, – Естественным это было потому, что "Беллона" совершала свой обычный патруль в южном направлении, двигаясь к Пуэн-дю-Ра с его ужасными рифами, скалами, приливно-отливными течениями, – всем тем, что вызывает такое отвращение у бывалого моряка.

– А что это за "Грампус" такой? – спросил Стивен.

– Это тот несчастный пятидесятипушечный корабль, – сказал Хардинг. – Четвертого ранга, с пятьюдесятью орудиями на двух палубах. Он, конечно, не способен противостоять семидесятичетырехпушечному линейному кораблю, а завидев две его орудийные палубы, фрегаты удирают прочь. Даже если он настигнет и захватит один из них, в этом нет никакой славы, а если потерпит поражение (что вполне возможно) от одного из тяжелых американских или даже французских фрегатов, это будет ужасный позор. Ветер меняется на северный, – заметил он мимоходом. – Кроме того, у нас теперь есть еще один семидесятичетырехпушечный корабль, "Сципион", захваченный в бою Стрэченом[119], и пара фрегатов, – "Еврот", я полагаю, и "Пенелопа", такая же красивая, как и ее имя. А иногда заглядывает и "Шарлотта", чтобы посмотреть, как у нас идут дела, и не проходит и недели, чтобы не пришел катер из морской эскадры. Мы их всегда встречали радостно, ожидая писем, новостей, одежды или, по крайней мере, съестных припасов, но ничего этого они не привозят и приходят только за отчетами с судов, которые заходили в Брест, и за обычной сводкой: сколько больных в лазаретах, запасы воды, пороха и ядер... Осторожно, сэр, – Начинающийся прилив поднял неожиданную волну, которая перехлестнула через сетку из коек по правому борту, сбила Стивена с ног и, несмотря на брезентовую куртку, промочила его насквозь, так что вымокло все, что было на нем надето.

Хардинг поднял его и безуспешно промокнул носовым платком, при этом извиняясь. Казалось, он считал, что сам в этом виноват; и это мнение полностью разделяли два пожилых моряка, которым был передан Стивен, – Джо Плейс и Амос Дрей, товарищи доктора по плаваниям на протяжении многих лет, а теперь матросы ютовой команды, которые отвели его на корму в теплую, сухую каюту, бросая негодующие взгляды на своего первого лейтенанта.

Киллик вытер доктора насухо, переодел – нет ничего более губительного, чем промочить ноги, – и, учитывая, что очень скоро будет подан обед, посоветовал ему (поскольку он практически считался пациентом) питаться очень умеренно: всего пару бокалов вина с водой, а от пудинга следовало отказаться, он был тяжеловат в его состоянии.

Джек, мокрый, как сам Нептун, спустился с грот-марса, откуда он с пристальным вниманием наблюдал за погодой и за всем заливом, который был виден.

– Прошу прощения за столь позднее появление, – крикнул он из своей спальной каюты, где усердно вытирался полотенцем. – Я буду через минуту.

И он действительно не заставил себя ждать. Чистую, сухую рубашку и бриджи он нашел сразу, но единственным сюртуком, оказавшимся под рукой, была форма контр-адмирала, которую он носил во время своего последнего похода в Западную Африку, который совершил в качестве коммодора, командующего эскадрой, – коммодора первого класса, не меньше.

– Это был единственный сухой сюртук, который был под рукой, а я уже и так опоздал, – сказал он, с некоторым самодовольством разглядывая широкую золотую тесьму на рукаве. – Мне очень нравится надевать его время от времени, хотя Бог знает, появлюсь ли я в нем когда-нибудь снова на публике, – Киллик что-то пробормотал и поставил перед ним сверкающий серебром столовый прибор. – Эту жидкость обычно называют супом, – продолжил Джек, сняв крышку. – Могу я налить вам немного?

– Довольно приятно видеть остатки гороха, такого старого и иссохшего, что даже личинки им брезговали и умирали от голода рядом с ним, так что теперь у нас есть и хищник, и жертва, чтобы мы могли насытиться; и еще приятнее видеть, как это подозрительного вида варево наливают из сверкающей огромной супницы, которую когда-то подарили вам благодарные вест-индские купцы.

– Знаете, мы пытались продать весь сервиз целиком, но, к счастью, все серебряных дел мастера от нас отвернулись. И теперь я очень этому рад, потому что, как бы вы ни были бедны, – а ведь никто не может быть намного беднее моряков на корабле, у которых совсем не осталось припасов, – те крохи, которые вы сможете наскрести, гораздо приятнее съесть из красивой серебряной посуды.

Следующим блюдом был поистине чудовищный кусок солонины, который в свое время проделал путь в Северную Америку и обратно, с годами становясь все более жестким и деревянным. Джек спокойно разжевал и проглотил его, – ведь в молодости ему приходилось питаться и кое-чем похуже – а потом, все еще жуя, сказал:

– За завтраком я рассказывал вам о профессионализме французского военного флота и как раз собирался привести великолепный пример, когда меня прервали. Я ведь говорил вам, что мы получили подкрепление, не так ли? – Стивен поклонился. – Что ж, один из наших новых фрегатов, "Еврот", как раз и есть этот пример. Но, полагаю, вы уже слышали о "Евроте" в Лондоне?

Стивен покачал головой.

– Я знаю Еврот только как реку в Спарте[120], а Спарта никогда не была предметом наших разговоров в Лондоне.

– Так вот, в начале года из Бреста вышли два фрегата; они расстались где-то в районе островов Зеленого Мыса после довольно успешного плавания, и когда один из них, "Клоринда", направлялся домой, неся двадцать восемь восемнадцатифунтовых орудий, два восьмифунтовых и четырнадцать двадцатичетырехфунтовых карронад, он встретился с "Евротом", капитан Джон Филлимор, тридцативосьмипушечным с двадцатичетырехфунтовыми орудиями, очень грозным судном с весом бортового залпа в шестьсот один фунт против четырехсот шестидесяти трех у "Клоринды"; по размеру и численности экипажа они были примерно равны. На"Евроте" впервые увидели "Клоринду" в два часа пополудни на 47°40' северной широты[121], ветер был юго-запад-тень-юг, "Клоринда" шла круто к ветру на правом галсе. "Еврот" сразу же привелся к ветру и бросился в погоню, не сомневаясь в национальности "Клоринды"; полчаса спустя "Клоринда" тоже спустилась под ветер, прибавляя парусов. К четырем часам ветер сменился на северо-западный, ослабевая, но "Еврот" по-прежнему нагонял. Когда "Клоринда" была уже менее чем в шести километрах впереди, она внезапно убавила парусов и сделала вид, что собирается пройти перед носом "Еврота". Это значительно сблизило два корабля, и в 4.45 "Еврот" снова сделал поворот, – Джек передвинул один из двух кусков сухаря, которыми он пояснял маневры. – и прошел за кормой "Клоринды", дав залп правым бортом, но французы, оказавшись с кормового угла от них, стреляли так быстро и метко, что снесли "Евроту" бизань-мачту, которая упала за правый борт, и почти в то же самое время на "Клоринде" рухнула фор-стеньга. Однако это не помешало ей вырваться вперед, и она попыталась пройти по носу "Еврота" и обстрелять его продольным залпом, – Стивен покачал головой: он видел ужасные результаты бортового залпа, проходящего по всей длине переполненного людьми корабля. – Однако Филлимор резко переложил руль на левый борт и пошел в бейдевинд, намереваясь взять их на абордаж. Но обломки бизани сделали это невозможным, и все, что ему удалось, – это дать залп левым бортом в корму французов. Так они снова стали бортами друг к другу и вели перестрелку до 6:20, когда у "Еврота" снесло грот-мачту, – вы можете себе это представить, Стивен, мачту толщиной семьдесят сантиметров? – но, к счастью, она упала на правый борт, так что стрельба не прервалась. Затем бизань-мачту потеряла и "Клоринда", а в 6.50, когда корабли все еще находились примерно в том же положении, фок-мачта "Еврота" рухнула на правый борт, и примерно минуту спустя "Клоринда" лишилась своей грот-мачты. "Еврот", лишенный мачт, был неуправляем; "Клоринда" тоже была почти неуправляема, хотя чуть позже 7 часов, когда она находилась по левому борту "Еврота", французам удалось поставить то, что осталось от ее фока, – как вы помните, она потеряла только фор-стеньгу, – и фока-стаксель и отойти на юго-восток, вне пределов досягаемости выстрелов. Капитан Филлимор, который был ранен в самом начале боя, трижды терял сознание и только теперь спустился вниз. К 5 часам следующего утра его люди под командованием первого лейтенанта установили запасную грот-стеньгу в качестве временной грот-мачты, к 6.15 – фор-стеньгу в качестве временной фок-мачты и соорудили из другого рангоута подобие бизани. "Клоринда" к этому времени оторвалась от них на десять километров. К полудню, с поднятыми временными нижними парусами, марселями, стакселями и бизанью, "Еврот" развивал скорость в шесть с половиной узлов и явно догонял ее. И, конечно, что же произошло? Ясное дело, появились "Дриада", тридцатишестипушечный фрегат с восемнадцатифунтовками, который вы хорошо знаете, и "Ахатес", шестнадцатипушечный шлюп. Но дело не в этом и не в том, как распределялись призовые деньги за судно, орудия и пленных; нет, я хочу сказать, что сейчас, в настоящее время, французский корабль, уступающий в весе залпа и ходовых качествах, имеет такую отличную команду и так хорошо управляется, что он может сражаться, как десять бульдогов, и превратить один из наших самых лучших тяжелых фрегатов в корыто, лишенное мачт. Вот поэтому мне становится не по себе, когда я узнаю, как быстро они строят новые суда. Несмотря на бедный "Еврот", я все равно бы уверенно вступил в бой с любым семидесятичетырехпушечным французским кораблем, который нам посчастливилось бы встретить, но я, конечно, не стал бы вступать в бой с двумя из них; и вот к чему это может привести, если мы окажемся в меньшинстве; а что касается солдат... – Он замолчал, подняв голову и напрягшись, как гончая, пытающаяся найти ускользающий след. – Вы что-нибудь слышали? – спросил он.

Оба сидели молча, напряженно вслушиваясь в бесчисленные шумы корабля и моря.

– Если это не отдаленный гром, то может быть, это бьют орудия? – спросил Стивен. Джек кивнул, выбежал на палубу, отправил второго лейтенанта в трюм (отличное место для того, чтобы уловить дрожь от бортового залпа на большом расстоянии), а сам прислушивался из штурманской каюты вместе с Хардингом.

– Либо "Рамильи" и "Абукир" атакуют батареи Сент-Мэтьюза, либо французы пытаются прорваться с этим северо-восточным ветром, – сказал Джек.

К ним присоединился второй лейтенант.

– Я полагаю, это сражаются корабли, сэр, – сказал он, задыхаясь от спешки и волнения. – Я отчетливо слышал бортовые залпы, но не беспорядочный огонь с батарей.

– Благодарю вас, мистер Сомерс, – сказал Джек, который был того же мнения. – Мистер Хардинг, будьте добры, дайте выстрел с подветренного борта, и когда "Рингл" будет в пределах досягаемости, скажите мистеру Риду, чтобы он как можно быстрее добрался до "Рамильи" и сообщил, что мы будем там как можно скорее. "Грампусу" присоединиться к нам и наблюдать за нашими перемещениями.

Вернувшись в каюту, он бросил укоризненный взгляд на кофейник. Но Киллик, в то короткое время, пока он не подслушивал у дверей, со своей стороны, наблюдал за действиями доктора – как всегда, лишенного стеснения, когда дело касалось кофе и некоторых сладостей, – и второй кофейник уже был на подходе.

– Как я и надеялся, – сказал Джек с большим удовлетворением. – французы воспользовались этим благословенным северо-восточным ветром, чтобы предпринять вылазку, и мы... – Он сильно повысил голос, чтобы перекричать команду боцмана "Свистать всех наверх, эй, все наверх" и последовавший за ним топот ног, громкие приказы и огромное разнообразие звуков, возникающих, когда линейному кораблю, идущему под нижними парусами и с зарифленными марселями, внезапно требуется изменить курс с почти прямо южного на запад-северо-запад и поставить все паруса, которые он может выдержать. – ...и мы выдвигаемся, чтобы присоединиться к "Рамильи" и "Абукиру", которые, похоже, вступают с ними в бой. Это займет некоторое время, так как нам придется спускаться под ветер, но я надеюсь, что ветер изменится на западный. Теперь, когда я допью этот прекрасный кофе и сниму парадный мундир, я поднимусь на палубу и буду подгонять корабль вперед силой мысли. Заодно и пальцы скрещу, – добавил он про себя.

Возможно, он предался бы еще более грубым формам суеверия, но плавание по этому ужасному заливу, густо усеянному скалами, одинокими или окруженными рифами, почти невидимыми из-за низкой облачности, дождевых завес и даже сплошного тумана, требовало способности запомнить несколько сотен ориентиров и держать в голове воображаемую карту в соответствии со скоростью и направлением движения судна, не забывая о местных течениях и крайне коварных приливах и отливах. К счастью, Джек такой способностью обладал, – если не в совершенстве, то, по крайней мере, в высокой степени; более того, он курсировал по этому огромному водному пространству, патрулируя и исследуя его, казалось, уже целую вечность; и, кроме того, у него были хорошие отношения – можно даже сказать, дружба, – с "Беллоной" и ее командой.

