Земля Священного Огня

Пролог

ЗЕМЛЯ СВЯЩЕННОГО ОГНЯ

ГОРДОН ДОГЕРТИ

Структура высшего командования Восточной имперской армии

См. глоссарий (в конце книги) для описания терминов

Структура XI легиона Клавдия Верного и Преданного

См. глоссарий (в конце книги) для описания терминов

Римско-персидская граница, ок. 377 г. н.э.

Месопотамия, Западная Персия

25 июня 363 г. н.э.

Легионы Империи бежали. Они с грохотом катились на запад по раскаленной равнине, и полуденное солнце, словно персидский шпион, злобно взирало на них с высоты. Легионеры, сирийские лучники, армянские пращники и закованные в железо всадники — всего более тридцати тысяч человек, изможденных, мокрых от пота, в побитых и покрытых коркой пыли доспехах. Их неровный, сбившийся строй выдавал великую муку. На бегу каждый бросал испуганные взгляды через плечо, облизывая пересохшим языком потрескавшиеся, кровоточащие губы.

В голове отступающей колонны Императорскую гвардию вел комес доместикорум Иовиан. Он выглядел внушительно: высокий, широкоплечий, с обветренным румяным лицом. Но нависшие брови скрывали страх в глазах. Жгучий ужас покалывал внутренности при мысли о тех, кто их преследовал. «Не оглядывайся», — беззвучно шептал он, устремив взор на запад. Там были лишь золотая пыль и лазурное небо, но скоро они выйдут к восточному берегу Тигра. Скоро воссоединятся с римским флотом. Скоро он будет в безопасности на борту биремы, а затем — в римской Месопотамии, на западном берегу реки. В этот миг в голове вспыхнул образ: тысячи легионеров, убитых в этой проклятой кампании, смотрят на него серыми, безжизненными глазами. В последние недели они сражались и умирали в самых свирепых битвах, какие ему доводилось видеть. Они больше никогда не почувствуют солнца на коже и ласки любимых. Иовиан же едва запятнал свой меч в этом походе. И все же вот он, мечтает лишь о собственном спасении. Он нахмурился, гоня прочь трусливые мысли, пока отвращение к самому себе сжимало и выкручивало сердце. Он кусал нижнюю губу, пока не почувствовал вкус крови, а затем поднял взгляд на фигуру, едущую чуть впереди.

Император Юлиан восседал на белом жеребце; венок, словно корона, обнимал его льняные кудри. На нем не было доспехов — лишь белоснежные одежды и пояс с мечом. В этом был весь он. Человек, который отрекся от христианского Бога и возродил старые языческие обычаи. Непреклонный и бесстрашный лидер, который привел армию в эти пылающие земли, намереваясь покончить с вековой персидской угрозой. Легионы любили его, прославляя за, казалось бы, бесконечную отвагу. Юлиан был всем тем, чем мечтал стать Иовиан.

«Откуда... откуда ты черпаешь смелость?» — одними губами спросил Иовиан.

Но зависть угасла, когда он увидел нечто впереди: мерцающая золотая бесконечность теперь предлагала слабую, сверкающую бирюзовую нить. Тигр! Сердце на мгновение взмыло вверх, но тут же он нахмурился, заметив кое-что еще: темное пятно у берегов. Дрожащее марево рассеялось, открывая последние струйки черного дыма, спиралью поднимающиеся от сожженного римского флота. Обугленные бревна, рваные паруса и тлеющие мачты, торчащие во все стороны. Сотни судов. Полностью уничтожены.

Иовиан замедлил ход. Остальная колонна тоже сбавила темп; челюсти солдат отвисли, когда едкий привкус древесного дыма затанцевал в душном воздухе. Он оглядел своих гвардейцев, варившихся заживо в чешуйчатых доспехах. Они таращились на флот, а затем в ужасе оборачивались, глядя на неподвижный и безмолвный горизонт позади. По всей огромной колонне прокатился гул панических шепотков. Глаза метались по знойной земле, а затем все взгляды устремились на Императора.

— Император? — выдохнул Иовиан, не в силах скрыть дрожь в голосе. — Это сделали персы?

Император Юлиан мрачно смотрел на уничтоженный флот, затем едва заметно покачал головой.

— Нет, не персы.

Ужас пронзил грудь Иовиана, когда он осознал случившееся.

Император Юлиан продолжил:

— У меня не было выбора. Когда мы отходили от этих берегов, я приказал сжечь флот, чтобы он не попал в руки персов.

— Но как же мы... — Глаза Иовиана метнулись к дальнему берегу реки. Спасение было на виду, но недосягаемо, за бурными водами Тигра. Это не храбрость, это безумие! Гордыня императора станет их погибелью.

— Флота больше нет. Но берег реки защитит наш тыл и фланги, — сказал Император Юлиан, разворачивая коня, чтобы осмотреть свою истрепанную армию, а затем взглянуть на восток. Он подмигнул, силясь прозреть сквозь висящее там марево. Внезапно он выпрямился в седле, и уверенный оскал расползся по его лицу. — Да... Похоже, сегодня нас ждет либо смерть, либо слава.

По телу Иовиана побежали мурашки, когда он повернулся, чтобы проследить за взглядом императора.

Восточный горизонт не предлагал ничего, кроме размытого пятна, где золотая пыль встречалась с лазурным небом. Затем над землей прокатился громовой удар. Потом еще один.

— Персидские боевые барабаны! — завыл чей-то панический голос. — Они снова идут за нами!

Марево дрогнуло, и появилась серебристая точка, медленно расширяясь и заполняя восточный горизонт, словно рога железного быка. Теперь боевые барабаны пульсировали в нетерпеливом ритме.

Иовиан уставился на это зрелище, разинув рот. Кавалерия саваран, персидская военная машина, лучшие воины шахиншаха Шапура II. Казалось, они восстали из песков, подобно демонам. Море наконечников копий, железных шлемов и всадников. Каждый гунд из тысячи человек делился на десять джарафшей по сто, и каждая сотня несла знамя из развевающейся ткани — яркие красные, зеленые, золотые и синие полотна с изображением медведей, оленей, змей и львов. И эти бесконечные ряды перемежались огромными, свирепыми и слишком реальными созданиями, подобных которым Иовиан никогда прежде не видел: твари с раскачивающимися, закованными в броню хоботами, покрытыми бронзой бивнями и башенками, набитыми лучниками, привязанными к их широким спинам.

Савараны пришли, чтобы уничтожить римскую военную машину, которая вонзилась в сердце персидских земель, легионы, которые всего несколько дней назад осмелились попытаться осадить столицу Сасанидов, Ктесифон. Перед этой армией шла группа магов в темных одеяниях, высоко держа украшенные драгоценными камнями позолоченные факелы, пламя которых металось и дергалось, как змеиные языки. Маги несли его, зороастрийский Священный Огонь, как свидетельство их великого бога, Ахура Мазды, и для вдохновения масс, марширующих позади.

Иовиан почувствовал спазм в горле и знакомую дрожь в конечностях. Привычка напиваться вином по утрам стала омерзительной, но он не мог от нее избавиться, пытаясь справиться с бременем своего высокого поста защитника императора. Он посмотрел на своих гвардейцев, отчаянно пытаясь найти слова, чтобы воодушевить их. Он облизнул губы,

— Стр-строиться, л-лицом... — отрывистое бормотание замерло в горле и вызвало лишь недоуменные взгляды его людей. Отвращение к себе теперь душило сердце.

Но его позор длился недолго, так как Император Юлиан вновь взял дело в свои руки.

— Строиться! Лицом к врагу! — крикнул Юлиан, ударив пятками своего белого жеребца, отчего зверь встал на дыбы и заржал. Буцины были поднесены к губам, рога завыли над рядами, неистово замахали штандарты. Словно серебряная змея, разрозненная масса отступающих римлян собралась воедино и развернулась, образуя широкую и глубокую линию, обращенную на восток. Они выставили стену из побитых щитов и лес копий. На каждом фланге ала примерно из пятисот конных лучников заерзала в седлах, накладывая стрелы на тетиву и щурясь под краями шлемов, выцеливая врага. Эти римские всадники были надежно защищены чешуйчатыми доспехами и вооружены лучшими композитными луками, но сегодня они встретили достойного соперника.

Боевого клича Императора Юлиана хватило, чтобы выбить страх из многих тысяч римских сердец. Но не из сердца Иовиана. Находясь на правом фланге римлян, он и его императорские гвардейцы стояли в первом ряду. Язык его сморщился и совершенно пересох, а мочевой пузырь, казалось, готов был лопнуть. Сегодня битвы не избежать. Белые вспышки замелькали перед глазами, и он почувствовал, как внутренности превращаются в жижу, когда увидел выстроившихся перед ними всадников саваран. Сплошная стена клибанариев; всадники в железных масках, не выказывающие ни капли человечности, броня везде, где должна быть плоть, и высокие остроконечные шлемы с развевающимися плюмажами. Тысячи их. Остро заточенные пики, удерживаемые двумя руками. Гибкие скакуны, облаченные в железные латы и чешуйчатые попоны. Всадники выбрали цели, а затем с улюлюкающим боевым кличем пустили своих скрежещущих зубами, брызжущих пеной коней в атаку рысью.

Иовиан взревел — но не с дерзким вызовом, как императорские гвардейцы вокруг него, а от полнейшего, животного ужаса. Он крепко зажмурился, чувствуя омерзение к собственному трусливому нутру. В этой тьме малодушия ему показалось, что испепеляющий зной на мгновение отступил. Он приоткрыл один глаз и увидел, что небо почернело: лазурь скрылась за грозовой тучей персидских стрел, которая на миг зависла в зените, прежде чем обрушиться вниз стаей железных хищников. Ноги Иовиана онемели и отказывались подчиняться первобытному инстинкту, требующему бежать. Он остолбенело смотрел, как люди вокруг рассыпаются в стороны: кто-то ломал строй, кто-то пятился, пытаясь уклониться от смертельного града. Они не слышали крика императора Юлиана, призывавшего держать строй. Стрелы вонзались в спины, шеи и конечности. Тонкая алая взвесь повисла в воздухе над охваченными паникой римскими рядами, и сотни солдат пали. Иовиан дрожал, не веря своим глазам: стрелы торчали в земле и в трупах вокруг него, но сам он был невредим. Затем он услышал, как снова завыли персидские боевые рога, и увидел блеск тысяч вражеских пик, опускающихся в горизонтальное положение, словно вытянутые обвиняющие персты. Всадники-клибанарии прижались к седлам и пустили коней в галоп. Персидские стрелы размягчили римские ряды, теперь же копья должны были изрубить легионы в куски.

Иовиан встретился взглядом с нечеловеческими прорезями маски всадника, несущегося прямо на него, сжал висящий на шее амулет Хрисмон — единственное, что придавало ему хоть каплю смелости, — и издал прощальный вопль, когда лавина саваран врезалась в римский строй. Все кончилось в одну вспышку стали. Удар выбил копье из рук Иовиана и сбил его с ног. Небо и земля поменялись местами, копыта и сапоги прогремели мимо, пыль и кровь забили горло, ослепляя его. Затем он почувствовал, как яростно содрогается земля. Воздух наполнился трубным ревом огромных бивненосных тварей. А следом грянул страшный хор хруста костей, разрываемой плоти и человеческих воплей. Наконец, словно морской отлив, все стихло, и он провалился в небытие.

Он полагал, что долгая тьма, последовавшая за этим, и была смертью. Но он все еще что-то чувствовал. Раскалывающую боль в голове. Затем далекий, глухой крик прорезал мрак.

— Император Юлиан убит! Бросайте оружие, и, быть может, они пощадят нас!

В своем смятении Иовиан гадал, были ли это голоса мертвых, сопровождающих его в загробную жизнь. Возможно, его преданность христианскому Богу оказалась благоразумной. Потом он понял, что плывет или, возможно, его несут. Он вложил все силы в попытку пошевелиться, но с губ сорвался лишь болезненный стон.

— Комес доместикорум — он жив, — произнес чей-то голос.

— Значит, нет сомнений в том, что должно произойти, — добавил другой.

Наконец Иовиан с трудом разлепил глаза. Он лежал на походной койке в рваной, прокопченной римской палатке. Гвардейцы смотрели на него — круг грязных, окровавленных и угрюмых лиц. Ближайший из них шагнул вперед и сунул ему в руки белую мантию и венок. Иовиан уставился на темно-красное пятно на животе мантии — кровь императора Юлиана.

Затем, как один, гвардейцы подняли руки, чтобы отсалютовать, и крикнули:

— Император!

Он поднял на них взгляд. Ужас, какого он еще не знал, стиснул его сердце.

***

Шло утро после битвы. Рассветный воздух был уже теплым и все еще пропитанным запахом разложения и смерти. Туча птиц-падальщиков с криками кружила над головой. Потрепанные остатки римской армии жались к берегам Тигра, съежившись в массе наспех поставленных палаток и ветхих частоколов, прижатые к реке линией саваран, охватившей их подобно рогам быка. Из римского лагеря вышла группа из восьмидесяти человек, пересекла короткий участок ничейной земли и вошла в самое сердце вражеского стана.

Походка Иовиана под пристальным вниманием стольких глаз была неловкой и неровной. Множество персидских воинов, чьи силуэты вырисовывались на фоне зари, злобно взирали на него, и он чувствовал, как взгляды его собственных людей жгут спину. Таков был его первый долг, как посоветовали ему солдаты: встретиться с Шапуром и просить о мире. Пыль щипала ноздри, воздух огнем обжигал легкие. Его белые императорские одежды уже промокли от пота. Привычного бурдюка вина этим утром оказалось недостаточно. Чтобы унять боль от боевых ран и успокоить нервы, ему потребовалось два. И все же его била дрожь.

Море персидских воинов расступилось перед ним, открывая огромный шатер в центре их позиций. Трепещущие знамена-драфши окружали шатер, а один великолепный стяг венчал его, изображая золотую звезду, вспыхивающую на пурпурном фоне. Это был Драфш Кавиан, высший символ мощи Сасанидской Персии. На вершине знамени — там, где римские легионы водружали своих серебряных орлов, — парил ширококрылый ангел-хранитель, полуорёл-получеловек; это был Фаравахар, священный образ зороастрийской веры. Даже это безжизненное изваяние, казалось, взирало на Иовиана свысока, разжигая неуверенность в его душе.

Он

Иовиан замер перед ними, и его восемьдесят гвардейцев остановились позади. Он провел рукой по своему багровому лицу; налитые кровью глаза выпучились, губы дрожали. Теперь он был Императором Рима, богатым сверх всякого воображения, обладателем несказанной власти. И несмотря на все это, он не желал ничего больше, чем развернуться и бежать отсюда прочь. В своем воображении он видел воды Тигра, представлял, как бросается в его пенный поток, барахтаясь, чтобы добраться до другого берега. Пока он стоял безмолвно, стреляя глазами в этом приступе трусливого наваждения, по толпе пробежал ропот. Наконец два воина-пуштикбана откинули полог шатра. Вышел пожилой мужчина — разменявший, как прикинул Иовиан, уже шестой десяток. Он носил поразительный позолоченный череп барана со шкурой в качестве короны, а его широкое лицо было жестким и неумолимым, под стать барану. Седые волосы густыми тугими локонами спадали на плечи, борода была так же тщательно ухожена и умащена. От мужчины исходил приятный аромат душистого воска, пробивающийся сквозь вонь смерти. Изумрудно-пурпурная шелковая мантия облегала его плечи. Это был Шапур II, Царь Царей, Шахиншах всей Персии. Ужас Иовиана стал свирепым, словно волчата грызлись в его животе.

Шапур скользнул по Иовиану остекленевшим взглядом своих карих глаз, прежде чем опуститься на одно колено и простереться ниц, чтобы поцеловать пыль.

Иовиан нахмурился, мысли его метались. Тут один из гвардейцев больно ткнул его локтем в спину. Он тотчас осознал свою ошибку, поспешно упал на колено, а затем тоже лег плашмя, прижавшись губами к пыли. Таков был персидский обычай — знак уважения между противниками. Шапур поднялся первым, затем повернулся к шатру и жестом пригласил Иовиана внутрь.

Иовиан шагнул вперед, оставив гвардейцев позади. Внутри было приятно прохладно, пространство освещалось лишь мягким оранжевым сиянием дневного света, проникающего сквозь ткань. Приторный цветочный аромат струился от тлеющих конусов благовоний, услаждая воздух. Вдоль стен шатра были разложены военные трофеи, стояли рамы с натянутыми шкурами животных, древние щиты и скрещенные копья. В центре шатра стоял приземистый дубовый стол, за которым находилась странная пара. Одним был седовласый воин, могучий как бык, почти такой же старый, как Шапур; его широкое лицо исказилось от боли, а дыхание вырывалось с влажным хрипом. На животе у него была окровавленная повязка, едва прикрывавшая то, что выглядело как смертельная рана после вчерашней битвы, а поверх был надет красный шелковый халат, скрепленный брошью с изображением золотого льва. Другой был щуплым человеком с острым взглядом, одетым в синий шелк, и его Иовиан мог сравнить лишь с болезненной птицей-падальщиком. Он был лыс, кожа на черепе и лице была бледной и натянутой так тонко, что подчеркивала каждый контур костей и каждую змеящуюся вену. Глаза его были золотыми. Нос загибался острым клювом над тонкими бесцветными губами.

Шапур опустился на колени рядом с этой парой, затем жестом пригласил Иовиана сесть напротив. После этого шахиншах поочередно указал на раненого воина и иссохшего лысого человека:

— Кир, спахбад сатрапии Персида, и Рамак, архимаг этих земель, присоединятся к нашим переговорам.

Кир коротко кивнул, тогда как Рамак оставался неподвижен, словно изваяние, и его глаза, казалось, ощупывали Иовиана.

Иовиан неловко опустился на колени напротив них. Едва устроившись, он впился взглядом в серебряный кубок с темно-красным вином, который раб поставил перед ним. Он высунул язык, чтобы смочить губы, и уже потянулся к чаше, когда Шапур заговорил по-гречески:

— Мы встретились при скорбных обстоятельствах, римский брат.

Иовиан отдернул руку от кубка, проклиная свои трясущиеся пальцы. Во рту пересохло как никогда. Он заерзал, пытаясь сесть прямо и согнать страх с лица, но верхняя губа нервно дергалась.

— Ваши армии разбиты, — продолжил Шапур, — бежать вам некуда. Персидская сталь и темные, холодные глубины Тигра держат вас в капкане. Так как же мне поступить?

— Полагаю, мы сможем найти решение этой проблемы, персидский брат? — прохрипел Иовиан в ответ.

— О, я уверен, что сможем, — сказал Шапур. — На своем веку я видел много храбрых римлян, осмелившихся вторгнуться в эти земли. Я устал от их безрассудства и от того, что проливаю их кровь.

В уме Иовиана прозвучала колкость:«А ваши армии столь же часто и весело маршировали в римскую Анатолию и Сирию, объявляя эти земли своими по праву предков». Но страх сковал его прежде, чем он смог набраться смелости озвучить это, и потому он лишь кивнул.

— Я знаю мысли, что пляшут в вашем разуме, римлянин. Как владыкам востока и запада, нам обоим есть чем гордиться, но еще больше того, чего стоит стыдиться, — добавил Шапур; взгляд его стал отрешенным, а в словах проскользнула нотка покорности судьбе.

На драгоценное мгновение Иовиан почувствовал, как страх чуть отступил. Эта легендарная фигура, столь долго ведшая Персию и ее армии подобно богу, выглядела утомленной. Однако Кир и Рамак, казалось, не разделяли меланхолии своего шахиншаха. Кир смотрел с едва сдерживаемой гримасой, его презрение к Иовиану было очевидным. Архимаг Рамак, однако, озадачивал его больше всего. Этот человек изучал его пристально, словно читал мысли, как свиток. Затем архимаг перевел взгляд на Шапура, и Иовиан задался вопросом, может ли он так же легко читать великого Царя Царей. «Любопытное создание», — заключил Иовиан. Он схватил кубок и жадно глотнул вина, стремясь смыть свою тревогу.

Шапур продолжил:

— Борьба бесконечна: Рим терзает наши границы, а затем Персия вынуждена бить в ответ по римским. Туда и обратно. Опечаленные отцы взирают из загробного мира, как сыновья повторяют их глупости. — Он умолк, взгляд его снова стал далеким, словно он оказался во власти бури неприятных воспоминаний. Наконец он стряхнул с себя хандру, и его глаза вновь встретились с глазами Иовиана. — Сегодня в этой вечной борьбе господствует Персия. — Он помолчал мгновение, принимая молчание Иовиана как согласие, затем подвинул к нему стопку бумаг. На ней были начертаны два отрывка — один на

Иовиан кивнул, затем слушал, как Шапур зачитывает документ вслух. Практически вся удерживаемая Римом Месопотамия подлежала сдаче. Всё между Тигром и Евфратом. Пять богатых торговлей и стратегически важных областей, плюс пятнадцать надежно укрепленных фортов. Что еще хуже, три могучих города-крепости на западном берегу Евфрата — Нисибис, Сингара и Кастра Маврорум — должны быть оставлены Римом, а затем заселены персидскими гарнизонами и жителями. Это были оплоты восточной границы Рима. С этими тремя городами Шапур и его армии получат идеальный плацдарм, чтобы сокрушить остатки римской Сирии. Кровь застучала в ушах Иовиана. Глаза его забегали. Он вцепился в кубок и сделал глубокий глоток. И все же вино с трудом унимало панику.

— Вы должны принять эти уступки, — заключил Шапур, кладя свиток перед ним. — Иначе я буду вынужден очернить берега Тигра еще большим количеством крови.

Слова эти словно ледяное копье пронзили нутро Иовиана.

— Вы принимаете условия? — прошипел Кир, ударив кулаком по столу, затем поморщился и схватился за забинтованную рану.

— Умерь пыл, спахбад, — Шапур поднял примиряющую руку в сторону Кира. — Римлянин согласится, я уверен. Новые земли будут вашими, как мы и обсуждали.

Иовиан поднял глаза, моргая. Он посмотрел на свиток. Рядом лежало несколько свернутых копий. Губы его дрожали. До сих пор кротость и трусость терзали его жизнь, словно ненасытный паразит. Теперь это угрожало империи. Мысли кружились, как песчаная буря, пока он не увидел одну возможность. «Пусть забирают города-крепости, пусть забирают Месопотамию», — подумал он, — «но они должны дать что-то взамен».

— Позвольте мне представить вам поправку, — прохрипел он.

При этих словах глаза Шапура сузились. Кир в замешательстве нахмурился, затем Рамак наклонился к нему, шепча что-то на ухо.

Кир кивнул, затем смерил Иовиана злобным взглядом, морща нос:

— Вы не в том положении, чтобы торговаться.

Шапур поднял руку, останавливая спахбада.

— Сделка добродетельнее, чем очередная бойня. — Затем выражение его лица помрачнело. — Но это должна быть правильная сделка. Продолжайте.

Иовиан сглотнул.

— Забирайте Месопотамию. Но армии Персии никогда не должны ступать на запад от реки Евфрат. Взамен легионы Рима никогда не ступят на ее восточный берег.

При этих словах глаза Кира забегали туда-сюда в растерянности. Рамак казался безучастным, затем снова наклонился, чтобы пошептать на ухо Киру. Бледное лицо Кира сморщилось от гнева, и он пренебрежительно махнул рукой в сторону Иовиана.

— Когда наш клинок у его горла, он пытается диктовать судьбу нашего народа?

Иовиан продолжил, прежде чем Кир успел возразить снова.

— Хоть такая поправка сейчас может быть выгодна нам, так будет недолго. Вечная борьба, о которой вы говорите, несомненно, рано или поздно качнется обратно против Персии. Давайте покончим с этим. Здесь. Сейчас. — Он слышал эти слова, словно их произносил кто-то другой. Грудь покалывало от гордости.

Глаза Шапура забегали, пока он обдумывал предложение. Повисло долгое молчание.

— Благородное предложение, — произнес он наконец. — Но будут ли грядущие поколения соблюдать такое соглашение, когда мы оба станем лишь прахом и костями?

Персидский шахиншах обдумывал свои слова в новой тишине. Иовиан мысленно умолял его согласиться. Кир и Рамак наблюдали, прищурив глаза. Наконец Шапур едва заметно кивнул.

— Возможно, с некоторой корректировкой, поправка сможет принести стабильность нашим великим империям.

При этих словах Кир встал, его грудь вздымалась от отвращения.

— Я должен протестовать!

Шапур поднял взгляд на своего спахбада и спокойно произнес:

— Тогда оставь нас, Кир, пока мы будем прописывать тонкости соглашения.

Кир выпрямился, окинул собравшихся свирепым взглядом, затем вышел из-за стола. Иовиан инстинктивно напрягся, как натянутый лук, когда тот проходил мимо. Спахбад остановился у полога шатра — его дыхание вырывалось слабым и влажным хрипом — и жестом позвал Рамака с собой. Архимаг поначалу колебался, казалось, не в силах оторвать свой пристальный взгляд от Иовиана. Затем он тоже встал и последовал за Киром наружу.

— Кир — храбрый и верный спахбад, — пробормотал Шапур, когда пара покинула шатер, — но в последние годы его душа не знает покоя. С такой раной он не доживет до заката.

Иовиан хотел бы разделить жалость Шапура к этому человеку, но не мог думать ни о чем, кроме свитка перед собой. В нынешнем виде он позволял ему и его армии отступить в римскую Сирию живыми. Но с такими территориальными уступками его правление в качестве императора, вероятно, будет коротким и жестоким, а персидская армия сможет свободно развивать свое преимущество. Какой-то мир был необходим. Но будет ли вечный мир действительно возможен, или же стремление к нему поставит под угрозу его шансы закончить этот день свободным и живым? Он вздрогнул, вспомнив истории о прошлых римских императорах, встретивших свою судьбу от рук персидских правителей. Он все еще не был уверен, как далеко можно давить на великого Шапура. Формулировка поправки станет ключом; она может стать спасением для него или даже для империи. В этот момент его поразил вопрос: что из этого важнее?

То, как Иовиан поведет себя в эти мгновения, определит самую его суть. Трус он или герой.

Он вспомнил слова, которые отец часто повторял в пьяном угаре своих закатных лет, слова, которых Иовиан никогда не понимал. До сего момента.

Страх и отвага — братья, ведущие войну в человеческой душе.

Один приблизит твою гибель, другой взимает более мрачную дань.

Глава 1

Четырнадцать лет спустя

Май 377 г. н.э.

Римская провинция Фракия

Пронзительный ветер гнал холодную серую дождевую морось над пустынной фракийской равниной. Затем с юга показалась повозка. Груженная льном, она раскачивалась на мягкой траве; колеса врезались в мокрую почву, поднимая запах сырой земли. Мужчина и девочка на козлах промокли до нитки, волосы прилипли к лицам. Мужчина правил лошадьми, зажмурив один глаз от дождя, а другим всматриваясь в серую пелену впереди в поисках очертаний Адрианополя.

— Ты видишь его, отец? — спросила маленькая Тацита.

Понтий сплюнул дождевую воду с губ, когда повозка подпрыгнула на очередной рытвине.

— Еще нет, — нервно бросил он, вглядываясь в серость, — еще нет.

Он с самого начала переживал из-за этого короткого пути. Дорога была коварной, и он не раз сбивался с курса, но если они доберутся до рынка в

Едва он утешил себя этой мыслью, как из окружающей мглы донесся стук копыт по мокрой земле. Дыхание перехватило в горле, когда из тумана вынырнули серые фигуры. Всадники. Девять человек. Ужас пополз по коже, стоило ему разглядеть ближайшего: заплетенные золотистые локоны, стянутые узлом на макушке, синие клейма, спиралью идущие по лицу, сморщенный нос и оскаленные зубы. Готский воин. Из ноздрей коня валил пар, из-под копыт летела грязь. Всадник поднял длинный меч и издал рев, заставивший Понтия и Тациту вжаться в глубь сиденья. Понтий обхватил дочь рукой, прикрывая ее, и остолбенело смотрел, как меч опускается на него.

Но раздался хруст кости, и рычащий всадник замер; что-то дрожало в его незащищенном боку. Легионерская плюмбата. Кровь брызнула с губ гота, он выронил меч и схватился за утяжеленный свинцом дротик, вонзившийся в ребра. Глаза его закатились, он повалился из седла, а конь без всадника рванул прочь мимо повозки. Понтий вздрогнул, метая взгляды по сторонам. Остальные восемь готских всадников, приближавшихся к повозке, тоже замедлили ход в неуверенности. Затем из серой мглы позади повозки раздался новый грохот копыт, и в поле зрения вылетел одинокий всадник. На нем не было доспехов, но на поясе висела спата — римлянин! Это был молодой мужчина: поджарый, смуглый, бритоголовый, с орлиным носом. Из-под густых бровей он метал черные молнии, снимая с седла еще один свинцовый дротик. Мгновением позже появился второй всадник: тоже молодой, но шире в плечах, со светлыми локонами и бледной кожей, также одетый лишь в тунику, пояс с мечом и сапоги. Несколько ударов сердца эта пара сдерживала готских всадников одними лишь свирепыми взглядами. Но готы поняли, что численное превосходство на их стороне, и угрожающе двинулись вперед рысью. В ответ оба римских всадника метнули еще по дротику, сразив еще двух врагов, прежде чем обнажить спаты.

— Эквиты! — крикнул смуглый римлянин, указывая спатой куда-то за спины готов.

Шестеро оставшихся варваров нахмурились, замедлились и оглянулись через плечо. Из мороси вынырнула турма из тридцати римских всадников, облаченных в кольчуги, в промокших красных плащах и железных шлемах, с обнаженными спатами. С боевым кличем эквиты и двое римлян без доспехов бросились на готов. Все кончилось в считанные мгновения: голова одного гота слетела с плеч и заскакала по раскисшей равнине, другого пронзили насквозь, а остальные в панике бросились наутек.

Понтий убрал дрожащую руку с плеча дочери, не веря, что они оба невредимы. Смуглый всадник и его светловолосый товарищ подъехали к повозке; оба блестели от дождя, грудь вздымалась, лица были забрызганы кровавыми брызгами.

— Отправляйтесь в город, и поспешите, — сказал смуглый.

Понтий торопливо закивал.

— Да, да, так и сделаем, — согласился он, одной трясущейся рукой взявшись за вожжи, а другой отворачивая лицо Тациты от обезглавленного трупа гота. — Но кто вы? Вы ведь не легионеры? — спросил он, оглядывая их одежду.

— Мы легионеры. Но сегодня мы разведчики. Я опцион Нумерий Вителлий Паво из XI легиона Клавдия, второй когорты, первой центурии. А это мой тессерарий, Сура, — он указал на своего светловолосого товарища. — Мы выслеживали этих готских всадников два дня. По счастью, как раз сегодня утром мы встретили патруль эквитов, иначе, возможно, не смогли бы вас спасти.

— Что ж, сегодня вечером я принесу жертву Митре, — ухмыльнулся Понтий. — Да пребудет он с вами во всех ваших начинаниях, легионер.

С этими словами он хлестнул лошадей, и повозка снова тронулась с места.

***

Паво и Сура расстались с эквитами и остаток дня двигались на юго-восток. Когда опустилась тьма, они разбили лагерь под укрытием еловой чащи на мягком ковре из хвои, а на рассвете поднялись навстречу еще одному сырому дню. Разделив легкий завтрак из вареных яиц, хлеба и меда, они напились и напоили коней в ближайшем ручье, готовясь отправиться в Константинополь.

Паво плеснул прохладной водой на покрытую щетиной голову, затем оглянулся через плечо на северо-запад, откуда они пришли. Сквозь серые облака он едва мог разглядеть Гемские горы, вершины которых нависали, словно клыки хищника. Мезия и Фракия, некогда сердце римских земель, теперь были растерзаны Готской войной и оккупированы ордами Фритигерна. Римский лимес был спешно оттянут к югу от гор в попытке сдержать передвижения готов. Но обескровленные легионы лимитанов, занимавшие эти новые деревянные форты и патрулирующие коварные земли, за последние недели были отброшены еще дальше. «В самом деле, — подумал он, касаясь пальцами темного пятна на ребрах и саднящего пореза от готского длинного меча под ним, — вражеских разведчиков замечают все южнее с каждой неделей; они рыщут все ближе к крупным городам, Адрианополю и самому Константинополю».

— Посмотри хорошенько, — сказал Сура, опершись локтем о плечо Паво и глядя назад вместе с ним. — Ибо пройдет немало времени, прежде чем мы снова увидим эти земли.

Паво подумал о миссии, что нависла над XI легионом Клавдия в последние недели. Миссии, которая уведет их за тысячи миль на восток, к персидской границе. Он пожал плечами.

— Когда я только вступил в легион, все в этой земле казалось мне проклятым. А теперь такое чувство, будто я бросаю свой дом в час нужды.

Сура сухо хохотнул, похлопав по легионерскому медальону-фалере, висевшему на ремешке на шее Паво.

— Все, о чем ты говорил последние две недели — это поход на персидскую границу. О нем.

Паво обменялся серьезным взглядом с другом. Сура был одним из немногих, кто знал правду, скрывавшуюся за фалерой. Об отце.

— Да, я могу переживать за это место, когда мы уйдем, но ничто не остановит меня от похода на восток.

Сура ухмыльнулся.

— Ты был упрямым сукиным сыном с того самого дня, как мы встретились.

Они снова двинулись через равнины и с благодарностью вздохнули, когда наконец достигли мощеной Виа Игнатиа, великого тракта, вьющегося с запада на восток через Фракию. К середине утра облака и морось рассеялись, и ленивое солнце залило землю светом. Еще до полудня они увидели Константинополь.