Рид на тендере был почти так же хорошо знаком с бухтой, поскольку он сопровождал своего капитана во время большинства его перемещений и исследований, а поскольку "Рингл" мог идти гораздо круче к ветру, его вскоре уже не было видно, даже когда туман рассеялся; но несчастный "Грампус" был совершенным новичком в районе Бреста и держался так опасно близко к корме "Беллоны", что Джек поставил там матроса с рупором, чтобы предупреждать его, когда он собирается повернуть на другой галс, что в этих водах приходилось делать довольно часто, хотя сейчас и несколько реже, поскольку ветер продолжал меняться на западный.

Время от времени Стивен, снова надевая брезентовую куртку, стоял в тех местах на подветренной стороне шканцев, где никому не мешал; корабль плыл – возможно, с очень большой скоростью, но бешеный хаос волн, пены, шквалов и тумана не позволял об этом судить, – сквозь кошмарный мрак, освещенный только боевыми фонарями, через один из самых шумных, неописуемых кругов Ада; и было одновременно удивительно и успокаивающе видеть вокруг мокрые, веселые, беззаботные лица матросов, готовых выбирать или травить шкоты или бросаться на такелаж и исчезать где-то вверху по сигналу или команде, – серьезных, уверенных в себе, с нетерпением чего-то ожидающих людей.

Пространство, казалось, исчезло, и все границы были потеряны, но время все еще существовало, измеряемое ударами колокола, и в шесть склянок ночной вахты Стивен осторожно спустился далеко на нижнюю палубу (размеры этого корабля все еще удивляли его), в лазарет, который, по сравнению с остальным миром, казался маленькой, мягко освещенной лампами спокойной гаванью; настолько спокойной, что и матрос после цистотомии, и все остальные пациенты и санитары крепко спали. Некоторое время он сидел, прислушиваясь к ровному дыханию недавно прооперированного, а затем, заметив изменение в движении "Беллоны", вернулся на шканцы, чувствуя, что в этой дикой гонке сквозь тьму его присутствие (хотя и бесполезное) было необходимо хотя бы из соображений приличия.

– А, вот и вы, Стивен, – сказал Джек. – Мы только что достигли западной оконечности Черных скал и начинаем подходить к Гуле. Слышите стрельбу? Они восточнее Сент-Мэтьюза, прямо в Гуле. Боже мой, ну и погодка! В эту ночь ни человека, ни лошадь на улицу не выгонишь, как сказал кентавр, ха-ха-ха!

Ветер все больше забирал с запада, так что "Беллона" могла показать свои лучшие ходовые качества, и в четыре склянки на утренней вахте мичман, ответственный за лаг, доложил:

– Девять узлов и одна сажень, сэр, с вашего позволения.

Киллик вышел, держа в руках кофейник, и, когда Джек прошел на корму, чтобы разделить его со Стивеном, он кивнул в сторону зловещих бурунов метрах в четырехстах по правому борту и сказал:

– Это Басс-Рояль, смертельная ловушка для корабля с нашей осадкой на мелководье и во время отлива; а вон там, – Он кивнул в сторону левого борта. – если бы вы стояли на юте, вы бы увидели Басс-Ларж, такое же опасное место, хотя и более заметное. Мистер Хьюэлл, – он повысил голос. – полагаю, нам стоит отдать риф на фор-марселе.

Примерно в это же время, как раз перед первым проблеском дня на востоке, облака, смешанные с туманом, немного рассеялись, и их нижняя часть из серой стала багровой, освещаемая отблесками слышных впереди выстрелов.

– Да, они прямо в Гуле, у Басс-Безек, – сказал Джек. – К счастью, батарея Сент-Мэтьюза, расположенная там, наверху, ничего не видит, ведь нам придется пройти прямо под их пушками.

– Парус впереди по правому борту, – крикнул впередсмотрящий и доверительно добавил: – По-моему, это тендер.

– Эй, там, – позвал голос с той стороны. – Что это за корабль?

– "Беллона", мистер Рид, – сказал Джек. – Поднимайтесь на борт, – И, повернувшись, добавил: – Подайте конец, эй, там.

– Аккуратнее, там, – крикнул Хардинг, опасаясь за краску на борту.

– Как обстоят дела? – спросил Джек, когда Рид оказался на палубе.

– Это два французских семидесятичетырехпушечных, сэр, – сказал Рид. – и они изрядно потрепали "Абукир" и "Рамильи". "Абукир" сел на мель в районе Басс-Безек, и французы взяли бы его на абордаж, но подошла "Наяда" и поддержала его огнем, в то время как "Рамильи" добился серьезных попаданий в один из них, – в середине судна был взрыв.

– Отлично. А где именно "Абукир? – Рид объяснил. – Возвращайтесь и постарайтесь завезти стоп-анкер с востока-северо-востока. Если повезет, то прилив снимет их с мели через... – Он взглянул на свои часы в свете нактоуза. –...двадцать минут. Главный канонир, – позвал он и после короткого, в целом формального, разговора с мистером Мирзом обратился к своему первому лейтенанту: – Мистер Хардинг, бейте боевую тревогу. Стивен, – добавил он шепотом и улыбнувшись. – Покиньте палубу, а то еще простудитесь.

Хирург "Беллоны" и его ассистенты сидели на нижней палубе и внимательно слушали; сундуки мичманов, связанные вместе под фонарем, накрытые брезентом, затем парусиной, а затем тонкой белой простыней, закрепленной со всех сторон, стояли посередине каюты; инструменты, сияющие чистотой, и там, где были лезвия, острые как бритва, лежали в привычном порядке, с пилами с левой стороны.

Они прислушались, и даже здесь, внизу, от грохочущего гула французских семидесятичетырехпушечников, "Рамильи" и "Наяды" задрожали бутылки; а чуть позже бедный, сильно пострадавший "Абукир", снявшись с мели с приливом, дал бортовой залп, отвечая на вражеские выстрелы со всей сдерживаемой яростью корабля, который долго был под огнем, не имея возможности стрелять сам.

Но их собственное сражение, грохот бортовых залпов "Беллоны", который они так часто слышали во время артиллерийских учений, так и не началось, и напряженное ожидание уже переходило в разочарование, когда резко заговорили носовые орудия корабля, за которыми последовали расположенные ближе к носу орудия правого борта, издававшие глубокий, мощный, размеренный рев, характерный для пушек, из которых стреляют с большого расстояния, тщательно прицеливаясь.

– Началось! – воскликнул Смит, который еще не был в сражениях, и, словно в ответ, в борт "Беллоны" ударило на излете вражеское ядро. Смит смотрел на своих коллег с диким восторгом.

– В чем дело, мистер Уэзерби? – спросил Стивен, увидев вошедшего мичмана.

– Капитан передает наилучшие пожелания, сэр, если позволите, и хирург "Абукира" был бы весьма признателен, если бы вы помогли их раненым. У борта катер, прошу, пройдите со мной.

– Как я понимаю, мы не ожидаем продолжения боя? – спросил Стивен и начал складывать в корзину инструменты, бинты, накладки, жгуты, шины и настойку опия.

– Боюсь, пока нет, сэр. Французы удирают домой.

Если бы французы этого не сделали, то это было бы безрассудством, доведенным до степени преступления, ведь теперь им противостояли воспрявший духом "Абукир", практически неповрежденный "Рамильи", тридцативосьмипушечный фрегат, а теперь еще и два совершенно свежих двухдечных линейных корабля; к тому же у одного из французских кораблей семь портов превратились в один, а несколько орудий взрывом сорвало с мест. И все же люди были разочарованы.

– И это вы называете сражением? – спросил мистер Мирз, обращаясь к своим товарищам. – Я бы сказал, что кто-то пукнул в переулке. Кто-то слегка пукнул в переулке, вот как это называется. Так спешили, столько готовились, день и ночь заправляли картузы, даже горячего не пожрали, устанавливали сетки, палубу драили и песком посыпали, и кому, ради всего святого, это все было нужно, да еще в такую проклятую погоду?

– Да, люди были разочарованы, – сказал Джек, когда Стивен присоединился к нему за завтраком. – Но что тут поделать.

– Пойдемте, сэр, пожалуйста, – сказал Киллик, подходя с ведром горячей воды, мылом, полотенцем и халатом. Он отвел Стивена в кормовую галерею и оставил его там, ворча: – Вы же знаете, капитан не выносит вида крови, а вы весь в кровище, с головы до ног, и как мы с беднягой Гримблом будем ковер отмывать от всех этих мерзких следов, ума не приложу. А теперь снимите с себя все, сэр, рубашку, подштанники, чулки и все остальное и бросьте вон в то ведро. Я кофе пока буду подогревать, а его честь немного подождет.

Ни капитан Обри, ни доктор Мэтьюрин не отличались особой покладистостью или терпением, но уверенность и моральное превосходство Киллика были настолько подавляющими, что один безропотно ждал свой кофе, а второй не только послушно умылся, но и показал бы обе руки, и с обеих сторон, если бы потребовалось.

– Конечно, обидно, – повторил Джек. – Но ничего не поделаешь. Французы были в безнадежном меньшинстве, поэтому, конечно, как только они увидели все наши силы, а "Абукир" снялся с мели, они поставили все паруса, какие только могли, – к несчастью, в бою они потеряли всего лишь бизань-стеньгу, но это не имеет значения, поскольку теперь у них попутный ветер.

– Я полагаю, мы не могли их преследовать при том же попутном ветре?

– Конечно, их можно было бы преследовать, и, ведя непрерывный огонь и время от времени делая поворот для бортового залпа, мы вполне могли бы повредить им рангоут или даже, возможно, захватить их прямо в Гуле, прежде чем они доберутся до своих друзей во внутренней бухте. Но как бы мы потом вывели их обратно при этом западном ветре и против сильного прилива? К тому же, с восходом солнца туман бы рассеялся, и мы оказались бы беззащитны перед их береговыми батареями.

Они услышали, как шлюпка у борта ответила "Рамильи" на оклик часового, и Джек поспешил на палубу, чтобы встретить капитана Фэншоу.

– Пойдемте выпьем чашку кофе, – сказал он и повел его в каюту. – Полагаю, вы знакомы с доктором Мэтьюрином?

– Разумеется, уже давно. Как ваши дела, сэр? Так у вас есть настоящий кофе? А мы уже несколько недель довольствуемся обжаренными и перемолотыми ячменными зернами. О, как бы я хотел глотнуть настоящего арабского мокко! Боже мой, Джек, как мы были рады, когда вы с бедным стариной "Грампусом" появились из темноты. У меня было ужасное предчувствие, что к французам спешило подкрепление, а мы были не в состоянии достойно их принять, потому что "Абукир" был на мели... Но, однако, потом все изменилось, ха-ха-ха!.. Какой великолепный кофе! Потом все повернулось, как нельзя лучше.

– Да, закончилось все удачно. И доктор даже хотел, чтобы мы их преследовали и захватили.

– Если бы у нас было какое-нибудь из тех судов, которые, как говорят, могут плыть против ветра и прилива, мы бы так и сделали, – сказал Фэншоу, с симпатией глядя на Стивена. – Но поскольку у нас всего лишь простые линейные корабли, я полагаю, что мы должны вернуться к нашей унылой блокаде, сообщив адмиралу, что "Абукиру", вероятно, придется зайти в Косэнд-Бей.

Так они и сделали, подлатав "Абукир" настолько, насколько смогли, собрав всех плотников и парусных мастеров, хотя на востоке слышалась отдаленная, но безошибочно различимая стрельба тяжелых орудий, доносившаяся со все еще не утихавшим западным ветром.

– Нет, – сказал Фэншоу. – нам приказано патрулировать бухту, а значит, не допускать выхода или входа противника и, прежде всего, объединения его сил. Если хотите, я пошлю "Наяду" и ваш тендер поискать флагман и запросить приказы, но большего сделать я не могу. Наш прямой долг, как я его понимаю, состоит в том, чтобы ходить взад и вперед по этой мерзкой бухте, пока нам не прикажут прекратить.

– Вы всегда были таким чертовски упрямым, Билли, – сказал Джек.

Но это было совершенно неофициальное замечание (они были одни в каюте), и оно было именно так и воспринято. На самом деле капитан Обри и все остальные продолжали ходить взад и вперед по этой мерзкой бухте, блокируя порт Брест и все больше голодая. Все туда и обратно, пока в пятницу, незадолго до двух склянок дневной вахты, когда дул свежий юго-западный бриз, а погода была ясной, с умеренным волнением с юга, наблюдатели на мачтах "Беллоны" и всех остальных кораблей прибрежной эскадры заметили парус в четырех румбах слева по носу. Поскольку в то время они направлялись к Сент-Мэтьюзу, парус явно шел от Уэсана, а так как судно двигалось быстро, при попутном ветре, дальнейшие подробности поступали через довольно короткие промежутки времени.

– Эй, на палубе, трехпалубное судно, сэр... На палубе, вижу бриг, а за ним еще судно, полагаю, что транспорт... Эй, на палубе, это "Шарлотта", сэр.

Задолго до того, как они услышали это внушающее благоговейный трепет (но едва ли неожиданное) имя, слуги капитанов бросились начищать их лучшую форму в ожидании почти неизбежного сигнала "Капитанам прибыть на флагман", а первые лейтенанты с тревогой носились по кораблю в поисках недостатков, которые могли бы дискредитировать судно. К сожалению, чернить реи было некогда, но, по крайней мере, все необходимые снасти были должны образом натянуты с помощью тросов, хват-талей или просто отпорных крюков, в то время как самых грязных мичманов отправили вниз мыться, а потом всем было приказано причесаться, сменить рубашки и надеть перчатки.