Имперская столица царила на горизонте — громада из мрамора и известняка, возвышающаяся на краю суши, обрамленная сверкающими водами Золотого Рога на севере, проливом Босфор на востоке и Пропонтидой на юге. Широкие стены были усеяны блестящими шлемами, чешуйчатыми доспехами и острыми наконечниками копий часовых. Знамена на вершинах башен безвольно повисли в безветренном и мягком воздухе. Паво глубоко вдохнул, наслаждаясь видом, приятным

— Опять этот наглый ублюдок на посту, — проворчал Сура, когда они приблизились, щурясь на зубцы стены над арочными Воротами Сатурна.

Паво проследил за его взглядом, устремленным на ухмыляющихся часовых наверху, а затем крикнул:

— Опцион Нумерий Вителлий Паво из XI легиона Клавдия, возвращаюсь из разведки.

Старший караульный, коротконогий толстяк, глянул на них сверху вниз поверх своего носа, словно был великаном.

— А, лимитанское отребье... Занимаете место в наших городских казармах теперь, когда ваши пограничные форты разнесли в щепки? — В его словах не было и намека на шутку.

— Может, вы желаете обсудить это с трибуном моего легиона? — Паво сверлил его тяжелым взглядом до тех пор, пока тот не отвернулся к своим товарищам. Легкий ветерок донес их бормотание.

— Он с трибуном Галлом? — прошипел один голос. — Открывай чертовы ворота, живо!

Толстые, обитые железом деревянные створки со стоном отворились, и пара всадников направила коней под тень укрепленной арки. В тот же миг спокойный гомон открытых полей исчез. Его место занял неистовый гул городских улиц. Наплыв беженцев, спасающихся от Готской войны, раздул этот район до предела. Широкий, вымощенный мрамором Императорский путь был забит морем румяных лиц, блестящих лысин, машущих рук, хлещущих конских грив и хвостов, и грохочущих повозок. Запахи древесного дыма, пота и навоза схлестнулись в воздухе, пока напарники пробирались сквозь эту толпу. Они проехали в тени приземистой мраморной цистерны, а затем были вынуждены ждать своей очереди, чтобы обогнуть груду мешков с зерном, которые разгружали у хорреума, наполняя его закрома.

Пока они ждали, какой-то торговец втиснулся перед Сурой.

— Для тебя, охра, кожу красить! — взвизгнул мужчина, поднимая глиняный горшок.

— Не-а, совершенство улучшить нельзя. — Сура пожал плечами и проехал мимо торговца, огибая мешки с зерном.

— Лошадиное дерьмо тоже не отполируешь, — задумчиво заметил Паво вслед другу, изогнув бровь. — Хотя мелешь ты им складно.

Сура, оглянувшись через плечо, состроил гримасу Паво, а торговец растворился в толпе, закатываясь хохотом.

Императорский путь вел их под горку, и перед ними открылось величие города. Холмы, инкрустированные мрамором и кирпичом, высокие изукрашенные дворцы, крытые красной черепицей купола христианских храмов и колонны со статуями прошлых императоров, указующими в небо. Роскошь усиливалась по мере того, как полуостров сужался к своему мысу, где на первом холме, возвышаясь над Ипподромом, царил Императорский дворец. Рабочие, словно муравьи, ползали по этому великолепию: они все еще были заняты тем, что сдирали золото с лучших памятников, чтобы оплатить легионы для войны с готами.

Они пересекли Бычий форум и направились в северную часть города. Пройдя под тенью Акведука Валента, всадники приблизились к северным морским стенам, где воздух был приправлен соленым привкусом Золотого Рога. Паво посмотрел на небольшой приземистый комплекс казарм в конце улицы, у ворот гавани Неорион. Он и Сура мгновенно замерли, когда лающий голос из-за стен комплекса перекрыл уличный шум. Голос, который невозможно было игнорировать.

Галл.

— Мог бы до усрачки напугать медведя с пятидесяти стадиев, — пробормотал Сура, выпрямляясь в седле и расправляя плечи.

Паво тоже выпрямился, мгновенно посочувствовав бедным легионерам, оказавшимся там, на острие этой тирады. Трибун XI легиона Клавдия был неумолим. Человек, который ел так же редко, как и спал, и почти никогда не показывал своим солдатам ничего, кроме чистой стали. Но это был человек безграничной отваги.

Они подошли к главным воротам казарменного комплекса. Последние несколько недель это место служило домом для Галла и его небольшого отряда вексилляции XI легиона Клавдия. Две центурии, отделенные от остального легиона и расквартированные здесь для подготовки к миссии на востоке. Часовой на стене казармы махнул рукой кому-то невидимому внизу.

Ворота со скрипом отворились, открывая вид на тренировочный плац внутри. Одна центурия из восьмидесяти человек маршировала в плотном строю по квадрату; рубиновые щиты находились всего в дюймах друг от друга, кольчужные доспехи были начищены, а туники под ними — выбелены, с пурпурной каймой. Железные гребни на их шлемах-интерцизах подпрыгивали, как стая акул. Наконечники копий пронзали воздух, а спаты в ножнах раскачивались в такт маршу. И, как нововведение, у каждого за спиной был пристегнут композитный лук. Аквилифер маршировал впереди, неся штандарт легиона: древко, увенчанное серебряным орлом, и знамя с рубиновым быком, свисающее с перекладины чуть ниже. Это была центурия центуриона Кводрата, но сегодня их вел примипил Феликс — правая рука Галла. Этот коренастый смуглый грек с раздвоенной бородой не выказывал ни признака усталости, пока продолжалась муштра. А длилась она уже давно, прикинул Паво, судя по поту, градом катящемуся с лиц некоторых его молодых товарищей. Кое-кто из них бросал украдкой умоляющие взгляды на заднюю стену комплекса. Паво посмотрел на фигуру, стоящую там, наверху, и понял, что их мольбы останутся неуслышанными.

Галл восседал там, словно хищная птица, наблюдая в тишине; рубиновый плащ кутал его высокую, тощую фигуру. Плюмаж его интерцизы танцевал на морском бризе. Обод и нащечники шлема обхватывали его изможденное лицо, напоминающее морду голодного волка. Ходили слухи, что Галл не в восторге от этой миссии и от вынужденной разлуки с остальной частью своего легиона — теми немногими потрепанными центуриями XI Клавдия, что все еще стояли на самодельном фракийском лимесе. И впрямь, настроение Галла часто напоминало настроение медведя с похмелья, который только что наступил на ржавый гвоздь. Ледяные голубые глаза трибуна изучали каждое движение марширующих, только и ожидая повода рявкнуть, чтобы вернуть их в строй, посмей они хоть на дюйм отклониться от позиции.

Спешиваясь, Паво заметил, как взгляд Галла метнулся к ним с Сурой. Они инстинктивно напряглись.

Тут тяжелые руки хлопнули их по плечам сзади.

— Ну что, закончили яйца в седлах трясти? — произнес грубый голос.

Сердце Паво екнуло, а Сура рядом взвизгнул. Он развернулся и увидел центуриона Зосиму, своего непосредственного начальника и командира второй центурии вексилляции. Гигант с дубовыми конечностями и гранитным лицом лукаво ухмылялся под своим раздробленным носом, а его щетинистая челюсть-наковальня и бритый череп блестели от пота.

— Да, господин! — ответили они хором.

— Вольно, — сказал большой фракиец, выковыривая застрявшее волокно мяса из зубов. Затем он нахмурился, переводя взгляд на пятно крови на тунике Паво. — Что там стряслось?

— Пустяки, кровь уже остановилась, —

— К юго-востоку от города? — Глаза Зосимы расширились, лицо побледнело.

Паво прикусил язык, коря себя, вспомнив, что жена и маленькая дочь Зосимы все еще были в Адрианополе.

— Они просто искали легкой наживы, господин. Всего девять человек — чуть больше, чем разбойники. Они напали на группу фермерских повозок, но мы их отогнали. Сам Адрианополь пока в спокойствии — мы встретили там турму эквитов из V Македонского, и их декурион заверил меня, что город теперь хорошо укреплен и имеет сильный гарнизон на случай, если готы решат повернуть к его стенам.

— Да, ну ладно, иди займись раной в любом случае, — Зосима ткнул пальцем в сторону здания с плоской крышей в углу комплекса. — Галл настоял, чтобы все подобные вещи были проверены и вычищены, прежде чем мы отплывем завтра. Я ночую рядом с тобой, и не хочу, чтобы чертовы опарыши ползали вокруг, когда я пытаюсь спать. — Большой фракиец почесал челюсть, затем щелкнул пальцами, когда они уже собрались уходить. — О, и сразу же возвращайся сюда, как закончишь — Галл хочет провести смотр нашей центурии после полудня. Может, мы и всего лишь лимитаны — как умники в этом городе так любят нам напоминать, — но он не хочет, чтобы мы вывалились на восток, как сброд ополченцев.

— Да, господин, — чопорно кивнул Паво.

Напарники отвели коней в конюшню, привязали их там и бросили каждому по охапке сена у поилки. Оттуда они неспешно направились к валетудинарию. Внутри этого медицинского здания находилась единственная большая комната с широкой скамьей вдоль одной стены, заваленной горшками, скальпелями, щипцами и окровавленными льняными бинтами. Пять из шести коек пустовали. На шестой в дальнем углу возлежала потная, громадная фигура центуриона Кводрата, одетого лишь в набедренную повязку. Над ним, стоя спиной к входу, хлопотала женщина, осматривая его поврежденную лодыжку. Могучий галл взревел от боли, когда янтарноволосая целительница вывернула его стопу, проверяя подвижность сустава.

— Ой, приглуши свой визг — я думала, ты бесстрашный центурион? — небрежно упрекнула его женщина.

— Во имя Митры — дай мне еще вина! — проревел Кводрат, хватаясь за кончики своих светлых усов, чтобы отвлечься от боли. Его взгляд упал на Паво. — Я знаю, ты говорил, что она опасна в постели, но это же кровавая пытка!

Женщина тут же замерла, выпрямилась и резко развернулась к Паво. Янтарные локоны взметнулись следом, а ее обычно молочно-белая кожа вспыхнула от гнева. Она уперла руки в бока, и в этот миг ее сапфировый взгляд казался даже страшнее, чем у Галла.

— Фелиция, я сказал это только когда они накачали меня вином... — начал он.

— И вообще, — вклинился Сура, пытаясь помочь, — это своего рода комплимент...

Это, казалось, лишь сильнее разожгло ярость Фелиции. Не сводя глаз с парочки, она протянула руку и снова дернула лодыжку Кводрата, вызвав у центуриона очередной хриплый вопль.

Паво и Сура вздрогнули, словно сами почувствовали эту боль.

Затем Фелиция решительно направилась к Паво. Но ее гнев угас, стоило ей увидеть кровь на его тунике.

— Что, ради всего святого, ты с собой сделал? — Она задрала одежду, чтобы осмотреть его ребра. — Разведка, говоришь? И как часто разведчики оказываются почти выпотрошенными готским длинным мечом?

Сура многозначительно посмотрел на Паво, а затем кивнул на дверной проем.

— Фелиция, я в порядке. Оставлю вас поговорить.

Когда Сура ушел, а Кводрат ворчал в дальнем углу, они остались одни.

— Ты кажешься напряженной, — заметил Паво, обнимая ее за талию.

Она отмахнулась от его ухаживаний и настойчиво принялась щупать его рану.

— Я все утро вытаскивала наконечник стрелы из легкого мальчишки, — резко бросила она, поднимая его тунику к плечам, затем пропитала кусок льна ацетумом и промокнула рану, очищая ее от крови и грязи. — У меня нет времени расслабляться. А теперь снимай эту грязную тунику, — проворчала она, помогая ему раздеться, пока он не остался лишь в сапогах и набедренной повязке.

Паво подбирал нужные слова, пока она поспешно обматывала бинтом его поджарый торс. Фелиция пережила так много за последние годы. Она потеряла всех. Всех, кроме Паво. А теперь он должен был оставить ее.

— Если мы не поговорим честно сейчас, Фелиция, то... — слова замерли, и он сменил тактику, снова обняв ее. Когда она попыталась сопротивляться и оттолкнуть его, он крепко прижал ее к себе, пока не почувствовал, как ее сердце бьется о его грудь. — Сегодня наша последняя ночь вместе. Завтра к полудню я буду уже в море, на пути на восток. И меня не будет долгое время.

«Я могу никогда не вернуться, как отец», — добавил голос из темных глубин его разума.

Наконец маска Фелиции дала трещину.

— Разве ты не знаешь, что все мои мысли только об этом? — сказала она срывающимся голосом. Рыдание вырвалось наружу, и она уткнулась головой в грудь Паво. — Я слышала, что творится на персидской границе. Я... — голос ее дрогнул.

Паво приложил ладонь к ее лицу и большим пальцем стер слезу.

Фелиция встретила его взгляд.

— Ты хотя бы знаешь, зачем вас туда вызвали?

Паво нечего было ответить. Все, что знал любой из вексилляции XI легиона Клавдия — им нужно добраться на восток, в город Антиохия. Там император Валент раскроет детали этой вылазки, которая до сих пор оставалась окутанной тайной.

— Фелиция, я не знаю, даже Галл не знает, но... — сказал он, едва осознавая, что теребит контур фалеры, пока говорит.

— Но ты все равно должен идти? — закончила она. — Даже если бы не было никакой миссии, ты бы отправился на восток, верно? — Теперь она тоже провела пальцем по медальону.

Надпись гласила:«II Парфянский легион». Легион отца. С того дня, как старая карга сунула эту вещь в руку Паво, она придавала ему сил. Сил выжить, когда пришла весть о гибели отца при разграблении восточного города Безабды. Сил продержаться сквозь последовавшие годы рабства. Сил ухватиться за шанс обрести свободу и служить в легионах. Затем, всего несколько недель назад, все изменилось, когда с персидской границы пришли слухи. Казалось, кто-то из «Парфянского» пережил падение Безабды, был взят в плен и отправлен умирать в коварные персидские соляные копи.

«Даже без коня, монет или

Они подняли головы, глядя друг на друга сквозь пелену скорби, а затем Паво прижался губами к губам Фелиции, чувствуя вкус ее соленых слез. Их объятие было долгим, они цеплялись друг за друга; ее тепло было словно бальзам для его усталого тела. Потребовалось грубое ворчание из угла комнаты, чтобы прервать их момент, несколько внезапно.

— Когда вы двое надышитесь, может, мне кто-нибудь даст вина? — простонал Кводрат. — Мне нужно чем-то заглушить эту чертову боль.

При этих словах лицо Фелиции озарилось широкой белозубой улыбкой, и она вытерла слезы с глаз. Это зрелище согрело сердце Паво. Фелиция сжала его руку, а затем ускользнула, чтобы заняться Кводратом. Паво смотрел ей вслед, пока лай Галла со стен не вывел его из транса. Он посмотрел на дверной проем и на тренировочный двор. Железный трибун теперь спускался по лестнице, чтобы дальше распекать своих людей. Паво вышел наружу, готовый помочь Зосиме собрать центурию. Он слышал плеск волн за морскими стенами и видел мачты двух трирем, которые понесут их навстречу восходящему солнцу. Дрожь пробежала по коже, и он ответил мрачному шепоту в своем разуме.

Значит, на восток.

Глава 2

На следующее утро на рассвете XI легион Клавдия отправился в плавание к Антиохии. С командой сытых ремигиев на веслах две триремы рассекали спокойные бирюзовые воды Пропонтиды, пугая густые серебристые косяки рыб и лавируя между мириадами зеленых островов. Сто шестьдесят легионеров XI Клавдия бродили по палубам этого миниатюрного флота — Галл, Феликс, центурион Зосима и его центурия на головном судне, а центурион Кводрат и его люди на другом. Освобожденные от доспехов и тюков, они пребывали в хорошем настроении. На флагмане они помогали с такелажем, подшучивали над чересчур ревностным бенефициарием, настаивавшим на том, чтобы ящики с припасами укладывались под идеальным прямым углом, и играли в кости на палубе под приятным ранним летним солнцем.

Сейчас Паво мог только смеяться, вспомнив свое предыдущее морское путешествие — по какой-то причине он провел тот путь, перегнувшись через борт судна и извергая желчь, но на этот раз его желудок был спокоен, как тихие воды. Однако, когда флот прошел через Геллеспонт и вошел в воды Эгейского моря, он вспомнил, почему так было. Поднялся ветер, и волны стали резкими. В одно мгновение Паво почувствовал, будто его внутренности в огне, а голова закружилась, словно он выпил слишком много эля. Он, шатаясь, прошел по палубе к носу, затем согнулся пополам, чтобы расстаться с оливками, хлебом и разбавленным водой вином, которые употребил в начале плавания. Его приступ рвоты вызвал хор одобрительных возгласов товарищей, дружно дирижируемый Зосимой и Сурой. Впрочем, они быстро замолкли, когда внезапный резкий порыв ветра швырнул оранжевые брызги желчи обратно им в лица.

Усталый и страдающий от тошноты, Паво быстро провалился в сон. Свежий северный ветер гнал их мимо островов Хиос и Самос в южные просторы Эгейского моря. Он проснулся на пятый день пути, когда они остановились в хорошо укрепленном порту Родос, чтобы пополнить запасы пресной воды и провизии. Едва ступив на твердую землю, он мгновенно почувствовал себя лучше. Они посетили одну из многочисленных портовых таверн, но времени хватило лишь на то, чтобы набить животы густой, сытной похлебкой из ягненка и осушить пару кувшинов знаменитого местного вина. Кводрат был особенно раздосадован тем, что приходится уходить так скоро — как раз в тот момент, когда одна пышнотелая местная жительница достаточно повеселела, чтобы поддаться его чарам. Галл же все время на берегу провел в перепалке с начальником порта по какому-то поводу.

Они снова отправились в путь, повернув на восток, чтобы войти во Внутреннее море и пройти вдоль южного побережья Анатолии. Паво занял место на корме, прислонившись спиной к борту судна в ожидании возвращения мерзкой тошноты.

Он вытащил из-за пояса полоску алого шелка и поднес ее к носу. Фелиция надушила ткань розовым маслом. Он закрыл глаза и представил, как утыкается носом в ее шею, точно так же, как в ту последнюю ночь. Галл отпустил его из казарм. И там, в их съемной каморке у Ворот Сатурна, они с Фелицией разделили ужин из инжира и фазана, запивая его кувшином густого красного вина. Они предавались любви до тех пор, пока изнеможение не положило конец их ласкам. Потом он спал без кошмаров. Видения, преследовавшие его ночами годами, редко оставляли его в покое: образы отца, стоящего в одиночестве посреди моря песчаных дюн, его пустые, невидящие глазницы, протянутые руки, а затем песчаная буря, которая всегда поднималась и поглощала их обоих. На глаза Паво навернулись слезы.

В этот миг под кораблем прокатилась волна, встряхнув Паво и вернув его в настоящее. Он приготовился к новому приступу морской болезни. Но его не последовало. Он нахмурился, похлопывая себя по животу.

— Наконец обрел морские ноги? — спросил Феликс, прогуливаясь по палубе.

— Молю Митру, что да, — усмехнулся Паво.

— Что ж, следующим испытанием будет жара Сирии. — Сказав это, Феликс окинул взглядом горизонт и погладил свою раздвоенную бороду. — Эта вылазка может оказаться не более чем охраной порядка в Антиохии или чем-то вроде того. Я слышал, у них проблемы с мятежными городскими когортами в восточных городах. Возможно, нам редко придется выходить из тени... но я в этом сомневаюсь.

— У вас есть какие-то зацепки, командир?

— Насчет миссии? Ничего. Ни черта, — выражение его лица стало суровым, а взгляд сместился к Галлу, стоящему у носа корабля — безмолвному, неподвижному, с развевающимся на ветру плащом и плюмажем. В то время как остальные легионеры были одеты лишь в туники и сапоги, Галл — как всегда — был закован в броню. — Боюсь, трибун знает больше, чем говорит. Он бережет нас. — Феликс посмотрел на Паво с сухой усмешкой. — А Галл редко упускает случай напугать нас до усрачки. Так что, чем бы это ни было, приятного будет мало. — Феликс сделал долгий глоток кислого вина из бурдюка и отрывисто вздохнул. — И дела уже пошли наперекосяк, — сказал он, понизив голос. — Не болтай об этом в

— Да? — Паво нахмурился, вспомнив ссору Галла с начальником порта. — Подозреваете неладное?

— Нет, я его жду, — ответил он с невеселой ухмылкой и зашагал к группе легионеров, играющих в кости.

Паво услышал грубый хохот, вспыхнувший после того, как Феликс отпустил какую-то колкость по поводу личной гигиены одного из солдат. Но сам он не мог отвести взгляда от Галла.

***

Соленые брызги давно покрыли Галла и холодили кожу, но он не моргал. Он чувствовал, как мир вокруг проплывает мимо, словно взывая к нему, напоминая, что он жив. Выбеленное солнцем побережье южной Анатолии, разбивающиеся волны, свистящий ветер, терпкий запах морского воздуха, случайные тени от бегущих облаков и тепло ласкового солнца. Но он был потерян в своих мыслях. Его взгляд был прикован к маленькому резному деревянному идолу в руке. Фигурка была потертой, но черты мускулистого Митры, рождающегося из холодного, безжизненного камня, все еще были различимы.

«Митра, — беззвучно прошептал он, — у нас был уговор, не так ли? Я пожертвовал тебе всем и просил взамен лишь одного. Чтобы ты позволил мне забыть».

Едва слова сорвались с губ, как образы вернулись. Оливия. Сладкий, ароматный изгиб ее шеи. Ее тепло, когда он обнимал ее за талию. Благоговение, с которым он смотрел на крошечный сверток у нее на руках. Ледяные голубые глаза малыша Марка, с таким же изумлением глядящие на него. Ледяные голубые, как сталь. Он тут же зажмурился. Но не мог заглушить эхо звона клинков, а затем видения ревущего погребального костра и почерневших тел матери и ребенка в сердце его ярости.

«Почему ты не позволишь мне забыть? Должен ли я сделать для тебя больше?»

Лишь жгучие брызги соленой воды были ему ответом. Он снял шлем, стряхнул воду с черного плюмажа, затем пригладил тронутые сединой волосы на макушке. Он отвернулся от носа корабля, чтобы осмотреть палубу и своих людей. Их лица были безмятежны. Они подшучивали и смеялись. У них все еще был дар «солдатской шкуры», подумал он. Той жесткой мозоли, что нарастает на сердце легионера вскоре после первого вкуса кровопролития и потери. Им она понадобится, подумал он; темная туча пропавшего корабля сопровождения все еще висела в его мыслях.

В этот момент его взгляд упал на одинокую фигуру на корме. Паво. Молодой опцион был простым новобранцем всего год или около того назад. Что важно, он был одним из немногих, кто пережил предательские события того времени. Он заметил, что Паво смотрит на восточный горизонт, погруженный в мысли, словно отражение самого Галла всего несколько мгновений назад. Молодой опцион играл с бронзовым медальоном, висящим на шее. Галл знал об убежденности парня в том, что эта вещь — какая-то ниточка к его отцу.

— Да, все мы ищем ответы, — пробормотал он себе под нос. Поняв, что почти улыбается, он снова крепко сжал идола Митры, убрал его в кошель и, поморщившись, снова повернулся лицом вперед. — Быть может, восток даст нам обоим... — его слова затихли.

Прищурившись и прикрыв глаза от солнца, он увидел нечто в волнах между их флотом и известняковой бухтой на побережье. Это была либурна — быстрое судно с единственной мачтой и одним рядом весел. Парус выцвел на солнце и был раскрашен красными вертикальными полосами. В кильватере судна что-то плескалось, отчаянно билось. Экипаж, казалось, столпился на корме, улюлюкая и крича. Галл нахмурился, а затем брезгливо сморщил нос, увидев, что именно они тащили за лодкой. Человек, связанный по рукам. Его тело было алым от ран, а команда бросала куски кровавого мяса в воду вокруг. Далекие крики мужчины были душераздирающими, и Галл вскоре понял почему. Темные блестящие горбы рассекли поверхность воды рядом с бьющимся человеком. Затем плавники и хлещущие хвосты. Следом поверхность взорвалась, когда из глубины вырвалась черноперая акула. Ее челюсти широко раскрылись, обнажая ребристую розовую глотку, усеянную кинжальными зубами. В одно мгновение пасть сомкнулась на привязанном несчастном. Крик оборвался, когда фонтан крови ударил в воздух, и вода окрасилась багрянцем. Раздался радостный вопль, прежде чем к корме судна подвели следующую бедную душу. Его запястья были закованы в кандалы, а на нем была забрызганная кровью грязно-белая туника с пурпурной каймой — легионерского образца. Мужчина выпятил грудь в вызывающем жесте и выплюнул проклятие в адрес своих мучителей, вызвав у них грубый хохот. Команда вытянула веревку из моря и накинула истрепанный окровавленный конец на кандалы пленника.

— Нет! Пираты? — спросил Феликс, подходя к нему.

— Да, критяне, бьюсь об заклад. А вон то, — он ткнул пальцем в изувеченный корпус римской биремы, разбитый о скалы у края бухты, по останкам которого шныряли пираты, спасая груз, — тот самый корабль сопровождения, который мы должны были встретить на Родосе. — Он кивнул на человека в цепях на корме либурны. — А этот бедный ублюдок, — продолжил Галл, когда команда столкнула закованного человека с корабла в море, — последний из его экипажа.

Последовали кровавые брызги и мучительные вопли, и оба мужчины отвернулись, чувствуя тошноту.

— Смотрите, еще одна либурна, — добавил Зосима, ткнув пальцем между Галлом и Феликсом в сторону бухты.

И верно, скрытый скалистым выступом, там стоял еще один юркий пиратский боевой корабль, уткнувшись носом в полосу белого песка.

Галл почувствовал, как по коже пробежал мороз. Трирема центуриона Кводрата была далеко позади — едва заметная точка на западном горизонте, и они не могли рисковать, сражаясь с двумя легкими и маневренными пиратскими либурнами в одиночку. Он набрал воздуха, чтобы отдать приказ разворачиваться, но его перебил крик.

— Митра, они нас заметили! — взвизгнул Ностер.

Одинокая фигура высоко на мачте либурны, что была в море, махала и кричала, указывая рукой прямо на римскую трирему. Люди на палубе мгновенно пришли в движение, бросившись к веслам и снастям. Точно так же цепочка людей на берегу побросала груз и кинулась к либурне, вытащенной на песок, готовясь спустить ее на воду.

Галл прищурился, глядя на либурну: она разворачивалась на веслах, пока ветер не наполнил парус. Тотчас весла втянулись, и юркое судно, разрезая волны, устремилось прямо к одинокой римской триреме. Он глянул на медленно растущий силуэт корабля Кводрата — все еще слишком далекого, чтобы помочь, а затем обвел взглядом своих

— Мы одни. К бою!

***

Паво застегнул пояс с мечом поверх кольчуги, повозился с ремнями шлема, поудобнее перехватил щит и копье, затем занял свое место перед строем легионеров. Они стояли лицом к носу корабля, наблюдая, как либурна подходит все ближе. Сердце грохотало в груди, и он с кривой усмешкой приветствовал знакомые симптомы перед боем: пересохший рот и готовый лопнуть мочевой пузырь.

— Надеть доспехи! Щиты вверх, копья выше, приготовиться! — проревел центурион Зосима, шагая вдоль строя, пока пиратская либурна подходила все ближе.

Паво увидел, как Хабитус и Секст толкаются, меняясь местами в строю. Он рявкнул на них:

— Вы слышали центуриона! Встать в строй, живо, готовьтесь встретить врага!

— Ностер, Руф, поднимите вы свои гребаные щиты, — добавил Сура со своей позиции на правом фланге первого ряда. — Центурион и опцион будут орать на вас и обещать надрать задницы, а яв самом деленадеру вам задницы!

Тем временем Галл вместе с бенефициарием стоял на носу судна: одна нога на планшире, одна рука сжимает снасти для равновесия, другая поднята прямо над головой. Им нужно было уничтожить или связать боем морскую либурну, прежде чем подоспеет подмога со второй, которую уже почти спустили на воду. При таком попутном ветре две либурны закружат вокруг крепкой, но неповоротливой римской триремы.

— Давай же, — прорычал Галл сквозь стиснутые зубы, сжав кулак, словно притягивая римскую трирему и несущуюся на них либурну друг к другу.

Паво видел, что на борту больше сотни человек. Разношерстный сброд, в шрамах, обожженные солнцем; одни выстроились на носу, другие висели на мачте и снастях. Они сжимали клинки, копья, щиты и луки, одетые в кожу и чешуйчатые доспехи. На некоторых были войлочные шапки, на других — старые римские шлемы, а у кого-то — конические шлемы восточного образца с кожаными бармицами. В последний момент пиратское судно накренилось на борт. Рука Галла упала вправо.

— Они проходят мимо!

— Направо! Готовь плюмбаты! — крикнул Зосима.

Каждый в легионерском строю отцепил один из утяжеленных свинцом дротиков с обратной стороны щита. Под грохот сапог и лязг доспехов они бросились к правому борту триремы.

Паво занес плюмбату, когда трирема накренилась, открывая палубу либурны — добрых семь футов ниже римской. Пиратская команда сбилась в кучу на середине палубы, и каждый держал над головой пращу, уже раскрученную до размытого пятна, готовую к броску.

— Щиты! — крикнул Галл, когда они выбросили руки вперед и метнули снаряды.

Паво выронил дротик и вскинул щит за долю секунды до удара; камень с хрустом пробил щит и со свистом пролетел мимо виска. Ближайшего к нему легионера отшвырнуло назад — он не успел поднять щит, и снаряд угодил ему в щеку. Трое других тоже повалились, остальной град пролетел над головой или забарабанил по щитам и палубе.

Либурна отвернула, готовясь, по-видимому, сделать круг и снова пойти в лобовую на трирему. Пиратский вожак оглянулся на них, сидя на корме. Это был смуглый мужчина с темными кудрями и сверкающими золотыми кольцами в ушах. На нем были сапоги из шкуры, тонкая белая туника, расшитый зеленый плащ и изогнутая фальката за поясом. Его лицо расплылось в широкой ухмылке; он спокойно отрезал кинжалом дольки от яблока и с хрустом жевал их.

— Смотрите не забрызгайте кровью груз — сохраните его для меня в лучшем виде! — крикнул он, а затем запрокинул голову и рассмеялся.

Зосима взревел в ответ, ударив кулаком по борту судна.

— Достать луки! В этот раз будьте готовы!

Паво оглянулся через плечо: трирема Кводрата была ближе, но все еще слишком далеко, чтобы помочь. Затем он глянул на бухту: вторая либурна уже сошла с песка, и команда карабкалась на борт.

— Они разорвут нас на части, как те акулы, — прошипел он Суре, стоявшему рядом.

— Они заходят снова! — крикнул с носа Галл; его глаза следили за целью вдоль носа, как ястреб за добычей.

— Наложить стрелы, готовсь! — крикнул Паво, накладывая стрелу на тетиву и оттягивая ее, пока рука не напряглась, а указательный палец не коснулся щеки; взгляд был прикован к точке, где через мгновение должна была пройти либурна. Но что-то было не так. Луку, казалось, не хватало натяжения. Как и прежде, либурна прорезала волны справа от римской триремы. Зосима поднял руку и рубанул ею вниз, словно топором.

— Стре... — слова замерли на губах.

Палуба была пуста... нет, команда присела за фальшбортом судна, укрывшись от римских глаз. Легионерские луки в замешательстве опустились. Внезапно воздух наполнился жужжанием со стороны паруса либурны.

Паво поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть акулий оскал пращников, облепивших мачту и реи за парусом.

— Бей! — крикнул Зосима.

Римские луки выстрелили, но с беспорядочным хором глухих и слабых звуков стрелы полетели куда попало: одни жалко шлепнулись в волны, другие взмыли высоко вверх, почти вертикально, прежде чем упасть обратно на римскую палубу. Ни одна не потревожила пиратов. Паво уставился на свой лук — жилы и рог расслоились, а тетива размокла. «Сырость!» — проклял он все, а затем сжался, услышав свист пиратских пращей.

— Ложись!

Раздался звук разрываемой плоти и хруст костей. Соленые брызги окрасились красным. Один молодой легионер пошатнулся назад, роняя щит и хватаясь за темно-красную дыру, которую снаряд пращи пробил в его лбу. На его лице отразилось недоумение, пока кровь хлестала из раны, затем глаза закатились, и он рухнул на палубу. Упали еще семеро. Невредимая либурна снова отошла от римского судна.

Пиратский вожак бросил огрызок яблока в волны, а затем сложил ладони рупором у рта:

— Ваши корабли станут отличным пополнением моего флота! — крикнул он, улыбаясь еще шире.

Зосима швырнул щит на палубу, одной рукой вцепился в борт судна, а другой потянулся вперед, словно душил воображаемую жертву.

— Иди и сразись с нами на ногах, лицом к лицу, сталь против стали!

Феликс наблюдал, как либурна разворачивается снова.

— Нам нужно остановить их, как-то зацепить.

— Да, гарпакс был бы сейчас очень кстати, — прорычал Галл; выражение его лица было чернее грозовой тучи.

Мысли Паво понеслись скакунами: он видел гравюры с изображением древнего абордажного крюка, который республиканские галеры использовали столетия назад, чтобы ловить, подтягивать и брать на абордаж вражеские суда. Но от гравюр сейчас толку не было. Он оглядел палубу. Там были деревянные доски,

Он поднял взгляд и увидел, что глаза Галла тоже прикованы к цепи. Трибун обернулся, встретился взглядом с Паво, а затем обвел глазами всех, кто стоял рядом.

— Живо тащите якорь к борту!

— Какого?.. — нахмурился Сура, когда группа легионеров обступила ржавеющий груз. — Мы что, бросаем якорь?

— В некотором роде, да, — прохрипел Паво, приседая и помогая взвалить железную глыбу на плечи; острые ракушки сдирали кожу с костяшек. Даже для дюжины человек ноша была неподъемной. — А ну, подсобите.

— Они заходят на новый круг! — заорал Зосима. — И вторая либурна тоже на подходе!

Взгляд Галла стал жестче, когда он погнал Паво и легионеров к краю судна.

— Вот так, ниже, пригнитесь, — подбадривал он их, пока они, сгорбившись под тяжестью якоря на спинах, прятались за фальшбортом.

Либурна снова прорезала волны вдоль борта триремы.

— Опять пращи! Готовь щиты! — рявкнул Зосима.

Но прежде чем критские пираты успели выпустить свой град камней, Галл выпрямился во весь рост.

— Вверх и за борт! — взревел он.

Паво закричал от колоссального напряжения, распрямляясь с якорем на спине. Его товарищи тоже застонали, железная глыба со скрежетом проехалась по краю триремы, ударилась о дерево, и внезапно тяжесть исчезла.

Паво тяжело дышал, глядя, как пираты разинули рты, опустив пращи. Широкая ухмылка пиратского капитана исчезла, лицо посерело, когда якорь рухнул вниз и с треском крушащегося дерева вонзился в палубу либурны. В воздух взметнулись пыль и щепки, а затем все стихло. На мгновение показалось, что пробоина в палубе не причинила особого вреда, так как либурна продолжала свой стремительный ход. Но тут якорная цепь натянулась, как струна, когда либурна попыталась отойти от корпуса римской триремы. Сначала раздался стон древесины, затем треск, хруст и грохот ломающегося корпуса. Римская трирема накренилась, но более легкая либурна приняла на себя основной удар.

— Спускайте паруса! — закричал пиратский капитан.

Но было слишком поздно. Либурна шла на всех парусах, и зацепившийся якорь заставил пиратское судно резко развернуться вокруг оси, почти утащив корпус под воду — настолько острым был угол крена. Пиратов швырнуло через палубу, словно игрушки. Некоторых катапультировало за борт; один послужил закуской для собравшейся стаи акул — его тело разорвали в клочья за считанные мгновения.

Пока пойманная в ловушку и искалеченная либурна выравнивалась, легионеры ухватились за якорную цепь и подтянули судно обратно к триреме. Когда корпуса соприкоснулись, Галл встал на край триремы и сверху вниз посмотрел на пиратскую команду; зубы его были стиснуты, а глаза горели яростью. Паво присоединился к нему. Зосима, Сура и остальная центурия быстро последовали их примеру.

— Прикончите их! — проревел он.

Словно пикирующие орлы, солдаты спрыгнули на пиратскую палубу. Они сомкнули строй, встав плечом к плечу, подняв копья и сцепив щиты. Шок пиратов прошел, когда они поняли, что выбора нет: сражаться или умереть.

Главарь выхватил свою изогнутую на конце фалькату и махнул своим людям, призывая сгруппироваться. Они выставили перед собой беспорядочный частокол щитов и клинков. С криком они бросились на римский строй.

Паво почувствовал, как все его тело дрожит от боевого безумия; рев вырвался из его легких, сливаясь с голосами товарищей. Лязг железа о железо сопровождался жестоким ударом в руку со щитом, когда натиск критских пиратов отбросил римский квадрат назад.

— Держать строй! Бей в горло, в бедро, щиты выше! — крикнул Паво, чувствуя, как легионеры по обе стороны от него с трудом удерживаются на ногах.

Он опустил щит ровно настолько, чтобы видеть поверх кромки, и тут же встретил взгляд лысого, обожженного солнцем гиганта, который ткнул изогнутым клинком ему в лицо. Паво увернулся в сторону — лезвие просвистело мимо уха — и тут же выпалил копьем, пронзив гиганта в грудь. Гримаса великана внезапно исчезла, сменившись выражением недоумения, и изо рта и ноздрей хлынула черная кровь. Паво выдернул копье из ребер врага, затем поскользнулся на чем-то и рухнул на палубу. Он содрогнулся, поняв, что упал в вываленные кишки одного из своих убитых товарищей, но когда квадрат легионеров двинулся вперед, обтекая его, он понял, что они побеждают. Он вскочил и протиснулся вперед, чтобы снова занять свое место в первой шеренге, выхватил спату и рубанул разбойника с крысиным лицом, который кинулся на него. Клинок спаты перерубил шею врага, вызвав фонтан крови. Паво почувствовал, как горячие брызги попали на губы, и поморщился от знакомого металлического привкуса.

— Давайте! Покончим с этим! — услышал он призыв Галла. — Время этих ублюдков вышло, укажем им путь в Аид!

С новой силой римский строй навалился вперед. Пираты падали рядами, и разбитая палуба стала скользкой от крови.

— Сражайтесь, псы! — ревел пиратский капитан, полосуя мечом одного из своих людей, который пытался бежать из боя. — Наше подкрепление почти здесь!

Паво услышал ответный одобрительный рев пиратов и бросил взгляд в сторону моря. И действительно, вторая либурна неслась к ним, разрезая волны; сотня или больше головорезов облепила борта, жаждая вступить в бой, который наверняка переломил бы ход сражения. Но, словно хищник, выпрыгнувший из волн, нос триремы центуриона Кводрата врезался в борт второй либурны. Корабль поменьше смяло от удара, и команду швырнуло в волны.

Пираты перед Паво затихли и побледнели при виде этого; некоторые попятились, только чтобы быть зарубленными наступающими легионерами. Последние несколько человек даже начали прыгать за борт, предпочитая попытать счастья с акулами, чем встретиться с окровавленными римскими клинками. В конце концов остался только пиратский главарь. Он пятился к корме, готовясь прыгнуть в воду. Но, глянув вниз, он увидел лишь черноперых акул, пирующих на глупцах, барахтающихся рядом. Это зрелище отбило у него желание прыгать, и он поднял глаза на тяжело дышащую, рычащую, перепачканную кровью римскую центурию.

Галл шагнул к капитану и поднес спату к горлу мужчины; его ледяной взгляд скользнул по длине клинка. Паво видел, как исчезла ленивая ухмылка пирата и пошатнулась его уверенность. Мужчина выронил окровавленную фалькату. Клинок вонзился в палубу и задрожал. Он поднял руки в стороны в молебном жесте.

— Нет нужды проливать больше крови, — сказал он, отстегивая от пояса пухлый кожаный кошель. Он был потерт и носил полустертое изображение рыже-золотого льва. — Человек, нанявший меня,

Галл сверлил мужчину взглядом; костяшки его пальцев побелели на рукояти спаты, острие клинка покалывало кожу пирата. Паво был уверен, что он снесет голову пирата с плеч. Но тут, когда капля крови скатилась по шее мужчины, Галл моргнул, словно очнувшись от какого-то транса.

— Центурион Зосима... высади этого человека на берег, — произнес Галл каменным голосом, вкладывая спату в ножны и отворачиваясь, чтобы направиться туда, где бенефициарий и его команда перекинули сходни между двумя сцепленными судами.

— Господин? — нахмурился Зосима, когда Галл прошел мимо него. Затем до него дошло. — А, точно. С удовольствием, господин.

Пиратский вожак протянул кошель Зосиме, слабо ухмыляясь.

Зосима смерил его взглядом с ног до головы, затем размахнулся ногой, толстой, как ствол дерева, и ударил мужчину в пах. Глухой удар вызвал хор болезненных вздохов у наблюдавших за этим солдат центурии. Пиратский главарь лишь беззвучно прошептал какое-то ругательство, согнувшись пополам и выпучив глаза. Зосима отвернулся от мужчины и резко ударил локтем назад. Капитан вылетел за борт, беспомощно взмахнув руками, и исчез под волнами.

Паво уставился на место, где тот стоял, и услышал последние булькающие вопли ужаса, прежде чем они оборвались, сменившись звуками разрываемой плоти и хруста костей. Он не почувствовал ни капли жалости к этому человеку, насчитав восемнадцать павших товарищей-легионеров, неподвижно лежащих на окровавленных палубах. Он вложил спату в ножны, кивнул Суре и последовал за центурией обратно на трирему.

***

С вершины утеса, нависающего над известняковой бухтой, фигура наблюдала, как две триремы вновь отплывают на восток. Задача была простой: уничтожить римскую экспедицию еще до того, как она достигнет Антиохии. Поэтому он снабдил монетами самоуверенного критского капитана пиратов, чтобы тот потопил эскорт и основной экспедиционный флот. Но глупый разбойник был больше заинтересован в пытках команды сопровождения, чем в наблюдении за главными силами. А экипаж двух трирем оказался более крепким орешком, чем ожидалось. Лимитаны, как ему сказали, но эта группа казалась такой же закаленной в боях, как и все, что он видел на восточной границе.

В этот момент что-то на берегу привлекло его внимание. Из волн выполз оборванный человек, обильно истекающий кровью из бедра, где была вырвана большая часть плоти. Он заметил золотые кольца, болтающиеся в ушах. Неужели это тот глупый капитан, каким-то образом вырвавшийся от пирующих акул и выбравшийся на берег — да быть того не может? Он скользнул вниз по грубой лестнице, высеченной в скале, а затем перебежал через белый песок к окровавленному мужчине. Капитан пиратов слабо посмотрел на него снизу вверх, протягивая руку; лицо его было белым, как у призрака.

— По-помоги, — продрожал капитан.

— Да, да, — кивнула фигура. — Я о тебе позабочусь.

Он присел рядом с капитаном, выхватил кожаный кошель с рыжевато-золотым львом из хватки мужчины и привязал его к нагрудному ремню под туникой. Затем вытащил зазубренный кинжал из-за пояса, схватил капитана за мокрые волосы, запрокинул ему голову и полоснул лезвием по горлу. Поток темной крови хлынул из перерезанной трахеи капитана, тело его обмякло и безжизненно рухнуло на песок.

Фигура вытерла кинжал о тряпку, выпрямилась и снова посмотрела на удаляющиеся триремы. Жесткая гримаса исказила лицо: ему придется поспешить обратно в Антиохию, пока его не хватились. Что еще важнее, придется послать гонцов к своим нанимателям, чтобы доложить об этом провале. Его настроение помрачнело при мысли о тех, кто был до него и потерпел неудачу. Их смерти были куда, куда мрачнее всего, что он наблюдал здесь сегодня.

Глава 3

Вскоре после полудня на одиннадцатый день триремы достигли сирийского побережья, покинули открытое море и вошли в устье реки Оронт. Морские ветры стихли, и ремигии налегли на весла, чтобы вести судно вверх по течению. Они миновали мерцающие зеленые поля, рощи можжевельника, полосы золотой пыли и выбеленные солнцем скалистые холмы, прежде чем подойти к небольшому деревянному причалу. Двое ауксилариев стояли на конце пирса в легких льняных туниках и войлочных шапках, защищающих головы от солнца. Эта пара помогла пришвартовать корабли, а затем указала им дорогу на Антиохию.

Так вексилляция двинулась по дороге вдоль берегов Оронта, через череду долин, прорезанных великой рекой. Поначалу марш казался желанным облегчением после недель в море. Паво шагал в хвосте центурии Зосимы, постукивая тростью по брусчатке, чтобы держать людей в строю, и время от времени забегал вперед, перекинуться словом с Зосимой и Сурой.

Но по мере того как тянулся день, сухой воздух, казалось, высасывал упругость из их шагов. Пение цикад стало неистовым, а пыль, казалось, липла к глотке. Спустя какое-то время единственными звуками остались хруст сапог и ворчание центуриона Кводрата, который раз за разом шлепал себя по шее, пытаясь убить назойливого комара, а затем отмахивался от него потоком проклятий, когда тот кружил у головы. Когда он пригрозил оторвать твари крылья, насекомое, казалось, вняло наконец и оставило его в покое — лишь для того, чтобы прожужжать над головами Паво и Суры и приняться пировать на щетинистом черепе центуриона Зосимы.

Паво усмехнулся, глядя на это, но тут же поморщился, чувствуя, как солнце жалит руки — сильнее, чем когда-либо на палубе триремы. Он заметил, как светлая кожа Суры покрылась веснушками за время, проведенное в море. Но теперь его друг определенно стал на оттенок или два розовее, а шея приобрела пугающе красный цвет.

— Солнце здесь печет иначе, а? — сказал Паво, поравнявшись с другом.

Сура небрежно пожал плечами.

— Держи, повяжи вокруг шеи, — настоял он, вытаскивая льняной подшлемник из своей интерцизы и протягивая его Суре.

Но Сура отмахнулся.

— В Адрианополе раньше устраивали хождение по огню. В переулках за базиликой. Люди спорили, что смогут прошагать по раскаленным углям до счета девяносто. Никто не выдерживал дольше семидесяти. Ни один, — он выпятил грудь и ткнул большим пальцем в себя.

— Пока не появился ты? — Паво сорвал слова с губ друга.

Сура подтвердил это многозначительным кивком.

— К тому времени, как мы доберемся до

Паво с сомнением изогнул бровь, а затем сделал глоток из бурдюка с водой.

— Нам, возможно, придется быть здесь осторожнее, Сура. Насколько я слышал, Антиохия — да и вся эта земля — не похожа на Фракию или Мезию. В этих краях живут набожные христиане. Трезвые, серьезные люди. Тут не будет таверн, полных ревущих, красномордых, пьяных псов.

— Пф! — Сура махнул рукой по воздуху, словно отгоняя воображаемую мошкару. — Не будет, пока мы туда не придем.

Паво попытался сдержать смешок, но не смог.

— Я лишь говорю, что нам следует вести себя осмотрительно.

Закат окрасил землю глубоким розово-оранжевым светом, удлинил тени и принес желанную прохладу. В последних лучах дня они обогнули изгиб долины и увидели великолепный город Антиохию, штаб-квартиру императора Валента в его борьбе с Персидской империей.

Тяжелое дыхание колонны затихло при этом виде. Все они видели величие Константинополя; это место было меньше, но отнюдь не менее великолепным. Колоссальные стены города из обожженного известняка охватывали часть долины Оронта. Северная и южная стены перекрывали реку мостами, а восточные стены неумолимо взбирались вверх по крутым склонам горы Сильпиус; зубцы там, наверху, наверняка открывали прекрасный вид на Сирийскую пустыню, лежащую к востоку. Крепкие квадратные башни усеивали стену, увенчанные пурпурными имперскими знаменами. Укрепления были полны гарнизонов, часовые патрулировали каждые двадцать футов или около того. Высоко на горных стенах он увидел очертания баллист — метательных машин, закрепленных и нацеленных на восток. Внутри стен он мог различить море мраморных сооружений: дворцы, арки, акведуки, купола, колонны, арены и множество христианских церквей, увенчанных хрисмонами. Большинство этих зданий казались свежими и безупречными — явно недавней постройки.

Когда они подошли ближе к городу, Паво заметил движение на стене впереди. В нескольких сотнях футов к востоку от точки, где Оронт протекал под мостовой секцией стены, мощеная дорога, по которой они шли, упиралась в Восточные ворота. Эти арочные северо-восточные ворота были низкими и широкими. На вершинах двух башен, обрамляющих их, выстроилась группа часовых, чтобы рассмотреть приближающуюся вексилляцию.

В этот момент один из них поднес букцину к губам, и звук рога пронзил долину. Эхо металось между горами по обе стороны, словно тысяча призрачных армий подавала ответный сигнал. Когда мелодия рога наконец затихла, Паво и бойцы вексилляции остановились перед воротами. Паво увидел, что люди наверху были легионерами: на их синих щитах были выгравированы серебряные эмблемы хрисмона, и каждый из них смотрел вниз с каменным выражением лица. Слабый ветерок обдул плечи Паво, словно подчеркивая повисшую тишину.

Наконец Галл шагнул вперед.

— Трибун Маний Атий Галл из XI легиона Клавдия Верного и Преданного. — Он поднял свиток и встряхнул им. — Император Валент ожидает нашего прибытия.

Легионеры на надвратной башне на миг словно оглохли, но затем неохотно, коротко кивнули и дали знак отворить ворота. Паво вскинул глаза, прежде чем ступить под тень арки. Легионеры взирали на них сверху вниз с нескрываемой злобой: носы сморщены, взгляды тверды как кремень.

Сура наклонился к самому уху Паво.

— Приветливые ублюдки, а?

***

Галл стоял в прохладной тени дворцового зала военных совещаний, дожидаясь императора Валента. Мраморные полы и уходящие ввысь сводчатые потолки, казалось, стремились усилить каждый звук его шагов или кашля. Христианские мозаики, украшающие стены, смотрели на него с укоризной; их суровый, испещренный золотом блеск усиливался в пляшущем свете ламп. Ему дали возможность омыться в ближайших термах и переодеться в чистое перед этой встречей. Теперь он стоял в свеженачищенной кольчуге, зажав шлем под мышкой. Он был готов.

«Готов к чему?» — подумал он, и уже не в первый раз. Приказ императора был краток, мягко говоря: «Приведи своих лучших людей в Антиохию».

Он вздохнул и перевел взгляд на восточную стену покоя. Там было приоткрыто высокое арочное окно. Мягкий ночной ветерок влетал внутрь, принося с собой густой запах благовоний, курившихся на подоконнике. Снаружи царила тьма, пронизанная лишь светом звезд и факелов. Стрекотание сверчков вторило бесконечному журчанию Оронта. Перед окном стоял пюпитр, на котором лежал свиток с начертанной картой звездного неба. В центре комнаты карту империи расстелили на широком дубовом столе. На ней стояли резные деревянные фигуры — каждая обозначала легион. Галл оглядел скопления фигур во Фракии и здесь, на востоке. В остальных местах фигур было ничтожно мало.

Звук шагов вырвал его из раздумий. Он вытянулся в струнку, готовый отсалютовать, и метнул взгляд на дверной проем. Когда вошел Валент, на его лице было искреннее, приветливое выражение, противоречащее суровости всего вокруг. Его белоснежная челка частично скрывала сеть морщин на лбу и свисала почти до изогнутых бровей и острых, внимательных голубых глаз. Он был облачен в длинную пурпурную мантию и церемониальную мускульную бронзовую кирасу. По бокам от него шли двое кандидатов — стойких воинов, которые редко отходили от него. Доспехов они не носили, предпочитая лишь легкие белоснежные льняные туники ради быстроты движений. При них были копья с золотой нитью, спаты и белые щиты с золотой эмблемой Хрисмона.

Валент остановился перед Галлом.

— Император! — рявкнул Галл, резко вскинув руку.

— Трибун Галл, — произнес Валент с кивком и мягкой улыбкой. — Вольно. Многое произошло с нашей последней встречи.

Галл почувствовал себя приятно обезоруженным дружелюбным тоном императора. И Валент был прав, осознал он, вспоминая то короткое время во дворце в Константинополе больше года назад. Он обедал с императором и сбродом властолюбивых стервятников, чьи амбиции скрывались за сенаторскими и церковными одеждами. Вскоре после этого последовала гибельная миссия на Босфоре. В последующие месяцы Дунайский лимес был разорван, а XI легион Клавдия был вынужден бежать в южную Фракию, пока готы неистовствовали.

— Многое произошло, Император, и многое из этого прискорбно.

— Сожаления оставьте мне для размышлений, трибун. Вы и ваши люди сделали все возможное, чтобы защитить империю — собственно, поэтому вы и здесь, — сказал Валент, затем отвернулся и прошелся по комнате. — Быть может, однажды империя станет лишь далеким воспоминанием. Но люди, которые решат помнить о ней, вспомнят наследие грубого императора Валента.

Он раскинул руки у открытого окна.

— Во времена относительного мира и процветания я украшал города империи, стремясь вдохнуть жизнь в эти древние поселения и надежду в сердца их жителей. Константинополь, Александрия, Никомедия, Адрианополь — я заботился

Галл уставился на изваяние мертвого западного императора. Его верхняя губа дернулась. Ненависть вскипела в венах. Он подумал об Оливии, о Марке. Именно в правление этого пса...

— Я потратил огромные суммы из имперской казны на восстановление Великой церкви Константина, — продолжил Валент, вырывая его из мрачных мыслей и кивнув на самый большой купол на юго-востоке, — потому что народ умолял меня, что я должен это сделать. А еще термы, арена, сады... — он умолк, слегка опустив голову. — Но это забудут. Моим наследием станет темный прилив войны. Да, я вел войны, и кровавые.

Он покачал головой, словно отгоняя тревожное воспоминание.

— Но теперь прилив войны обратился против империи, Галл, и обратился яростно.

— Фракию можно спасти, Император, — вмешался Галл. Слова шли от самого сердца.

— Откуда вы черпаете такую надежду? — спросил Валент, оглянувшись через плечо от окна и приподняв бровь.

Эти слова, казалось, прощупывали Галла под броней. Он тут же прикоснулся рукой к кошелю, нащупывая внутри идола.

— Митра стоит вместе с легионами во Фракии.

— Тогда помолимся, чтобы он превзошел Вотана и готские орды, — сказал Валент с невеселым фырканьем. — Но судьба Фракии должна подождать. Ибо более свирепый и коварный враг рыщет теперь у наших дверей. Восточная граница на краю пропасти, трибун. — Он резко отвернулся от окна; глаза его были затенены глубокой хмуростью. — Взор Персии обращен на нас.

Вот оно, тот момент, которого ждал Галл. Приказ, который привел его и его людей на восток.

— Император?

— Шапур взял под контроль Армению. Десять тысяч персидских всадников теперь патрулируют эти земли и дергают за ниточки ненадежных князей, которые когда-то клялись в верности Риму.

— И вы подозреваете, что Царь Царей теперь готовится вторгнуться в империю? — глаза Галла сузились, когда он сказал это, а взгляд метнулся к карте кампании.

— Никто не знает, что зреет в уме Шапура. Но я слышал слухи и опровержения, что на него оказывают все возрастающее давление, требуя решительного шага, — выражение лица Валента помрачнело. — В персидских землях многие ненавидят Дом Сасана. Они не видят причин, почему их древние рода не могут править Персией вместо Шапура. Они потребуют, чтобы Шапур двинулся на нашу империю, или они возьмут его голову и захватят трон. Захват Армении служит мрачным предзнаменованием. Римская Сирия совершенно не в том состоянии, чтобы справиться с каким бы то ни было вторжением.

Он подошел к столу, поставив масляную лампу ближе к центру карты. Подозвав Галла и указав на табуреты у стола, он сел и постучал пальцем по точке на карте к северо-западу от Константинополя, где во Фракии был установлен новый временный лимес.

— Если бы не миграция готов через Данубий, мне не пришлось бы перебрасывать многие восточные легионы в те земли. — Затем он провел пальцем по карте, почти повторяя маршрут плавания XI легиона Клавдия, и остановил его в районе чуть восточнее Антиохии. Здесь более сорока солдатских фигурок были расставлены в линию, идущую с севера на юг. — Количество фигур здесь обманчиво. Многие из этих легионов — не более чем вексилляции, некоторые насчитывают всего пару сотен, как ваш собственный. Едва ли двадцать пять тысяч человек, растянутых от северной Сирии вплоть до Египта. И почти половина из них — всего лишь лимитаны... — он поднял глаза, вперив взгляд в Галла. — Не в обиду, трибун. Здешние пограничные солдаты едва ли сравнятся с вашими людьми — и именно поэтому я вас вызвал.

Галл задумчиво потер подбородок большим и указательным пальцами.

— И все же восточные рубежи крепки, не так ли? Укрепления вдоль Страты Диоклетиана легендарны, — предположил он, ведя пальцем по линии на карте, тянувшейся от Армении на севере и вниз, мимо Пальмиры на юге. Он слышал множество историй о величественной цепи каменных фортов, усеивавших этот пустынный тракт. — Несомненно, лимитаны они или нет, здешние легионы смогут закрепиться в этих твердынях и удержать их, если Шапур решит вторгнуться?

Валент криво усмехнулся.

— Страта Диоклетиана пришла в полнейший упадок. Легионеров едва хватает, чтобы составить гарнизоны этих фортов, не говоря уже о средствах на их починку. Если Шапур обрушит на них свои армии, они падут.

Галл нахмурился. Внезапно воспоминание о баллистах, выстроившихся на горных стенах восточной Антиохии, окрасилось отчаянием — словно это был последний бастион.

— А персы? Какие силы они могут выставить против нас?

Взгляд Валента стал отрешенным.

— Считая армянский гарнизон — почти сто тысяч воинов. Пожалуй, треть из них — пайган, крестьянская пехота; многих гонят в поход закованными в цепи. Но сердце персидского войска, больше половины, составляют саваран.

— Саваран? — переспросил Галл. — Персидская конница?

Валент нахмурил лоб.

— Конница? Да, пожалуй, можно назвать их и так. Хотя во всей империи я еще не видел всадников столь грозных.

— Император? — позвал Галл; неприятный холодок тревоги вновь зашевелился у него в животе.

— К деталям перейдем позже, — Валент отмахнулся, словно отгоняя назойливую мошку, — но вы должны знать, что правители-Сасаниды изменили персидский способ ведения войны. За последние десятилетия они избавились от пережитков старой Парфянской династии. У них отличные крепости, широкие дороги — они даже строят свои границы по образцу нашего лимеса. Их регулярные армии вымуштрованы не хуже любого легиона. — Он умолк, зажмурившись и ущипнув переносицу, словно борясь с головной болью. — Достаточно сказать, что это грозный враг.

Галл потер подбородок.

— Возможно, удастся воспользоваться их единством — или его отсутствием? Раз уж у Шапура есть враги, как вы говорите.

— Острый вопрос, трибун, и я истощил свой ум над ним за последние месяцы. — Глаза Валента хищно блеснули. — Единство — понятие многогранное. Все персы до единого сражаются под знаменем своего зороастрийского бога, Ахура Мазды, и единодушно ополчаются против всего, в чем видят происки его антипода, Ахримана. Но дальше междоусобные распри и борьба за власть так дьявольски запутывают персидскую политику, что мало кто ясно представляет

— Звучит так, будто мы могли бы раздуть смуту, которая отвлекла бы их? — не унимался Галл.

Губы Валента тронула улыбка.

— Вы снова вторите моим недавним мыслям. И я действительно пытался. В прошлом году я отправил отряд всадников в сатрапию Элам, чтобы попытаться подкупить спахбада и его армию.

— Всадники вернулись? — спросил Галл, уверенный, что уже знает ответ.

— В некотором роде, да. Их головы доставили в форт на Страте Диоклетиана, рты были набиты римскими монетами. — При этих словах взгляд Валента померк. — Персы не пойдут друг против друга ради нескольких мешков римского золота... да и казна наша в любом случае почти пуста, — сухо добавил он. — Уловки иного рода — разжигание соперничества, провоцирование кровной мести и тому подобное — требуют времени, Галл. А время, боюсь, истекает. В этом году, самое позднее в следующем, персидские армии обрушатся на эти земли.

— Хорошо, — кивнул Галл; желудок его скрутило еще сильнее. — Но если вторжение неизбежно, а наши укрепления не выдержат такого натиска, зачем вы призвали нас на восток, Император? Уж конечно, мои вексилляции мало что смогут изменить?

Валент медленно покачал головой.

— Напротив, трибун. Я знаю, что именно вы и ваши закаленные люди сможете. — Он хлопнул в ладоши, и двое рабов поспешили войти с кувшином разбавленного вина и блюдом свежего хлеба, инжира и сыра. — Набейте брюхо, и я объясню.

Валент налил кубок вина, добавил три части воды, затем взболтал смесь, глядя на поверхность.

— Четырнадцать лет назад император погиб от персидского клинка.

— Юлиан, — кивнул Галл, заворачивая кусок сыра в ломоть хлеба. Он запил еду водой, как всегда отказавшись от вина. — Я помню его правление. Я был тогда юнцом. Отступник, так его звали — ему было чуждо христианское смирение. — Он начал было сухо посмеиваться, но вспомнил, что Валент — ревностный арианин, и осекся.

Валент окинул его торжественным взглядом:

— Тогда вы должны знать и о человеке, который наследовал ему.

— Иовиан, — подтвердил Галл. — Я мало помню о его правлении, кроме того, что оно было коротким. Очень коротким. Он умер меньше чем через год, верно?

— Иовиан был пьяницей, трибун, — суровые слова эхом разнеслись по залу. — Он получил власть случайно и тут же утопил себя в вине, оставляя за собой след разрушения. Говорят, он умер от случайного отравления, но я слышал правду: его нашли в собственной блевотине, в окружении бурдюков с вином. И все же убило его не вино. Это был страх — страх, от которого он мог сбежать лишь в пьяный угар. Нужно быть храбрым человеком, чтобы нести бремя империи на плечах. Смерти бесчисленных тысяч, преследующие тебя во снах. Под пристальным взглядом живых.

Тон Валента был отрывистым, но в глазах блеснула влага. Галл задался вопросом, была ли это жалость к бедному Иовиану или к самому себе.

— Но в день, когда он облачился в пурпур — на следующий день после гибели Юлиана, когда римская армия была прижата копьями саваранов к берегам Тигра, словно раненый олень, — Иовиан был вынужден пойти на унизительный мир с Шапуром. Он отдал почти все, ради чего империя так упорно трудилась. Столетия борьбы, океаны легионерской крови — все исчезло в одно мгновение. — Валент подался вперед, свет лампы плясал в его глазах. — Но есть шанс, лишь призрачный шанс, что в тот день Иовиан выторговал кое-что в пользу Рима. Нечто такое, что спустя все эти годы может стать спасением для востока.

По спине Галла пробежал холодок. Масляная лампа на краю стола мигнула, когда прохладный ночной ветерок ворвался в окно, подобно дыханию призрака.

— Шапур — свирепый противник, но благородный. Есть мнение, что каким-то образом Иовиан убедил шахиншаха согласиться на вечное перемирие. На то, что земли к западу от Евфрата навсегда останутся свободными от персидского ига.

Глаза Галла расширились.

— Это же всё... Антиохия, Бероя, Дамаск, Страта Диоклетиана.

— Теперь вы начинаете понимать, трибун? — к Валенту вернулась искренняя улыбка. — Вечный мир. Пограничные царства — Армения, Иберия и орды кочевников-сарацинов в Сирийской пустыне — поддержали бы такой договор. Они встали бы с нами против любого персидского вторжения.

— Тогда мы должны предъявить этот договор...

Валент поднял руку, растопырив пальцы.

— Было подготовлено пять копий договора. Пять свитков. Два были переданы Иовиану и его свите, три остались у Шапура. Но во время бегства через Тигр римские копии были утеряны. Там вообще многое было потеряно; некоторые солдаты бросались в реку прямо в доспехах и тонули в спешке. Многие вернулись на родину истощенными и одетыми в грязные лохмотья, словно нищие.

Галл кивнул.

— Значит, персидские копии?

Валент мрачно покачал головой.

— С годами исчезли и они. Копия, хранившаяся в Ктесифоне, была уничтожена, когда мятежники разграбили библиотеку. Копия в Сузах тоже погибла в великом пожаре, опустошившем город. Третья копия была отправлена в сатрапию Персида. Но всадник на верблюде исчез по пути туда.

— Исчез? — Галл подозрительно сморщил нос.

Валент развел руками, не находя ответа.

— Убит, потерялся, поглощен песками. Я не знаю. Но он сгинул, и свиток вместе с ним.

— Если все свитки утеряны, то это лишь призрачная надежда, не так ли? — Галл откинулся назад с разочарованным вздохом.

— Истинно так, но в последние месяцы всплыли новые обстоятельства, трибун, — возразил Валент. — Последний свиток — тот, что был отправлен в Сатрапию Персида — возможно, все еще существует.

— Так где же он? — спросил Галл.

— Этого мы не знаем, трибун, — вздохнул Валент и хлопнул в ладоши, — но этот человек, возможно, сможет помочь в этом деле.

Рабы ввели в зал совещаний мужчину лет сорока. Он был высок, с узловатыми конечностями и бронзовой от загара кожей. Его тронутые сединой светлые волосы свисали до подбородка, соломенные и выбеленные солнцем, тогда как густая бороды была чисто-белой. Его изможденные черты и сутулые плечи говорили о тяжелой жизни, в то время как

Валент продолжил:

— Это чудо, что центурион Карбо вообще стоит перед нами. Он был захвачен армиями Шапура при разграблении Безабды. Он провел много лет в соляных копях Далаки.

— Далаки? — нахмурился Галл.

Валент кивнул.

— Прямо в сердце Сатрапии Персида.

Галл уставился на Карбо. Карбо встретил его взгляд, но тут же поспешно отвел глаза.

«Нервничает или что-то скрывает?» — подумал Галл. Он отогнал эту мысль и стал слушать Валента.

— Говори, центурион, — велел ему Валент.

Карбо переминался с ноги на ногу, затем выпрямился с гордым видом.

— За время в копях я встретил много негодяев, преступников и военнопленных. Был один перс — человек, приговоренный провести остаток жизни под землей в соляном забое. Я спал рядом с ним в те дни, прежде чем он задохнулся от легочной болезни, обычной для шахт. Он много говорил с последними вздохами. Он проклинал себя непрестанно, шепча о своей глупости, что вообще прикоснулся к какому-то свитку. Свитку, что нес печать Иовиана и Шапура.

Галл подался вперед; его интерес был разожжен.