На борту "Беллоны" также были приняты все срочные меры, и они уже приступили к завершающим штрихам, таким как беление талрепов, когда с неподдельным беспокойством увидели, что флагманский корабль лег в дрейф и сразу же начал спускать на воду адмиральский катер. Капитан Фэншоу был старшим по производству из присутствующих командиров, и его корабль, который должен был стать естественной жертвой адмиральского визита, охватил новый приступ неистового рвения, так что он стал напоминать разворошенный муравейник, но они ошибались. Очень скоро стало очевидно, что катер направляется к "Беллоне", на которой офицеры в настоящее время проводили самый быстрый и в то же время тщательный смотр своих 120 солдат за всю историю Королевской морской пехоты, закончив его только тогда, когда катер в ответ на совершенно излишний оклик отозвался "Флагман" и подошел к борту.

Лорд Странраер проворно поднялся на корабль, сопровождаемый своим флаг-лейтенантом и гораздо более скромной фигурой в синем мундире без золотого шитья, хирургом "Королевы Шарлотты" мистером Шерманом. Адмирал отдал честь шканцам, ответил взявшим на караул морским пехотинцам и приветствовавшему его Джеку прикосновением к шляпе и сказал:

– Капитан Обри, я надеюсь, что вы и все другие капитаны судов прибрежной эскадры пообедаете со мной сегодня, но в данный момент мы с мистером Шерманом хотели бы поговорить с доктором Мэтьюрином.

– Конечно, милорд, – ответил Джек. – Если вы решите пройти в каюту, я попрошу его присоединиться к вам. А пока могу я предложить вам бокал мадеры?

Джек, Хардинг и все те, кто хоть немного гордился красотой корабля и его по-настоящему морским обликом, сделали практически все, что было в человеческих силах, чтобы ни один придирчивый глаз, каким бы суровым он ни был, не смог бы придраться к нему; они знали, что адмирал не мог бы сказать, что реи не были идеально выровнены, и не мог бы пожаловаться на то, что курицы изгадили палубу (обычная придирка, когда больше сказать было нечего), потому что ни одна птица не пережила голодных времен. Но они совершенно забыли о Стивене. Доктора Мэтьюрина никто не мыл и не чистил щеткой его костюм, и он появился даже в более неопрятном виде, чем обычно, небритый, пришедший прямо после своего грязного, дурно пахнущего занятия, которое заключалось в препарировании несъедобных частей очередной морской свиньи.

Однако это не смутило адмирала, хотя он и был очень строг к аккуратности в одежде.

– Мой дорогой доктор Мэтьюрин! – воскликнул он, вскакивая со стула и подходя к нему с протянутой рукой. – Я не мог упустить эту возможность встретиться с вами, чтобы выразить свое восхищение вашей... вашей любезностью в том, как вы прописали мне лекарство. Я знал, что оно поможет, ваше лекарство, но я понятия не имел, что оно поможет так потрясающе хорошо. Сегодня утром я был на грот-марсе, сэр, я поднимался на мачту! Я надеялся, что мне будет позволено проконсультироваться с вами, но присутствующий здесь мистер Шерман заверил меня, что это невозможно, что у него одного есть исключительное право меня обследовать и что ни один врач вашего уровня не согласится осматривать кого-либо из его пациентов без его присутствия.

– Конечно, мистер Шерман был совершенно прав, – сказал Стивен. – У нас, медиков, тоже есть свои правила, – возможно, такие же жесткие, как и на флоте. Некоторые из них вызывают недоумение у пациентов, которые в своей дикой распущенности воображают, что могут перебегать от врача к хирургу, потом к шарлатану и обратно, когда только им заблагорассудится; а некоторые иногда кажутся оскорбительными, как, например, наше обыкновение использовать латынь, когда мы обсуждаем болезнь пациента в его присутствии. Это имеет свои преимущества – например, исключительную точность определений и, исходя из особенностей языка, замечательную краткость. Но если мой коллега согласится, я буду рад осмотреть вас вместе с ним.

Все поклонились, и капитан Обри удалился. Тщательный осмотр прошел в высшей степени удовлетворительно, хотя Киллик, находившийся по другую сторону двери, придерживался противоположного мнения ("Как только они начинают говорить по-иностранному, пиши пропало, приятель, можешь посылать за гробовщиком, пусть напишет, что тут покоится Артур Гримбл, умерший в 1814 году от жестокой трясучки, в пятидесяти километрах к северо-западу от Бреста"). Единственным советом Стивена было соблюдать крайнюю осторожность при приеме наперстянки: дозу постоянно уменьшать, пациенту не сообщать название лекарства и тем более не разрешать доступ к нему.

– От самолечения умерло больше людей, особенно моряков, чем было убито врагом в бою, – заметил он и, повернувшись к адмиралу, добавил: – Милорд, вы великолепный пациент. Отклонения, которые мы замечали раньше, практически исчезли, и если вы будете взбегать на грот-марс каждое утро, через полчаса после легкого завтрака, и следовать рекомендациям мистера Шермана, я не вижу причин, почему бы вам не составить конкуренцию самому Мафусаилу[122] и не сменить еще не родившихся на свет офицеров на посту адмирала флота.

– Ха-ха-ха! Спасибо вам на добром слове, дорогой доктор, – сказал адмирал. – Я бесконечно благодарен вам – вам обоим (поклон Шерману), – за ваши советы и заботу, – Он оделся и с некоторым смущением пригласил Стивена пообедать на борту "Шарлотты" с Обри и другими капитанами.

Обед у лорда Странраера был настолько великолепен, насколько можно было ожидать от флагманского корабля, но для капитанов прибрежной эскадры, так долго лишенных почти всего, он оказался намного выше самых смелых ожиданий, и они ели с неизменной жадностью от первого блюда до последнего. Разговоров за столом почти не было, кроме "Еще одну ножку передайте, пожалуйста", или "Ну, может быть, еще пару кусочков", или "Могу я попросить у вас хлебное блюдо?"

Однако начальник штаба флота, сидевший рядом со Стивеном в конце стола, тихим, доверительным голосом развлекал его подробнейшим описанием своих пищеварительных процессов, очень сложных и продолжительных, и перечнем продуктов, которые он не мог употреблять в пищу, так что его обычно бледное, равнодушное лицо порозовело и приняло выражение, похожее на энтузиазм. Он как раз рассуждал о воздействии кардамона во всех его разновидностях, когда заметил, что за столом воцарилась тишина, а адмирал, сидевший во главе стола, явно приготовился сделать заявление.

– Джентльмены, – сказал он. – прежде чем мы поднимем тост за короля, я думаю, мне следует сообщить вам некоторые новости, которые, возможно, заставят вас выпить его с еще большим рвением. Но сначала, поскольку встречные ветры и непогода так надолго отрезали большинство из вас от остального мира, – не зря мы называем некоторые части этого региона "Сибирью", – возможно, вы позволите кратко рассказать вам о недавних событиях на континенте. Мой рассказ вполне может быть несовершенным, ведь на суше есть много чиновников, которые не всегда понимают жажду моряков получать новости. Но, полагаю, о главном я смогу вам поведать. Осмелюсь предположить, что вы все знаете, что несколько месяцев назад Наполеон потерпел тяжелое поражение под Лейпцигом, но, несмотря на это, он снова и снова побеждал немцев и австрийцев, и делал это даже еще неделю или две назад. Но это-то его и сгубило. Все его войска находятся далеко на северо-востоке, его левый фланг открыт, и союзники наступают на почти незащищенный Париж. Веллингтон, как вы знаете, занял Тулузу. Сейчас он пересек Адур и быстро движется на север. В настоящее время в Шатийоне проходит что-то вроде конгресса, но, поскольку Наполеону трижды предлагали приемлемые условия даже после Лейпцига, и он от них отказался, он ничего не выиграет от этого конгресса, поскольку у него уже нет организованной армии. Корабли, отплывшие из Бреста, и те, с которыми мы встретились к западу от Уэсана, намеревались соединиться для нанесения последнего удара, но они так и не встретились; доблестный капитан Фэншоу здесь и Беверидж в морской эскадре положили конец их авантюрам, – Многие осторожно постучали по столу, многие офицеры подняли бокалы, кланяясь Фэншоу и Бевериджу; а адмирал продолжил: – Обычно считается дурным знаком предсказывать удачный исход чего бы то ни было, но в данном случае я возьму на себя смелость предсказать благополучное завершение этого конгресса в Шатийоне, падение Наполеона, окончание этой войны и наше возвращение домой, в прекрасную Англию. Джентльмены, за короля.

Кое-что из этой речи дошло до кораблей прибрежной эскадры, но без особого успеха. Окончание войны предсказывали уже столько раз, и поскольку Киллику (который стоял за креслом Джека) было трудно уследить за оборотами речи лорда Странраера, то все, что сначала поняли на нижней палубе, – это то, что новым королем Франции станет Шатийон или кто-то в этом роде, вероятно, родственник Веллингтона. И в любом случае все внимание всех и каждого было приковано к транспорту снабжения, битком набитому едой, напитками, одеждой, рангоутом, такелажем, парусиной – всем тем, чего им так долго не хватало. Более того, на нем было полно почты. Во время собачьей вахты на корабле выполнялось очень мало обычной работы, и как только драгоценные припасы были уложены, вокруг наиболее грамотных образовывались небольшие группы, и, пока его друзья стояли на почтительном расстоянии, матрос слушал, как зачитывают его письмо.

В кои-то веки на "Беллоне" не получили никаких неприятных известий, что для команды корабля из более чем шестисот человек, почти у всех из которых были близкие и смертные родственники, а также учитывая долгое отсутствие почты, было весьма редким явлением.

Скромные домашние новости из Вулкомба были очаровательно безоблачны, хотя у бентамской курицы Софи появилось на свет несколько миниатюрных цыплят. Диана и Кларисса обустраивались в своем крыле, обставляя столовую предметами из орехового дерева прошлой эпохи, которые они находили на аукционах, иногда преодолевая под сто километров ради красивой вещицы. Ходили слухи, что капитан Гриффитс собирался продать свою землю и поселиться в Лондоне.

И все же, несмотря на все эти ободряющие или, по крайней мере, удовлетворительные новости, Джек был в подавленном настроении.

– Как вы думаете, рассказ адмирала был достаточно правдоподобным? – спросил он.

– Он вполне соотносится с тем, что я слышал, – сказал Стивен.

– Должно быть, я выглядел порядочным болваном, болтая о французском флоте и моем страхе перед долгой войной, ведь они строятся огромными темпами.

– Мне это показалось вполне разумным с военно-морской точки зрения, вы ведь не знали, что на суше Буонапарте совсем потерял рассудок: невероятно, как в последние несколько месяцев он разбрасывался возможностями и человеческими жизнями.

Джек покачал головой и через некоторое время сказал:

– Я и слова плохого не скажу об Уильяме Фэншоу, но, думаю, адмирал мог бы упомянуть "Беллону". И в реляции он тоже о ней не упомянет. И ведь наши люди работали, как проклятые, – все на палубе, вахта за вахтой, – чтобы быть там вовремя, и это была бы настоящая катастрофа, если бы мы не подоспели... С чисто эгоистичной точки зрения, я очень рад, что вы мне рассказали о своем плане в Чили. На этой стороне океана мне делать будет нечего. Я не хочу изображать трагедию, Стивен, и я не должен говорить этого никому другому, но я чувствую, как прямо на глазах желтею. Войдите, – крикнул он.

Дверь открылась, и появился Хардинг, а с ним и солнечный свет.

– Простите, что я вот так врываюсь к вам, сэр, но я получил такое приятное письмо: моя жена только что унаследовала небольшое поместье в Дорсете от дальнего родственника: оно находится между Плашем и Фолли. Я буду сквайром в Плаше!

– От всего сердца вас поздравляю, – сказал Джек, пожимая ему руку. – Мы будем соседями, мой сын учится там, в школе мистера Рэндалла. Я и жена будем очень рады этому. Но, боюсь, я должен вас предупредить, что от Плаша до Фолли всего ничего[123].

– Ну, да, сэр... – начал Хардинг, несколько озадаченный, но затем он уловил суть остроты капитана Обри (возможно, это было лучшее, что когда-либо говорил Джек), которая основывалась на том, что, когда раздавали грог, рядовые матросы каждой группы получали немного меньше обычной меры, и, по древнему обычаю, оставшийся грог, который называли "плаш", принадлежал тому, кто занимался раздачей, и если он не обладал чувством меры в выпивке, это часто приводило к глупым выходкам с его стороны.

Джек начал смеяться раньше Хардинга, и его искреннее веселье продолжалось еще некоторое время после того, как Хардинг успокоился, но приглашение кают-компании он принял с подобающей любезностью.

– Это, безусловно, лучшая флотская шутка, которую я когда-либо слышал, – сказал Хардинг. – Я ее запишу, а Элеонора лопнет со смеху. Но на самом деле мое поручение состоит в том, чтобы просить вас оказать нам честь и отобедать с нами завтра в кают-компании. Мы потеряли всякие приличия за все эти долгие недели, но теперь, когда транспорт снабжения наконец-то выяснил, где мы находимся, надеемся хотя бы частично компенсировать упущенное.