— У этого негодяя был последний миг просветления. Он утверждал, что он и его шайка разбойников были теми, кто захватил свиток, устроив засаду пустынному гонцу. Один за другим члены его банды были схвачены, подвергнуты пыткам и убиты. Все, кроме него. Он прятался высоко в горах Загрос месяцами, питаясь падалью, оставленной стервятниками, ночуя в пещерах. Все это время он сжимал свиток, свое единственное достояние. Он украл его в надежде продать за богатства, но вместо этого тот принес ему лишь нищету и страдания. Наконец, обезумев от жары, голода и одиночества, он спустился с гор и прокрался в Бишапур в поисках еды. Без единой монеты в кармане, он стянул буханку хлеба с прилавка пекаря, затем спрятался в тенистом переулке, чтобы сожрать каждую крошку. Когда он пробирался по улицам, чтобы покинуть город, он сказал, что часовые, казалось, следовали за ним как тени; их глаза бегали и таились всякий раз, когда он встречал их взгляды. Затем, когда он подошел к городским воротам, часовой преградил ему путь, а двое других набросились сзади. Он запаниковал, уверенный, что они узнали в нем вора свитка. Он сказал, что никогда в жизни не бежал так далеко и так быстро от преследователей. Он несся через весь город, через дворцы, храмы, площади и сады. Но в конце концов они поймали его, и в конце концов они ничего не заподозрили насчет свитка. Именно украденная буханка хлеба привела его к приговору в копях.

Карбо закончил, и в зале повисла тишина.

Галл поднял бровь, глядя по очереди на Валента и Карбо, ожидая продолжения.

— А свиток? Где он?

Валент вздохнул:

— В горах, возможно, в одной из пещер, где прятался этот бедолага. В Бишапуре, даже. Или, может быть, глубоко в копях.

Карбо пожал плечами.

— Тот человек не зашел так далеко, чтобы поведать мне это.

Галл откинулся назад с тяжелым вздохом, сжимая и разжимая кулаки.

— Это действительно зыбко. Сколько веры мы можем возложить на слова какого-то грязного и обезумевшего попрошайки у подножия шахты? — спросил он. «А ты? Сколько веры мы можем возложить на человека, который провел много лет в глубине Персии?» — подумал он.

Карбо протянул руки.

— Все, что я могу сказать вам — он произнес это с предсмертными вздохами. Зачем человеку лгать в своих последних словах?

Теперь Карбо, казалось, искренне выдерживал взгляд Галла. Глаза Галла сузились: он не мог раскусить этого человека.

— Это ниточка, трибун, — сказал Валент, сжимая большой и указательный пальцы вместе. — Тончайшая из ниточек. Но мы должны ухватиться за нее. Мы должны отыскать свиток.

Галла осенило. Он сел прямо и встретил немигающий взгляд императора Валента.

— Вы призвали нас сюда, чтобы отправить в Персию?

— Я бы не привел вас сюда, если бы у меня были какие-либо сомнения в вашей пригодности, — твердо ответил Валент.

Он снова хлопнул в ладоши.

На этот раз в комнату ввели коренастого мужчину лет двадцати с лишним. Его можно было вежливо описать как смуглого, но правда заключалась в том, что он был грязен и небрит. На нем была истрепанная туника и темно-коричневый фригийский колпак, из-под которого свисали смоляно-черные сальные локоны. В целом он выглядел как немытый Митра, подумал Галл, брезгливо морща нос.

— Ябет — наполовину грек, наполовину ибер. Он проведет вас в южную Персию и Сатрапию Персида.

Голова Галла пошла кругом. Он взглянул на карту кампании и самый прямой путь в Персию — Месопотамию. Область между Евфратом и Тигром была заштрихована светло-зеленым, обозначая плодородную землю, отличавшую этот древний край.

— Через две великие реки? Эти земли кишат персидскими фортами и поселениями, не так ли? Словно римский лимес, как вы и сказали?

— Именно, — ответил Валент, — поэтому вы должны выбрать куда более одинокий путь.

Он провел пальцем от Антиохии, ведя его на юго-восток, через участок карты, который огибал Месопотамию и был заштрихован сплошным желтым цветом.

— Сирийская пустыня коварна, но Ябет проведет вас через нее до самого конца. — Его палец остановился у оконечности Персидского залива. — Как только окажетесь у Залива, вы должны спрятать свои доспехи и все, что выдает в вас легионеров, затем купить место на каком-нибудь торговом пароме — судне, которое перевезет вас через воду. На дальнем берегу — Сатрапия Персида. Как только вы проникнете в эти земли, ваша смекалка станет ключом ко всему. Прочесывайте города и поселки, покупайте любую информацию у жуликов, которыми кишат персидские переулки, переверните каждый камень. Грекоговорящие в тех краях не редкость. Найдите этот свиток, трибун, и спасите свою империю.

Галл с трудом подавил желание оспорить это безумное предложение.

— К вашим вексилляциям присоединится центурия из городского гарнизона. Люди из XVI легиона Флавия Фирма — хорошие солдаты, трибун. И их поведет хороший командир. Храбрый человек, жаждущий войти во вражеские земли.

Галл проследил за вытянутым пальцем Валента и увидел, что тот указывает на Карбо.

Его глаза сузились, и настроение стало мрачнее тучи.

Глава 4

Паво осушил свой кубок с вином, затем со стуком поставил его на изрезанный дубовый стол. Он оглядел тускло освещенную таверну из красного кирпича с довольным вздохом, чувствуя, как его

Он усмехнулся силе напитка, наливая себе еще одну порцию из кувшина, и потянулся за водой, чтобы разбавить его, остановившись, только вспомнив, что они пьют неразбавленное и кувшина с водой нет. Они пробыли здесь всего час, не больше. Сбросив тюки и доспехи в городских казармах у восточных ворот, они отправились на поиски чего-нибудь освежающего. Ведомые Зосимой, Кводратом и Феликсом, они бродили по улицам, все еще оживленным, несмотря на поздний час. Они прошли через Форум Валентиниана, уставленный торговыми лавками. Затем миновали открытую базилику, набитую христианскими молящимися, распевающими вслед за наставлениями священника. Лишь достигнув агоры на юге города, они нашли то, что искали: шест и виноградные листья у открытого дверного проема — символ вина и эля, известный по всей империи.

Но внутри все разительно отличалось от хаотичных — и зачастую опасных — питейных дыр, к которым он привык на дунайской границе. Там таверны всегда были битком набиты галдящими легионерами, местными жителями и пестрой смесью из готов и бродячих торговцев. Там легионеру был почти гарантирован фингал под глазом или чудовищное похмелье как сувенир о проведенной ночи. Здесь же за соседними столами сидело лишь несколько местных; большинство потягивали разбавленное вино и тихо беседовали, некоторые ели рагу из баранины с овощами. Скамья, оккупированная солдатами XI Клавдия, представляла собой резкий контраст: на дальнем конце Зосима и Кводрат, казалось, вознамерились сделать это место чуть более похожим на дом, обмениваясь оскорблениями в перерывах между частыми глотками эля. Напиток был явно крепким, как и вино, судя по багровым физиономиям Зосимы и глупой ухмылке Кводрата.

— Ага, и в первый же день моей службы этот вот Зосима должен был показать мне, как развести костер с помощью лучкового сверла. — Кводрат перемежал слова смехом, и его светлые усы подрагивали. — Он был весь такой морщинистый и с серьезной рожей, будто какой-то знаток выживания... а потом этот старый дурак берет и высекает сноп искр прямо на себя — миг, и подол его туники уже в огне! — Кводрат согнулся пополам, ревя от хохота, и остальная часть стола тоже взорвалась смехом. — Чуть не спалил себе хер к чертовой матери!

Лицо Зосимы побагровело, его челюсть-наковальня напряглась, когда он метнул сердитые взгляды вокруг стола.

— Ну да, ну да, было бы неправильно с моей стороны рассказывать этим парням о том случае, когда ты однажды выпердел целый контуберний из казарменного блока в Дуросторе, а? — Он встретился глазами с остальными за столом и ткнул пальцем в большого галльского центуриона. — Сожрал три порции рагу из бобов и кореньев, и, судя по всему, его пронесло на всю ночь. Семь других парней, что были с ним, не выдержали, вывалились наружу, давясь и задыхаясь. Одному из бедолаг потом неделями кошмары снились!

Вокруг стола на мгновение повисла тишина, а на лицах застыл шок, но затем все снова разразились хохотом.

Сияющая улыбка Кводрата погасла; он покачал головой и пригладил усы, словно в решительном отрицании, перекрывая своим басом общее веселье:

— Не-не, это далеко от правды. Бобы просто подкисли, понимаете, да и съел я всего две порции...

В этот момент чья-то рука хлопнула Паво по плечу. Он обернулся и увидел Суру.

— Тебе получше?

Сура протиснулся и сел рядом с Паво.

— Я же говорил: пара часов сна, и я буду как огурчик.

Паво не был в этом уверен, глядя на странный пунцовый оттенок кожи друга.

— Как ты узнал, что мы здесь?

Сура изогнул бровь.

— Я просто шел по следу кислых мин местного населения — они тут сборище трезвенников, а?

— Да уж, думаю, не пора ли нам переходить на разбавленное вино?

— Я позволю тебе предложить это вон тем двоим, — Сура кивнул на Зосиму и Кводрата в конце скамьи.

В этот момент Феликс подвел к столу повара из кухни таверны. Мужчина нес длинное блюдо с семью дымящимися бараньими ногами. Он поставил его, и тут же все взгляды обратились к еде, которую Феликс дополнил горшками с медом и грудами орехов.

— Видишь? — сказал Паво. — Феликс держит нас в узде. Он знает, что это разумный способ притормозить пьянку — хорошая еда нас протрезвит, и большинство парней быстро потянет в сон.

Словно чтобы опровергнуть его слова, Феликс тут же крикнул повару:

— И пришли-ка сюда, о, еще десять кувшинов вина, пока ты там, ладно?

— Ты что-то говорил? — усмехнулся Сура.

— За это платит трибун Галл, — ухмыльнулся Феликс столу.

Когда остальные легионеры встретили это радостными возгласами, Паво не смог сдержать улыбку. Он взял себе кусок нежной сладкой баранины, а затем наелся орехов с медом. Запивая все это щедрым глотком вина, он понял, что похмелья не избежать. И тут он услышал шарканье сапог с улицы.

Он обернулся и увидел группу из сорока гарнизонных легионеров. Они были не на службе и без оружия, но некоторые все еще были в кольчугах и с усталым видом людей, только что закончивших изнурительную смену в карауле. Когда они проходили мимо стола «Клавдия», какой-то анекдот Кводрата вызвал очередной взрыв грубого смеха. При этом командир патруля инстинктивно метнул в них ледяной взгляд, сморщив острый нос. Его волосы были длинными и заправленными за уши — явно неримский стиль, который, казалось, был популярен в этой части империи.

Некоторые легионеры «Клавдия» заметили его кислый вид и ответили возмущенными взглядами. Паво почувствовал первый укол надвигающейся беды.

— Расслабься, — Сура толкнул его локтем и щелкнул ногтем по краю своего кубка. — Как только они опрокинут в себя пару кувшинов этого пойла, они тоже станут попроще.

Вечер шел своим чередом, и Паво прикинул, что дело близится к полуночи. В этот момент вошла группа молодых местных женщин — темноглазых и смуглых. Они были одеты в простые одежды и, казалось, стремились держаться особняком. Они заняли скамью между людьми «Клавдия» и патрульными, которые потягивали свои напитки и беседовали вполголоса. Сура не мешкал и подошел к женщинам. Когда они отказались от его предложения пересесть за

Затем он услышал хвастовство Суры перед полной брюнеткой из той компании.

— Ага, так вот, критские пираты были в одном мгновении от того, чтобы пробить дыру в борту нашей галеры. Вся эта банда сжалась от страха на другом конце палубы, — он фыркнул, пренебрежительно махнув рукой в сторону остальных солдат «Клавдия». — Но я придумал план в последний момент, чтобы спасти нас всех. Я сгреб корабельный якорь, дотащил его до самого борта. Чемпион Адрианополя по поднятию тяжестей, понимаешь ли. Три года подряд, — он ткнул большим пальцем себе в грудь. — Короче, добрался я до края лодки с этим огромным железным якорем, а потом швырнул его... — его слова затихли, уверенность пошатнулась, когда он понял, что многие из его товарищей, включая Зосиму, Феликса и Кводрата, притихли и прислушиваются.

— Да-да, продолжай, — прочирикал Кводрат, ковыряя щепкой в зубах, чтобы вытащить волокно баранины.

Сура сглотнул несколько раз, затем кивнул.

— Я... швырнул его и...

Брюнетка казалась совершенно сбитой с толку его рассказом и в чем-то настроенной на одну волну с Кводратом.

— И? Давай же, не стесняйся.

— Я швырнул его на пятьдесят футов... двадцать футов? — заколебался Сура, проверяя, насколько далеко он может зайти во лжи. — Он проломил пиратское судно и спас нас всех, — поспешно закончил он, и лицо его залилось краской.

— О да, все это чистая правда, — согласился Зосима, а затем его лицо расплылось в злобной ухмылке под сплющенным носом. — Тебе стоило бы увидеть размер его мускулов. Давай, — подначил центурион Суру, — долой тунику — покажи ей!

Сура метнул на Зосиму взгляд, полный ужаса. Но большой фракиец, Кводрат и Феликс лишь улыбались ему в ответ.

— Ну же, давай, — добавила брюнетка, подавляя икоту и поглаживая бицепс Суры.

— Нет, я... э-э... а, твою ж мать, — пробормотал он.

Как человек, которого ведут копать собственную могилу, Сура задрал тунику, стянул ее через голову и бросил вниз. Он стоял в набедренной повязке, насупившись; его торс был молочно-белым там, где была туника, что создавало болезненный контраст с руками цвета вареного рака и багровым лицом.

Тишина заполнила каждый дюйм таверны на одно биение сердца, пока Зосима не запрокинул голову и не заржал как конь. Каждый легионер «Клавдия» присоединился к нему. Даже Паво не смог сдержаться, фыркнув вином через нос при виде того, как его друг возмущенно хмурится.

Внезапно швырнутый кубок запрыгал по полу, и скрежет табурета оборвал смех. Остролицый командир патруля вскочил на ноги, грудь его ходила ходуном. Глаза горели яростью, его трясло от гнева.

— Хватит! — рявкнул он, шагая к столу «Клавдия» и ударяя кулаком по краю столешницы.

Кубки подпрыгнули и закачались, расплескивая пенящийся эль и вино.

— Это мой город, мой дом. — Его тон был злым и отрывистым. — Может, император и призвал вас на восток исполнять его волю, но не думайте, что это делает вас достойнее нас.

Паво нахмурился, когда мужчина перевел взгляд на фигуристую брюнетку рядом с Сурой.

— Я не позволю тебе якшаться с этими фракийскими псами. — Он схватил брюнетку за руку. — Идем!

— Убери от меня руки, Баптиста. Я твоя сестра, а не собака, — огрызнулась она, вставая и вырываясь из его хватки.

— Ты предпочтешь остаться в компании этих... животных? — сказал Баптиста. Его сестра подавила вздох, затем прошла мимо него, поманив подруг. Когда женщины вылетели из таверны, Баптиста перевел взгляд на людей «Клавдия»; остальные караульные стояли за ним, мрачно глядя исподлобья. — Животных, которые поклоняются Митре... кровожадному зверю, равных которому нет.

При этих словах Паво почувствовал, как атмосфера безвозвратно изменилась. Теплое дружелюбие, царившее еще мгновение назад, улетучилось, словно вода из разбитой цистерны. Феликс вскочил на ноги, Зосима и Кводрат встали по бокам от него. Вслед за ними с визгом отодвинулись еще тридцать табуретов, когда поднялись остальные бойцы «Клавдия». Словно крысы, разбегающиеся от внезапного яркого света, редкие посетители таверны рванули к выходу.

Паво твердо стоял плечом к плечу с товарищами, но в голове проносились варианты, как разрядить обстановку — один хуже другого. На нейтральной полосе между враждебными группами стоял Сура, судорожно сглатывая и тихо натягивая тунику обратно.

Феликс нарушил тишину; он говорил сквозь зубы низким рокочущим голосом:

— Император призвал нас на восток. Мы об этом не просили. Так что проклинайте нас, если хотите, но никогда не смейте хулить Митру.

— Мы будем защищать наш святой город от безбожников так, как сочтем нужным, — прохрипел в ответ Баптиста.

— Безбожников? — переспросил Зосима с недоверчивой усмешкой.

В этот момент Сура решил отступить назад, к своим. Баптиста выбросил руку, хватая его за плечо.

— Я не разрешал тебе двигаться, пес! Стоять, где ст...

Его слова оборвал хруст костяшек, врезавшихся в кость. Баптиста пошатнулся назад, прижав ладони к окровавленному носу и рту. Два обломка зубов упали на каменный пол вместе со струйкой крови.

Остальные стражники разинули рты, а затем набрали воздух в легкие.

— Бей их! — взревели они и бросились вперед, перепрыгивая через скамью «Клавдия».

В ответ Зосима, Кводрат и Феликс повели солдат «Клавдия» в контратаку.

Паво успел поставить одну ногу на скамью, прежде чем ладони бородатого стражника с безумными глазами толкнули его назад. Они упали вдвоем, катясь по полу среди леса ног. Вокруг эхом разносились яростные проклятия и болезненное кряхтение. Противник обрушил серию быстрых, жестких ударов по ребрам Паво, и огненная боль мгновенно протрезвила его. Он лягнул коленом, отпихивая мужчину от себя, а затем добавил левым боковым. Костяшки хрустнули, встретившись с челюстью, и Паво взревел от боли, но враг отшатнулся и осел в тени.

— Паво! — крикнул Сура.

Тот обернулся, увидел летящий в него по воздуху табурет и едва успел пригнуться. Табурет разлетелся в щепки о стену. Моргая и глядя сквозь мельтешение кулаков и падающих тел, Паво увидел Суру: его прижали к столу, Баптиста душил его. Паво запрыгнул на скамью, перемахнул через Кводрата, боровшегося с одним из

— Держи его ровно, Паво. Держи, пока я не врежу ему по я...

— Хватит! — голос прорезал воздух, словно зазубренный клинок. Голос, который ни с чем не спутать.

Грохот потасовки стих так же быстро, как и начался. Паво сполз с плеч Баптисты. Все взгляды устремились к дверному проему. Там стояли четыре фигуры.

Галл взирал на них с презрительно сморщенной верхней губой. По одну сторону от него стоял низкорослый, грязный человек, по другую — высокий изможденный мужчина в легионерской тунике. Галл шагнул вперед, в свет ламп. Тяжело дышащие бойцы вытирали кровь с губ и носов, прижимая ладони к ушибам и разглядывая новоприбывших.

Галл прошел между ними, подбирая, а затем проглатывая каждое из кипящих слов, что готовы были сорваться с его плотно сжатых губ. Паво сглотнул.

В этот момент вперед шагнул изможденный мужчина.

— А, Галл, я погляжу, твои люди уже представились моей центурии.

Паво нахмурился, переглянувшись с Сурой, затем посмотрел на Баптисту.

Баптиста и его стражники смотрели в ответ на бойцов «Клавдия».

— Опцион Баптиста из XVI Флавия Фирма — мой лучший человек, — подтвердил изможденный. — Он и остальная часть моей центурии станут отличным эскортом для нашей миссии.

На лице каждого человека в комнате отразилось крайнее отвращение.

***

Легионеры XI Клавдия и XVI Флавия Фирма сбились вокруг столов разгромленной таверны, переговариваясь вполголоса, пока обрабатывали раны и приносили приглушенные, несколько вымученные извинения. Шум отошел на второй план, пока Паво пристально смотрел через стол. Этот потрепанный жизнью, сутулый центурион, сидящий напротив, назвался Карбо. Веселье улетучилось, воспоминания о драке меркли, и синяки ощущались лишь как тупая, далекая пульсация. Даже едкий выговор Галла подравшимся легионерам, а затем его инструктаж по миссии казались второстепенными. Да, им предстояло пройти через пылающее сердце Сирийской пустыни в поисках какого-то утерянного свитка. Но это мало что значило. Потому что последние слова Карбо гремели в ушах подобно грому.

— Парень, ты в порядке? — нахмурился Карбо, поглаживая белую бороду. — Получил по голове, да?

— Вы сказали... II Парфянский легион? — пролепетал Паво.

При этом упоминании Карбо выпрямился.

— Да, мой легион. — Он закатал короткий рукав туники, открыв выцветшее легионерское клеймо. Под ним виднелся контур кентавра — эмблема легиона. Но гордость на его лице угасла. — Пока их не вырезали в Безабде.

Сердце Паво екнуло.

— Но не все из Парфянского были убиты. Я слышал, что кто-то на востоке вернулся, кто-то... — По коже Паво пробежали мурашки от осознания. — Вы?

Карбо пожал плечами.

— Да, это был я. Никто, кажется, и не знал, что есть выжившие, пока я не ввалился в этот город и не рассказал об этом.

Мысли Паво неслись в сотне разных направлений.

— Копи, вы были в соляных копях?

Карбо насторожился и отвел взгляд от Паво.

— Был.

— А что с остальными?

— Из Парфянского? — нахмурился Карбо. — Парень, чего ты добиваешься?

— Фалько, — произнес Паво, слыша свои слова словно во сне. — Меттий Вителлий Фалько.

Карбо смотрел на него пустым взглядом, и Паво почувствовал, как умирает надежда. Но наконец потрескавшееся, изможденное лицо центуриона тронула смутная улыбка.

— Упрямый и храбрый сукин сын. Да, конечно, я помню Фалько — он был добрым другом. Из тех друзей, что встанут плечом к плечу, через что бы ни пришлось пройти, — он замолчал, словно заново переживая какое-то воспоминание. — Откуда ты...

Паво перебил его, вытаскивая медальон-фалеру из-за ворота.

— Я его сын.

Глаза Карбо расширились, и он откинулся назад.

— Мальчишка Фалько?

— Я думаю о нем каждый день. Я считал его погибшим после Безабды. Неужели он...?

Карбо выдержал взгляд Паво. Лицо его было мрачным, глаза тревожными.

Кровь стучала в ушах Паво, как боевой барабан.

— В тот последний день, когда пала Безабда, он был на стенах, рыча словно лев. Легионеры лежали мертвыми и умирающими вокруг него, многие бросились бежать по улицам, надеясь спастись через дальние ворота. Но не Фалько. Он продолжал сражаться... и он выжил.

От этих слов у Паво задрожали руки и ноги.

— Он жив?

Карбо не смог выдержать взгляд Паво.

— Молю всех богов, что нет. Ибо его заковали в цепи и отправили в копи вместе со мной. Далаки — в самом сердце Сатрапии Персида. И больше десяти лет прошло с тех пор, как я покинул те проклятые пещеры. Мало кто живет больше нескольких лет в том безвоздушном и темном царстве, и никто не сбегает оттуда. Никто.

— Но вам же удалось? Значит, может быть... — выпалил Паво.

— Я не сбегал, — быстро перебил его Карбо, опустив глаза влево и разглядывая трещину в каменных плитах пола. — Я был освобожден из шахт, когда меня купил персидский знатный вельможа... чтобы я служил домашним рабом...

Мысли Паво закружились, и слова Карбо отошли на второй план, став просто шумом. Его взгляд метался по истерзанной поверхности стола, пока он взвешивал возможности. Он подумал о кошмаре, об Отце, изможденном и тощем, затерянном в песках пустыни. Дрожь пробежала по его спине, словно легион теней.

— Но он был жив?

Карбо посмотрел на него. Странным взглядом, словно оценивая.

— Заботься только об этой миссии, парень. Прочесывать земли Сатрапии Персида ради этого потерянного свитка — это и так уже почти безнадежное дело. Не взваливай на себя еще и такую ношу.

Паво склонил голову набок.

— Да, надежда призрачна, но я ухвачусь за нее. Мои плечи стали намного шире за последние годы. Я не боюсь. Я никогда не сдамся. Даже если найду лишь кости Отца.

Карбо вгляделся в его глаза, затем задумчиво улыбнулся.

— Ты истинный сын Фалько, Паво.

В этот момент подошел Феликс.

— Карбо, — позвал он, — Галл хочет еще раз обсудить с тобой маршрут, прежде чем мы вернемся в казармы, — он со вздохом почесал свою раздвоенную бороду, — ради давно заслуженного сна.

Карбо коротко кивнул Паво и ушел говорить с трибуном Галлом.

Паво уставился в чашу с

— Опцион? — произнес голос.

Паво обернулся и увидел Ябета, протягивающего ему свежую чашу с водой. Он принял ее, затем подвинулся, давая место коротышке-гиду, чтобы тот сел рядом. От него исходил слабый душок «зрелых» грибов.

— Вы уже ходили в походы по пустыне? — спросил Ябет.

— Я маршировал по снегу, по грязи, по слякоти, по высокой траве у себя дома. Но нет, пустыня будет для меня в новинку.

— А, — хохотнул Ябет, — тогда вы еще не знаете, что такое марш.

Ухмылка коротышки оказалась заразительной.

— Сколько дней мы проведем там, прежде чем достигнем Сатрапии Персида?

Ябет почесал небритую челюсть и сдвинул коричневый фригийский колпак со лба.

— Это целиком зависит от того, что нам встретится. — Он посмотрел через открытую дверь на крошечный клочок усыпанного звездами ночного неба. — Сорок дней или больше, я бы сказал.

Паво изогнул бровь. Вот это марш.

— Пустыня для меня в новинку, как и персидские войска. Я слышал, как одно слово часто произносили шепотом — здесь и в казармах, где нас разместили... Сав...

— Саваран, — закончил за него Ябет; серьезное выражение стерло улыбку с его лица. — Эти всадники не похожи ни на что, с чем вам доводилось сталкиваться. Некоторые называют их железными кентаврами. Они проворны, почти неуязвимы... и смертоносны. Они запрягают клыкастых зверей, которые во много раз больше самой крупной лошади. — Он широко развел руками, словно желая охватить всё перед собой. — Затем доводят этих тварей до бешенства и гонят на вражеские ряды, втаптывая солдат в землю, как муравьев. Но эти всадники и огромные твари могут вас и не потревожить. Я слышал о стойких легионерах, которые сгинули там, даже не приблизившись к персидскому копью. Пески, отделяющие нас от Персидской империи, смертоноснее любого клинка и грознее самых высоких стен.

Паво поднял обе брови, не зная, что ответить.

— Но я буду рядом с вами, — сказал Ябет и постучал пальцем по виску; его хитрая ухмылка вернулась. — Я знаю, где вода в той сухой земле. Как говорила моя матушка: не суйся в пустыню, если у тебя нет верблюда или иберийского проводника, — сказал он, указывая на себя. Затем он толкнул Паво локтем. — Кстати, я не верблюд.

С этими словами Ябет подмигнул, хлопнул его по плечу и ушел знакомиться с остальными.

***

Трактирщик вздохнул, когда последний из отряда легионеров поплелся в ночь. Теперь, когда таверна опустела, он сметал осколки разбитых кувшинов и щепки с пола, бормоча себе под нос при виде недоеденной бараньей ноги, размазанной по каменным плитам. И все же люди из фракийского легиона утроили его обычную выручку за ночь, подумал он с кривым смешком. Он прислонил метлу к двери и потянулся, чтобы запереть засов. Но замер, почувствовав, что помещение все-таки не пусто. Он обернулся, и холодный озноб пробежал по его шее. В дальнем углу, скрытая тенями, стояла одинокая фигура. Все, что он мог видеть, — это руку, подбрасывающую что-то снова и снова.

— Ты не слышал, что я сказал? Таверна закрыта, — буркнул он, надеясь, что это прозвучит достаточно агрессивно. Но фигура не шелохнулась. — Я сказал... — слова застряли у него в горле, когда он увидел вещь, которую взвешивала фигура. Кожаный кошель, украшенный выцветшим рыжевато-золотым львом — и запятнанный кровью. Наконец фигура в тенях пошевелилась, злобно глядя на него из темноты. Это был один из той легионерской своры, он был уверен.

Когда фигура резко встала, трактирщик опустил взгляд и сделал вид, что вяло подметает пол. Он чувствовал, как глаза незнакомца жгут кожу, слышал шаги по полу таверны, а затем скрип открываемой двери. И с этим фигура исчезла, растворившись в ночи вслед за легионерским сбродом.

Трактирщик с облегчением выдохнул, затем нахмурился, поняв, что уже видел этот мотив золотого льва раньше.

— И что делает человек империи с персидским кошелем? — усмехнулся он.

Глава 5

Паво шатался, бродя кругами и озирая дюны. Бесконечные, как всегда. Смятение плясало в его мыслях.

— Отец? — он резко обернулся, ища одинокую фигуру, которую всегда предлагал кошмар — истерзанную, сгорбленную фигуру с пустыми, прижженными глазницами, с протянутыми руками, зовущую его. Но дюны были пусты, и он был один.

Паво ухватился за момент.

— Покажи мне отца или оставь меня в покое! — прорычал он в пустоту.

В этот миг, словно в ответный удар, поднялась песчаная буря, швыряя жалящие крупинки в его кожу. Но он отказался закрываться от нее, вызывающе сжав челюсти. Буря стала свирепой, ревущей, почти сбивая его с ног.

— Ты больше не можешь причинить мне боль! — закричал он.

Внезапно что-то вырвалось из дюн у него под ногами и схватило за лодыжки. Ужас пронзил его, когда он увидел узловатую, костлявую руку, торчащую из песка и вцепившуюся в него. Она тянула его вниз, в дюны. Он лягался и бился, но тщетно. Руки вцепились в его колени, и он увидел макушку головы, появляющуюся из песка. Он потянулся за кинжалом, но обнаружил, что его нет. Тогда он обхватил руками лежащий рядом камень и поднял его над головой.

В этот момент голова показалась из песка, а буря стала оглушительной.

— Отец? — Паво отшатнулся от остекленевшего, незрячего лица — более болезненного и старого, чем когда-либо.

— Берегись, Паво! — крикнул Отец; его жидкие седеющие космы развевались в хаосе бури. — Берегись!

Затем, словно челюсти хищника, песок вновь поглотил Отца. Паво закричал при виде этого, но песок потянул вниз и его. В одно биение сердца он дошел до пояса, в следующее — песок был уже у шеи. Еще удар сердца — и воздух исчез из легких, когда песок накрыл его лицо. Он открыл рот, чтобы закричать, и песок хлынул внутрь, заглушая крик и

— Нет! — закричал он вслух.

Его глаза распахнулись, и он увидел, что запутался в промокшем от пота одеяле. Он тяжело дышал, сжимая фалеру, затем посмотрел вниз со своей верхней койки, оглядывая блок контуберния. Семь других спящих фигур контуберния Паво купались в рассветном свете. Несколько из них зашевелились от его крика.

— Ну вот и всё — кому нужен сигнал побудки, когда у нас есть Паво и его чертовы кошмары? — раздраженно прохрипел Зосима с койки напротив. Центурион спустил ноги с кровати и застонал, протирая глаза сжатыми кулаками.

В этот момент громоподобный залп газов раздался из соседней комнаты контуберния и эхом прокатился по колоннаде спального блока.

Сура встрепенулся, приподняв бровь:

— И кому нужна букцина, когда есть Кводрат?

Паво тряхнул головой, избавляясь от остатков кошмара, и тут же поморщился: на смену сну пришла сокрушительная, ритмичная пульсация похмелья. Во рту пересохло так, словно содрали кожу, а за одним глазом угнездилась острая боль. Вздохнув, он вытащил тунику, сложенную под подушкой, и спустил ноги с койки. Приземлившись на каменные плиты, уже нагретые утренним солнцем, он вскрикнул и схватился за ребра. Более того, щеку обожгло болью; он коснулся распухшего, расцветающего синяка. Ссадины и шишки, полученные во вчерашней драке в таверне, казались безобидными, когда они возвращались сюда в темноте.

— Митра, я чувствую себя как побитая собака, — прохрипел Сура, тоже поднимаясь и потирая горло.

— Ага, ну тогда нас таких трое, — поморщился Зосима, вставая совершенно голым. Он оглядел свои синяки, а затем взвесил на ладони мошонку, осматривая одно распухшее, багровое яичко.

Пожав плечами, он подцепил тунику с края койки и натянул ее на свое массивное тело, затем покрутил головой туда-сюда — шейные позвонки хрустнули. Набрав в грудь воздуха так, что она, казалось, увеличилась вдвое, он принялся обходить остальные пять коек, пиная каркасы.

— Так, неженки! Подъем и собирайте походное снаряжение!

Все еще сонные легионеры резко сели, некоторые с испуганным визгом. Они выбирались из постелей, с затуманенными глазами, отдавая честь.

— Трибун Галл утрясает дела с императором. Мы выдвигаемся ближе к полудню, когда он вернется. Так что не возиться — после прошлой ночи я не хочу видеть расхлябанных доспехов или снаряжения, позорящего мою центурию.

Хабитус, долговязый легионер, присоединившийся к XI легиону Клавдия всего несколько месяцев назад, встал последним.

— Слушаюсь, господин! — рявкнул он, смаргивая сон.

— Митра! — Зосима отшатнулся, прикрыв рот рукой. — Что во имя Аида ты жрал, солдат? У тебя изо рта несет так, будто ты жевал свиное дерьмо!

Остальные легионеры подавили смех, а Хабитус залился краской. Довольный тем, что помучил молодых парней, Зосима важно вышел из контуберния, посмеиваясь про себя. Мало кто заметил, как большой фракиец брезгливо поморщился, когда дыхнул себе в ладонь и почуял запах собственного дыхания.

— Должно быть, тот проклятый эль, — пробормотал он, выходя.

Паво и Сура принялись будить остальных из центурии, затем вышли наружу, в сухой утренний зной. Пыльный плац в центре форта был тесным, зажатым колоннадами блоков контуберниев. На дальней стороне двора находилась принципия — сердце казарм. Как и вся Антиохия при дневном свете, здания здесь, казалось, отражали и усиливали солнечный блеск.

— Полагаю, парни из «Флавия Фирма» в таком же состоянии, как и мы, — рассудил Сура.