Когда Джек говорил со Стивеном об адмирале, он высказал далеко не все недобрые мысли, которые, естественно, приходили ему в голову; он, например, не сказал, что кларет лорда Странраера, подаваемый в таком скудном количестве, отвратителен и на вкус (у его светлости вообще не было вкуса в вине, сам он никогда не пил его ради удовольствия и был убежден, что другие судят только по этикетке и цене и что, если они не увидят ни того, ни другого, то никогда не почувствуют разницы), потому что он видел очевидное уважение адмирала к Стивену и не знал, является ли оно взаимным.

В любом случае, ужин в кают-компании в честь капитана никак не мог бы вызвать такого же неодобрения, открытого или невысказанного. Доктор Мэтьюрин, разумеется, был полноправным членом кают-компании. Обычно именно он занимался вином, и для таких случаев, как этот, когда кларет, доставленный транспортом в бочонках, еще не был разлит по бутылкам и ему не дали постоять после бурного взбалтывания в пути, он приготовил прекрасное старое приорато, очень насыщенное.

Это вино пилось на редкость хорошо, но, конечно, было значительно крепче, чем большинство сортов бордо, и разговоры за столом были несколько громче, более общими и менее сдержанными, чем обычно. Сам по себе стол представлял собой прекрасное зрелище: за ним сидела дюжина офицеров, в основном в синих с золотом мундирах, которые отлично смотрелись рядом с алой формой морских пехотинцев, а за их стульями стояли слуги; но в общем настроении преобладала тревога и неуверенность, подавляемые из уважения к гостю, но достаточно очевидные для того, кто долго пробыл в море. Джек оглядел сидящих за столом, рассматривая множество знакомых лиц, и в наступившей тишине услышал, как кто-то на палубе крикнул "Есть отметка по фор-брасу, сэр", и вахтенный офицер ответил "Крепи".

– Крепи, – обратился Джек ко всем присутствующим за столом. – Судя по всему, что я прочитал в бумагах, которые нам привезла "Королева Шарлотта", и из того, что я слышал на борту флагмана, мне кажется, что всем нам скоро придется крепить. Увязывать, крепить и списываться на берег, – Он допил вино в своем бокале. – Война, конечно, зло, – продолжил он. – Но таков наш образ жизни вот уже двадцать с лишним лет, и для большинства из нас это единственная надежда на корабль, не говоря уже о повышении по службе; и я хорошо помню, как у меня упало сердце во втором году, когда был заключен Амьенский мир. Но позвольте мне в качестве утешения поделиться таким наблюдением. Во втором году я был настолько подавлен, что, если бы я мог себе позволить купить кусок веревки, я бы повесился. Что ж, как всем известно, мир продлился недолго, и в четвертом году я был назначен капитаном "Энергичного", и мы весьма неплохо провели время. Поэтому я не отчаиваюсь, потому что, если один мир с ненадежным врагом был уже один раз нарушен, то может быть нарушен и другой мир с тем же самым человеком; и наша страна, безусловно, нуждается в защите, прежде всего на море. Итак, – Он снова наполнил свой бокал. – давайте выпьем за то, чтобы списание на берег прошло удачно, и пусть это будет спокойное, мирное и веселое мероприятие, за которым последует короткое, повторяю, очень короткое пребывание на суше.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Списание на берег закончилось, и это лучшее, что можно было о нем сказать. Еще до отречения Наполеона корабли блокадной эскадры начали отправлять домой по одному или по два, и "Беллона" была едва ли не последней; и все это время те члены экипажа, которые в свое время были насильно завербованы с торговых судов, злились все больше. На протяжении всей войны – или, точнее, войн, – торговому флоту не хватало матросов, и, соответственно, заработная плата была высокой; и вот теперь эти уродливые, наглые псы с "Грампуса", "Дриады" и "Ахатеса" первыми заходили в порты, чтобы снять сливки раньше всех остальных, хотя они и не пробыли на блокаде и половины того срока, который отслужила "Беллона", и не пережили и четверти страданий ее команды от штормов и нехватки припасов. Были и те, кто хотел бы увидеть своих жен и детей, но это не вызывало ни такого острого желания, ни такого сильного разочарования.

Они говорили об этом офицерам своего отряда, а офицеры рассказывали капитану, который понимал их чувства, но ничего, абсолютно ничего не мог с этим поделать. Его немногочисленные попытки что-то изменить приводили к очень неприятным выговорам или полностью игнорировались, и последние недели на борту были крайне неуютными. Например, ни у кого не было особого желания приводить палубы в состояние безупречной чистоты, ведь вскоре по ним будут топтаться рабочие верфи в своих подкованных гвоздями сапогах, которые будут снимать с кораблей такелаж и готовить их к долгой стоянке; многие другие приказы тоже встречались лишь односложными ответами, взглядами исподлобья и молчаливым неприятием, хотя не было случаев намеренной дерзости или невыполнения приказов и никаких намеков на возможный мятеж. Помимо всего прочего, склонные к этим актам скрытого сопротивления "неуклюжие болваны", как их обычно называли, составляли едва ли пятую часть команды, а многие из остальных моряков на "Беллоне" давно служили на военных кораблях, причем некоторые из них были товарищами капитана Обри по многим плаваниям, и они ни в малейшей степени не одобряли подобные выходки или что-либо подобное им.

И все же, несмотря на это, неуклюжие болваны сделали эти последние дни достаточно неприятными и продлили неизбежный болезненный конец плавания "Беллоны": среди них было несколько особо въедливых "матросских адвокатов", и когда уполномоченный верфи и его секретари поднялись на борт вместе с судовыми расчетными книгами и несколькими тщательно охраняемыми мешками денег, они столкнулись с огромным количеством жалоб и споров по поводу дат начала службы, первых полученных квалификаций, дат повышения в звании, вычетов за одежду, венерические лекарства и тому подобное, так что вся эта процедура продлилась до конца дня и еще заняла пару часов следующего утра.

– По крайней мере, все закончилось хорошо, – сказал Стивен, когда они сели в экипаж.

– Да, наверное, если все это можно назвать хорошим, – сказал Джек, отводя взгляд от причала, где одиноко стояла "Беллона", – странно пустая, заброшенная, выглядевшая особенно нелепо, потому что какие-то озорники из матросов ослабили брасы и топенанты, отчего реи накренились туда и сюда, как руки у гигантского морского пугала. Он посмотрел влево – туда, где собралась группа местных женщин, чтобы встретить тех из матросов "Беллоны", которые еще держались на ногах, у дверей "Старого петуха и быка", в котором они встречались с секретарем призового агента.

– Ах, как люблю я моряков, – пели женщины.– Разбитных весельчаков... – Тут их прервала подъехавшая повозка пивовара, которая вынудила остановиться и экипаж, но когда они закончили кричать и жестикулировать, обращаясь к работникам на повозке, то продолжили петь:

– При деньгах всегда матросы,

А солдаты – без гроша,

Ах, как люблю я моряков,

Для солдат я слишком хороша.

Мой матросик дорогой,

Погуляю я с тобой,

Ах, как люблю я моряков,

А к солдатам – ни ногой.

Большинство из них, возможно, и выглядели бы сносно при свете фонарей, хотя было много и таких, которые рассчитывали только на темноту, но их изможденные лица, обожженные неумолимым солнцем, крашеные волосы и вульгарная, безвкусная и грязная одежда представляли собой печальное зрелище. Джек расстался со многими старыми товарищами, когда они покидали корабль, и только что закончился прощальный обед, что он давал своим офицерам, которые изо всех сил старались скрыть свою крайнюю тревогу по поводу назначений на другие корабли. При внешней веселости все чувствовали себя очень подавленно, и теперь вид этих проституток подействовал на Джека особенно угнетающе.

Дальше они следовали в молчании. И все же вскоре они выехали за город, на природу, навстречу весне; по чистому голубому небу медленно плыли редкие белые облака, а легкий ветерок едва шевелил яркую молодую листву, и это успокаивающе действовало на людей, которые провели на блокаде Бреста одну из самых суровых зим за всю войну, особенно потому, что почтовая карета, по просьбе Стивена, ехала по проселочным дорогам через очаровательные возделанные поля, где по обе стороны от дороги виднелись всходы, – местность, излюбленная перелетными птицами. Стивен знал, что Джек не выказывал особого интереса к птицам, которых нельзя было подстрелить на обед, поэтому не стал беспокоить его ни редкой камышевкой неподалеку от Дартфорда, ни самцом лугового луня, которого он вроде бы разглядел вдалеке справа; но когда они прогуливались взад-вперед на постоялом дворе, ожидая замены лошадей, доктор заметил:

– Пока вы занимались корабельными делами и выплатой жалованья матросам, секретарь уполномоченного Адиралтейства передал мне несколько писем, которые пришли из Лондона. В них подтверждаются все мои договоренности. Рассказать вам о них?

– Будьте любезны.

– Я подумал, что нам следует пару дней отдохнуть в "Блэкс" и вообще ничего не делать, кроме посещения Королевского научного общества на второй день. Затем на третий день вам придется встретиться с чилийцами, и я думаю, что это лучше будет сделать в моей комнате в "Лозе": вряд ли мы сможем обсуждать такие вопросы в "Блэкс", и, в любом случае, это будет более конфиденциально. В субботу и в пятницу мы можем снова отдохнуть; возможно, послушаем где-нибудь музыку. И затем, при условии, что и вы, и чилийцы останетесь довольны друг другом, мы должны будем предстать перед комитетом, а если все пройдет хорошо, то и заехать в Адмиралтейство для соблюдения необходимых формальностей.

– После чего меня исключат из списков флота?

– Правильнее будет сказать, временно уберут. Это очень важный шаг, который позволит вам управлять нанятым судном – частным судном, капитаном которого является частное лицо.

– Что ж, я рад, что это будет не в пятницу.

– Джек, не нужно быть очень проницательным, чтобы понять, что мысль о том, что вас вычеркнут из списков, вряд ли приводит вас в восторг.

– Вы правы.

– Любезный друг, если у вас есть какие-то сомнения, давай полностью забудем об этом плане.

– О, нет, конечно же, нет. Простите, Стивен. Я просто в крайне расстроенных чувствах... В эти последние дни я видел, как команда буквально разваливается на куски, сам корабль, вероятно, пойдет на слом, все мои мичманы брошены на произвол судьбы, в отчаянии, без единого пенни, – у них же нет и половинного жалованья, знаете ли, – и с очень, очень небольшим шансом попасть на другой корабль... Все это так угнетает и, боюсь, делает меня чертовски неблагодарным, потому что я глупо цепляюсь за то, чтобы мое имя было хоть в каком-нибудь списке. Но это бессмысленно, ведь, учитывая, что половина флота или даже больше списана на берег, а также влияние донесений Странраера, у меня нет ни единого шанса получить назначение. А без корабля у меня едва ли есть хоть малейшая возможность не остаться обойденным, когда придет время для следующего производства. Чтобы избежать этого, я с радостью отправился бы на дырявой плоскодонке на Шпицберген, не говоря уже о том, чтобы снова повести наш милый сердцу "Сюрприз" вокруг мыса Горн. Нет, что вы, любезный Стивен. Пожалуйста, простите меня: я всего лишь поддался слабому, глупому суеверию... Я совсем одичал.

– Возможно, и так... Но скажите мне, Джек, вы ведь не забыли о том, что вас обещали потом восстановить в списке капитанов, не так ли?

– О, Боже мой, нет. Я цепляюсь за это день и ночь, как слон в посудной лавке. Но, знаете ли, обещания ведь так легко нарушаются. Первый лорд Адмиралтейства может умереть и быть заменен проклятым вигом – о, прошу прощения, брат мой, – или человеком, принадлежащим к другой партии, который совершенно ни в чем не разбирается; в то время как ваше имя, напечатанное в этом прекрасном списке, настолько прочно, насколько это вообще возможно в нашем изменчивом мире, где сегодня мы живы, а завтра... один Бог ведает.

– Одна из причин, почему мне нравится это заведение, – сказал Джек, когда почтовая карета доставила их к гостеприимно распахнутым дверям "Блэкс". – это то, что здесь не делают никаких опасных, необдуманных изменений. Добрый вечер, Джо.

– Добрый вечер, капитан Обри, сэр, – сказал дворецкий. – И вам добрый вечер, доктор. Я для вас подготовил семнадцатый и восемнадцатый, а Киллик сегодня после обеда доставил ваши вещи.

Джек с удовольствием кивнул и, махнув рукой в сторону манящего к себе камина в дальнем конце зала, воскликнул:

– Вот. Ставлю гинею, что точно такой же огонь горел в этом камине, когда мой дедушка приезжал сюда из Вулкомба; и я надеюсь, что он будет гореть и тогда, когда мой Джордж станет членом клуба.

Они поспешили наверх, надели городскую одежду, которую приготовил для них Киллик (в целом всегда внимательный и даже добрый), и снова встретились на лестничной площадке.

– Я пойду прямо в библиотеку, читать обо всех этих прошедших без нас неделях. Нет, даже месяцах, – сказал Стивен.

– Я тоже, – отозвался Джек. – но для начала было бы неплохо перекусить. Тогда можно было бы сидеть и читать "Морнинг пост" или "Военно-морскую хронику" без отвлекающего внимание урчания в животе. Я почти не обедал, как вы понимаете, – кусок в горло не лез.

– Если бы люди не знали, как заморить червячка, никто бы и учиться не смог, – сказал Стивен. – Кроме того, для ужина еще слишком рано, и вы получите только слегка подогретое мясо, оставшееся с обеда. Пойдемте, Джеймс принесет вам сэндвич и, полагаю, кружку пива.

Некоторое время они молча и жадно читали, с необычайным самообладанием начав примерно с того момента, когда прошлой осенью во время равноденственных штормов потеряли всякую регулярную связь с берегом, так что только разрозненные, почти бессмысленные для них новости о победах или поражениях, почти все из которых случились на суше, прорывались сквозь облако неведения. Но вскоре Джек, продвигаясь вперед по соленым морским водам "Военно-морской хроники", а не напыщенному болоту на страницах "Таймс", которая уделяла слишком много внимания кампаниям в Силезии и подобных местах, а также внутренней политике, воскликнул:

– Итак, они отправили Бони на Эльбу, остров Эльбу, разве не удивительно? А отвезли его туда на "Неустрашимом", 38 орудий, им командует молодой Том Ашер. Вы его знаете? Он ирландец.

– Разумеется, я знаю нескольких Ашеров; двое или трое учились в Тринити. Их полным-полно в восточных районах, и в их роду было несколько архиепископов ирландской церкви – протестантской, конечно.

– Полагаю, это влиятельные люди?

– В замке они на хорошем счету.

– В замке?

– В Дублинском замке, где живет лорд-наместник, когда он не в отъезде.

– Том никогда не упоминал о своих связях, но это все объясняет. Он получил чин капитана в восьмом году, когда ему и тридцати не было. Ничего о нем не скажу плохого, мы пару раз были товарищами по плаванию. Хотя на борту был мягким, тихим молодым человеком, – совсем не из тех, кто задирает нос, орет или ссорится, – он был настоящим дьяволом в вылазках, где вел себя необычайно храбро и лихо. Но ведь полно других необычайно храбрых молодых людей, у которых нет никаких связей и которые не получают капитана до тридцати лет. Более того, их даже командиром и штурманом не назначают, и они так и умирают лейтенантами, если не вообще помощниками штурмана. Продвижение по службе на флоте – довольно загадочная вещь. Вспомните хотя бы адмирала Пая[124], – Он вздохнул и, сделав небольшую паузу, продолжил: – Как вы думаете, мы могли бы сейчас поужинать?

– Позвольте мне дочитать эту печально известную речь Талейрана, и я с вами, – ответил Стивен.

В клубе было довольно людно, и дело было не только в начале лондонского сезона, но и в том, что все его члены, которые были морскими офицерами и могли свободно передвигаться, поспешили осадить Адмиралтейство и всех своих влиятельных друзей в надежде получить одно из немногих доступных назначений или, по крайней мере, хоть какую-нибудь должность. Они увидели сэра Джозефа Блейна, ужинавшего с другом на своем обычном месте; он поднялся, чтобы поприветствовать их, выразил надежду, что они снова увидятся в четверг, и вернулся к своему гостю. Они уселись за большим круглым столом для членов клуба, откуда Хинедж Дандас махал им салфеткой с тех пор, как они появились в дверях.

– Давно не имел удовольствия вас видеть, – сказал сосед Стивена слева. – Вы надолго в городе?

– Да, последний раз это было в Академии старинной музыки[125], – ответил Стивен. – Нет, всего лишь на несколько дней, полагаю.

– Однако, надеюсь, завтра вы будете здесь и у вас будет время? Говорят, будут исполнять Таллиса[126].

Он действительно пришел на концерт с Джеком, и оба получили глубокое удовольствие от музыки, обретая чувство внутреннего покоя, что, несомненно, пошло Джеку Обри на пользу, ведь в последнее время ему пришлось очень тяжело: в самый неподходящий момент он был вынужден оставить службу, списавшись на берег и передав дела, а также сделав то немногое, что было в его силах, для тех, за кого он чувствовал ответственность. Двое из его младших мичманов были сыновьями офицеров, погибших в звании лейтенанта и оставивших своим вдовам лишь пятьдесят фунтов годовой пенсии, в то время как остальные были почти в таком же беспомощном положении; а еще ведь были пожилые моряки, не имевшие права на призрение в Гринвиче[127], которым тоже было не на кого положиться.

Большую часть следующих двух дней они вообще ничего не делали, только читали в библиотеке, беседовали со своими многочисленными знакомыми в баре или в гостиной, прогуливались по Бонд-стрит, чтобы попробовать скрипки и смычки в магазине Хилла, или играли, хоть и не очень усердно, в бильярд. Стивену нравилось плавное движение шаров, их точные линии и углы, которые получались в результате их соприкосновения, то есть когда они вообще касались друг друга, что случалось редко, когда он наносил удары с любого расстояния, поскольку доктор играл гораздо менее умело, чем Джек, который часто шел на риск и получал живейшее удовольствие, если забивал чужой шар[128]. Когда ему это удалось три раза подряд, он отложил кий и сказал с бесконечным удовлетворением:

– Ну, вот, лучшего и желать нельзя. Теперь я буду почивать на лаврах. Пойдемте, Стивен, нам еще нужно переодеться.

Они поспешили в таверну, где многие члены Королевского научного общества собирались на обед перед официальными заседаниями в Сомерсет-хаусе, в помещении, которое обычно называли "Королевским клубом философов". Туда они прибыли с флотской быстротой незадолго до президента общества, сэра Джозефа Бэнкса, который очень любезно встретил их, поздравил с победой и выразил надежду, что у доктора Мэтьюрина наконец-то появится время для серьезного изучения ботаники, – возможно, на Камчатке, очень многообещающем регионе, почти неизвестном.

– Но я забываю, – сказал он. – Вы же теперь женаты. Как и я, знаете ли, и это очень комфортное и благословенное состояние, – И он перешел к разговору с другими членами клуба, которые один за другим входили в длинный низкий зал.

Прежде чем сесть за стол, оба увидели многих из своих друзей: гидрограф Адмиралтейства бросил на Джека многозначительный взгляд, но сказал только: "Я очень надеюсь, что вы скоро представите нам еще одну статью о колебании земной оси", а главный корабел военно-морского флота Роберт Сеппингс, знаменитый кораблестроитель[129], который укрепил "Беллону" с помощью диагональных распорок и двойных шпангоутов, протиснулся сквозь толпу, чтобы спросить капитана Обри, как его корабль выдержал бури и штормы у берегов Бреста.

– Превосходно, сэр, превосходно, благодарю вас, – сказал Джек. – Воды в трюме редко было больше десяти сантиметров, и судно держалось настолько достойно, насколько можно пожелать.

– Я так рад это слышать, – воскликнул тот и перешел к рассказу о своем сыне Томасе, который применял те же принципы при строительстве или ремонте небольших судов на своей новой верфи в Пуле. – ...он так полон надежд, только что женился, горит желанием работать круглые сутки, а тут и война закончилась... – После еще нескольких слов на ту же тему их попросили занять свои места.

"Философы" не отличались особым аскетизмом, – мало кто из них когда-либо позволял философским вопросам испортить себе аппетит, а их президент весил под сто килограммов, – и теперь они принялись за обед со всей серьезностью, которой тот заслуживал.

– Хотел бы я уговорить вас выпить немного этого портера, – сказал Джек, поднимая свою кружку. – Он замечательно сочетается с ростбифом.

– Прошу меня простить, – ответил Стивен. – Но я все же подожду, пока подадут вино.

Долго ждать ему не пришлось. Когда с говядиной, превосходно разделанной и поданной с хреном, горчицей, репой, картофелем и капустой, было покончено, скатерть убрали и было подано вино, а также фруктовый тарт, пирог с патокой и все виды сыра, известные в трех королевствах. Стивен, когда их проносили мимо, остановился на стилтоне, чеддере и двойном глостере, а также взял графин кларета (вероятно, это латур, подумал он) и немного хрустящего хлеба. Он выпил за здоровье всех, кто, кланяясь ему, кричал "Выпьем с вами, сэр", но сам поднял бокал только в сторону сэра Джозефа и еще раз в честь нового члена клуба, одного герцога-математика из Шотландии. Поэтому с обеда он ушел, совершенно твердо держась на ногах, чего нельзя было сказать обо всех других членах клуба и их гостях, особенно о Джеке Обри, который неизменно налегал на портвейн, не пропуская ни одного знакомого в своих тостах. Однако от "Митры" до Сомерсет-хауса было довольно далеко, и к тому времени, когда они добрались туда, уже практически все члены клуба были настроены довольно философски, а жесткие скамьи и скучный характер прочитанного им доклада, посвященного истории интегрального исчисления и новому подходу к некоторым аспектам математического анализа, окончательно всех протрезвили.

Джек и Стивен вернулись в Сент-Джеймс, зайдя по дороге в "Лозу"; было уже поздно, и в баре было полно народу, поэтому они поднялись в комнату Стивена, чтобы договориться о завтрашнем ужине для чилийцев, – рыбе, предпочтительно солнечнику с близлежащего рынка в Биллингсгейте, – и как раз в этот момент в комнату ворвались две маленькие девочки в ночных рубашечках, чтобы узнать, как у доктора дела. Увидев перед собой и капитана, они остановились как вкопанные, и Стивену пришлось подвести их за руку, чтобы они выполнили свой нерешительный поклон, ведь на борту корабля Джек вызывал ужас, – по крайней мере, у тех, кто был в возрасте Сары и Эмили.

– Что ж, сэр, – сказала миссис Броуд, когда обе босиком прошлепали наверх, обратно в постель. – я никогда не думала, что увижу их такими смущенными. На улице или в баре они за словом в карман не лезут, если кто-то с ними вздумает шутить. Но будьте уверены, у вас будет лучший солнечник во всем Биллингсгейте: в торговле на рынке им нет равных, они добрые, вежливые, и все их любят, но обмануть их просто невозможно. Но, скажите, сэр, – спросила она, обращаясь к Стивену. – Ваши джентльмены говорят по-английски?

– Да, двое из них говорят довольно бегло, и хотя третий едва ли сможет спросить дорогу, остальные смогут поддержать беседу.

Они действительно могли поддерживать разговор, если он велся на не очень сложную тему; и когда они сидели за столом в комнате Стивена, то были особенно вежливы с Джеком, чья репутация морского офицера была им хорошо известна и к чьим словам они прислушивались с почтительным вниманием; но все же знание языка не позволяло им обсуждать все тонкости плана (на самом деле они пришли, чтобы оценить внушительные размеры капитана Обри и его личную харизму), и они предоставили это Гарсии и Стивену, которые, извинившись перед Джеком, перешли на испанский. Все трое гостей были очень хорошо воспитанными джентльменами, с темной кожей, но довольно симпатичными; и хотя их обходительность по английским меркам была несколько излишней, их лица выражали полную решимость. Они явно были людьми, с которыми не стоило шутить; и хотя их не удалось уговорить выпить больше одного бокала превосходного мерсо, а к отличному пудингу с салом они едва притронулись, Джек нашел их приятной компанией, и, расставаясь, они дружески пожали друг другу руки, а Гарсия сказал с серьезным видом, что был очень рад знакомству.

– Надеюсь, вы поладили со вашим собеседником так же хорошо, как я с его спутниками, – сказал Джек, когда чилийцев усадили в наемную карету. – Они мне показались очень порядочными людьми.

– Да, мы с Гарсией во всем согласились, ведь, как вам известно, мы обсуждали все это в деталях задолго до этого, еще в Сантьяго. Нам придется кое-что изложить в письменном виде для нашего руководства, но, по сути, все так, как я обрисовал вам ранее: вы на "Сюрпризе" изучите и нанесете на карту их побережье, отправившись в плавание в начале следующего года, – с обеих сторон предусмотрена шестимесячная отсрочка, и, конечно же, вы будете свободны в любое время, если Англия вступит в войну. Вы поможете им создать и обучить небольшой военно-морской флот, а если перуанцы, провозгласив свою независимость, нападут на Чили, вы будете защищать эту страну. Однако вы будете освобождены от всех обязанностей по отношению к ним в случае, если между Англией и какой-либо иностранной державой начнется война. Каким именно будет ваш статус с точки зрения Адмиралтейства, я пока не совсем уверен; мы этого не узнаем, пока не предстанем перед комитетом, но я полагаю, что вам будет предоставлен бессрочный отпуск в вашем нынешнем звании и что вы будете прикомандированы к гидрографическому департаменту. Когда ваше исследование будет завершено или вы сочтете, что ваша задача выполнена, вы сможете вернуться, и вас восстановят в звании без потери старшинства в производстве. Как вы понимаете, это дает вам возможность проявить себя на службе и отличиться в то время, когда все остальные капитаны, претендующие на адмиральский чин, будут праздно сидеть на берегу или, в лучшем случае, проводить бесконечные учения в мирном и скучном Средиземном море.

– Стивен, – сказал Джек, останавливаясь на улице перед Сент-Джеймским дворцом. – я бесконечно вам признателен. Я не мог бы просить большего, нет, и даже и половины не мог бы просить, – Он зашагал дальше, едва не угодив под колеса кареты с парой лошадей: раздалось страшное ругательство, а кнут щелкнул прямо у него над ухом. – Но "Сюрприз", безусловно, требуется укрепить, прежде чем он сможет обогнуть мыс Горн. Как я рад, что узнал о сыне Сеппингса. О, как я надеюсь, что комитет и Адмиралтейство будут делать вид, что я им нравлюсь, несмотря ни на что.