Паво уже собирался согласиться, но тут увидел сверкающий квадрат вооруженных людей на дальней стороне принципии: Баптиста и его центурия, уже полностью готовые к маршу, ожидали центуриона Карбо, коротая время за тем, что хмуро смотрели на только что проснувшихся людей XI легиона Клавдия. «Флавия Фирма» были комитатами. Поэтому, в отличие от их коллег-лимитанов, они носили отличные чешуйчатые доспехи, новые щиты, свежевыкрашенные в темно-синий цвет с серебряной эмблемой Хрисмона, новые кожаные сапоги и недавно закаленные интерцизы с расширенными наносниками, спаты и копья. Чтобы подсыпать соли на раны, каждый из них выглядел свежим и бодрым; только синяки от драки портили их безупречный вид.

Сура проворчал:

— Эти ублюдки слишком уж самоуверенны на мой вкус — нет человека более самодовольного, чем тот, у кого нет похмелья.

Они побрели к бочке с водой, спрятанной в тенистом углу неподалеку. Друзья зачерпывали теплую воду ладонями и раз за разом омывали лица и головы. Жидкость помогла хоть немного унять жжение синяков на лице Паво. Он намочил льняную тряпку и прижал ее к ребрам под туникой.

— Не думаю, что я когда-либо чувствовал себя менее готовым к маршу, — признался он.

— Ага, кожа горит огнем, — проворчал Сура, осматривая свои красные руки. — Пора проверить, работает ли это, — сказал он, доставая с пояса маленькую глиняную флягу. — Купил у одного старого козла на рынке вчера вечером. Он божился, что это жасминовое масло и оно защитит меня от солнца, — сказал он, выливая лосьон на ладони и втирая его в плечи и лицо. Он самодовольно ухмыльнулся, но почти сразу же ухмылка исчезла. — Митра, оно чешется.

— Лучше чесаться, чем сгореть, — усмехнулся Паво.

Пара вернулась к товарищам в тень крыльца блока контуберниев. Они сидели, скрестив ноги, жуя соленую рыбу и свежий хлеб, принесенный с рынка у подножия горы Сильпиус. Все до единого запивали еду водой — прокисшее вино было сейчас далеко от мыслей их страдающих голов. Они протирали доспехи тряпками с оливковым маслом, обмениваясь тихими шутками. Феликс ходил среди них, подбадривая, и молодые легионеры, казалось, воодушевлялись всякий раз, когда примипил обращался к ним по имени.

Зосима подошел к Паво и вручил ему сложенную восковую табличку.

— Вот приказы на день, опцион. Базовые вещи — сколько воды люди должны брать на марше и тому подобное.

— Я позабочусь о них, господин. — Паво взял табличку и сунул ее за пояс, затем сдвинул шлем на затылок и почесал потный лоб. — Хотя они, вероятно, растают еще до полудня.

Зосима усмехнулся и побрел прочь.

Они собирали снаряжение, обвязывая веревкой тюки и запихивая серп, лучковое сверло и корзину для земли в конопляный мешок. Затем добавили пайки. Упор делался на воду — три бурдюка на человека. Кроме того, каждый упаковал сверток сухарей, плюс небольшой мешочек зерна и меру сала, чтобы готовить эту безвкусную, но питательную пищу. Император Валент позаботился о том, чтобы у каждого также были ломтики солонины, круг копченого сыра, сверток сушеного инжира и небольшая фляга густого прокисшего вина.

Большинство мужчин взяли

В этот момент от ворот форта донесся булькающий, басовитый стон. Все головы повернулись.

— Эскорт дромедариев! — крикнул Ябет, взволнованно вышагивая из принципии.

Ворота со скрипом отворились, и внутрь, переваливаясь, вошли почти пятьдесят узловатых, горбатых верблюдов, озирая три центурии равнодушным взглядом. Группа из шестнадцати всадников сидела между горбами передних животных. Всадники были одеты в выбеленные одежды с длинными рукавами, свисающие до лодыжек. На них не было нательных доспехов, но они носили римские шлемы и держали легионерские копья. Все они были смуглыми и переговаривались на гортанном языке, подгоняя флегматичных зверей свистом и редкими ударами тростей.

— Митра! — Зосима зажал нос, когда один верблюд подошел близко. У зверя был злобный глаз и торчащие зубы. — Вылитая моя невестка... а воняет хуже Кводрата!

Кводрат навострил уши, и лицо его исказила гримаса, но прежде чем он успел ответить, вмешался Феликс:

— Грузите палатки и тюки им на спины. Меньше груза — легче и прохладнее идти.

В ответ на это в двух центуриях XI Клавдия раздались радостные возгласы, и около ста сорока тюков с глухим стуком упали в пыль. Центурия бойцов «Флавия Фирма» отреагировала сдержаннее.

Помогая привязывать свой тюк к спине ближайшего верблюда, Паво заметил, что появился Карбо и теперь стоит в тени принципии, беседуя с Ябетом.

— Значит, эти двое приведут нас к свитку, — пробормотал Сура с сомнением в голосе. Затем он посмотрел на Паво. — И кто знает, к чему еще?

От этих слов сердце Паво тревожно кольнуло. Отец. Прошлой ночью он рассказал Суре всё о признании Карбо, и это воспоминание приободрило его. Но перед глазами всплыли рваные образы кошмара о песчаной буре, и он покачал головой.

— Сначала давай справимся с пустыней.

В этот момент с улицы донеслось эхо шагов.

— В строй! — рявкнул Зосима, мгновенно почуяв, кто приближается.

Кводрат повторил приказ своей центурии. Люди бросились по местам.

— Живее, это не учения, сомкнуть ряды! — гаркнул Паво, увидев, что Хабитус, Ностер и Секст оставили брешь между щитами. Он отступил в тыл центурии и ударил посохом о свой щит. На правом фланге первой шеренги Сура подкрепил требование, стукнув пяткой копья о землю.

Трое провинившихся сомкнулись в мгновение ока, и ряды XI Клавдия были готовы — в полном составе, за исключением восемнадцати человек, потерянных в стычке с пиратами. Их поцарапанные алые щиты и потертые, латаные доспехи резко контрастировали со снаряжением «Флавия Фирма», но на лицах застыли гримасы людей, хорошо знакомых с легионерской жизнью. Все внутри лагеря затихли, когда ворота со скрипом отворились. Высокая, поджарая фигура Галла вошла внутрь, озирая три центурии экспедиционного корпуса.

Галл встретился взглядом с каждым солдатом. Затем он кивнул аквилиферу XI Клавдия, который поднял в воздух штандарт с алым быком.

— Выдвигаемся! — проревел трибун.

Глава 6

Полуденное солнце палило земли Сатрапии Персида. Скалистое ущелье реки прорезало плоскую, поросшую кустарником равнину, словно след гигантского плуга, тянущийся от зазубренных пиков гор Загрос на востоке и извивающийся к Персидскому заливу на западе. Вдоль плодородных южных берегов ущелья бежала дорога, минуя сочные луга и мерцающие поля. Там, где равнина встречалась с горами, стоял великий город Бишапур, прижатый с севера к ущелью и питаемый с востока и запада непрерывным потоком повозок, людей и скота.

Сегодня был рыночный день — день, который приводил в город людей за много миль вокруг. Часовые выстроились вдоль нависающих, выбеленных солнцем и почти идеально квадратных стен, наблюдая за наплывом людей. Торговцы везли шкуры, пшеницу, финики, масло, инжир и апельсины. Оказавшись внутри, эти толпы разливались по усаженным пальмами улицам, огибая арочные виллы и залы, облицованные стукко. Они направлялись к центру города. Здесь, у подножия акрополя, раскинулась главная рыночная площадь. Вонь навоза смешивалась с ароматом жареного мяса, крики торговцев переплетались с гомоном покупателей и бренчанием туго натянутых струн лютни. По площади водили экзотических животных, страусиные яйца, украшенные павлиньими перьями, возносили над головами как великие трофеи, а темнокожих рабов-индийцев вели в цепях к торговым помостам. Казалось, даже клинок не сможет рассечь эту толпу.

Но внезапно люди расступились, и непрерывный гул стих. Все головы повернулись к фигуре верхом на белой кобыле, неспешно направляющейся к каменной лестнице, вырубленной в скале акрополя.

Это был Тамур, благородный сын дома Аспафет. В свои двадцать шесть лет он был спахбадом армий Сатрапии Персида. Когда он садился в седло, он мог призвать более пятнадцати тысяч копий скакать и маршировать вместе с ним. Сегодня вместо доспехов на нем был красный шелковый халат, но в нем безошибочно угадывалась порода воина. Вены на висках вздулись, гладкие темные волосы были стянуты в хвост из локонов, свисающий до плеч. Грудь бугрилась мышцами, а плечи были достаточно широки, чтобы с легкостью нести по человеку на каждом. Его желтовато-коричневая кожа была гладкой, и портили ее лишь зазубренный боевой шрам на щеке да белый рубец на переносице сломанного носа. Губы были искривлены в застывшей гримасе, и ореховые глаза отражали это настроение. С ним ехала пара закованных в железо всадников-пуштикбанов в крылатых шлемах. Подобно тому как их собратья служили Шапуру в великом городе Ктесифоне, несколько сотен, расквартированных здесь, в Бишапуре, были верными телохранителями Тамура.

Пока подданные склонялись вокруг него в поклоне, Тамур скользнул взглядом вверх по резным ступеням. Там, на краю акрополя, стоял его дворец. Дворец его отца, Кира, и отца его отца. Высокие сводчатые крыши, казалось, взбирались одна на другую, а центральная тянулась выше всех, словно желая коснуться самого неба. Строение было величественным, окруженным фруктовыми садами, пальмами и фонтанами. Он почувствовал знакомое покалывание в груди. Эта земля его предков была сердцем всей Персии. И все же его благородный род, дом Аспафет, оставался поглощенным владениями Шапура, а его семья — простыми вассалами.

Он провел пальцем по броши, скрепляющей халат — на ней был изображен золотой лев,

— Мой отец когда-то высоко отзывался о тебе, Шапур, — пробормотал он себе под нос, начав подъем, — но потом он увидел, кто ты есть на самом деле. Как и он, я не буду твоим псом.

Произнеся это, он перевел взгляд на другой край акрополя. Здесь стоял Храм Огня. Полированные известняковые стены храма имели четыре арочных входа: северный, южный, восточный и западный. Синий купол, венчающий храм, сверкал на раскаленном послеполуденном солнце. Это место даст ему ключ к его украденной судьбе.

Они достигли вершины винтовой резной лестницы и выехали на плато. Шестнадцать мидийских копьеносцев, выставленных вокруг храма, вытянулись по стойке смирно, увидев своего предводителя. Они носили остроконечные железные шлемы и сжимали длинные копья, а грудь их защищали кожаные доспехи.

Тамур спешился — стражники сделали то же самое, встав по бокам от него — и направился к восточному входу в храм. Внутри изнуряющая жара дня мгновенно отступила. В прохладном интерьере царили тень и тишина. Когда они шагали по беленому арочному коридору, оранжевый свет плясал на полированных черных плитах под ногами. Затем треск и шипение огня становились все громче, и возник новый жар, яростнее солнечного. Они вошли в квадратный зал в сердце храма. Священный Огонь яростно пылал здесь, прямо под синим куполом. Пламя плясало в глубокой круглой яме в полу, освещая мозаики на стенах и в арочных нишах: бездушные маски, пристальные лица и страстные женщины, окутанные лишь прозрачными вуалями. Воздух над ямой дрожал в мареве, оживляя позолоченный потолочный рельеф Фаравахара.

— Оставьте нас, — бросил Тамур своим стражникам. Со звоном железа их шаги затихли.

Он поднял взгляд и посмотрел сквозь пламя.

— Переговоры окончены.

В воздухе повисла тишина.

— И что же говорит Шапур? — раздался голос в ответ, эхом отражаясь от купола. По ту сторону огня появилось лицо, зыбкое и меняющееся в свирепом мареве жара: туго натянутая кожа, ни волоска, золотые глаза и ястребиный нос, нависший над тонкими губами.

Тамур подавил вздох.

— Он говорит лишь о доброй воле к своим сатрапиям, Архимаг.

При этих словах фигура вышла на свет, обходя огонь. Архимаг Рамак держал ключ к его судьбе. Несмотря на многие тысячи воинов, которых он мог призвать как спахбад, именно Рамак обуздывал Священный Огонь и держал в своих руках силу божественного Ахура Мазды. А потому каждый зороастриец в этих землях прислушается к слову Рамака, если того пожелает архимаг. Отец учил его именно этому.

— Дешевые слова Шапура отвращают тебя от наших планов? Твоя решимость слабеет, спахбад? — прошипел Рамак.

— Нет, Архимаг, никогда. — Тамур ударил кулаком в свою широкую грудь и выставил каменную челюсть; его ноздри раздувались от вызова.

— Помни, Шапур отправил твоего отца на смерть много лет назад, приказав его крылу саваранов возглавить атаку на римские ряды у Тигра.

В разуме Тамура вспыхнули воспоминания юности. Мрачные дни после того, как весть о смерти отца раздавила его. Всё, чему отец обещал научить его — как ездить верхом, как вести людей, как владеть полем боя, — исчезло вместе с этой вестью. Претенденты на место его отца во главе Сатрапии Персида слетелись, словно стервятники. Тогда, как и сейчас, именно Рамак отогнал их, а затем защитил его, воспитал его.

— Твой отец тогда хотел того же, чего мы оба хотим сейчас. Дом Аспафет спал слишком долго. Правление Шапура — лишь ярмо для твоего благородного рода, — промурлыкал Рамак. — Ты контролируешь огромную часть всадников-саваранов. Но этого мало, чтобы бросить вызов Шапуру. Тебе нужно расширить свои владения. Сатрапия Персида и земли к югу недостаточно населены и богаты, чтобы поддержать твои замыслы. Это было проблемой твоего отца, а теперь это твоя проблема.

Мысли Тамура гудели, словно рой шершней. Он вспомнил время, когда был совсем ребенком, когда Отец еще не был поглощен желанием бросить вызов Шапуру. Годы до того, как Рамак возвысился до поста архимага. Он почувствовал, как на лбу собираются морщины.

— Поэтому Римская Сирия должна быть захвачена, — продолжил Рамак, развеивая его зарождающиеся мысли. — И пока Шапур колеблется с захватом этих сочных земель, мы должны воспользоваться его нерешительностью. — Рамак поднял руку и сжал пальцы в дрожащий кулак.

— Да, — кивнул Тамур, сосредотачиваясь на словах Рамака. — И я говорил вам снова и снова, Архимаг: мои армии готовы выступить на запад, сокрушить римские города и форты, захватить торговые пути, обогатить и пополнить мои ряды, а затем двинуться на дворец Шапура в Ктесифоне.

Сердце Тамура забилось быстрее, пока он говорил, и он покрылся свежим потом. Это всегда случалось в моменты напряженного разговора; в то время как другие, казалось, могли сохранять хладнокровие и спокойствие, его тело всегда спешило приготовиться к бою.

Рамак кивнул, словно соглашаясь, и обнял костлявой рукой плечи Тамура.

— Пока Шапур колеблется, ты, храбрый спахбад, слишком нетерпелив. Любое наступление на римские земли должно выглядеть законным. Поэтому мы должны разрешить вопрос с утерянным...

— Утерянным свитком Иовиана и Шапура? — Тамур не смог сдержать гнев. — Вы все еще настаиваете, чтобы мы сначала нашли этот проклятый свиток, который, возможно, даже не существует?

Рамак сжал плечо Тамура. Хватка была холодной и противоречила немощному виду старого архимага. Он поднял другую руку перед лицом Тамура, выставив один костлявый палец.

— Я был там с твоим отцом в тот день, когда были написаны эти свитки; слабость Шапура проявилась уже тогда. В тот день он уступил кое-что римскому императору Иовиану. Если последняя сохранившаяся копия этого свитка содержит пункт, которого я опасаюсь — тогда мы должны гарантировать, что она никогда не попадет в руки римлян. Ибо если это случится, мы никогда не сможем нарушить римские границы. Если мы это сделаем, Шапур и Рим выступят против нас, гордые князья Армении и Иберии не дадут нам приюта. Даже налетчики пустыни и грубые исавры обратят свои клинки против нас. Дом Аспафет будет стерт в порошок. Твой отец и его отцы будут опозорены как никогда прежде. — Рамак наклонился ближе, чтобы прошипеть в ухо Тамуру: — Твоих маленьких сыновей сбросят со стен Бишапура, и их мозги размажут по камням.

Тамур сник и ущипнул переносицу большим и указательным пальцами. Наконец он кивнул, сжав рукой брошь в виде золотого льва на груди.

— Да, ваши доводы здравы, как всегда, Архимаг. — И все же мысли его бурлили, и он нахмурился.

— Потому что гонец прибыл, пока вы были в пути, — медленно кивнул Рамак, сузив глаза и поглаживая бороду. — Шпионы, которых я внедрил по всей Римской Сирии некоторое время назад, подтвердили мои опасения. Римская экспедиция выступает в пустыню. Они идут в эти земли на поиски свитка. Они могут знать о его местонахождении, а могут и не знать. В любом случае мы должны...

— Уничтожить их! — закончил Тамур, ударив кулаком в ладонь.

— Все под контролем, храбрый спахбад. Все под контролем, — заверил его Рамак; свет огня плясал в его глазах. — У меня есть человек в рядах римской экспедиции. Они выйдут в пустыню, и они умрут. — Он простер обе руки к пылающей огненной яме. — Ахура Мазда желает этого! — промурлыкал он.

Пока слова Рамака эхом разносились под куполом, Тамур почувствовал волну облегчения и холодный осколок страха перед прозорливостью этого человека.

Рамак продолжил:

— Мы уничтожим экспедицию, а затем нацелимся на Римскую Сирию. Я уже отправил весть в окрестные города — сбор твоих армий идет прямо сейчас.

Тамур почувствовал прилив гнева от того, что другой человек отдает приказы его армиям. Но прежде чем он успел высказать недовольство, лицо Рамака расплылось в широкой ухмылке.

— И сбор завершится в течение трех лун, как раз к Джашан Шахревар. Праздник Железа станет для нас великим днем. Это будет день, когда наши армии выступят, чтобы уничтожить ложь... захватить Римскую Сирию и сбросить имперские легионы в море. Первый шаг на пути к восстановлению твоей чести и чести твоего благородного дома!

Тамур почувствовал, как сердце снова забилось, его гнев был погребен под волной гордыни, и он кивнул.

— Помни, Тамур, со мной на твоей стороне ты обуздываешь силу Ахура Мазды, — продолжил Рамак. — Со мной на твоей стороне твоя судьба может свершиться.

Тамур придал твердость своему взволнованному лицу.

— Да, Архимаг.

Глава 7

Колонна маршировала строго на восток от Антиохии в течение четырех дней. С каждой милей воздух становился суше, солнце — яростнее, а зелень — реже. Теперь бледная пыль, казалось, поглощала все, кроме редких выносливых кустарников, усеивавших холмистые и каменистые земли. Туники промокли от пота, сапоги и доспехи начали натирать кожу.

Галл и Феликс возглавляли колонну. Карбо шел с ними, указывая маршрут, в то время как Ябет взял привычку отставать, чтобы перекинуться шуткой с солдатами. Он делился советами:

— Опережайте нужды своего тела — ешьте, пока не проголодались, пейте, пока не почувствовали жажду. И наконец — и это жизненно важно: если приспичит посрать, — он остановился, пятясь перед ними с серьезным выражением лица и помахивая пальцем в воздухе, — убедитесь сначала, что вы с подветренной стороны от меня!

Его лицо расплылось в озорной ухмылке, заставив утомленных людей из XI Клавдия разразиться утробным смехом. Тех из центурии «Флавия Фирма», кто засмеялся, быстро усмирил тяжелым взглядом Баптиста.

Три центурии маршировали в ряд. Центурии XI Клавдия шли бок о бок справа, аквилифер гордо нес знамя с алым быком во главе. Центурия «Флавия Фирма» шла слева; их темно-синее знамя с Хрисмоном держали еще выше, словно соревнуясь. Три центурии прикрывали караван верблюдов в центре — или, как выразился Паво, верблюды отгораживали XI Клавдия от «Флавия Фирма»; каждая сторона обменивалась высокомерными взглядами и хмурыми гримасами, когда их глаза встречались.

— Бесятся, потому что император выбрал нас, а потом бесятся, когда он выбрал их нам в помощь — невероятно, — пробормотал Зосима, прежде чем выдернуть пробку из бурдюка с прокисшим вином, чтобы сделать глоток. Большой фракиец удовлетворенно причмокнул губами; в глазах его зажегся озорной огонек, и он начал насвистывать первые ноты песни, восхваляющей Митру. Через мгновение Кводрат, возглавлявший другую центурию, подхватил слова. Вскоре вся правая сторона колонны запела. Пение было грубым и пересыпанным спонтанными непристойностями, но их дух воспарил, и Паво был уверен, что заметил намек на улыбку, тронувшую губы Галла впереди. Баптисту и людей из «Флавия Фирма» это, мягко говоря, позабавило куда меньше.

В этот момент один верблюд выбился из строя и потрусил прямо перед центурионом Кводратом; хвост животного мотался из стороны в сторону, задевая и хлеща галла. Лицо Кводрата скривилось в злобной гримасе, и он вступил в жаркую перебранку с ближайшим дромедарием.

— Меня уже тошнит пялиться на верблюжью задницу в комплекте с мухами и регулярными поставками дерьма и пердежа посреди этого проклятого пекла!

Ябет тут же ухватился за эти слова, отстав, чтобы прочирикать:

— Ага, теперь вы знаете, что чувствуют люди, марширующие позади вас!

Обе центурии XI Клавдия взорвались хохотом, а Ябет поспешил вернуться в голову колонны, пригибаясь, словно уклоняясь от потока проклятий, которые метал ему в спину Кводрат.

Наконец солнце склонилось к горизонту, окрасив землю в густые оранжевые тона. Люди с нетерпением ждали сумерек, которые унесут прочь зной. Вскоре они вышли к небольшой впадине, окаймленной сочным зеленым тростником.

По рядам пробежал шепоток, и всплыла одна фраза:

— Вода?

Они с надеждой приблизились, но разочарованные вздохи огласили воздух, когда солдаты увидели, что на дне лишь пыль. Желваки на скулах Галла заходили от досады, когда он оглядел иссушенную землю.

Тут Ябет соскользнул по склону впадины. Он посмотрел на то, как растет тростник наверху, почесал подбородок, затем выхватил кинжал и принялся копать сухую землю у основания самых густых зарослей. Грунт потемнел. Сначала стал красным, затем темно-коричневым. Наконец, словно земля ожила, из разрытой ямки поползла мутная бурая струйка. Послышался заинтересованный гул, который перерос в громогласное ликование, когда мутный ручеек превратился в чистый, бурлящий поток. Ябет зачерпнул воды ладонью, напился, а затем обернулся к вексилляции с широкой ухмылкой, не требовавшей перевода.

Галл почти улыбнулся. Почти. Затем он отдал приказ разбивать лагерь на ночь.

***

К утру пятого дня пути скалистые холмы остались позади, уступив место плоской пыльной степи, тянувшейся во все стороны; исчезли даже чахлые кусты. Жара уже стояла невыносимая и, казалось, готова была снова испечь их заживо. И тут, когда боевой дух начал падать, по колонне пробежала волна возбуждения.

— Дорога, — прохрипел Зосима, заметив края старых, стертых каменных плит, то тут, то там выступающих из пыли и бегущих с севера на юг.

— Страта Диоклетиана? — Галл посмотрел на Ябета и Карбо, которые

— Это он. Арабский лимес. Край империи, — сказал Карбо.

— Скорее, песчаная задница империи, — пробормотал Кводрат.

Но Карбо этого не услышал. Центурион прикрыл глаза ладонью от солнца, вытянул палец и указал на север, затем на юг.

— Видите квадрибургии?

Галл напряг зрение, вглядываясь вдоль дороги в обе стороны. Он едва смог их различить: на обоих концах горизонта, дрожа в жарком мареве, виднелись крошечные, выбеленные солнцем бугорки на совершенно плоской равнине.

— В каждом из этих фортов размещается когорта лимитанов. В некоторых могут поместиться даже полные легионы. Нам нужно на юг по этой дороге. Если мы не сбились с курса, то в том форте должна стоять когорта III Киренаикского... и там полная цистерна воды!

— Вы хорошо знаете эти места? — спросил Галл, перекрывая радостные крики солдат.

Обветренное лицо Карбо тронула ностальгическая улыбка.

— II Парфянский легион когда-то шагал по этим землям подобно богам; одного вида нашего знамени с золотым кентавром хватало, чтобы отогнать любую угрозу с востока. Герои, все до единого.

Безмолвное ощущение спокойствия и благополучия разлилось по колонне, когда они приблизились к южному квадрибургию. Издалека было видно, что это крепкий форт средних размеров с четырьмя выступающими сторожевыми башнями по углам. Но когда они подошли к подножию выбеленных солнцем стен укрепления, то увидели лишь горстку шлемов-интерциз, поблескивающих над зубцами.

Странно, но ожидаемый перестук молотков, ржание лошадей и людской гомон отсутствовали. Не было ни запаха древесного дыма, ни едкой вони отхожих мест.

— Тиховато что-то, а? — буркнул Кводрат, когда они остановились у северных ворот.

В этот миг над воротами показалась одинокая голова. Пожилой, сожженный солнцем легионер с потрескавшимися, покрытыми волдырями губами; клочья седых волос торчали из-под льняной тряпки, повязанной вокруг головы. Старик вскинул руку, салютуя, и на удивление быстро и расторопно отворил ворота. Люди колонны еще поспешнее ввалились внутрь, облепив тенистую цистерну у восточной стены. Но стоило Галлу войти, как он тут же понял опасения императора Валента. Он насчитал всего двадцать три легионера, разбросанных по стенам и точивших инструменты и оружие в фабрике. На некоторых были помятые шлемы-интерцизы, но никаких других доспехов.

— Вот тебе и полная когорта, — сухо пробормотал он Карбо.

— Да уж, похоже, многое изменилось с тех пор, как я был здесь в последний раз.

Пожилой легионер со стены сбежал по каменным ступеням с проворством, противоречащим его возрасту. Он замер перед Галлом, расправив плечи. Его кожа блестела от пота, одет он был в потертую льняную тунику, перепоясанную ремнем с мечом, и стоптанные сандалии. Он снова вскинул руку, салютуя.

— Опцион Сильван из III Киренаикского, третья когорта, вторая центурия! — прохрипел он.

Галл приподнял бровь.

— Где остальная часть твоей когорты, опцион?

Лицо старика поникло.

— То, что вы видите, — это и есть моя когорта, господин. Имперский гонец обещал подкрепление — свежую центурию, — он покачал головой. — Но это было прошлым летом.

— Где твой командир?

Плечи старика опустились, и казалось, что каждый прожитый им день отпечатался на его лице.

— Я за главного, господин. Последний центурион погиб осенью. Пустынные налетчики выманили его и двадцать наших людей наружу. Он был храбрым человеком, но...

— Но он зашел слишком далеко в пески? — закончил за Сильвана Ябет, поморщившись.

Сильван кивнул.

— У них закончилась вода. Налетчики в итоге даже не стали их убивать; они просто оставили их жариться в доспехах и умирать от жажды.

Галл брезгливо сморщил нос, затем отогнал от себя мрачные мысли об этой истории.

— В таком случае тебя следует представить к награде, опцион, за то, что удерживал этот форт все это время. Сочувствую, ибо дела на восточном лимесе, похоже, обстоят ненамного лучше, чем во Фракии, — сухо заметил Галл. — И все же во Фракии, откуда мы пришли, мы видели, как наши фабрики вычищали, забирая все излишки оружия и доспехов. Корабли, доверху набитые этими припасами, выходили из наших портов и отправлялись на восток — сюда, — чтобы укрепить этот лимес перед ожидаемым вторжением персов.

— Именно так, господин, — кивнул Сильван. — Но эти грузы получают немногие легионы комитатов, отсиживающиеся в городах-крепостях Дамаске, Антиохии и Пальмире, а не мы. — Он выдавил сухую, нервную улыбку. — И все же именно я и мои люди встретим гнев персов раньше любого из них.

Галл не смог сдержать сухого смешка.

Опцион кивнул одному из своих людей у печей.

— А теперь, если позволите, господин. Я распоряжусь, чтобы для вас и ваших людей приготовили свежий хлеб и холодную воду еще до полудня. Вы можете поесть с нами, а затем отдохнуть, пока не спадет самый страшный полуденный зной.

Позади Галла раздался хор хриплых голосов и урчащих животов.

***

Колонна продолжила марш по Страте Диоклетиана. В каждом форте, который им встречался, они получали воду и ночлег. В полдень одиннадцатого дня они достигли пустынного города Пальмиры.

Фигура, шагавшая вместе с ними, скользнула взглядом по тому, что некогда было чудом империи. Западная часть города представляла собой обугленные, обвалившиеся руины: скелеты зданий, поваленные колонны и каменные плиты, вывороченные из мостовых, заросших сорняками. Противоположный конец города все еще цеплялся за величие прошлого: живая, шумная рыночная площадь процветала у подножия трех массивных легионерских фортов, возведенных у восточных стен. Это был последний оплот империи, который увидит вексилляция перед тем, как отправиться в пустоши Сирийской пустыни.

Мысли фигуры лихорадочно работали. Настал момент привести план в исполнение.

Суровый трибун Галл провел своих людей через восточные ворота города, а затем направился к малонаселенным казарменным блокам ближайшего из трех фортов — дома IV Скифского легиона. В этом колоссальном комплексе с толстыми стенами размещалось едва ли несколько центурий, и в двух других фортах ситуация, без сомнения, была такой же.

Фигура наблюдала, как Галл допрашивает центуриона, руководившего строевой подготовкой единственной центурии.

— Где остальная часть вашего легиона, центурион? Я привык видеть подобную нехватку людей в квадрибургиях, ведущих сюда, но не ожидал такого зрелища и в этих стенах.

Центурион нервно переминался с ноги на ногу.

— Они на востоке, господин, в пустыне.

— А, да, император говорил, что Скифский преследует каких-то персидских налетчиков, но они, должно быть, там уже несколько недель?

— Так точно, господин. Вчера исполнилось три недели, как они ушли.

Лицо Галла помрачнело.

— Когда вы получали от них вести в последний раз?

— Вы не получали от них вестей все это время?

Пока центурион подбирал ответ, фигура наблюдала, ухмыляясь, прекрасно зная, что к этому времени уже случилось с IV Скифским.

Центурион умоляюще развел руками, затем указал на север.

— В пределах имперских земель сообщение быстрое и предсказуемое. Страта Диоклетиана позволяет всаднику доскакать от берегов Евфрата досюда менее чем за три дня. — Он покачал головой и взглянул на колоссальную восточную городскую стену, образующую один из краев крепости. — Но там, снаружи, нет ничего. Лишь раскаленная пыль, пустынные налетчики... и персидские клинки.

Губы Галла дернулись, с трудом сдерживая едкий упрек.

— Оставлю вас вдохновлять ваших людей столь волнующими грезами, центурион. Полагаю, в казармах достаточно места для нас?

Центурион кивнул, сглотнув, затем махнул рукой в сторону затененного казарменного блока рядом с небольшими куполообразными термами.

— Вы можете занять спальные помещения людей, которые сейчас в пустыне.

Когда Галл повернулся к своей вексилляции, чтобы рявкнуть приказ размещаться, фигура двинулась вместе с ними, ухмыляясь. Он омылся в термах, поел и побродил среди солдат. Когда наконец опустилась тьма, он выскользнул из форта. Город светился оранжевым светом факелов. Мелькающие тени горожан, торговцев и воров плясали на колоссальных стенах трех легионерских крепостей. Фигура кралась по переулкам, идущим параллельно главной улице с колоннадой. Ему было жизненно важно остаться незамеченным, ибо эта ночь была последним шансом спланировать то, что должно произойти. Завтра разношерстный отряд легионеров отправится в сердце пустыни, оставив имперские земли позади. Больше никаких легионерских патрулей, никаких безопасных гаваней. Тысячи миль раскаленной добела пустыни.

Он добрался до разрушенной части города, где каждая тень скрывала какую-нибудь подозрительную личность. Но он искал лишь одного. Главный дромедарий и его люди настояли на том, чтобы разбить лагерь здесь, вдали от шума и суеты восточной части города. Они развели костер на краю этого заброшенного форума. Некоторые сидели молча, отрезая ломтики фруктов кинжалами, другие были заняты чисткой и кормлением своих мерзких верблюдов. Он увидел главного всадника, примостившегося в ладони гигантской мраморной руки, отвалившейся от какой-то статуи.

«Как уместно», — подумал он. Этот человек и его дромедарии сыграют свою роль за персидскую монету.

«Да, — промурлыкала фигура, поигрывая потрескавшимся кожаным кошелем и поглаживая рыжевато-золотое изображение льва, — пустыня хранит кости многих отважных путников. В грядущие дни она заберет еще несколько сотен».

Глава 8

Шла середина третьего дня пути после того, как они покинули имперские земли, и все признаки жизни исчезли. Исчезли безвозвратно. Ни пения птиц, ни стрекота цикад, ни пятнышка зелени. Куда ни глянь, мерцающий горизонт предлагал лишь бесконечные выжженно-золотые равнины Сирийской пустыни и непрерывную лазурь неба. Теперь слышался только хруст сапог по иссушенной пыли, сухие вздохи из пересохших ртов да редкое сердитое ворчание верблюжьего каравана. Бурдюки, наполненные до краев в Пальмире, теперь были пусты или же в них плескалась густая, солоноватая жижа. Даже верблюды, казалось, были почти сломлены свирепой жарой.

Лодыжки Паво стерлись до мяса еще в первый день после выхода из Пальмиры, и теперь были обмотаны льняной подкладкой. И все же пыль умудрялась проникать внутрь сапог и доспехов, прилипая к потному телу под ними и царапая плоть. А голова в интерцизе ощущалась как хлеб, пекущийся в печи.

Впереди Галл беседовал с Карбо и Ябетом. Карбо, казалось, настаивал на одном маршруте, тыча пальцем в точку на карте, в то время как Ябет протестовал и указывал на другую. Паво видел, как сузились глаза Галла, глядя на каждого из них. Трибун мало кому доверял, а эти двое были чужаками. Наконец он сделал свой выбор, отдав отрывистую команду. Аквилифер поднял легионное знамя, и колонна взяла немного южнее.

— Как думаешь, вода или укрытие? — спросил Зосима приглушенным тоном.

Паво поморщился, когда ворот кольчуги снова коснулся шеи, обжигая кожу.

— Надеюсь, и то, и другое.

Они маршировали до позднего вечера. Паво провел языком по губам, сухим, как дохлая жаба. Он похлопал по своему бурдюку, зная, что там осталось всего два глотка. Если выпить сейчас, то... он посмотрел на безликий горизонт перед ними. Нет, не безликий.

— Постойте, — прохрипел он. — Мы же за пределами имперской территории, так?

Сура и Зосима кивнули в ответ.

— Тогда что это? — он указал вперед.

Сура и Зосима проследили за его вытянутым пальцем. Впереди, в жарком мареве, плоскую линию горизонта нарушал мерцающий известняковый бугор. По рядам пробежал заинтересованный ропот. Когда они подошли ближе, он обрел форму строения, какого-то малого форта. Он был небольшим, едва ли сто футов в длину и ширину.

— Это имперский! — воскликнул Феликс.

Паво и все остальные в колонне прикрыли глаза от солнца, жадно высматривая на зубцах хоть какой-нибудь гарнизон.

Зосима усмехнулся, хлопнув в ладоши и потирая свои руки-лопаты.

— Вода, тень... всё сразу!

Но Паво не разделял энтузиазма своего центуриона. Он видел, как глаза трибуна Галла метались от форта к карте; на лбу залегла глубокая складка. Люди в квадрибургиях и в Пальмире ни словом не обмолвились о дальних лагерях.

В этот момент марево спало, и реальность сооружения предстала перед ними во всей резкости. Стены были пустынны и осыпались, части зубцов обрушились в груды щебня у основания. Над аркой ворот змеилась толстая темная трещина, а иссохшие, разбитые остатки створок висели приоткрытыми на погнутых петлях. На крыше сторожки сохранились остатки какого-то знамени — сухой шест с рваной, выбеленной солнцем тряпкой, безвольно свисающей вниз. Общий вздох разочарования пронесся по колонне. Это место было давно заброшено.

Карбо заговорил первым. Он махнул рукой в сторону укрепления.

— Когда-то это служило своего рода перевалочным пунктом для снабжения и укрытия войск, направляющихся из Сирии к берегам Евфрата, и для раннего предупреждения о персидских атаках. Здесь размещалась, может быть, турма эквитов и несколько ауксилариев, так что внутри все еще могут быть припасы.

Это вызвало мало энтузиазма у колонны.

— Ага, сухари пятидесятилетней выдержки? М-м-м, — прошептал Сура Паво, саркастически потирая живот.

Они вошли в форт в тишине. Внутри царило такое же запустение, как и снаружи. Полуразрушенная деревянная конюшня в углу была почти погребена под наносами пыли. Шелушащееся седло, расщепленное древко копья и помятое корыто валялись неподалеку, давно выброшенные за ненадобностью. Рядом с конюшней стояла небольшая известняковая цистерна. По одной ее стороне бежала трещина. Феликс шагнул вперед, обнажил спату и ударил рукоятью по

Пыль.

Она сыпалась на землю и вздымалась клубами, накрывая Феликса и наблюдающие ряды. Казалось, всё, что мог предложить этот форт, — это тень, понял Паво, чувствуя, как пыль липнет к языку. Прохладное место, где можно поразмыслить о своей жажде.

И тут позади раздалось лихорадочное шарканье. Как один, колонна развернулась к южному краю укрепления; руки легли на рукояти спат, пальцы крепче сжали копья. Небольшое здание казармы тянулось вдоль стены. Крыши почти не было, колоннада портика разрушена, а на вершинах немногих устоявших колонн виднелись пустые птичьи гнезда. У строения было два входа, по одному с каждого торца. Изнутри казармы снова донеслось шарканье.

Никто не проронил ни слова. Все лишь крепче стиснули копья.

Галл кивнул Зосиме и Паво. Паво стянул щит со спины ближайшего верблюда. Напарники вышли из строя и стали красться к ближайшему дверному проему. Тем временем Карбо кивнул Баптисте и одному из его легионеров, указывая на дальний вход.

Приближаясь, Паво обнажил спату, глядя поверх кромки щита. Зосима пригнулся рядом, частично прикрытый щитом Паво, и держал копье так, чтобы острие смотрело на уровне живота. Внутри он мог различить лишь черноту, отбрасываемую остатками крыши, и его глаза напрягались, пытаясь привыкнуть к мраку после часов непрерывного слепящего солнца. Сердце колотилось о ребра, когда он проскальзывал в дверной проем. Он знал, как быстро долгий утомительный марш может превратиться в хаос битвы. Он не раз попадал в готские засады во Фракии — и они всегда начинались именно так. Крик и блеск железа — обычно это всё предупреждение, которое давали атакующие. Но готы остались далеко в прошлом. Здесь на свободе разгуливала Персия и ее союзники. Он обменялся утвердительным взглядом с Зосимой, и пара рванулась внутрь.

Никого.

Зрение обострилось, и он увидел скелеты легионерских коек и черное пятно очага. В соседней комнате снова раздалось шарканье. Они с Зосимой вновь обменялись безмолвным сигналом. Они подкрались к следующему проему, затем прыгнули внутрь, готовые разить спатой и копьем. В то же мгновение с дальнего конца на них выскочили две силуэтные фигуры. Паника охватила и его, и Зосиму. Он вскинул спату, а большой фракиец сделал выпад копьем. Двое перед ними точно так же бросились вперед. Но в последний момент они замерли, клинки остановились в дюймах от плоти, когда во мраке открылись лица.

Баптиста и его человек тяжело дышали; оскаленные лица мрачно напоминали о той ночи в таверне в Антиохии. Лезвие спаты Баптисты зависло у горла Паво, взгляд был злобным. Затем их плечи опустились. Все убрали оружие и выпрямились. Четверо оглядели комнату и быстро нашли источник шума.

Пара стервятников, копошившихся на полу, внезапно поняла, что они не одни. В вихре крыльев и перьев они поспешно взлетели, открыв то, что привлекло их внимание. У стены лежал скелет, на котором сохранились остатки легионерской туники. Кожаный пояс с мечом и ножнами все еще был повязан вокруг талии, абсурдно огромный для нынешнего состояния владельца. Череп ухмылялся четверым в ответ.

— Что ж, если ты не будешь доедать свои сухари... — сухо пробормотал Зосима.

Четверо стояли в тишине, пока скрежет сапога по пыльному полу позади не заставил их вздрогнуть.

В заброшенную казарму вошел Галл. Он с презрением оглядел скелет, затем посмотрел на четверку.

— Вольно. Выставить по четыре часовых на каждую стену. Разбиваем лагерь на ночь.

***

Когда солнце скрылось за горизонтом, легионеры поставили последние палатки из козьих шкур на территории разрушенного форта. Каждый контуберний из восьми человек развел костер, и вскоре струйки сладковатого древесного дыма лениво потянулись в неподвижный ночной воздух, а отсветы огня заплясали на внутренних стенах небольшого лагеря. Солдаты осторожно отпивали остатки воды из бурдюков, затем устраивались у палаток, чтобы приготовить порции хлеба, солонины и сыра. Паво и Сура сидели, скрестив ноги, у палатки своего контуберния, уплетая еду и запивая ее водой, разбавленной парой глотков густого прокисшего вина.

— Я бы сейчас выпил два бурдюка воды, даже не переводя дыхание, — сухо прохрипел Сура.

Подошли Кводрат и Феликс; маленький грек подбрасывал в руках пару костей.

— Есть желающие расстаться с монетами? — подмигнул он, ткнув большим пальцем через плечо на Ябета, который шел следом. — Этот, судя по всему, хочет.

Паво подвинулся, давая место двоим, затем подошел Зосима и еще несколько человек. Играя, они перебрасывались тихими шутками, отвлекаясь от изматывающей жажды. Каждый по очереди рассказывал историю. Одни были смешными, другие непристойными, третьи — простыми рассказами о семье, оставшейся дома. Затем очередь дошла до Паво.

— Ну давай, тебе всегда есть что сказать. Расскажи нам, что ты знаешь о Персии, — Зосима щелкнул пальцем в его сторону.

Паво почувствовал, как все взгляды устремились на него. Он вспомнил свои дни в Константинополе, до легионерской жизни, и урывки чтения в библиотеке. Холод пробежал по спине, когда он вспомнил один конкретный текст. Там был изображен человек, изуродованный и распластанный на какой-то раме.

— Около ста лет назад император Валериан сражался с персами. Его армия была разбита, и у него не осталось иного выбора, кроме как сдаться шахиншаху Шапуру — предку Шапура II. Целые легионы сдались вместе с ним. Царь царей погнал их вглубь персидской территории. Многих впрягли в плуги, как волов, на персидских полях, других отправили в шахты, а некоторых заставили строить Бишапур, новый город для шахиншаха.

— А что же Валериан? — спросил Феликс, присосавшись к бурдюку.

Паво оглядел лица товарищей, ловивших каждое его слово.

— Шахиншах держал его заложником во дворце в Бишапуре, заставляя смотреть, как порабощенные легионеры строят вокруг новый город.

— Не так уж плохо, — Зосима выпятил нижнюю губу. — Немного вина, полно баб?

Паво изогнул бровь.

— Ага, можно и так подумать. Но жить во дворце не значит жить как король. Говорят, Шапур стремился унизить его, заставляя вставать на колени и служить подставкой для ног. А потом однажды до шахиншаха дошли дурные вести с одной из границ. Племя кушанов восстало, вырезало крыло его армии и разграбило города. Никто точно не знает, что случилось, но говорят, Шапур впал в ярость, схватил шамшир и начал рубить рабов. В конце концов он набросился на Валериана...

Паво покачал головой.

— Нет, все было гораздо хуже. Шапур приказал содрать с него кожу живьем.

Вокруг костра раздались возгласы отвращения.

— Некоторые верят, что его кожа до сих пор висит в том дворце в Бишапуре, как трофей.

Тишина повисла над группой, никто не знал, что сказать.

— Ну спасибо тебе, — наконец произнес Зосима, округлив глаза. — В следующий раз, когда захотим добрую сказку перед сном, я обязательно попрошу кого-нибудь другого.

Паво пожал плечами, готовый защищать свой рассказ. Но прежде чем он успел заговорить, воздух прорезал басовитый гул. Озноб прошел по спине Паво, все головы повернулись в ту сторону. Затем они увидели источник: на другом конце форта центурион Карбо вел Баптисту и его людей в молитве. Он стоял, склонив голову и сцепив руки. Остальные стояли перед ним на коленях, также сцепив руки и склонив головы. Паво заметил, что люди из «Флавия Фирма» еще даже не притронулись к приготовленной еде.

Ябет прокомментировал первым:

— Все так же жутко, сколько бы раз ни слышал, а?

Паво кивнул. Легионеры-христиане молились так почти каждый вечер, а по воскресеньям особенно усердно. Его интриговало выражение преданности на лицах Баптисты и тех, кто был с ним: закрытые глаза, серьезные лица. Но когда он посмотрел на Карбо, то увидел, что глаза центуриона открыты и смотрят в пустоту, погруженные в какие-то воспоминания. Вспышкой глаза Карбо встретились с глазами Паво, словно он почувствовал взгляд, затем он быстро отвел глаза и вернулся к молитве. Паво нахмурился. Даже спустя недели в одной компании Карбо оставался закрытой и нервной фигурой.

Феликс тоже наблюдал за ритуалом.

— Митра с нами, и будем надеяться, их Бог тоже, — задумчиво заметил он, небрежно махнув рукой на восток. — Там нам понадобится помощь богов, да и не только их.

Никто не проронил ни слова; все взгляды были устремлены поверх восточной стены форта, пока слова молитвы эхом разносились вокруг.

— А мне и Митры хватит, — нарушил тишину Кводрат, а затем издал булькающую отрыжку, которая, казалось, длилась целую вечность.

Хмурые лица мужчин расплылись в улыбках, послышались смешки.

— Обычно так всё и начинается, перед пердежом, — пробормотал Зосима, кивнув в сторону большого галла. — Надеюсь только, что Митра не оставит тех бедолаг, что будут в одной палатке с ним.

— М-м? — нахмурился Кводрат, высасывая волокно мяса, застрявшее в зубах.

— Ничего, — усмехнулся в ответ Зосима.

Ябет повернулся к Кводрату и невинно произнес:

— Может, тебе стоит спать с открытым пологом палатки сегодня ночью, нет?

Кводрат на мгновение озадачился, но потом понял, что над ним снова подшучивают. Он швырнул бурдюк на землю и жестом попросил Феликса бросить ему кости.

— Ладно, я в деле. Я опустошу кошелек этого мелкого наглеца.

— А, знакомые храбрые слова многих из тех, кого я впоследствии избавил от золота, — ухмыльнулся Ябет. Собравшиеся легионеры загоготали, что, казалось, лишь еще больше разозлило Кводрата.

Они играли в кости у костра, пока ночь не принесла с собой черное как смоль небо, усыпанное бесконечной россыпью звезд. В то время как в кругу солдат XI Клавдия царили тепло и веселье, большинство людей из XVI Флавия Фирма уже погасили костры и разошлись по палаткам; остались лишь немногие часовые на осыпающихся стенах. Паво поднял взгляд от играющих и заметил Галла, стоящего в одиночестве на юго-восточном углу стены форта и смотрящего на горизонт. А на северо-восточном углу одиноко стоял Карбо, уставившись в землю перед собой.

— Что думаешь о нем? — задумчиво спросил Сура, проследив за его взглядом.

Паво посмотрел Суре в глаза.

— Он служил с моим отцом, рассказал мне о своем прошлом, но... не знаю, я не могу его раскусить.

Сура вздохнул и кивнул.

— Что ж, думаю, за последние годы мы научились с опаской относиться к чужакам.

Лицо Паво помрачнело. Он заметил, что Карбо, похоже, непрерывно бормочет что-то себе под нос.

— Да, тяжелые времена и тяжелые уроки.

Едва заметный прохладный ветерок коснулся их кожи.

***

Сон не шел к Паво. Каждое мимолетное мгновение дремоты разрывалось первыми вспышками того кошмара об Отце, погребенном под песками. Когда Сура разразился скрежещущим храпом, Паво сдался, соскользнул с койки и направился к выходу из палатки.

Снаружи воздух пустыни был приятно прохладным — некоторые часовые на стенах даже накинули плащи на плечи, вглядываясь в темноту. Несколько человек брели к отхожим местам — яме, вырытой в углу форта, — и обратно. Но на стенах были две фигуры, которые, казалось, не двигались с самого заката. Галл и Карбо, на соседних углах.

Паво посмотрел на каждого из них по очереди, затем поднялся по каменным ступеням к своему трибуну.

— Там все тихо, а, господин? — неуверенно спросил он, приближаясь.

— Именно, и мне это не нравится, — сухо ответил Галл, не отрывая взгляда от востока.

— Я могу сменить вас на посту, господин, если хотите? У меня все равно мало шансов уснуть.

— Я не на посту, — пробормотал Галл. — А мы со сном и в лучшие времена редко ладим.

Паво улыбнулся, но лишь потому, что знал: трибун его не видит. Он хотел было поднять свой почти пустой бурдюк, чтобы предложить Галлу воды, но заколебался и опустил его; этот человек ел и пил так же редко, как и спал.

Кроме как о военных делах, Галл мало с кем разговаривал, и немногие знали, как с ним говорить. Тишина становилась хрупкой, и внезапно Паво почувствовал, что вторгается в уединение Галла.

— Спокойной ночи, господин, — сказал он и повернулся, чтобы уйти.

— Я знаю, что не дает тебе спать, парень. Я слышал, как ты говорил с Карбо в Антиохии — в таверне, — сказал Галл, заставив Паво замереть на месте. — Я понимаю, что мысли о том, что случилось с твоим отцом, должно быть, затмевают все остальное. Но этот свиток, который мы ищем, он значит всё для империи. Ты понимаешь, что может случиться, если мы не сможем его найти?

Паво обернулся, сглотнув. Он почувствовал очертания фалеры у себя на груди.

— Господин, вы можете на меня положиться. Я бы ни за что не подверг жизни людей опасности.

— Неужели? — Галл резко обернулся, вскинув бровь. — Разве ты не сделал бы всё, что угодно — лишь

Паво почувствовал себя пригвожденным тяжелым взглядом трибуна.

Затем, к счастью, Галл вздохнул, и плечи его расслабились. Он сел на край стены, лицом к Паво, и протянул руку.

— И да, я сделаю глоток воды, если у тебя есть чем поделиться. Нам нужно найти еще, и скоро, но, проклятье, как же я хочу пить.

Паво осторожно подошел и сел рядом, вытащил пробку из бурдюка, сделал скромный глоток и передал его командиру. Галл отпил, взгляд его стал отсутствующим, словно унося его куда-то в прошлое. Между ними повисло молчание.

— То, что ты сказал Карбо тогда в таверне... о том, чтобы ухватиться за самую призрачную надежду, — он замешкался, вставляя пробку обратно в бурдюк и подбирая слова. — Скажу тебе: я бы поступил так же. — Он вздохнул и посмотрел на звезды. — Воистину, даже просто иметь шанс — уже утешение.

Паво нахмурился. Мало кто знал что-либо о прошлом Галла. Даже те в XI Клавдия, кому он доверял как братьям — Феликс, Зосима и Кводрат, — мало знали о человеке внутри железного панциря. Но был один, кто кое-что знал. Мысли Паво вернулись к пропитанной кровью равнине Ад-Салицес, всего несколько месяцев назад, когда он держал умирающего опциона Авита на руках. Последние слова Авита застряли в мыслях Паво, и он так и не набрался смелости передать их человеку, которого они касались.

— Авит тебе рассказал, верно? — внезапно произнес Галл.

Застигнутый врасплох, Паво не нашел что ответить.

— Ну же, парень. Ты редко лезешь за словом в карман, — сказал Галл.

Мысли Паво кружились. Сомнение кололо губы, пока он собирался с духом.

— Господин, он сказал мне, что был спекулатором, убийцей, человеком, посланным в легион, чтобы... — его голос упал до шепота, глаза забегали по сторонам, — ...чтобы убить вас.

Галл кивнул, плотно сжав губы.

— И, клянусь Митрой, он оказался одним из моих лучших людей.

Оба молчали, думая о погибшем товарище. Этот человек отверг жизнь убийцы и сражался как лев в рядах «Клавдия». Его последние слова никогда не были понятны Паво.

— Почему его послали за вами, господин? — осторожно спросил он.

— Он был убийцей, парень. Так же, как ты когда-то был рабом. Так же, как я когда-то был... — слова замерли, и он снова уставился на восток, покачивая головой. — У каждого есть прошлое, Паво. Мы все делаем выбор. Каждый день. Ты молод, и твои самые главные решения еще впереди. — Он сунул бурдюк обратно в руку Паво. — В то время как некоторым из нас приходится жить с прошлым, с тем черным выбором, который мы сделали и который нельзя отменить.

Впервые Паво увидел, как глаза Галла заблестели. Но почти сразу же это исчезло. Лицо Галла собралось в складки, он тряхнул головой, и стальной блеск вернулся во взгляд.

— Не забивай себе голову моей сентиментальной болтовней, — сказал он, вставая и протягивая Паво руку. — Думай только о своем легионе и о том, что ждет впереди. Постарайся поспать, если сможешь. Завтра нас ждет еще один день тяжелого перехода.

Паво схватился за руку Галла и поднялся на ноги.

— Слушаюсь, господин.

Они расстались, и Паво спустился обратно в форт, поглядывая на свою палатку. Затем он снова заметил центуриона Карбо, все так же одиноко стоящего на другом углу крепостной стены. Паво подумал, что изможденному центуриону, возможно, тоже трудно уснуть. Он прикинул, не время ли подойти к нему и поговорить побольше. Быть может, он мог бы рассказать ему о кошмаре про Отца. «Да, сон подождет», — подумал Паво, поднимаясь по ближайшим ступеням. Босой, он почти не шумел при подъеме. Затем он услышал свистящий шепот. Карбо все еще бормотал что-то себе под нос. Одно и то же, снова и снова. Холодный палец осознания провел черту вдоль его позвоночника. Центурион говорил на парси — языке персов, языке тех, кто когда-то держал его в плену. Паво попятился, сбитый с толку, и пробрался обратно к своей палатке.

Тьма давно укутала землю, и все, кроме часовых и еще нескольких человек, спали. Галл вглядывался в ночь с высоты крепостной стены, но вздрогнул, услышав стон снаружи. Он посмотрел вниз, на маленький лагерь, который разбили у самых стен всадники-дромедарии. Погонщики сидели кольцом вокруг костра, варили похлебку и лопотали на своем языке. Верблюды зевали и храпели, лежа вокруг них словно живая защитная стена. Внутри форта места было мало, да и дромедарии предпочитали свои порядки. К тому же проклятые твари воняли, как сам Аид, подумал он, поморщившись, когда ночной воздух донес их запах. Но эти животные жизненно необходимы, заключил он: без них, несущих щиты, доспехи и палатки, груз стал бы невыносимым для людей, и они выпили бы всю имеющуюся воду вдвое быстрее.

Вода, вновь подумал он. Скоро придется искать новый источник. Единственное благословение — мучительная жажда заглушала остальные мысли. Сердце кольнуло чувство вины; он положил руку на кошель, нащупывая внутри фигурку Митры. Он зажмурился, чтобы отогнать нахлынувший вихрь воспоминаний, затем скользнул взглядом по осыпающимся стенам.

Шестнадцать суровых бойцов «Флавия Фирма» были расставлены на уцелевших участках стен и у разрушенных ворот. Каждый из них был настороже, вглядываясь в окружающий мрак. Хорошие солдаты, подумал Галл. Лишь Баптиста, этот набожный и воинственный опцион, вызывал у него беспокойство. Казалось, его гложет горечь от того, что в этой миссии ему отведена вторая роль, и его настрой плохо сказывался на боевом духе колонны. А еще был центурион Карбо. Странный тип, решил Галл, молчаливый и скрытный. Его взгляд упал на противоположный угол форта. Карбо все еще был там. За долгие годы Галл привык не доверять никому. Доверие нужно заслужить, а этот человек хранил слишком много тайн. Человек, который чудесным образом вернулся в империю, не сгинув в темных копях в сердце Персии. Единственный подтвержденный выживший в бойне при Безабде. Человек, который уже разжег надежды юного Паво своими заявлениями, что отец парня тоже пережил падение Безабды.

Словно почувствовав на себе чужой взгляд, Карбо украдкой оглядел форт, затем его глаза остановились на Галле. Они смотрели друг на друга всего лишь удар сердца, пока Карбо не отвернулся и быстро не спустился по ступеням внутрь укрепления. Там он пересекся с Ябетом, который что-то предложил ему, положив руку на плечо. В этот момент приглушенный оклик возвестил о суете и смене караула.

Он едва успел нахмуриться, как услышал приближающиеся шаги, взбегающие по ступеням на стену. Он обернулся, ожидая увидеть одного из своих людей, идущего на пост. Вместо этого перед ним вырос Карбо.

— Похоже, вам не спится? — спросил Карбо.

— Как и вам? — парировал Галл.

Карбо проигнорировал вопрос и протянул бурдюк.

— Мы собрали общие запасы воды для тех, кто нуждается в ней больше всего.

Галл посмотрел на мужчину с настороженностью.

— Берите. Если вы стоите двойную вахту на стенах, она вам понадобится.

Галл взял бурдюк и сделал глоток. Вода и впрямь была прохладной и освежающей. Он кивнул и приподнял бурдюк в знак благодарности.

— До утра, трибун, — сказал Карбо, прежде чем повернуться и спуститься по лестнице.

Галл проследил за каждым его шагом.

***

Тьма облепила чувства Галла, словно он запутался в тине на дне мутного озера. Боль перекатывалась в голове подобно грозовой туче, а тело пронзали острые спазмы. Он застонал, не понимая, кошмар это или явь. Затем услышал далекий голос, зовущий его. Тьма мгновенно отступила, словно он рванулся к поверхности.

— Господин... господин!

— Феликс? — прохрипел он, с трудом разлепляя веки. Он щурился сквозь мутную пелену; солнечный свет ослеплял. Над ним нависли фигуры.

— Господин, они ушли!

Галл неуклюже зашевелился, пытаясь встать.

— Помогите ему подняться! — услышал он рявк Кводрата.

Тут же море рук подхватило и поддержало его. Голова раскалывалась, словно готский боевой барабан. Рот пересох, скукожился и наполнился горьким, жгучим вкусом. Он тряхнул головой, жадно глотая воздух, затем протер глаза. Он был на том же месте, на углу крепостной стены. Рассвет давно миновал. Люди «Клавдия» стояли вокруг него на стенах и внизу, во дворе форта, глядя вверх; на их лицах застыл страх.

— Что случилось? — прокаркал он.

— Верблюды пропали, — ответил Феликс, борясь с дрожью паники в голосе.

— Верблюды, всадники-дромедарии, пайки, припасы — почти всё! — добавил Сура.

— Пропали? — взревел он, вцепившись в зубчатую стену и злобно глядя вниз, на то место, где стоял лагерь всадников и зверей. Пусто. Земля во всех направлениях тоже была пуста.

Он оттолкнулся от стены и, прищурившись, оглядел укрепления.

— Часовые ничего не видели?

Паво ответил первым:

— Ничего, господин. Мы нашли их здесь на рассвете; они валялись без сознания, бормоча что-то бессвязное, как и вы.

— Дромедарии предали нас, — сказал Ябет, широко раскрыв глаза от осознания. — Но кто-то...

— Но кто-то здесь был с ними в сговоре, — оборвал его Галл; зрение и мысли наконец прояснились. Его взгляд упал на бурдюк, валявшийся у ног. Он поднял его: не хватало лишь тех нескольких глотков, что он сделал.

— Господин? — нахмурился Феликс.

Но Галл встал и, расталкивая их, бросился вниз по ступеням в форт; пульсация в голове лишь разжигала его ярость. Он прошагал между углями костров и резко остановился перед палаткой Карбо. Легионеры «Флавия Фирма», находившиеся поблизости, наблюдали за приближением Галла, поднимаясь на ноги; первым встал хмурый Баптиста. Люди «Клавдия» тоже поспешили собраться вокруг.

— Карбо! — взревел Галл.

Тишина.

Он рванул спату из ножен.

— Клянусь Митрой, я обрушу эту палатку тебе на голову. Выходи и посмотри мне в глаза.

Изнутри донесся стон. Полог палатки колыхнулся, затем рука откинула его. Карбо, спотыкаясь, вышел на свет. Он выглядел более изможденным, чем когда-либо: взлохмаченные волосы прилипли к покрытому полосами пота лицу, глаза остекленели.

— Вы отравили меня! — прорычал Галл, наставив острие клинка в грудь Карбо.

Карбо нахмурился, глаза его бегали, руки сжимали голову.

— Да, вас отравили. Но и меня тоже, глупец!

В этот момент Карбо согнулся пополам, и его вырвало; оранжевая желчь хлынула с губ. Он упал на колени, давясь.

— Вода, — прохрипел он, — должно быть, это вода.

Галл издал рык сквозь сжатые зубы.

— Да, должно быть, так и есть, верно? Вы сделали глоток собственного яда, чтобы обеспечить себе алиби. Не выйдет!

Он упер острие клинка в грудь Карбо, заставляя того снова выпрямиться. При виде этого Баптиста выхватил свою спату и дернулся было вперед, но поднятая рука Карбо остановила его.

— Обыскать его палатку! — Галл кивнул Хабитусу и Ностеру.

— Вы думаете, это моих рук дело, трибун? — прорычал Карбо, пока молодые легионеры рылись в палатке за его спиной. — Ваше недоверие просто поразительно!

Галл пригвоздил его тяжелым взглядом.

— Как именно вы нашли дорогу из персидских соляных копий, когда столько других погибло? — прорычал он, ища в глазах Карбо тот самый предательский проблеск вины. Зрачки Карбо расширились, и он быстро отвёл взгляд.

— Возможно, однажды мы это обсудим, трибун. Предлагаю сосредоточиться на настоящем, сложить воедино...

— Мы нашли это, господин, — выдохнул Ностер, выбираясь из палатки. Он держал в руках маленький глиняный фиал.

Глаза Галла сузились, а в глазах Карбо отразилась тревога.

— Нет, — пролепетал Карбо, когда Галл выхватил фиал у Ностера, выдернул тряпичную пробку и понюхал. Густая, вязкая вонь ударила в ноздри. — Я понятия не имею, что...

— Этот ублюдок погубил нас, — перебил Карбо Ябет, шагнув вперед и сплюнув сгусток мокроты в пыль. — Без верблюдов не все из нас доберутся до следующего источника.

При этих словах среди легионеров поднялся панический гомон.

— Мы должны преследовать дромедариев! — выкрикнул кто-то. — Без верблюдов мы сгорим в этой земле!

— Мы никогда их не догоним, надо возвращаться в Пальмиру, — возразил другой.

— Молчать! — крикнул Галл, затем протянул фиал Карбо. — Если вы невиновны, выпейте это и докажите.

— Это не мое. Я не знаю, как это попало в мою палатку, — выплюнул Карбо.

— Пейте, — настоял Галл, снова поднимая меч и приставляя острие к шее Карбо.

Карбо посмотрел на фиал; рука его дрожала, когда он подносил сосуд к губам.

Галл наблюдал, прищурившись. Но в последний момент что-то привлекло его внимание. Это изменило всё. У человека, стоявшего ближе всех к Карбо, что-то торчало из распахнутого ворота туники. Кожаный ремешок, на котором висел кошель. Запятнанный кровью и украшенный мотивом золотого льва.

— Стойте! — рявкнул

— Трибун? — нахмурился Карбо.

Но глаза Галла были прикованы к человеку рядом с центурионом.

— Ябет?

Ябет нахмурился, когда острие меча Галла отвернулось от Карбо и уперлось ему в грудь.

— Трибун, что это значит?

Галл подцепил лезвием спаты кожаный ремешок на груди Ябета и вытянул кошель наружу.

— Нет, вот это что?

Ябет слабо улыбнулся, когда все взгляды обратились на него.

— Мой кошель. И что с того?

Галла трясло от ярости.

— В последний раз я видел эту вещь в руках капитана критских пиратов. А самого этого выблядка я видел в последний раз, когда он пошел на корм акулам. Так отвечай, проводник: как он к тебе попал?

Ябет молчал.

— Ты заговоришь, проводник. Ты расскажешь мне всё.

Ябет недоверчиво усмехнулся. Но смех затих, когда он увидел стену каменных лиц легионеров, окружавших его. Плечи его поникли, и он умоляюще развел руками.

— Я расскажу вам всё... — Затем молниеносным движением он выхватил что-то с пояса. Еще один фиал. Он раздавил печать и проглотил содержимое. — ...когда мы снова поговорим в Аиде. Эта доза заставит мой язык замолкнуть навсегда.

Яд подействовал мгновенно. Он схватился за горло и забился в спазмах, лицо покраснело, в уголках губ выступила пена. Спина выгнулась дугой, из ноздрей хлынула кровь, затем он упал на одно колено и рухнул лицом в пыль, содрогаясь. Все легионеры ошарашенно уставились на дергающийся труп.

Галл поднял взгляд, вкладывая спату в ножны. Он пристально посмотрел на Карбо.

— Если бы вы дали мне шанс объяснить, трибун, — пробормотал Карбо сквозь сжатые губы, — я бы сказал вам: Ябет организовал сбор воды в общий запас прошлой ночью.

— Да, похоже на то, — ровно ответил Галл. — И теперь мы полагаемся только на вас, чтобы вы вывели нас отсюда.

Карбо ответил лишь стальным взглядом, затем отвернулся, чтобы привести в готовность свою центурию.

Галл посмотрел на разрушенную крышу казармы. Там местные стервятники уже хлопали крыльями, жадно поглядывая на свежий труп Ябета.

— Мелкий ублюдок, — сказал Зосима, глядя на тело проводника, поскреб коротко стриженую голову и покачал ею.

— Каков наш следующий шаг, господин? — спросил Паво.

Галл взглянул на него.

— Мы идем дальше. Мы обязаны. Вода теперь наш приоритет.

— Наездник на верблюде и Ябет, господин — вы думаете, они просто хотели нас ограбить? — спросил Паво, хмуро глядя на кошель в руках Галла. — А что если... — он вгляделся в сломанные ворота форта.

— Будем пока считать, что это обычный разбой, — ответил Галл, взвешивая кошель на ладони. — А теперь проследи, чтобы центурии построились.

— Слушаюсь, господин.

Когда Паво ушел и за Галлом никто не наблюдал, он достал монету из кошеля и осмотрел ее. На ней было изображение пылающей огненной ямы с двумя фигурами, стоящими по бокам. Странный холод сковал сердце, когда он посмотрел на безликие лица этих двоих. Это был чистого серебра персидский дирхам, понял он. Поделиться этим знанием с людьми значило бы уничтожить боевой дух. Он спрятал кошель и набрал полную грудь воздуха.