– В комитете у вас будут, в основном, друзья или, по крайней мере, благожелательно настроенные нейтральные лица; это не то место, где лорд Странраер имеет большое влияние, если вообще имеет. Я бы посоветовал вам в понедельник одеться очень скромно, вести себя сдержанно, ничего не говорить, если только к вам не обратятся напрямую, а в таком случае отвечать четко и кратко, и всегда выглядеть умным и внимательным, но не проявлять цинизма или веселости.

Был вечер пятницы, и в "Блэкс" было почти пусто; после легкого ужина из валлийского кролика и нескольких партий в нарды они отправились спать пораньше, и Джек сказал на прощание:

– Если вы беспокоитесь насчет комитета и Адмиралтейства хотя бы на десятую долю так же, как я, то я не знаю, как мы продержимся субботу и воскресенье.

Субботу они провели в Гринвиче, в большом военно-морском госпитале, навестили бывших товарищей по плаваниям, пожилых или искалеченных матросов, поужинали с офицерами и с приливом вернулись в Лондон на очередной концерт; а в воскресенье Стивен посетил мессу с девочками, Джек прошелся до королевской часовни[130], а потом они наняли двух смирных старых серых кобыл (сестер) и отправились в Хэмпстед-Хит[131], посещая памятные места.

В понедельник утром от беспокойства у Джека пропал аппетит, и он съел только кусочек тоста.

– Удивляюсь вашей бесчувственности, – сказал он, наблюдая, как Стивен поглощает сосиски, бекон и яичницу, макая хлеб в желтки.

– Это скорее сила духа, чем бесчувственность, – сказал Стивен. – Я прекрасно понимаю, что от этой встречи может зависеть, посинеете вы со временем или пожелтеете, но я переношу это испытание с мужественной стойкостью.

– Я не решаюсь поправлять столь героическую личность, проявляющую такое поразительное спокойствие в любых ситуациях, но позвольте заметить, что слово "посинение" в смысле присвоения звания контр-адмирала синей эскадры, хотя и звучит правдоподобно, на флоте не используется. А вот "пожелтение", боюсь, можно услышать слишком часто.

– Я не могу рекомендовать больше одной чашки кофе, – сказал Стивен. – Две чашки кофе у человека с нервным темпераментом вполне могут вызвать несвоевременное чувство срочности, – потребность, которую невозможно удовлетворить, какой бы настоятельной она ни была.

Они молча шли по Уайтхоллу, и Джек чувствовал себя неуютно в гражданской одежде, да и на душе у него было неспокойно.

– Послушайте, брат мой, – сказал Стивен, положив руку на рукав Джека, когда они повернули за последний угол. – На этом собрании пятеро участников – мои друзья. Как я уже сказал, они дружелюбно настроены по отношению к вам. Из остальных, насколько мне известно, никто не настроен враждебно к вам, и все знают о вашей репутации моряка. Вам не следует ожидать допроса: присутствующие там важные лица уже знают все, что им нужно знать; и эта официальная встреча, как и многие другие, подобные ей, в значительной степени направлена на то, чтобы то, что уже было решено, получило единодушное официальное одобрение.

Так, судя по всему, все и было. Обсуждением руководили сэр Джозеф Блейн и один интеллигентный человек из министерства иностранных дел, и по мере того, как разговор переходил от одного конца стола к другому, некоторым участникам приходилось объяснять одно и то же дважды, но в несколько иных выражениях, так что Джек наконец расслабился. Он старался выглядеть настолько умным, насколько это было возможно, и внимательным; но ему было ясно, что три или четыре человека, которые действительно что-то понимали, были сторонниками этого плана, и только казначейство все еще колебалось, но вскоре и его представителя убедили согласиться. На те несколько вопросов, которые Джеку задавали все, кроме гидрографа (который явно был на его стороне), можно было ответить очень легко и ясно; он так и сделал, но большая часть запутанных переговоров между ведомствами от него ускользнула. Впрочем, он об этом не жалел.

– И капитан Обри хорошо понимает ситуацию? – спросил председатель, который, похоже, не был полностью уверен в политическом чутье Джека на суше.

– Да, сэр, – ответил сэр Джозеф. – Доктор Мэтьюрин все подробно ему объяснил.

– В таком случае, джентльмены, – сказал председатель. – поскольку мы все пришли к единому мнению, я полагаю, мы можем завершить заседание, предоставив остальное казначейству, гидрографу и отделу снабжения. И, со своей стороны, позвольте мне пожелать капитану Обри спокойного, благополучного плавания и счастливого возвращения.

Следующий день в Адмиралтействе поначалу не обещал стать таким уж серьезным испытанием, отчасти потому, что само здание было ему хорошо знакомо, а отчасти потому, что Джек был в форме и находился в самой военно-морской обстановке из всех возможных. Он должен был спросить сэра Джозефа Блейна и как только произнес это имя, на каменном лице привратника, изможденном до бесчеловечности постоянными отказами бесчисленным офицерам в приеме у первого лорда, появилась почти улыбка, и он сказал:

– Конечно, сэр. Джоб, проводи капитана в дальнюю комнату ожидания.

Здесь его встретил сэр Джозеф, справился о здоровье доктора, поздравил Джека с единодушным одобрением комитета и повел его по незнакомым коридорам в особенно мрачный, плохо освещенный кабинет с низким потолком, где за столом сидел какой-то пожилой чиновник, поставив ноги на ковер размером метр на два, что было признаком очень высокого положения. Несмотря на столь высокий статус, пожилой чиновник поднялся, указал им на смутно различимые стулья и сказал:

– Сэр Джозеф, я уверен, что вы останетесь мной довольны. У меня на столе лежат все необходимые бумаги, подписанные и скрепленные печатями, в двух экземплярах. Если капитан Обри будет так любезен придвинуть свой стул немного ближе, он сможет поставить свою подпись под каждым документом. Хотя подождите, сэр Джозеф, не будете ли вы так любезны передать бумаги одну за другой, чтобы не было ошибки в количестве или содержании? А я сейчас сниму нагар со свечи: некоторые из них написаны довольно мелко.

Один за другим Джек подтвердил получение документов и спрятал их за пазуху. После последнего, в котором содержалось формальное условие:"Я понимаю, что предоставленная настоящим отсрочка немедленно отменяется в случае войны между Англией и любой другой державой", пожилой джентльмен посыпал подписи песком, встал и сказал:

– Вот так, сэр Джозеф, очень быстро управились. Какое утешение для того, кто ценит порядок, – Он поклонился.

– Это была замечательная демонстрация точности и скорости, – сказал сэр Джозеф.

– Очень похоже на бортовой залп, сделанный хорошо обученной командой, – заметил Джек. – Я весьма вам обязан, сэр.

Чиновник сдержанно улыбнулся, снова поклонился и открыл перед ними дверь.

– Теперь я отведу вас в кабинет главного гидрографа, – сказал Блейн, пока они с Джеком шли по очередному коридору. – Будем надеяться, что мистер Далхаузи будет столь же расторопен.

Мистер Далхаузи совсем не был таким же расторопным, но он провел большую часть жизни в море и знал его, как свои пять пальцев, а Джек очень хорошо разбирался в гидрографической съемке и других подобных вопросах. Их беседа была приятной и дружеской, но, несмотря на это, когда Джек вышел из Уайтхолла на широкую и безлюдную улицу, он все еще был несколько ошеломлен тем количеством приказов, инструкций, предписаний и других бумаг, которые он получил и подписал и которыми теперь был связан.

– Я совершенно поражен, – сказал он Стивену. – Я ожидал продолжительных бесед, объяснений, указаний и так далее, вероятно, собеседования с четвертым лордом Адмиралтейства и некоторыми другими высокопоставленными лицами, с возможностью высказать свои собственные скромные просьбы, но ничего подобного. Меня упаковали, как посылку, и вот я чуть более чем за пять минут превратился из офицера, занимающего довольно высокое положение в списке капитанов, в человека, исключенного из него, откомандированного в гидрографический департамент и получившего указание отправиться в Чили на нанятом судне "Сюрприз" в течение семи календарных месяцев с сегодняшнего дня, чтобы провести съемку побережья и островов, согласуя все свои действия с моим политическим советником. Однако мне будут выплачивать полное жалованье до конца этого лунного месяца, после чего я буду получать только половину. И вот я здесь, – Он похлопал себя по сюртуку. – свободен, как ветер, и необъяснимо встревожен.

– У меня все тоже прошло подозрительно быстро. Человек, ответственный за наем судов от имени Его Величества, принял меня, немедленно согласился на предложенную мной сумму, выдал мне счет за аренду за первый квартал со сроком оплаты в девяносто дней и попрощался со мной. Он даже пожелал мне счастливого пути.

– Где-то недалеко от Данмоу есть пивная, мимо которой я проходил, когда охотился в тех краях, которая называется "Мир перевернулся с ног на голову", – сказал Джек. Он посмотрел в окно, а затем, улыбнувшись, обернулся и сказал: – Что вы скажете на то, чтобы хоть раз побыть кутилами и прокатиться в наемном экипаже до самого Вулкомба? Я могу встретиться со своим призовым агентом сегодня днем, купить подарки для семьи, отправить Киллика с нашими сундуками на почтовой карете и выехать утром после завтрака.

Стивен на мгновение задумался и, тоже улыбнувшись, ответил:

– С превеликим удовольствием.

Когда морской офицер вроде Джека Обри, военный моряк до мозга костей, неделю или две проводит в море, он незаметно разрывает все свои связи с берегом (в широком смысле этого слова) и возвращается к упорядоченной, строго регламентированной, построенной на традициях жизни, где суша ограничена носом и кормой корабля, а все остальное – непрерывная водная гладь до горизонта. И это пространство, вместе со временем, отмеряемым склянками, является естественной формой его существования.

То же самое справедливо и в обратном случае: моряк, который достаточно долго пробыл на суше, особенно в местности, удаленной от моря, со временем возвращается к привычкам и даже внешности большинства других людей. Поэтому капитана Обри, возвращавшегося в Вулкомб верхом на крепкой, невозмутимой серой кобыле, легко было принять за обычного жизнерадостного деревенского джентльмена с румяным лицом, как у многих его соседей. И это было тем более примечательно, что на самом деле он не был отрезан от моря, а с первой недели после возвращения домой был очень занят на "Сюрпризе": перегнал его с небольшой командой из Шелмерстона на верфь молодого Сеппингса в Пуле, а затем отправлялся туда почти каждую среду посмотреть, как у них идут дела. Этот порядок был нарушен только однажды, когда его лошадь взбрыкнула и упала вместе с ним на скользком участке дороги близ Громвелла, – нелепое происшествие, в результате которого он сломал ключицу, а чересчур резвого мерина заменили на спокойную серую кобылу.

Сторонний наблюдатель скорее бы принял за моряка его спутника, доктора Мэтьюрина, однако причиной этого была не его внешность и не то, как он сидел на лошади (в данном случае на такой прелестной маленькой арабской кобыле, какую только можно вообразить), а старый и ужасно поношенный синий сюртук, в котором все еще можно было опознать часть униформы военно-морского хирурга и который, по словам его владельца, еще вполне можно было носить.

Они остановились на вершине холма и посмотрели вниз на Вулкомб, деревню, дом, фермы и домики, и на обширную, так и не тронутую пустошь Симмонз-Ли.

– Боже мой, – сказал Джек. – как хорошо я помню, как мы вернулись домой, а все женщины были в голубой гостиной вместе с женой священника и леди Батлер, где болтали без умолку и пили чай. Они так удивились, увидев нас, мы их застали врасплох; конечно, они обрадовались и встретили нас добрыми словами и поцелуями, но мне показалось, что только Джордж и Бригита не выглядели немного растерянными. Я почувствовал себя чужим. Я и понятия не имел, что женщины могут так хорошо ладить друг с другом, когда они одни; возможно, в женских монастырях дела обстоят примерно так.

– Возможно, так оно и есть, – сказал Стивен, который повидал их немало. – Я действительно на это надеюсь.

– Тогда они все закричали, что теперь наступил мир, ура, ура, мы всегда будем дома, и дети не будут расти такими грубыми и необузданными. Потом, конечно, была неловкая ситуация, когда за чашкой их мерзкого чая нам пришлось сказать, что нет, вовсе нет, мы отправляемся в Чили, как только починим корабль, и что за крик поднялся!

– Полагаю, что я сделал удачный ход, сказав, что нас не будет всего шесть месяцев или, возможно, год, и что правительство было к нам необычайно благосклонно.

– Да, вы поступили правильно. Но настоящий переломный момент наступил за ужином, когда я сказал, что они все, вместе с детьми, должны тоже поплыть до Мадейры, там полюбоваться островом вместе с нами неделю или две, а затем отправиться домой на пакетботе. Возможно, таким плаванием не удивишь Диану или Клариссу, но Софи вообще никогда не была за границей и очень хочет поехать. Как и дети.

– Они постоянно спрашивают у меня португальские слова и все время их повторяют. Однако, любезный, разве вы справедливы к Софи? Она так же сильно не хочет, чтобы вы пожелтели, как и вы сами, и отлично понимает, что такая служба и возможность – вероятность – отличиться является самой лучшей страховкой от этого.