— Собирайте снаряжение. Мы выдвигаемся, и поспешите.

***

Над Бишапуром бушевала гроза, принеся с собой драгоценный дождь. Рамак стоял молча и незаметно в дверях большого зала Дворца. Он играл серебряным дирхамом; вспышка молнии, разорвавшая небо, оживила храмовый мотив на монете и зажгла огонь в его глазах. Он перевел взгляд с монеты на зал. Три высокие арки в северной стене сводчатого чертога открывали панорамный вид на ночное небо и мириады мерцающих факелов нижнего города, раскинувшегося внизу и сжавшегося под натиском бури.

Пол большого зала был завален роскошью и военными трофеями. Изящные скульптуры, древние щиты и расписная керамика. А еще здесь стоял ряд доспехов прошлых спахбадов. Многие из них жили и умерли как его марионетки, с восторгом подумал он. В этот момент его взгляд остановился на одинокой, быкоподобной фигуре, стоящей в конце этого ряда, у доспехов отца. Спахбад Тамур смотрел сквозь арки в ночь. Он бормотал что-то себе под нос, или, возможно, своему мертвому отцу. Сомнения, страхи. «Я хорошо его обработал, — подумал Рамак. — Страх удержит этого олуха рядом со мной. А потом, когда мои амбиции осуществятся, я смогу избавиться от него, как избавился от его отца... и тогда, возможно, мне удастся приструнить его сына?»

Так мало стояло теперь на пути его амбиций. Лишь заноза в плоти — отчаянная попытка императора Валента найти утерянный свиток. Он снова посмотрел на монету и ухмыльнулся. Этот уголек римского сопротивления будет потушен достаточно скоро.

Глава 9

Покинув проклятый форт, колонна маршировала на юго-восток по бескрайним золотым равнинам еще полтора дня без происшествий — единственными врагами были свирепая жара, сухой воздух пустыни и почти пустые бурдюки. Лишенные верблюдов, они снова несли на себе щиты и остатки пайков, не украденные дромедариями. Почва под ногами то помогала, то мешала темпу марша. Когда поверхность была ровной, шаг ускорялся, но когда попадалась изрытая, потрескавшаяся земля, люди спотыкались и замедлялись. Скоро должен был встретиться оазис или хоть какой-то источник — карта была отмечена такими местами, но найти их точно без опытного проводника было почти невозможно. С мертвым Ябетом и сбежавшими погонщиками они оказались в отчаянном положении.

Несмотря на это, они были рады, когда руины того проклятого форта растворились в мареве позади; если планировался повторный налет, чтобы покончить с миссией, то враги не нашли бы там ничего, кроме двух могил: Ябета и того давно умершего легионера. Карбо, Баптиста и люди из «Флавия Фирма» провели погребение по полному христианскому обряду.

— Медленней! — рявкнул Галл из головы колонны.

Как один, они сбавили шаг, перейдя на ходьбу. Все шеи вытянулись, вглядываясь вперед.

Паво ничего не видел. Но он почувствовал что-то под ногами. Дрожь земли.

— Всадники? — спросил Сура, выходя вперед из первой шеренги.

Жаркое марево пошло рябью, затем с юго-востока появились фигуры. Мелькающие узловатые ноги, болезненные стоны и гортанные крики. Всадники на верблюдах, сотни их. Легко вдвое больше, чем легионерская колонна; высокий столб пыли вздымался за ними. На них были свободные белые одежды, развевающиеся в потоке ветра. Головы обмотаны льняными шарфами. Некоторые держали щиты из шкур и тростника, другие сжимали копья. И у всех были луки.

Галл шагнул вперед, подняв одну руку,

— Пустынные налетчики, — прошипел Карбо, узнав их первым.

Глаза Паво заметались. Эти всадники были бичом ничейной земли между двумя великими империями, вставая на сторону Рима или Персии по очереди, как им было выгодно. Затем он заметил горстку всадников в их рядах, носящих римские шлемы и вооруженных легионерскими копьями. Дромедарии.

— Предатели, ублюдки! — выплюнул он.

Это чувство эхом отозвалось во всех римских рядах. В этот миг хор улюлюкающих боевых кличей разорвал воздух, и пустынные налетчики рассыпались широким полумесяцем, словно собираясь охватить линию легионеров. В этот миг солдатское проклятие поразило Паво словно копье, наполнив мочевой пузырь и заставив сердце грохотать.

— В две шеренги! — взревел Галл.

Пропела букцина, подчеркивая приказ, и легионные штандарты лихорадочно закачались. Карбо бросился возглавить свою центурию. Паво подбежал и втиснулся в строй между Зосимой с одной стороны и Сурой с другой. Более сотни щитов с грохотом встали на места, образовав стену — наполовину алую, наполовину синюю. Над кромками виднелись лишь наконечники копий, шлемы и решительные глаза. Единственная задняя шеренга прижалась к передней. Это неглубокое, но широкое построение должно было затруднить налетчикам охват флангов.

— Передние ряды, готовь плюмбаты! — крикнул Галл, вставая в строй чуть правее центра.

Паво стоял плечом к плечу с Сурой и Зосимой. Волна пустынных налетчиков дернулась, обозначая атаку на римскую линию.

— Они не пойдут на нашу стену копий, — уверенно сказал он, глядя вдоль древка своего копья. — Они лучники. Они собираются измотать нас.

Но большой Зосима не слушал.

— Ещё немного, — прорычал он; костяшки его пальцев побелели, сжимая древко плюмбаты.

В этот момент, чуть более чем в ста шагах — сразу за пределами дальности броска плюмбаты — налетчики разделились надвое и хлынули в обход обоих флангов. Сделав это, они выпустили шторм стрел.

— Щиты! — крикнул Галл из центра.

Рука Паво инстинктивно напряглась, вскидывая щит над головой. Град ударил в римскую стену, и все тело Паво содрогнулось; сверху посыпались щепки. Раздались влажные шлепки железа, пронзающего плоть, и истошные крики раненых. Глянув влево и вправо, он увидел решительные гримасы товарищей и лучи предвечернего солнца, пробивающиеся там, где упали немногие неудачливые; стоящих рядом забрызгало кровью. Около двухсот двадцати человек с облегчением выдохнули.

— Кругом! — крикнул Галл.

Как один, римский строй развернулся, выставив щиты и копья против всадников, которые вновь собирались в один отряд на севере. Налетчики выглядели расслабленно и самоуверенно. Некоторые, неспешно накладывая стрелы, скалились в широких, хищных ухмылках — словно охотились на дичь. Паво оглянулся через плечо и увидел, как легионеры задней шеренги присели, копаясь в своих мешках. Мгновение спустя он услышал за спиной скрип натягиваемого дерева, рога и тетивы.

— Лучники, готовьсь! — крикнул Галл.

Подобно растущей волне, каждый легионер заднего ряда выпрямился во весь рост, высоко подняв лук; стрелы были наложены, тетивы натянуты до предела.

При виде этого напускная беспечность пустынных налетчиков испарилась. Губы Паво тронула злорадная ухмылка. Похоже, римская пехота с луками всё еще оставалась диковинкой в этих краях.

— Стреляй! — проревел Галл.

Более сотни тетив звякнули в унисон. Самоуверенная линия налетчиков мгновенно растворилась в хаосе. За исключением тех немногих, у кого были щиты или доспехи, многих просто выбило из седел: стрелы дождем обрушились на них, разрывая кожу и дробя кости. Рухнуло более семидесяти человек. Остальные смешались: кто-то замедлился, другие тут же разворачивали верблюдов, готовясь к бегству.

Сейчас!— Паво одними губами произнес это слово и увидел, что Сура, Зосима и остальные делают то же самое; все взгляды были прикованы к Галлу.

Прежде чем предводители налетчиков успели собрать своих людей, Галл вырвался вперед, выхватил штандарт «Клавдия» у аквилифера и резким рубящим движением опустил знамя вниз.

— Вперед! — закричал он.

Стена щитов ожила как единое целое, словно некое железное насекомое; щиты толкались, боевой клич легионеров и вой букцины покатились по пустынной равнине.

Но налетчики не дрогнули перед натиском легиона. Напротив, они перегруппировались; вожаки выкрикивали слова ободрения. Они были потрясены, но и разъярены. Многие побросали луки и обнажили мечи — длинные изогнутые клинки. Они стегали верблюдов и, вновь издав свой трелистый боевой клич, рванули навстречу римлянам. Когда Паво мчался вперед, он увидел, как один всадник завыл и ударил пятками своего зверя, бросая его в атаку. Их глаза встретились, и он понял, что это один из предателей-дромедариев. В последний момент он прыгнул, встречая свирепый удар меча.

С неистовым ревом, треском щитов, клинков и костей две стороны столкнулись. Копье Паво лязгнуло о клинок дромедария, и удар потряс его до глубины души, отбросив в гущу схватки. На мгновение он не видел ничего, кроме густой пыли. Затем она рассеялась, словно отдернутая занавесь, и он снова увидел дромедария, всего в нескольких футах. Всадник свесился, пытаясь рубануть поверх щита Паво. Паво толкнул щитом, отбивая удар, и разбил умбоном нос верблюда в кровь. Затем он вскинул копье и вогнал его в подмышку всадника, вызвав фонтан темной крови. Человек с хрустом рухнул на землю. Паво крутанулся, увидев другой клинок, летящий на него сверху. Он слабо парировал, выронив копье, но тут же вырвал спату и полоснул ею вверх, поперек горла всадника. Верблюд вырвался из свалки, волоча за собой мертвого, дергающегося хозяина.

Паво наклонился, чтобы снова подхватить копье, вертя головой и пытаясь разобраться в окружающем хаосе. Отовсюду доносились непрерывные крики растерзанных людей, а в вихрях багровой пыли лишь мельком сверкала сталь. Смутные фигуры врезались в его щит, били по нему; железный клинок чиркнул по шлему, другой рассек кожу на носу. Когда пыль немного осела, он увидел кровавую свалку вокруг. Легионеры исчезали под копытами атакующих верблюдов. Головы слетали с плеч под взмахами изогнутых клинков. Всадников нанизывали на наконечники легионных копий и сбрасывали с седел. Он видел, как одного выбили с верблюда в пыль, только для того, чтобы другой зверь наступил ему на голову; череп лопнул, как арбуз, мгновенно усмирив бьющееся в конвульсиях тело.

Паво попятился, давясь пылью и силясь найти товарищей. Всего в нескольких футах вызывающе качались знамена XI Клавдия и XVI Флавия Фирма, покрытые пылью и забрызганные кровью. Много легионеров пало. Он увидел товарища из «Флавия Фирма», окруженного двумя пустынными налетчиками. Его спата была погнута, кольчуга разорвана. Паво ринулся сквозь свалку на помощь, но замер, когда взметнувшийся клинок рассек легионера от живота до челюсти. Сила удара

Но вся надежда покинула его, когда он увидел нечто сквозь битву, на юго-востоке. Горизонт снова пошел рябью. Кровь застыла в жилах. Еще всадники. По меньшей мере пятьсот.

— Мы покойники! — закричал Хабитус.

— Хватит болтать! — прорычал пропитанный кровью Сура, срубая одного наездника и пробиваясь, чтобы встать плечом к плечу с долговязым легионером.

Паво поднялся и встал с другой стороны от Хабитуса.

— Думай только о своем мече и о кишках всадников перед тобой! — рявкнул он, пока троица отчаянно рубила и парировала удары.

И все же он не мог не бросить взгляд на новых всадников, когда те приблизились. Они были другими, понял он. Конница, не верблюды. Они носили легкие одежды, как и налетчики, но были защищены темно-коричневыми кирасами из вываренной кожи, и многие были в железных шлемах, некоторые с плюмажами. Многие из них потянулись в седлах, поднимая в воздух изогнутые луки.

И они выстрелили.

Паво ошеломленно уставился на приближающийся град стрел. Тот завис в воздухе, а затем обрушился на них смертоносным дождем. Он инстинктивно сжал фалеру на груди, ожидая удара, который положит конец поискам свитка, конец его попыткам узнать, что стало с Отцом.

Он содрогнулся от серии влажных шлепков и булькающих криков, раздавшихся вокруг. Но он сам, Сура и Хабитус остались невредимы. Он моргнул, и троица обменялась недоуменными хмурыми взглядами. Вокруг них пустынные налетчики обмякли; стрелы дрожали в их спинах и шеях, кровь хлынула изо ртов, мечи выскальзывали из безжизненных пальцев, а тела сползали с седел и падали в пыль с глухим стуком, словно разделанные туши. Ни один легионер не пострадал от залпа. Те немногие налетчики — всего семеро, — избежавшие удара, разразились паническими воплями, вертясь в седлах и только сейчас замечая приближающихся всадников.

— Маратокупрены! — закричали они.

Затем, словно это слово отравило воздух каким-то темным проклятием, они вырвались из схватки и галопом рванули на юго-восток.

Тут один из всадников в кожаных доспехах отделился от приближающегося отряда в пять сотен голов и пустился в погоню за беглецами. Шлем этого всадника венчал длинный развевающийся плюмаж. С грацией кентавра всадник накладывал стрелы и бил одну за другой. Семерых убегающих налетчиков выбивало из седел поодиночке. Лишь одному удалось ускользнуть и исчезнуть в жарком мареве, откуда он пришел.

Паво разжал пальцы на фалере и позволил себе снова вздохнуть. Он оглянулся на темно-красное месиво, запятнавшее равнину. Верблюды и люди лежали вперемешку; торчащие белые кости и вывалившиеся кишки добавляли жути блестящей багровой пленке, покрывавшей всё вокруг. Вонь крови и вскрытых внутренностей стояла невыносимая под палящим солнцем, и облако мух жадно гудело над этим пиршеством, пока стая стервятников с визгом кружила над головами. Среди этой бойни стояли выжившие легионеры, тяжело дыша от потрясения; некоторых рвало прямо в кровавую жижу. Карбо стоял с ними, его спата была окровавлена, грудь тяжело вздымалась. Галл находился неподалеку, лицо его было залито кровью и искажено яростью.

Более половины колонны было перебито, понял он. Паво видел застывшие, безжизненные лица многих из своей центурии и из центурии Кводрата — многих, кого он считал добрыми друзьями. Сердце сжала жестокость — та самая, что отражалась в каменном взгляде Суры, созерцающего эту сцену. Это называли солдатской шкурой. В такие моменты она была как нельзя кстати.

— Кто они, господин? — пробормотал Хабитус, косясь на приближающиеся пять сотен.

Паво нахмурился.

— Не знаю, но щит не опускай.

— В этом нет нужды, — произнес голос. Карбо стоял в нескольких футах, вытирая спату тряпкой. Обветренное лицо центуриона было покрыто грязью битвы.

— Господин? — Паво заколебался, поглядывая на всадников, слыша их говор и ржание коней по мере их приближения.

— Маратокупрены сделали свой выбор, — сказал Карбо. — Если бы они хотели встать на сторону налетчиков на верблюдах, вы были бы уже мертвы. Мы все были бы мертвы.

Он вложил клинок в ножны, затем резко указал пальцем в землю.

— Опустите щиты и вложите оружие.

Паво увидел приближающегося забрызганного кровью Галла, который собирал легионеров. Он последовал примеру Карбо и приказал людям также опустить оружие.

— Лучше бы вы оказались правы, — бросил Галл, одарив Карбо ледяным взглядом, а затем посмотрел на таинственных всадников.

Паво наблюдал, как всадник с длинным развевающимся плюмажем выехал вперед; остальные следовали за ним неплотным строем. Они перешли на рысь, а затем остановились в нескольких шагах от Галла и Карбо. Кожа их была смуглой, черты лиц — тонкими и узкими, и почти все они были гладко выбриты. На щеках, прямо под глазами, у каждого были мазки сурьмы. Они с прищуром разглядывали грязные римские знамена. Лицо предводителя скрывала тень от шлема.

— Трибун Галл из XI легиона Клавдия Верного и Преданного, — отсалютовал Галл. — Ваше вмешательство было своевременным. — Тон его был резким, почти подозрительным.

— А! Типично теплая римская благодарность, — безрадостно рассмеялся всадник.

Этот был строен и мал ростом, понял Паво, заметив узкие плечи, на которых висел композитный лук. И было что-то еще. Голос был хрипловатым, но легким.

Затем предводитель снял шлем, открыв смуглое и утонченное лицо молодой женщины. Миндалевидные глаза доминировали на ее лице, дополняя аккуратный нос и поджатые губы. Развевающийся плюмаж на самом деле оказался гладкими темными волосами, собранными в тугой узел на макушке, хвост которого ниспадал на спину.

— Изодора из маратокупренов, — представилась она.

Мазки сурьмы на щеках придавали ей устрашающий вид. Устрашающий, но привлекательный, подумал Паво. Затем ее взгляд впился в него. Он мгновенно отвернулся, смутившись.

— Вы решили стрелять по пустынным

— Это были пустынные налетчики, да, но они были здесь не ради простого разбоя. Я сталкивалась с ними раньше — они проливают кровь за персидскую монету. Я решила ударить по ним, потому что агрессорами были они. — Затем ее взгляд стал жестче. — Или, по крайней мере, так казалось. Вы и ваши люди, похоже, забрели далеко от римских границ вглубь пустыни. Возможно, мне следовало выбрать иначе? — Она выпрямилась в седле и одарила Галла взглядом, почти не уступающим взгляду трибуна. — Итак, куда вы направляетесь, трибун Галл?

Галл молодец, не заколебался ни на миг.

— Мы были в патруле, когда наш верблюжий эскорт дезертировал, — он кивнул сквозь густое облако гудящих мух на убитых дромедариев среди налетчиков. — Затем они собрали эту банду и попытались перебить нас. Мы без свежей воды уже несколько дней.

— Вы вышли с верблюжьим эскортом? — она изогнула бровь. — Эти звери обычно нужны только тогда, когда человек стремится пересечь пустыню. — Сказав это, она посмотрела на восток. — Появление римлян, пересекающих пустыню, всегда вело лишь к одному. К войне.

Паво заметил, что костяшки ее пальцев побелели, сжимая лук. Следующие несколько мгновений тянулись словно вечность, и Паво чувствовал, как его дыхание становится всё чаще. Слышны были только жужжание мух поблизости и визг стервятников. Наконец она, казалось, немного расслабилась, ослабив хватку на луке. Она щелкнула пальцами, и ближайшие всадники поднесли связку бурдюков с водой, передавая их тяжело дышащим легионерам.

— Идемте с нами, — поманила она. — В моем поселении вы сможете позаботиться о раненых. И расскажете мне больше о вашем... патруле.

***

Они следовали за Изодорой и маратокупренами до заката, пока не подошли к разлому в земле, похожему на рану от гигантского топора на пыльной равнине; шириной с улицу в этом конце, он расширялся ближе к центру. Паво мог только гадать, какое чудовищное сотрясение земли создало такую трещину. В то время как большая часть легионной колонны намеревалась пройти мимо расщелины, Изодора остановилась, подняв руку, чтобы замедлить своих всадников. Увидев это, легионеры тоже встали. Она сунула два пальца в уголки рта и издала пронзительный свист. Тишина повисла в воздухе лишь на мгновение, затем из недр расщелины донесся слабый ответный свист.

Все нахмурились, когда Изодора повела своих всадников к краю разлома, начиная спуск по мучительно узкому грунтовому склону, ведущему в глубину.

Изодора остановилась, видя, что Галл и легионеры колеблются.

— Вы думаете, это какая-то ловушка? — бросила она в ответ с недоумением во взгляде. — Вы понимаете, что я могла бы перебить вас всех еще там, — она мотнула головой в сторону места стычки с налетчиками. — Судя по вашему поведению, возможно, мне и впрямь стоило так поступить. Оставайтесь здесь, если хотите. Я лучше напою и накормлю лошадей двойной порцией. Они, по крайней мере, проявят хоть какую-то благодарность.

На этот раз, казалось, железный трибун был смущен. Едкие слова этой всадницы заставили его тщетно искать ответ. Молча он махнул рукой, приказывая легионерам следовать за Изодорой.

Они шли гуськом, спустившись более чем на сто футов вниз, на мягкое, пыльное дно этой тесной долины с отвесными стенами, скрытой от равнины наверху. Длиной она была меньше мили. Стены испещряли темные ниши: одни на уровне земли, другие на высоте десяти, двадцати или тридцати футов, к которым вели грубые лестницы, вырубленные в скале. Паво мгновенно разделил страхи Галла, представив скопище бандитов с копьями, притаившихся в этих углублениях.

Когда Изодора внезапно хлопнула в ладоши, они замерли, приготовившись к бою. Звук эхом разнесся по пространству и, казалось, вызвал какое-то движение в нишах. Появились фигуры — по меньшей мере несколько сотен. Сердце Паво забилось быстрее. Пока он не увидел, что это были только дети, матери, старики и старухи, да несколько молодых мужчин на костылях. К ним присоединилось игривое стадо коз — козлята кувыркались и блеяли, пока козы вели их в дальний конец долины. Там густой ковер травы вырос вокруг части скалы, которая сверкала и, казалось, двигалась.

— Источник! — восторженно прохрипел Сура, увидев текущую воду. Рядом с этим крошечным оазисом дремало небольшое стадо верблюдов.

В считанные мгновения маратокупрены развели костры, начали печь хлеб и разносить воду людям колонны и своим воинам. Они также принесли чаши с водой, мази и повязки, чтобы перевязать раненых легионеров. Еще до наступления темноты и маратокупрены, и римляне сидели вокруг костров, набивая животы и утоляя жажду.

Паво насадил кусок лепешки на деревянный вертел и держал над огнем, чтобы поджарить. Сняв доспехи и сапоги, он почувствовал прохладу и легкость. Но боль и ломота после марша быстро дали о себе знать. Ноги гудели, распухли и покрылись ссадинами там, где сапоги стерли кожу в несколько слоев. Плечи перекосило от неравномерного веса поклажи, а шея была красной и воспаленной от солнца и натирающей кольчуги. Он с хрустом вгрызся в обугленную лепешку и запил прохладной водой. Хороший ночной сон поможет телу исцелиться. Наверняка сегодня он устал достаточно, чтобы отогнать кошмары.

Треск углей бесконечным эхом отдавался между отвесными скалами; пламя отбрасывало пляшущие тени на каменные стены. Паво почувствовал, как тяжелеют веки, вздохнул и оглядел лица сидящих рядом товарищей, освещенные оранжевым светом. У Феликса, Кводрата и Зосимы залегли темные круги под глазами от обезвоживания; они без конца прикладывались к бурдюкам. Оживились они лишь тогда, когда Кводрат стянул сапоги, понюхал один, а затем с ехидной ухмылкой сунул его под нос Зосиме. Рвотные позывы Зосимы длились почти так же долго, как смех Феликса.

У костров поодаль Карбо, Баптиста и люди из «Флавия Фирма» выглядели столь же изможденными. Учитывая усталость, легионеры XI Клавдия и XVI Флавия Фирма мало разговаривали после битвы с налетчиками, но в той схватке каждый сражался за каждого, и враждебность, казалось, угасла. Баптиста поднял взгляд, встретившись глазами с Паво. Губы мужчины сжались в тонкую линию, нос сморщился, затем он едва заметно кивнул. Неужели наконец-то неохотное уважение? Паво кивнул в ответ.

Вскоре воины-маратокупрены сложили доспехи и оружие и пришли есть. Они сидели среди римлян молча или тихо переговаривались между собой; их угольно-черные волосы висели длинными свободными прядями. Они казались скромным и приветливым народом, что сильно контрастировало с их поведением на поле боя. И те пять сотен или около того, что прискакали на помощь римской колонне, казалось, составляли всю их армию. За

Он услышал глухой говор из одной из ниш высоко на стене расщелины. Там плясало оранжевое пламя костра, и Паво узнал голос Изодоры, а также резкие и явно гневные слова пары старейшин маратокупренов. Он увидел, как Изодора встала, бросила какую-то отрывистую прощальную фразу, затем отвернулась от огня и начала спускаться по лестнице на дно долины. «Разговор, без сомнения, вышел прохладным», — с намеком на усмешку подумал он, наблюдая за ее спуском.

— Она красотка, — задумчиво протянул Сура рядом с ним, — но готов поспорить, от нее твой дружок превратится в ледышку.

Это глубокомысленное замечание вырвало Паво из раздумий. Но она действительно была поразительна: миндалевидные глаза острее клинка. И ее лисьи, гибкие бедра двигались грациозно. Словно полоска шелка на ветру. В этот момент он подумал о полоске красного шелка у себя за поясом. О Фелиции. Сердце кольнула вина.

— Ты думаешь об этом, грязный извращенец! — Сура вытаращился в притворном отвращении.

— Нет, я просто... — он тряхнул головой, отгоняя мысль.

— Эх, не парься, — пожал плечами Сура и щепкой выковырял кусочек хлеба из зубов. — Фелиция наверняка занимается этим каждую ночь в Константинополе.

Паво проглотил колкий ответ и встал.

— Ладно, я помоюсь и на боковую, — он кивнул в сторону участка у костров, где поставили несколько палаток контуберниев из козьих шкур.

Он пробрался между кострами к зеленому краю долины и источнику. Луна взошла и безраздельно царила в узком окне ночного неба над головой. Запах травы и прикосновение ее к ногам на мгновение позволили ему представить, что он в другой стране — вдали от иссушающей пыли. Он закрыл глаза и попытался вообразить прохладную морось и плодородные равнины Фракии. Он зачерпнул ладонями воду из журчащего ключа под зубчатым выступом скалы, затем плеснул на лицо и темную щетину на голове. Вода успокоила его, смыв последние следы пыли с кожи. Он посмотрел на луну и задался вопросом: смотрит ли луна где-то там, далеко, на Отца. «Даже если только ради того, чтобы вернуть твои кости, Отец, я найду тебя».

Печаль защипала глаза, и он повернулся, чтобы идти обратно к палаткам. Но замер на месте. Там стояла Изодора, ее глаза сверкали в лунном свете.

— Простите, я полагал, что здесь можно умыться? — пролепетал он.

— Ты полагал верно. Можно, — сухо ответила она. — Я просто жду, когда ты закончишь.

Паво посмотрел через ее плечо и увидел, что Хабитус нашел последние запасы сил, чтобы поиграть с парой детей маратокупренов. Девочка держала одну руку, мальчик другую, а длинный, как жердь, легионер кружился на месте, поднимая их в воздух. Их смех был приятен слуху.

— Не знаю, что сказал вам мой трибун, но каждый из этих людей благодарен за то, что вы пришли нам на помощь сегодня. Если бы нас не перебили налетчики, нас прикончила бы жажда.

Ее взгляд оставался кремниево-твердым.

— Ты хоть знаешь, чем я рисковала, приведя вас сюда? Старейшины, — она ткнула пальцем вверх, на нишу в скале, откуда пришла, — говорят, я привела демонов в наш дом. Они хотят, чтобы мои воины вооружились и перерезали вам глотки сегодня ночью, пока вы спите.

От ее слов кровь Паво превратилась в лед. Он заметил лучников в белых одеждах, прохаживающихся по верхним нишам на стене утеса, с полными колчанами.

— Я... мы просто солдаты. Мы не желаем вам зла...

— Твоих людей не тронут, — оборвала она его. — Здесь главная я, а не старейшины.

Паво сглотнул, не до конца успокоенный этими словами.

— Но почему ваши старейшины презирают нас?

— Тебе может не понравиться мой ответ, легионер, — сказала она, встретившись с ним взглядом.

— Возможно, но я предпочел бы хоть какой-то ответ молчанию, — пожал он плечами.

Изодора глубоко вдохнула и кивнула, словно собираясь с духом.

— Семь лет назад я была всего лишь девочкой, — она посмотрела на малышку, которую подбрасывал в воздух Хабитус, — лишь на пару лет старше ее. Мы жили на римских землях, и нас тогда было намного больше — в десять раз больше. Мой народ наслаждался виллами, колодцами, рощами финиковых пальм и обширными зелеными полями для выпаса коз. Мы были хорошими людьми, с добрыми сердцами, — она прижала руку к груди, — ну, большинство из нас. Некоторые стали жадными, да, и не платили налоги империи. Другие занялись разбоем. Один отряд устроил засаду на патруль римских разведчиков и убил многих из них.

Паво развел руками в недоумении.

— Покажите мне народ, среди которого нет таких личностей.

Ее глаза сузились.

— Тогда скажи мне, как бы ты поступил с такими бедами?

Паво поежился, уверенный, что сейчас наступит на худший из возможных ответов.

— Поймать и выпустить кишки ублюдкам, которые чернят имя своего народа. Или предложить деньги добропорядочным людям, чтобы они сдали тех, кто вызывает беспорядки. Это было бы некрасиво, но...

— Некрасиво, но по сравнению с тем, что случилось... — она покачала головой. — Твой император, Валент, человек, за которого ты сражаешься, решил искоренить эти беды по-своему. В ходе одного ночного рейда когорта легионеров обрушилась на мою деревню. Они искали не просто разбойников и воров налогов, а всех нас до единого. Я смотрела, как они рубят моих друзей, словно скот на бойне. Они вытащили мою мать из постели, с сестренкой-младенцем на руках. Они вывели их наружу и повели к погребальному костру... — ее глаза остекленели, и она отвернулась с гримасой ярости, сжав кулаки.

Паво положил руку ей на плечо и выждал в тишине, пока она не успокоится. В этот миг он вспомнил, почему имя маратокупренов показалось ему знакомым. Слухи об их участи разошлись по империи несколько лет назад. Рассказы о массовых сожжениях звучали настолько жестоко, что воспринимались как выдумка. Оказалось, это не так.

— Теперь я и подавно не понимаю, почему вы спасли нас сегодня?

— Потому что без таких, как ты, нас... всего этого, — она обвела рукой долину, — здесь бы не было. Из когорты, посланной уничтожить нас, один контуберний, увидев творящееся вокруг зверство, отказался в нем участвовать. Они нашли меня, сжавшуюся от ужаса. Они вывели

— Думаю, да, — ответил Паво.

— Но если я ошиблась... Если ты и твои люди пришли в эти земли, чтобы убивать во имя вашей славной империи...

На этот раз Паво крепко схватил ее за плечи обеими руками.

— Никогда, — выдохнул он. — Людям, которых вы видите здесь, знакомы лишь отчаянные оборонительные войны. Вы должны мне поверить.

Она промолчала, изучая его взглядом. Казалось, ее взор выманивает самые мрачные воспоминания из глубин разума Паво. Он ссутулился, кивнув.

— За время моей службы в легионах было пролито много крови, я не могу этого отрицать. Я слишком хорошо помню те чудовищные поступки, которые мне приходилось совершать, те времена, когда мне доводилось делать тяжелейший выбор, чтобы защитить тех немногих, кого я люблю.

Она склонила голову набок, и выражение ее лица на мгновение просветлело.

— Это я могу понять. За последние годы я часто сталкивалась с такими моментами и действительно тяжелым выбором. Возможно, у нас больше общего, чем я думала сначала. — Затем, словно над головой прошла грозовая туча, ее лицо снова помрачнело. — Но если вы ведете только оборонительные войны, тогда скажи мне, почему несколько недель назад я видела, как полный легион марширует этой дорогой, направляясь на восток, словно бросая вызов Персии?

Глаза Паво забегали. IV Скифский?

— А теперь я вижу, как ты и твои люди идете по их следам.

— Я ничего не знаю об этом другом легионе. Кроме того, что они были отправлены отразить набег персов. Империя не в том состоянии, чтобы пытаться вторгнуться в Персию — собственно, поэтому мы и здесь.

Глаза Изодоры сузились.

Паво быстро облизнул губы. Он посмотрел через ее плечо и увидел, что костры уже погасли. Большинство легионеров разошлись по палаткам, а маратокупрены скрылись в своих пещерах. Галл настаивал на том, чтобы они держали свой приказ в тайне, но в глубине души Паво знал: он должен ей рассказать.

— Да, мы направляемся в Персию — в самое сердце сатрапии Персида. Но мы ищем нечто, что могло бы обезопасить нынешние границы и предотвратить войну. Существует свиток...

Она оборвала его, в замешательстве нахмурив брови.

— Ничто не может предотвратить войну между вашими империями. Я знаю это.

Он пожал плечами и снова посмотрел на луну.

— Это кажется несбыточным в лучшем случае — свитка может даже не существовать, или он мог быть давно утерян. Но мы должны попытаться найти его. Тысячи жизней — римских и персидских — могут быть спасены, если мы преуспеем.

Когда он повернулся обратно, ее лицо немного смягчилось.

— Это благородная цель, — признала она. — Фантастичная, но благородная. Ради нее стоит сражаться. Угроза войны между вашими империями нависает над этой долиной, как черная туча, и потому я молюсь, чтобы вы нашли то, что ищете. — Ее глаза сузились, словно она заново оценивала римскую миссию. — И все же те наездники на верблюдах, которых вы встретили сегодня, были всего лишь разведчиками. Ты понимаешь, что ждет любого, кто вторгнется в земли шахиншаха?

Паво мрачно кивнул.

— Саваран? Если бы мне давали по фоллису каждый раз, когда я слышал, как о них говорят испуганным шепотом в последние недели... — он махнул рукой перед лицом, словно отгоняя воображаемого мотылька. — Неважно, насколько они могущественны, я буду идти на восток.

Она провела кончиком пальца по изящной переносице, затем погрозила ему тем же пальцем.

— Ты не все мне рассказываешь. Я вижу это в твоих глазах и в той морщинке, что появляется и исчезает, когда ты теребишь этот талисман.

Паво опешил, осознав, что бессознательно сжимает фалеру через тунику. Он обмяк и издал сухой смешок.