– Да, конечно, теперь она это понимает, потому что я день за днем ей повторяю, что, каким бы ребячеством это ей ни казалось, поднятие адмиральского вымпела – это единственное, что сделает меня счастливым и даст мне почувствовать, что моя карьера удалась. Но я действительно верю, что эта замечательная идея о совместном плавании была крайне удачной, – возможно, она даже возникла под ее влиянием.

– Это действительно была отличная идея, – Стивен мог бы еще добавить, что Софи была уверена в том, что муж, занятый службой в южной части Тихого океана, не мог причинить вреда своей карьере в Палате общин, но это означало бы предать ее доверие, и, пока они ехали дальше, он размышлял о том, что отношение Дианы, хотя и менее заботливое, было для него более комфортным. Она была дочерью военного, и для нее участие в боевых действиях, перспектива продвижения по службе и отличия имели приоритет над всеми остальными соображениями. Когда Стивен ей сказал, что они направляются к мысу Горн, она задумалась и сказала:

– Я сейчас же попрошу кого-нибудь из жен рыбаков связать тебе толстые нижние рубашки и панталоны из небеленой шерсти.

Они въехали во двор, и Джордж с Бригитой выбежали им навстречу, наперебой рассказывая Стивену, что в дальнем стойле лежит дохлая летучая мышь, они прикрыли ее сеном, и, пожалуйста, пожалуйста, не мог бы он для них сделать из нее чучело?

Джек вошел в дом один, поручив лошадей Падину. Софи, стоявшая в гостиной, выглядела очень хорошенькой; они поцеловались, и она спросила его, как дела на корабле.

– То, что они уже сделали, отлично, очень хорошо, – сказал Джек. – и когда они закончат, корабль будет таким же прочным, как гренландское китобойное судно, и таким же непроницаемым, идеально подходящим для южных льдов. Но они пока дошли только до миделя, – я покажу тебе на модели, – и сейчас они ждут кницы, которые были обещаны еще в прошлом месяце; а их бригадир, Эссекс, серьезно поранил себе ногу декселем. Молодой Сеппингс, бедняга, рассыпается в извинениях, и я уверен, что он делает все, что в его силах; но когда мы отплывем, одному милостивому Богу известно. В следующий раз, милая, ты должна поехать со мной и применить свое женское обаяние. Диана могла бы нас отвезти, если ты не захочешь ехать верхом.

Однако обаяние даже трех женщин, собравшихся вместе, – ведь Кларисса тоже поехала с ними, – и разодетых по такому случаю, не могло ускорить работу настолько, чтобы завершить ее раньше конца года; а поскольку поместье Вулкомб почти полностью состояло из участков, сданных в аренду фермерам, так что оставались лишь пастбища, едва достаточные для лошадей и коров, и в это время года поблизости не было возможности ни порыбачить, ни пострелять, Джек был лишен обычных занятий сельского джентльмена. И он мог бы сойти с ума от скуки, если бы не его обязанности мирового судьи, общество жены, друзей и детей, обширные знакомства в округе и его давняя любовь – астрономия. Теперь он стал несколько богаче (хотя и не слишком) и распорядился построить очень удобную маленькую обсерваторию и установил там свои телескопы.

Большой, раскинувший в стороны свои флигели старый дом жил в том размеренном ритме, к которому привыкли многие поколения, – в спокойной, но непрерывной деятельности. Стивен с помощью Падина и внука старого Хардинга Уилла провел довольно подробную перепись гнездящихся неподалеку птиц, в частности куликов, обитающих в окрестностях пруда; Софи, часто с Дианой, наносила необходимые визиты или принимала гостей; Диана постоянно занималась выездкой своих арабских скакунов; Кларисса обучала Джорджа и Бригиту латыни и французскому и много читала, подняв пыль веков с множества книг; и всегда рядом были знакомые лица – в доме, на конюшнях, в деревне и по всей округе. А дома, если кто-то забывал о своих обязанностях, всегда был Киллик, который не стеснялся о них напомнить; в то время как очень частые разногласия между Бонденом и Мэнсоном по поводу границ между правами рулевого капитана и его дворецкого не позволяли семейной гармонии стать слишком монотонной или приторной.

Затем – Джек по-прежнему раз в неделю ездил в Пул, – после хорошего урожая наступила осень, и они со Стивеном настреляли изрядное количество вулкомбских куропаток, несколько фазанов, – почти наверняка наследство капитана Гриффитса (дом был заперт, а смотрителей распустили), – лесных голубей, кроликов, зайцев и изредка перепелок.

В ноябре Джек, Диана и Стивен начали охотиться с гончими мистера Колвина; и с этого времени и до наступления сильных морозов все трое выезжали в поля, по крайней мере, раз в неделю, редко возвращаясь без добычи, и было несколько особенно удачных выездов. А когда морозы все-таки наступили, они принесли с собой огромное количество свияг и острохвостых тетеревов и даже трех темноклювых гагар, оказавших честь пруду на общинной земле. Однако все эти занятия – действительно приятные для тех, у кого был такой вкус и чей организм был способен выдержать нагрузки, – никогда не заставляли Джека надолго покидать верфь Сеппингса. Время от времени Стивен, номинальный владелец "Сюрприза", ездил с ним, чтобы посмотреть, как медленно, но неуклонно продвигаются работы; но как только на пруду появились гагары, а также, судя по всему, полярная сова, его уже невозможно было выманить из тщательно подготовленной засидки.

И все же однажды, вскоре после Рождества, когда врожденное чутье северных птиц подсказало им, что теперь они могут вернуться на свои унылые пустоши, а полярная сова все-таки оказалась обманом, Стивен отправился встречать своего возвращающегося друга и обнаружил его на дороге, по которой тот всегда ездил, как раз по эту сторону Саутэма. Он ехал ему навстречу с большим нетерпением, потому что Джек отсутствовал с понедельника, так как в Портсмуте встречался с друзьями, с помощью которых он надеялся раздобыть немного меди, которой все еще катастрофически не хватало.

– Рад вас видеть, – крикнул доктор еще за несколько метров, а подъехав ближе, спросил: – Что такое, Джек? Вы заболели? Злитесь?

– Нет, – ответил Джек. – Просто замерз и немного расстроился. Я проезжал через Портсмут, как я вам говорил, и там, на Коммон-Хард, совсем рядом с "Кораблем", я увидел лорда Кейта, который спускался к своей шлюпке. Я, конечно, отошел в сторону, снял шляпу и стоял там, улыбаясь, как болван. Он посмотрел прямо сквозь меня, и выражение его лица совершенно не изменилось. Я никогда не видел этого человека, которого я так уважал, таким холодным и жестоким. Боже мой, это о многом говорит; не удивительно, что я стал выглядеть еще более желтым.

– А леди Кейт с ним была?

– Куини? Да, и ее я знаю еще дольше. Она опиралась на руку своей служанки, вся закутанная в меховую накидку, и смотрела вниз; хотя, конечно, там действительно нужно было смотреть под ноги. В любом случае, мне хотелось бы так думать: ведь мы так давно знакомы, я практически вырос у нее на руках. Я не осмелился ее окликнуть.

– Адмирал направляется на Средиземное море, полагаю?

– Да. На борту "Ройял Соверена".

– Такая ответственность, столько всего нужно помнить! А ведь лорду Кейту должно быть уже лет семьдесят.

– Да. Я понимаю, о чем вы говорите, и надеюсь, что вы правы. Однако позвольте мне сообщить вам кое-что более радостное: Сеппингс заканчивает корпус на следующей неделе, и это такая тонкая, чуть ли не столярная работа. И у нас уже есть медь, две с лишним тысячи листов, и пятьсот килограмм гвоздей, а также десять стоп бумаги, которую нужно подложить под обшивку. Он думает, что сможет все закончить в первую или вторую неделю февраля.

– Я очень этому рад, – сказал Стивен. – потому что я получил известия от наших чилийских друзей. Они будут в Фуншале к концу месяца или в первых числах марта.

– В марте на Мадейре погода бывает просто прелестная. Я так хотел бы показать детям апельсины и лимоны.

– Кремовые яблони.

– Ананасы и бананы.

– И на Мадейре обитает эндемичный крапивник, которого я никогда не видел, не говоря уже о его яйцах.

– Если мы собираемся отплыть во вторую неделю февраля, – сказал Джек. – я должен как можно скорее съездить в Шелмерстон и набрать матросов из лучших ветеранов "Сюрприза". Несмотря на то, что после заключения мира с американцами мы не можем обещать им призовых денег, я все же думаю, что у нас будет хороший выбор, потому что многие команды были списаны на берег, а торговые суда не хотят брать новых моряков, пока торговля не восстановится в прежнем объеме.

Итак, вторая неделя февраля приобрела огромное значение. Джордж и Бригита постоянно изучали календарь и до такой степени стали пренебрегать уроками, что Кларисса, которая очень редко употребляла грубые слова, когда дело касалось детей, однажды сказала, что они – пара безмозглых простофиль, годных только на то, чтобы выносить навоз из конюшни. Все силы Софи и Дианы уходили на приготовления: сбор одежды для разной погоды, ожидаемой в море и на Мадейре, поддержание надлежащего порядка в доме и на птичьем дворе в их отсутствие, и тысячи других мелочей, которым нет названия. К счастью, у Софи теперь была экономка, старая знакомая из деревни по имени миссис Флауэр; она была вдовой и до замужества работала в прислугах, начав служить в кладовой в Вулкомбе, еще при матери Джека; но даже при этом, как только была назначена дата выезда, сколько всего было нужно успеть! И все равно потом произошло неописуемое замешательство, почти паника, когда капитан Обри, вернувшись из Пула, весело сказал:

– Ну, вот, все готово, Хардинг, Сомерс и Хьюэлл будут очень рады поучаствовать. Последний слой чернения на реях высох, выбленки на вантах увязаны, припасы и вода погружены, попутный ветер и устойчивый барометр, и мы можем подняться на борт уже завтра.

Они поднялись на борт не завтра, но очень скоро; и когда они подъехали к Пулу, в карете напротив Клариссы сидела и клевала носом очень бледная, измученная нервотрепкой Софи. А к тому моменту, как они увидели "Сюрприз", она заснула с открытым ртом. Джордж и Бригита в целом были послушными, ласковыми детьми, и, увидев, что она уснула, притихли; но при виде "Сюрприза" Бригита нежно положила руку ей на колено и прошептала:

– А вот и он.

Софи мгновенно проснулась и увидела маленький фрегат, – весь как с иголочки, свежевыкрашенный, с выровненными реями и свернутыми парусами. Казалось, все на нем, затаив дыхание, ожидали, что на борт поднимется сам король (теперь, увы, принц-регент) в сопровождении свиты адмиралов; и, конечно же, на борту следили за красивой зеленой каретой, которой управляла леди.

Причем эта леди выглядела великолепно, и они приняли бы ее, капитана с женой и доктора на борт со всеми сдержанными формальностями, допустимыми на частном судне, – по сути, на большой океанской яхте. Но Бригита, эта бесстрашная путешественница (она когда-то пересекла Ла-Манш на "Рингле"), вырвалась из-под опеки и бросилась вперед по мосткам, чтобы поприветствовать и даже обнять своих бывших товарищей по плаванию, сорвав скромную церемонию, которую они собирались провести.

Она восхищалась лодками, кораблями и морем; во время своего первого плавания, а также второго, на пакетботе, который доставил ее обратно из Валенсии, она узнала и до сих пор не забыла огромное количество матросских словечек и теперь объясняла их все Джорджу высоким, ясным голосом, пока они сновали с кормы на нос и обратно.

– Добро пожаловать на борт, сэр, – сказал Хардинг. – Что за прелестное судно. А в море он тоже проявляет себя достойно?

– Он может держать почти так же круто к ветру, как вон тот чудесный "Рингл", – ответил Джек, кивая на тендер, качавшийся на воде неподалеку. – И под ветер его практически не сносит. Мне жаль, что приходится оставить шхуну здесь, – Хардинг взглянул на него, но на флоте не принято было расспрашивать старших офицеров, даже на таком судне, как это, с женщинами и детьми на палубе и без морских пехотинцев.

Отдавая должное сдержанности своего первого лейтенанта, Джек сказал:

– Но синий катер тоже обшили медью, и если мы сдвинем его мачту немного к носу, я думаю, он станет отличной заменой.

Вернув свое состояние, Стивен дал распоряжение снабдить корабль всем самым лучшим; и Джек, который чувствовал себя свободнее после получения денег за последний приз, заполнил те пробелы, которые мог заметить только моряк, добавив, среди прочего, снасти из манильской пеньки, блоки самого лучшего качества, полные комплекты парусов для любой погоды, нарезанные настоящим мастером своего дела из превосходной парусины.

Все еще дул попутный ветер, и барометр был на удивление стабилен, когда они, приняв на борт свежее молоко и овощи, отчалили, вышли из гавани, расправили свои белоснежные крылья и унеслись прочь с отливом.

– Вот это грота-брас! – крикнула Бригита, когда они убирали паруса для идеально плавного отплытия. – Нет, дурачок, в конце рея, – Она охрипла от объяснений, и Джордж, хотя и признавал ее превосходство, все больше мрачнел. Но теперь, когда "Сюрприз" столкнулся с волнением и качкой, а поднимаемая им волна становилась все больше, с захватывающим дух шипением проносясь вдоль борта, вся доброта и искренность вернулись к нему, и он поклялся, что поднимется на верхушку мачты, как только матросы будут не так заняты.

На самом деле, его отец, зная, что Джордж не страдает ни головокружением, ни морской болезнью, вскоре после этого взял его с собой наверх, если не на самую верхушку мачты, то, по крайней мере, на грота-салинг, стоя на грот-марсе и направляя снизу его ноги. День был погожий и ясный, и с такой высоты Джордж мог видеть километров на тридцать вокруг: огромное сверкающее море с несколькими судами по левому борту и английское побережье, простиравшееся все дальше и дальше по правому борту.

– Если посмотришь назад, то увидишь Уайт, – сказал Джек, двигаясь с легкостью паука, – огромного, но очень доброго паука. Восторженный вид Джорджа тронул его сердце, и вскоре он сказал: – Некоторым сначала не совсем нравится находиться здесь, наверху.

– О, сэр, – воскликнул Джордж. – Мне совсем не страшно, можно я заберусь на самый верх мачты?

– Храни тебя Бог, – сказал Джек, смеясь. – Скоро, но не раньше, чем почувствуешь себя как дома на салинге. Вон там Сейнт-Альбанс-Хед[132], а за ним Лалворт. Мы делаем около восьми узлов и держим курс на юго-юго-запад, так что примерно к обеду ты, возможно, увидишь Олдерни[133] и, возможно, оконечность мыса Хаг во Франции.

Джордж радостно засмеялся и повторил:

– Мыс Хаг во Франции.

Когда, наконец, его удалось убедить покинуть салинг и спуститься на грот-марс и дальше вниз по вантам, он, как и его отец, съехал последние пару метров до палубы по бакштагу. Отряхнув руки, он с сияющим лицом посмотрел на Джека и сказал:

– О, сэр, я тоже буду моряком. Лучше ничего и вообразить нельзя.

Во время этого довольно продолжительного путешествия не произошло ничего, что могло бы изменить его мнение. Почти неизменный северо-восточный бриз изо дня в день нес их вперед со скоростью от семи до десяти узлов, и хотя ночью они убирали брамсели и иногда брали рифы на марселях, часто казалось, что они достигнут острова уже через неделю. И все же раз или два ветер поворачивал им навстречу, и дети с удовольствием наблюдали, как фрегат шел галсами, что выполнялось с удивительной легкостью и плавностью, потому что он был настолько маневренным, насколько это вообще возможно для корабля, и в его команде были настоящие моряки, которые плавали на нем много лет, часто в очень бурных морях.

Только однажды ветер совсем стих, но об этом почти никто не пожалел, потому что все на борту смогли понаблюдать, как группа дельфинов жадно набросилась на стаю сарганов, которая уменьшалась прямо на глазах. Затем, когда Джордж и его отец, нырнув в море из шлюпки-четверки, вернулись на корабль, они все уставились на черепаху – по-видимому, спавшую, – прямо под кормой фрегата.

– Ее же нельзя есть. О, ее же не съедят, – сказала Бригита, с тревогой посмотрев на Стивена: она любила черепах и слышала, что из них варят суп.

– О, нет, что ты, – ответил Стивен. – Это каретта, морская черепаха.

В тот вечер матросы пели и танцевали на баке, пока не сменилась вахта, и так закончился день, который, казалось, был создан для того, чтобы море навсегда завоевало сердце мальчишки. Джордж дважды поднимался на грота-салинг с Бонденом, и для полного совершенства не хватало только кита.

Но зато остров, широко раскинувшийся по эту сторону горизонта на следующее утро, стал отличной заменой киту, – остров с высокими горами посередине, покрытыми снегом, хотя здесь, внизу, даже после завтрака можно было гулять в одежде без рукавов. По левому борту, километрах в тридцати, виднелся еще один остров, а прямо по курсу – несколько длинных, узких скал, которые, как сказали матросы, назывались Дезертас. И все же, хотя в этом названии было свое очарование, они не отводили глаз от самой Мадейры, которая становилась все ближе и ближе, а ее побережье, часто с отвесными скалами, неуклонно перемещалось слева направо.

– О, как бы я хотела, чтобы Падин был здесь, – сказала Бригита. – Он очень любит скалы.

– Кто-то же должен охранять дом, когда все мужчины в отъезде, – сказал Джордж. – А Падин такой сильный, что может разорвать льва пополам. К тому же им с конюхом нужно было отогнать карету обратно домой.

"Сюрприз" прошел сквозь группу португальских корабликов[134], этих медуз с чем-то вроде гребня, выступающего высоко над поверхностью, с помощью которого они, как говорят, плывут, помогая себе ужасно ядовитыми жалящими щупальцами, свисающими глубоко вниз.

– Если бы вы оказались среди этих тварей, мастер Джордж, – сказал Джо Плейс, который плавал с Джеком по всему свету. – вы бы умерли в страшных муках, не успев и на борт вернуться живым, – Он рассмеялся и добавил: – Хуже, чем попасть к акулам, это ведь длится дольше, – И он снова усмехнулся над своей мыслью.

Но это не испортило никому настроения, ведь перед ними открылась гавань Фуншала, бухта, заполненная судами, с небольшим фортом на островной скале, а за ней показался город – белые домики, возвышающиеся один над другим на огромную высоту, среди которых зеленели пальмы, затем виноградники и поля сахарного тростника, поднимавшиеся выше и выше, к горам.

Стивен пришел на бак – женщины внизу были заняты упаковкой вещей в своей обычной, несколько раздраженной манере, – и в подзорную трубу показывал детям не только апельсины и лимоны, но и банановые деревья среди сахарного тростника, а также жителей острова, одетых в местные костюмы, очень необычные, но приятные для непривычного глаза.

Стоя у правого борта, Джек и Хардинг разглядывали корабли и суда в гавани. Здесь было немало торговых судов и очень много рыбацких лодок, но их интересовали прежде всего британские военные корабли.

– "Помона", тридцать восемь пушек, – с абсолютной уверенностью сказал Джек, ведь он сам захватил ее во время кампании на Маврикии. – Полагаю, сейчас ей командует Рэнгем.

– Да, сэр, думаю, вы правы. А за ней – "Дувр", тридцать два орудия; но теперь он используется как транспорт. Я уверен, что вы заметили английский флаг над маленьким фортом, сэр?

– Да. И над замком, что высится над городом, тоже. Похоже, мы присматриваем за этим местом для португальцев еще с тех времен, когда и мы, и они воевали с Испанией. А вон там, за бригом, два корвета, "Радуга" и "Ганимед". Нам лучше встать на якорь между берегом и "Ганимедом", так мы укроемся от волнения. Дамам ни к чему было бы промокнуть. Они бы не стали возражать и против боцманского стула, чтобы спуститься в шлюпку.

Они действительно не возражали и тихо сидели на корме катера вместе с Джеком и Стивеном, а дети втиснулись туда, где могли поместиться, при этом им было запрещено опускать руки в воду, разговаривать или баловаться; и вот они пробирались между многочисленными лодками, которые сновали туда-сюда между берегом и кораблями, перевозя воду и припасы в одном направлении, а в другом – довольных матросов с военно-морских судов, направлявшихся в увольнение и одетых в выходную форму.

Когда катер был уже в двух-трех кабельтовых от берега, Стивен прошептал Джеку:

– Мне кажется, я вижу там наших чилийских друзей.

Он оказался прав. Катер врезался носом в мелкую гальку, и гребцы вытащили его на берег. Чилийцы с бесконечной вежливостью помогли дамам выйти на берег и сказали Стивену, что вся компания – их гости, и они заказали экипаж, чтобы отвезти их в английскую гостиницу. Это оказались запряженные волами сани c навесом, рассчитанные на четверых, с широкими деревянными полозьями, которые более или менее легко скользили по крутому неровному склону. Однако дети, хотя и были довольно послушными в обычной жизни, наотрез отказались в них садиться и бежали рядом или описывали круги поблизости.

Заведение могло бы сойти за приличную гостиницу в провинциальном городке в Англии, если бы не буйные заросли тропических растений во дворе; и здесь, пока женщины распаковывали вещи, Джек, Хардинг и Стивен встретили нескольких знакомых моряков. Стивен заметил хирурга с "Помоны", который подошел и спросил, как у него дела; они долго разговаривали, пока Джек и чилийцы не отправились показывать Софи, Клариссе и детям чудеса Фуншала. Стивену нравился мистер Гловер, этот в высшей степени уважаемый, добросовестный врач, который, поколебавшись, спросил:

– Вы не сочтете неприличным, если я расскажу об одном из ваших пациентов?

– О нет, прошу вас, говорите, – ответил Стивен.

– Ну, что ж, недавно я был на борту "Королевы Шарлотты", и Шерман попросил меня взглянуть на адмирала. Я нашел, что его состояние значительно ухудшилось. Шерман согласился со мной; он сказал, что вы прописали наперстянку и что они с адмиралом заметили значительное улучшение через два или три дня. Затем пациент увеличил дозу, а когда Шерман запротестовал, сказал, что вы врач и, следовательно, знаете больше, чем простой хирург. Более того, он, по-видимому, либо конфисковал флакон, либо получил препарат из другого источника, – здесь рассказ бедняги Шермана был довольно путаным, хотя я должен сказать, что он совсем не критиковал ваше назначение, – но в любом случае несчастный адмирал, должно быть, к настоящему времени употребил очень большие количества. Когда я осмотрел его и сказал, что это серьезное и очень опасное превышение дозы, он едва ли меня понял.

– Спасибо, дорогой коллега, – сказал Стивен. – Я немедленно, сейчас же напишу лорду Странраеру и попробую отговорить его в самых решительных выражениях. И я пошлю Шерману записку с предложением использовать настойку опия, чтобы унять постоянное беспокойство, сопровождающее такое состояние, а затем как можно скорее отправить адмирала на берег.

– Если он раньше не сойдет в могилу, – тихо добавил Гловер. – А теперь, может быть, вы сможете взглянуть на моего бедного капитана? У него перелом ноги, – обычное падение в люк, – и сейчас он в монастырской больнице, что неподалеку. Я уверен, что его такой визит очень подбодрит. Кроме того, должен признать, что он слишком долго не срастается. Я был бы рад услышать ваше мнение.

Чилийцы были добрыми, гостеприимными, учтивыми господами; очевидно, они знали, что капитан Обри и доктор Мэтьюрин хотели, чтобы их семьи увидели остров до того, как пакетбот отправится в Англию через две недели, но ведь они также желали как можно скорее увезти Джека в Южную Америку. И поэтому они показывали им остров с такой скоростью, что даже дети в изнеможении умолкли: за одно утро осмотрели два виноградника и обширную плантацию сахарного тростника, а после обеда – собор и мавзолей. На следующий день они отправились в горы верхом на мулах, с остановкой, чтобы осмотреть любопытные сооружения, в которых мадера выдерживалась в огромных бочках при температуре, которая даже в турецкой бане была бы сочтена чрезмерной. На следующий день было обещано еще одно таинственное приключение, и жертвы такого гостеприимства обсуждали различные варианты побега, сидя на террасе отеля, поедая великолепный английский завтрак и любуясь видом на гавань, когда Джек увидел, как шебека с необычайным количеством парусов ворвалась в гавань, протиснулась между пришвартованными кораблями и остановилась у причала. Молодой лейтенант в парадной форме военного флота выскочил на берег, пробежал по набережной и исчез в узких улочках.

– Ей-Богу, этот парень очень торопился, – сказал Джек, расслабляясь. – Я был уверен, что они кому-нибудь оборвут якорный канат. Милая, будь так добра, налей мне еще чашечку кофе. Я уже все выпил.

Кофе был передан и принят с благодарностью, но не было выпито и половины чашки, как появился тот молодой лейтенант. Он огляделся, увидел Джека, подошел ближе, снял шляпу и попросил прощения за то, что прерывает капитана Обри, но у него было письмо от адмирала.

– Спасибо, мистер Адамс, – сказал Джек, который в последний раз видел его мичманом. – Присядьте и выпейте чего-нибудь прохладительного, пока я почитаю это у себя в комнате. Прошу меня простить, дамы и господа, – добавил он, взяв письмо и поклонившись.

Письмо было от лорда Кейта, и оно было отправлено с "Ройял Соверена" в море 28 февраля 1815 года. В нем говорилось следующее:

"Мой дорогой Обри, мой рулевой Том сказал мне, что на днях я не заметил вас на Коммон-Хард. Я искренне сожалею о случившемся, потому что это могло показаться преднамеренным и привести к недоразумению.

Однако ваш и доктора Мэтьюрина близкий друг из Адмиралтейства сказал мне, где вас найти, так что надеюсь, что смогу исправить эту оплошность, а также и другие недоразумения, потому что сейчас нам нужны хорошие офицеры.

Позавчера Наполеон сбежал с острова Эльба. Вы должны взять под свое командование все корабли Его Величества, находящиеся в настоящее время в Фуншале, поднять свой брейд-вымпел на "Помоне", и, как только к вам присоединится "Брисеида", вам следует, не теряя ни минуты, направиться в Гибралтар, чтобы там заблокировать все выходы из пролива для любых судов до дальнейшего распоряжения. И для этих целей прилагаемый приказ дает вам соответствующие полномочия.

С наилучшими пожеланиями вам и миссис Обри, искренне ваш,

Кейт"

А внизу знакомой рукой было приписано:

"Дорогой Джек, я так рада за вас, с любовью, Куини".