— Да, есть и кое-что еще. Хотя это не должно вас тревожить. По правде говоря, это даже более призрачно, чем идея со свитком. — Он махнул рукой в сторону восточного края долины. — Я потерял отца, когда был мальчишкой — вероятно, того же возраста, что и ты, когда потеряла мать... — он осекся.

Она кивнула, призывая продолжать.

— Ну, я думал, что мой отец умер много лет назад.

Он достал фалеру из-под туники и улыбнулся, проводя пальцем по надписи на ней. Они сидели у источника, и Паво рассказывал свою историю. Она ловила каждое его слово. Когда он рассказал ей всё, они поговорили о счастливых днях своего детства. К тому времени, как усталость взяла свое, оба улыбались.

Когда он встал, чтобы вернуться в палатку, Изодора поднялась вместе с ним.

— Сегодня, когда мы решили спасти тебя и твоих людей, я не была уверена, что мы сделали правильный выбор. Даже вечером, когда я говорила со старейшинами деревни, меня мучили сомнения. Теперь я знаю, что поступила мудро.

Она повернулась в лунном свете и скрылась в темноте.

Паво побрел обратно к своей палатке; разговор и ее прощальные слова согрели ему душу. Он достал шелковый лоскут из-за пояса и вдохнул запах Фелиции, затем сжал фалеру, оглядываясь через плечо на луну на востоке. За некоторые вещи в жизни стоит сражаться, подтвердил он себе, а за некоторые он с радостью бы умер.

Когда он нырнул в палатку, Зосима пробормотал какую-то сонную чепуху о том, что на него напали злобные козы, затем глаза Суры распахнулись, и на лице из ниоткуда появилась его фирменная озорная ухмылка.

— Грязный извращенец! — прошептал он.

Паво подумал было заявить о своей невиновности, но просто пожал плечами и со смешком рухнул на койку.

Глава 10

На следующее утро на рассвете люди колонны поднялись по крутой тропе из долины и вышли на золотистую равнину пустыни за пределами расщелины маратокупренов. Теперь они готовились снова отправиться на юго-восток. Изодора убедила старейшин выделить двадцать пять верблюдов из их стада, чтобы везти щиты и палатки. Она также согласилась оставить в долине легионеров, получивших самые тяжелые ранения в стычке с налетчиками, чтобы за ними ухаживали. Теперь дальше пойдут чуть более сотни из первоначальных трех центурий.

Паво наблюдал за Изодорой, которая ходила среди солдат в сопровождении двух всадников-маратокупренов в кожаных кирасах и шлемах, вручая каждому легионеру по два бурдюка с водой

«Сотня тысяч железных всадников не остановит меня на пути к востоку».

— Смотри прямо, грязный извращенец, — прервал его мысли Сура.

— Эй, ты делаешь дело или нет? — прорычал Зосима, ткнув пальцем в грудь Паво.

Паво вернулся к своей задаче. Он взял глиняную миску и провел большими пальцами по сурьме, которая там была. Он прижал пальцы к хмурому лицу Зосимы, затем провел ими под глазами большого фракийца, оставляя темные мазки на каждой щеке. Зосима уставился на Паво так, словно тот только что опрокинул его чашу с вином. Кводрат не улучшал ситуацию, с трудом сдерживая приступы смеха.

— Надеюсь, это не какая-то шутка, — прорычал Зосима, бросая нервные взгляды на стоящих рядом. — Я тебе не гребаный катамит, чтоб ты знал.

— Если бы это была шутка, разве я стал бы мазать это на себя? — добавил Паво, указывая на свои щеки. — Разве они стали бы? — он кивнул на Изодору и ее людей.

Именно Изодора посоветовала им использовать это средство.

— Это приглушит отблеск солнца: кожа не сгорит, а глаза не устанут так быстро, — заверил он его.

Затем подошел легионер из центурии Кводрата, чтобы нанести темную пасту на щеки большого галла. Приступы хохота резко прекратились, и это, казалось, успокоило Зосиму. Вокруг них другие люди колонны таким же образом наносили сурьму, затягивали ремни на сапогах и шлемах и натягивали на себя кольчуги.

Еще до того, как солнце полностью взошло, два легионных штандарта — отчищенные от самой грубой грязи и крови — были подняты, и отряд был готов выдвигаться. Изодора и ее всадники сопровождали их несколько миль, затем указали направление к следующему источнику воды. Паво видел, как Галл подошел к ней перед расставанием. Трибун снял с пояса потертый кошель с золотым львом, вложил его ей в ладонь и произнес всего несколько тихих слов. Казалось, она молча изучала Галла несколько мгновений, прежде чем развернулась вместе со своими всадниками обратно к расщелине, постепенно растворяясь в нарастающем жарком мареве.

Поначалу марш был быстрым: люди стремились пройти как можно больше миль, прежде чем полуденный зной бросит им вызов. Но и утреннее солнце было достаточно свирепым. Саднящая боль в лодыжках Паво быстро вернулась, несмотря на охлаждающие мази, которые маратокупрены нанесли ему на кожу этим утром. Его туника уже насквозь промокла от пота, кольчуга жгла при прикосновении, а шлем, казалось, снова варил его мозг. Небольшой милостью было то, что у них были верблюды, чтобы нести щиты и часть пайков. Однако самым большим неудобством для Паво были непрекращающиеся расспросы Суры.

— Не было? В смысле не было? — спросил Сура; его лицо было слишком густо намазано сурьмой, а кожа на руках покрыта слоем бледной жасминовой пасты.

— В прямом смысле. Ничего не было, — снова настоял Паво.

— Ты проторчал там с ней несколько часов. Чем же вы занимались?

При этих словах все легионеры поблизости, казалось, навострили уши, а центурион Зосима с любопытством оглянулся через плечо.

— Мы... — начал Паво, затем обреченно вздохнул. — Мы разговаривали, вот и всё.

— Разговаривали? — вытаращился Сура в притворном ужасе.

— Уж я бы с ней так поговорил — мало не показалось бы, поверь мне, — усмехнулся Зосима, тряся широкими плечами.

Паво хотел было защитить честь Изодоры, но заколебался, увидев озорные ухмылки Суры и Зосимы — они только и ждали, чтобы Паво вырыл себе яму поглубже.

— Я пойду в задних рядах, — проворчал он, отставая.

Отставая, он услышал затихающие слова Суры:

— Ага, спорю, ей бы это тоже понравилось... В задних...

Он отчитал парней в хвосте колонны чуть более резко, чем они того заслуживали, отчасти чтобы унять свое раздражение, а отчасти потому, что это отвлекало его и их мысли от жары — как и советовал Зосима. Цена нападения налетчиков на верблюдах оказалась высокой. Не считая раненых, оставшихся у маратокупренов, центурия Зосимы теперь насчитывала всего тридцать одного человека, а центурия Кводрата сократилась до тридцати девяти. Точно так же «Флавия Фирма» потеряла почти половину своего состава — едва ли сорок человек маршировали с Карбо и Баптистой.

— Суть этой миссии никогда была не в численности, — тихо сказал Феликс.

Паво посмотрел на примипила. Взгляд того был твердым, как кремень.

— Если бы император хотел захватить этот свиток силой, он бы наскреб и послал множество легионов. Пока хотя бы один из нас продолжает путь, мы все еще можем это сделать.

Паво устало улыбнулся.

— Да, один человек, один свиток. Будущее империи.

— Простая задача... в кои-то веки, — ухмыльнулся Феликс, затем повернулся, чтобы снова подбодрить легионеров бранью, прежде чем затянуть с ними песню.

Они шли в хорошем темпе, пока солнце не достигло зенита. Теперь жара стала невыносимой — такой на этом пути еще не бывало. До сих пор Паво ощущал подобную свирепость лишь стоя у закопченных кузнечных горнов в фабрике форта, наблюдая, как раскаленные новые клинки спат вынимают из пламени для закалки и заточки. Пение стихло, сменившись ритмичным хриплым дыханием, прерываемым хлопками пробок бурдюков и лихорадочным глотанием воды.

— У нас снова неприятности, — прошептал Зосима, когда Паво поравнялся с ним.

— Да, — согласился Паво, глянув вниз на более глубокую пыль, по которой они шли, — она постепенно становилась грубее и превращалась в песок. Казалось, с каждым шагом сапоги погружались в него на несколько дюймов, а затем он тянул подошвы назад, когда Паво пытался сделать следующий шаг. — И идти стало тяжелее.

Словно почувствовав перемену в настроении, Галл крикнул через плечо:

— К концу дня мы будем у следующего источника. Митра ведет нас, бойцы. Он и солнце — родня. Брат Митры не причинит нам зла.

При этих словах хриплый, но громогласный клич вырвался из глоток солдат XI Клавдия. Галл кивнул Карбо. Тот был замкнут, как обычно, губы подергивались в каком-то внутреннем диалоге, но он заметил побуждение Галла и принял сигнал, сжав свой хрисмон и крикнув своим людям:

— Бог идет рядом с нами. Чувствуйте его силу в каждом шаге.

Люди

— С нами Бог!

Проходили дни, и окружающая земля, казалось, насмехалась над их усилиями, пока они забредали все дальше от имперских владений. Золотые равнины казались бесконечными, горизонт — совершенно неизменным от рассвета до заката. Пыль разъедала глаза и оседала в горле. Голени и лодыжки у всех были красными и кровоточили. Ближе к концу утра пятого дня после ухода от маратокупренов — и на двадцатый день всего похода — легионеры могли лишь с тоской вспоминать относительно милостивые земли вокруг той скрытой долины. Четыре источника, которые нанесла на карту Изодора, были найдены и почти осушены. Но последний из них остался в двух днях пути позади. Теперь их бурдюки опустели и были совершенно сухими.

Около полудня они сделали привал, цепляясь за клочок тени, который давала редкая груда камней. Галл и Карбо видели, что их люди близки к тому, чтобы рухнуть от полного изнеможения, и отдали приказ снять доспехи и погрузить их на верблюдов. Верблюды стонали под лишней ношей, но люди вздохнули с облегчением, избавившись от тяжелой амуниции. Когда они двинулись дальше, то шли в шлемах, сапогах и туниках, неся лишь пояса с мечами и копья.

Паво сидел в пыли, прислонившись спиной к камню — горячему, несмотря на тень. Он упорно жевал один из последних кусочков сухаря. В конце концов он выплюнул его: крошка едва смочилась слюной. Он вздохнул и уронил голову на колени. За закрытыми веками он видел кристально чистые воды фонтанов Константинополя, бесконечные бурлящие потоки реки Данубиус, и жаждал почувствовать свежесть зимнего ветра на равнинах Фракии. Но солнце взирало на него без жалости, постепенно стягивая покров тени с камня, пока лучи не начали жалить его ноги.

Сура толкнул его, вырывая из мыслей.

— Глянь, а ему неймется, да? — прохрипел он.

Паво поднял глаза и увидел Кводрата, выходящего из тени и щурящегося на юго-восток.

— Сколько дней пути, вы говорили, нам осталось, господин, прежде чем мы достигнем Персидского залива? — спросил большой галл.

Все головы повернулись к Галлу. Вздувшиеся и потрескавшиеся губы, налитые кровью и сузившиеся глаза, обожженные и изможденные лица ждали его ответа.

Паво знал, что ответ не поднимет боевой дух — ни на йоту. Они провели в этом походе около двадцати дней. По расчетам Ябета — если этот человек вообще говорил правду — путь занимал сорок дней, а значит, оставалось еще как минимум двадцать.

— Нам еще предстоит пройти некоторый путь, центурион, — осторожно ответил Галл, изучив карту.

— Да? Тогда что это там? — Кводрат ткнул пальцем вдаль, другой рукой приглаживая покрытые пылью усы.

Как один, люди колонны поднялись на ноги; любопытство пересилило усталость.

Паво встал вместе с ними, щурясь сквозь дрожащее марево на юго-востоке. Золото и лазурь горизонта, казалось, вспыхивали белым и... зеленым?

— Может, это оазис? — предположил Феликс, высовывая язык в тщетной попытке смочить губы.

Галл нахмурился и посмотрел на Карбо. Центурион «Флавия Фирма» с сомнением покачал головой.

Паво снова вспомнил предостережения Изодоры.

— Скоро узнаем, — ответил Галл. — Поднять оружие, строиться!

Колонна двинулась вперед; все взгляды были прикованы к странным пляшущим краскам впереди. Их шаги тонули в толстом слое пыли, и тяжелое дыхание, слышное еще мгновение назад, теперь сменилось напряженным, затаенным молчанием. Горизонт приближался, а странное зеленое мерцание, казалось, вспыхивало и гасло все чаще. Наконец, когда солнце достигло зенита, они увидели, что равнина идет на подъем, и впереди показался пологий гребень. Казалось, зеленое марево дрожит прямо за ним.

Паво и Сура обменялись взглядом, полным тревоги и надежды.

Вода или персидская сталь?

Они поднялись на гребень, и каждый сделал вдох, а затем ахнул.

Паво остолбенел, не веря тому, что раскинулось перед ними.

Словно призрак, мерцающая зелень исчезла без следа.

Перед ними лежали лишь змеящиеся золотые песчаные дюны. Мили и мили дюн, насколько хватало глаз.

— Митра, нет! — прохрипел рядом с ним Феликс; лицо его осунулось и побледнело.

Кводрат и Зосима, стоявшие по бокам от маленького примипила, бормотали свои собственные слабые, недоверчивые проклятия.

Паво почувствовал ярость солнца как никогда прежде; кожа пошла мурашками, когда пот паутиной пополз по спине. Он услышал приглушенные слова Карбо, обращенные к Галлу.

— Всё так, как я и боялся, — сказал Карбо. — Мираж, игра света. Люди видят воду, сочную зеленую траву и пальмы, только чтобы все это растаяло в раскаленных песках.

Галл опустил голову. Вид железного трибуна в отчаянии отравил мысли Паво страхом и сомнением. Он посмотрел на море песка, ища хоть искорку надежды. Но нашел лишь образы из своего кошмара — Отца, стоящего там, на дюнах, и тянущего к нему руки.

Дрожь продралась сквозь убийственную жару и сжала его сердце.

***

К тому времени, как он вошел в западные ворота Бишапура, дыхание Джаббаха вырывалось короткими, хриплыми вздохами, и он чувствовал металлический привкус крови на языке. Рана от стрелы в спину чуть не стала его концом, понял он, вспоминая всадников-маратокупренов, перебивших его отряд. Он покрепче ухватился за талию персидского разведчика в кожаном доспехе, который нашел его. Он услышал, как всадник цокнул языком, направляя кобылу, и поднял взгляд: они направлялись к акрополю. Храм с синим куполом и высокий изящный дворец ждали их на вершине.

Он слабо огляделся по сторонам, разглядывая выжженные солнцем улицы нижнего города: виллы с высокими арками, вымощенные мозаикой дворы и оштукатуренные фонтаны. Персидские горожане отрывались от своих дел, чтобы поглазеть на его жалкий вид: группа женщин в ярких шелках и туфлях, несших корзины с апельсинами, отпрянула при виде него; возничие на повозках хмурились, пастухи, гнавшие стада, таращились, а рабочие кожевенной мастерской, блестящие от пота, останавливались, чтобы пошептаться и указать пальцем.

Направляясь к акрополю, они пересекли рыночную площадь. Джаббах нахмурился, глядя на царившую там суету. Взмокшие от пота рабочие тесали бревна и устанавливали столбы, сооружая нечто похожее на дугу сидений, приютившуюся у подножия акрополя.

— Арена? — прокаркал он.

Он видел подобные сооружения раньше — в Пальмире и других городах пустыни, которых коснулся Рим.

— Да, — ответил разведчик. — Для Джашан Шахревар. Архимаг хочет провести в этот день кровавые игры. Праздник Железа — главная тема разговоров во всем городе и во всей сатрапии Персида. Ахура Мазда желает, чтобы в этот день случилось нечто особенное.

Джаббах нахмурился, пораженный масштабом арены. Тем временем разведчик назвал себя

Сгорбленный, лысый человек с ястребиным лицом, ожидавший их там, потер руки, словно грея их после лютой стужи; его золотые глаза, казалось, изучали Джаббаха. Разведчик нажал руками на плечи Джаббаха, заставляя его опуститься на колени.

— Он принес вести с запада, архимаг Рамак, — сказал разведчик. — Мы нашли его лежащим на лошади, при смерти, в сердце пустыни. Он утверждает, что нападение его людей на римскую колонну провалилось, и он скакал несколько дней без остановки, чтобы донести весть до вас.

Джаббах кивнул.

— Это правда. Ибера, которого вы внедрили к римлянам, с ними не было, но мы все равно сражались храбро. Мы почти победили, пока в последний момент маратокупрены не спасли римлян.

— Значит, ты скакал на пороге смерти, чтобы сообщить мне, что римская колонна продолжает путь? — спросил Рамак, присев на корточки и обхватив челюсть Джаббаха ладонью.

Джаббах почувствовал, как взгляд этого человека скребет по его душе. Он слабо кивнул.

— Я происхожу из благородного рода. Как мой отец и его отец до него, если я беру монету за дело, я не успокоюсь, пока не увижу, что дело сделано.

— Весьма благородно, — кивнул Рамак, сжав губы. — Благородный глупец до самого конца. Ибо только глупец предстанет передо мной с провалом.

Джаббах нахмурился, когда хватка Рамака на его челюсти стала жестче. Губы архимага скривились в гримасе, и он сжимал пальцы, пока рука не задрожала, а ногти не вонзились в плоть Джаббаха до крови. Но Джаббах не дрогнул. Его глаза бегали по лицу архимага. Похоже, благородство не входило в число добродетелей этого святого человека.

— Если я должен умереть за свою неудачу — да будет так.

Рамак разжал пальцы и выпрямился во весь рост. С горловым, но безрадостным смехом он повернулся к огненной яме и начал возиться с чем-то, лежащим внутри.

— Нет, ты будешь жить.

Джаббах нахмурился, переступая с ноги на ногу, чтобы разглядеть руки архимага.

— Ты будешь жить, — подтвердил Рамак, — ...в самых глубоких камерах моих соляных копей.

Сердце Джаббаха замерло, а затем загрохотало от ужаса. Мрачные легенды об этих копях ходили далеко среди его народа. О них говорили как о преисподней, полной противоположности широким и бесконечным равнинам живых. Место, где люди проживали жестокие и короткие жизни во тьме и нечистотах.

— Нет... НЕТ! — выдохнул он, отползая от Рамака к выходу из храма. Он увидел дневной свет снаружи и потянулся к нему, карабкаясь на четвереньках. Но тут в проходе возникли два силуэта в крылатых шлемах, преграждая ему путь. Персидский разведчик схватил его за плечи и потащил назад, снова заставляя встать на колени.

— Убейте меня! — Джаббах вцепился в бедро разведчика; глаза его безумно бегали. — Не отправляйте меня в эти шахты! Ни один человек не должен столкнуться с такой судьбой!

— Держи его, — сказал Рамак, все еще занимаясь чем-то в огне.

Шея Джаббаха хрустнула, когда разведчик схватил его за волосы и дернул голову назад. Глаза его вылезли из орбит, когда он увидел, как Рамак отвернулся от огня. Человек ухмылялся, поднимая двузубую, раскаленную добела кочергу, только что вынутую из пламени.

— А в темных, лишенных воздуха шахтах, — с восторгом произнес Рамак, — зрение тебе особо и не понадобится.

Последнее, что увидел Джаббах, были кончики кочерги и звериный оскал Рамака на фоне испепеляющего жара. Раскаленное железо приближалось все ближе и ближе, пока не заполнило все поле зрения. Затем, с парой глухих хлопков и неземной болью, заполнившей голову подобно огню, зубцы вонзились в его глазные яблоки и погрузились в глазницы. Влажная горячая жидкость хлынула из глазниц по щекам, и он услышал собственный звериный вой. Вечная тьма накрыла его.

Пока разведчик тащил его прочь за волосы, он слышал, как архимаг говорит, словно обращаясь к самому огню:

— Наемники подвели меня, но мой спахбад не подведет! Скачи, Тамур, и сокруши тех, кто посмел ступить на наши земли.

***

Четыре дня пути через дюны изменили колонну легионеров до неузнаваемости. Знамена были спрятаны на все более нагруженных верблюдах. Теперь все как один легионеры сняли шлемы, обмотав головы льняными тряпками, и густо намазали носы и щеки сурьмой. Многие разрезали туники от ворота до грудины, чтобы хоть немного улучшить приток воздуха. Они вышли из имперских земель, гордо и высоко неся копья, а теперь использовали их как посохи, чтобы тащить свои измученные тела по бесконечным валам раскаленного песка.

Паво вонзил пятку копья в одну из дюн, приближаясь к гребню, и лишь мельком взглянул на тысячи других, лежащих впереди. Он запрокинул голову и закрыл глаза; его хриплое дыхание смешивалось с дыханием людей вокруг. Он гадал, была ли та грязная лужа, на которую они наткнулись вчера, благословением или проклятием, ибо теплая, полная песка вода, которую они выпили, лишь продлила эту агонию. Некоторые заболели, выпив ее, и всю ночь, когда стоял пронизывающий холод, их рвало. Они были измождены, обожжены солнцем и дрожали. Никто еще не упал. Но Паво знал, что впереди еще шестнадцать дней такого пути, прежде чем они достигнут вод Залива. Пустыня возьмет своих жертв раньше — в этом он был уверен.

Он понял, что его зрение сужается. Он узнавал этот момент по бесчисленным битвам за время службы в легионах — момент, когда уходят последние капли энергии. Он моргнул и потряс головой, сжимая фалеру, пытаясь нащупать волю идти дальше.

Он то ли сполз, то ли скатился по дальнему склону дюны. Песок, поднятый его неуклюжим спуском, налип на губы и ноздри, когда он остановился у подножия дюны на коленях. Он слабо закашлялся и отмахнулся от руки, которую предложил Сура, подпирая себя древком копья.

— Давайте, — прохрипел он шатающимся, дрожащим людям центурии позади. — Каждая пройденная дюна — это еще один побежденный враг.

Внезапно песок перед ним шевельнулся. На свет вырвался черный

Центурион Кводрат, стоявший в нескольких шагах позади, ахнул.

— Может, нам стоит последовать за этим маленьким ублюдком — вдруг он знает путь к воде?

Слабый, каркающий смешок вырвался из груди Паво, несмотря на усталость. Сура подхватил, и вскоре к ним присоединилась остальная колонна. Паво увидел впереди Галла с Карбо. Железный трибун на долю дюйма повернул голову на звук смеха. Приподнятая бровь — это было всё, чем этот человек мог выразить свое одобрение.

Зосима огрызнулся на Кводрата:

— Вода? Кому нужна вода? — он развел руками и посмотрел вверх, словно наслаждаясь солнцем. — Могло быть и хуже... ночь под койкой Кводрата... смерть от пердежа!

Теперь колонна разразилась еще более громким хором отчаянного смеха. Шум эхом разнесся над бесчисленными милями дюн вокруг. Даже Баптиста и его люди присоединились. В конце концов, казалось, невзгоды хоть немного сплотили их.

Паво брел дальше, пытаясь сосредоточиться на воспоминаниях о Фелиции, пытаясь черпать вдохновение в фалере на шее. Его взгляд был прикован к песку перед собой, пока они шли дюна за дюной, пока солнце не начало садиться. Теперь ослепительный свет потускнел до усталого оранжевого, и дюны отбрасывали длинные тени на землю.

В этот момент поднялся неожиданный слабый ветерок. Кожу Паво охватил озноб, несмотря на сухой жар. Он поднял глаза и огляделся. Дюны стали темно-красными, а юго-восточный горизонт — темно-синим, усыпанным первыми звездами. Но было что-то еще. Там, между песком и небом, кружилась мутная форма. Колоссальная, извивающаяся масса — словно сумерки ожили в ярости.

— Что за чертовщина? — прохрипел Феликс, вытирая пот со лба и щурясь на эту вздымающуюся массу.

— Что это? — добавил Сура.

Вокруг шатающиеся шеренги остановились на краю одной длинной дюны, ошеломленно глядя на эту массу. Ветер усилился, приподнимая льняные тряпки на их головах. Мало кто думал о прохладе, которую приносил бриз, так как фигура становилась все шире и шире, пока не стала шириной с сам горизонт и не вытянулась высоко в небо.

Паво застыл, видя, как дюна за дюной исчезают в неистовой массе, стремительно надвигающейся на них. Одинокая песчинка, принесенная ветром, ужалила обожженную кожу его лица. Он коснулся щеки рукой, затем посмотрел на приближающуюся темную стену. Вой пронзил воздух; шквал принес с собой брызги песка. В голове Паво вспыхнули те преследующие образы: кошмар об Отце, буря, которая всегда поглощала его.

Он посмотрел через край дюны и увидел Карбо, тоже с расширенными глазами; его льняной головной убор хлестал на внезапном шквале.

— Это песчаная буря — в укрытие! — закричал центурион.

Не успел он выкрикнуть, как стена кружащегося, мечущегося песка промчалась по последним нескольким дюнам, словно хищник; рев стал оглушительным. Свирепый ветер прорезал ближайшую дюну и швырнул песок в ошеломленных легионеров.

Баптиста закричал, вытаращив глаза:

— Боже, помил...

Ревущий шквал полностью поглотил его слова.

Казалось, ветер высосал воздух из легких Паво, избивая его. Белые вспышки замелькали перед глазами, когда песок впился в глазные яблоки и начал сдирать кожу. Он улавливал лишь проблески тех, кто был рядом. Сура, шатаясь, ослепленный, тщетно пытался обмотать лицо льняным шарфом. Кводрат, гоняющийся за убегающим верблюдом и вцепившийся в тюки на его спине. Галл, кричащий своим людям; на этот раз рев песчаной бури заглушил его слова.

Пальцы вцепились в руку Паво. Он резко обернулся, прикрывая глаза. Сквозь щели между пальцами он разглядел Зосиму, орущего что-то ему всего в нескольких дюймах от лица. Те немногие слова, что он разобрал, звучали слабо и отдаленно.

— ...палатку! ...Кводрат ...палатку!

Паво моргнул и посмотрел по сторонам. Он увидел, что Кводрат стащил тюк с палаткой с одного из верблюдов. Большой галл боролся с плоской козьей шкурой, пытаясь развернуть ее и создать хоть какое-то подобие плаща, под которым они могли бы укрыться. Но шкура билась в ярости, словно жаждала улететь вместе со шквалом. Зосима поманил его, затем опустил голову и начал пробиваться сквозь гнев бури. Паво последовал за ним. Трое навалились всем весом, чтобы прижать три угла козьей шкуры, и закричали Суре, чтобы тот подошел и закрепил четвертый. Тем временем Галл и Карбо изо всех сил пытались собрать остальных людей вместе, готовясь запихнуть как можно больше под это отчаянное укрытие.

Сура, шатаясь, продрался сквозь суматоху и прыгнул, чтобы броситься на козью шкуру, но прежде чем он приземлился, буря усилилась и показала всю свою мощь. Словно вырванная богом, шкура исчезла, втянутая в воздух. В то же мгновение лица вокруг Паво тоже исчезли, а песок стал плотным, как камень. Каждый дюйм плоти горел под бомбардировкой раскаленных песчинок, а затем шквал сбил его с ног. Когда он попытался встать, его отбросило назад, на шаг, потом еще на один, а потом он обнаружил, что, шатаясь, бредет прочь. Он скатился по склону другой дюны, кувыркаясь снова и снова. Когда он поднялся, паника пронеслась по венам: он понял, что полностью потерял ориентацию. Как далеко он забрел? Крепко зажмурившись от слепящего песка, он прикрыл рот, чтобы вдохнуть, кашляя, так как песок забил рот. Он заревел со всей силой, на которую был способен:

— XI Клавдия!

Ничего, кроме рева бури, в ответ.

Затем он наступил на что-то. Что-то твердое. Он снова упал и увидел застывшие, мертвые черты легионера из «Флавия Фирма». Человек был погребен по грудь, рот открыт в крике, губы посинели от песка, который набился в рот и задушил его.

Паво вытаращил глаза: кошмар наяву настиг его. Он завертелся на месте, поднимая ворот туники, чтобы защитить нос и рот.

— XI Клавдия!

Стена песка снова сбила его с ног. Он цеплялся за воздух, пытаясь подняться, но песок скапливался вокруг него с невероятной быстротой. Через мгновение он был в нем по пояс. Еще удар сердца — и песок облепил грудь.

Когда песок подступил к горлу, он вспомнил слова Отца из сна.

«Берегись, Паво!»

Слова эхом отдались в сознании, когда тьма поглотила его.

Глава 11

На следующий день пустыня была тиха и безмятежна. Дюны лежали аккуратными волнами, словно причесанные гребнем великана. Стервятник парил на утренних восходящих потоках, высматривая малейшее движение внизу. После ночной бури добычи должно было быть вдоволь. Вдруг его взгляд зацепился за что-то. Он камнем упал с потока и закружил ниже. Вот оно: тощая ящерица на вершине

Стервятник начал клевать жилистый кусочек, но пришел в ярость, когда «жила» не поддалась. Он дергал и дергал, пока, наконец, песок не сдвинулся, обнажив блестящий металлический диск на шнурке. Стервятник важно подошел к диску, склонил голову то в одну, то в другую сторону, заметив очертания шеи, челюсти и лица, покрытых песком. Он уставился на веко, предвкушая сочное глазное яблоко под ним. Он занес клюв, чтобы пробить веко.

***

Паво почувствовал, как что-то прошагало по его груди и замерло прямо у лица. Это ощущение вырвало его из черноты. Он резко сел, хватая ртом воздух, сбрасывая песчаную пелену, и отмахнулся, почувствовав, как какая-то пернатая масса ударила его, прежде чем исчезнуть. Легкие горели так, словно он не дышал несколько дней. Он ничего не видел и не слышал, кроме тьмы и стука собственного сердца. Он скреб глаза, которые жгло и засыпало песком. Он выковырял песок из ушей и наконец снова смог слышать: перепуганный визг стервятника затихал вдали. Он пополз вперед на четвереньках, отплевываясь, кашляя и давясь рвотой. Конечности дрожали, когда он выпрямился; он чувствовал смертельный дневной жар, опаляющий каждый дюйм кожи, а затем неистовая жажда, казалось, иссушившая внутренности, потребовала к себе внимания. Он снова потер глаза. Было так больно, что он вскрикнул, но после этого смог что-то разглядеть: размытое пятно золота и лазури.

— Паво! — окликнул голос. — Паво!

Паво развернулся и увидел приближающуюся расплывчатую фигуру.

— Паво, ты жив! — он почувствовал, как чьи-то руки схватили его за плечи.

— Сура? — прохрипел он.

— Сядь! — крикнул другой голос.

— Зосима, господин? Что случ... — начал он, но тут что-то мокрое плеснуло ему в лицо.

— Просто сиди. — Чьи-то руки усадили его.

Он поперхнулся и сплюнул, а потом понял, что песок смыли с глаз. Он проморгался, прогоняя остатки мути, и увидел перед собой Зосиму и Суру. Оба были одеты в рваные, покрытые коркой песка туники и выглядели так же ужасно, как он себя чувствовал. Зосима протянул остатки воды в бурдюке.

— Пей!

Паво взял его.

— Вода, откуда?

Феликс вскарабкался на край дюны рядом с ним и наклонил бурдюк.

— Ты пей, поговорим потом.

Паво кивнул и насладился жидкостью, омывшей пересохший язык и хлынувшей в горло. Она была горячей и грязной от песка, но мгновенно увлажнила глаза и частично утолила жажду. Он с облегчением выдохнул, но дыхание перехватило, когда он увидел бугорок на песке неподалеку. Из него торчала рука, неподвижная и безжизненная, а рядом виднелись брызги засохшей крови — там, где стервятники рвали сухожилия мертвого легионера. Чуть дальше из дюны выступала изуродованная морда павшего верблюда; глаза его достались птицам-падальщикам, а в глазницах копошились насекомые. Вокруг было много таких бугорков и картин.

— Неужели больше никого... — произнес Паво.

Но тут он увидел. В тени соседней дюны стояла группа знакомых изможденных людей. Выжившие из XI Клавдия и XVI Флавия Фирма. Многих не хватало; казалось, осталось меньше семидесяти человек в общей сложности. Выжило и менее пятнадцати верблюдов из каравана. Но было что-то еще. Палатка, возле которой стояла пара легионеров в доспехах. Они были не из их вексилляции. У них были темно-зеленые щиты с изображением золотого козерога и христианского хрисмона.

— Мы нашли их сегодня утром, когда буря утихла. Или, скорее, они нашли нас, — пожал плечами Феликс. — Они из IV Скифского, всего трое: трибун и два легионера. Галл пытается найти смысл в бреде трибуна.

Паво прищурился и увидел Галла и Карбо, разговаривающих с каким-то человеком с безумным взглядом в кольчуге у входа в палатку. Жидкие волосы незнакомца слиплись от пота и песка и торчали во все стороны. Он держал шлем с плюмажем под мышкой; костяшки пальцев побелели, а на лице застыл ужас.

Феликс вздохнул и покачал головой при виде этого зрелища.

— Тем временем они отдали нам свои излишки пайков — похоже, в дне пути отсюда есть источник, и у них было несколько запасных бурдюков.

Паво кивнул и сделал еще глоток воды. Он огляделся, нахмурившись.

— Прошлой ночью, — тихо сказал он, — я думал, пески забрали меня.

— А мы думали, что нашли последнего из выживших уже давно, Паво, — добавил Сура. — Мы считали тебя мертвым. Если бы не этот ублюдочный стервятник, мы бы тебя ни за что не заметили.

Зосима почесал свою похожую на наковальню челюсть и, несмотря на потрескавшуюся кожу и полное истощение, смог выдавить ухмылку.

— Так что скажи спасибо Митре и этому крылатому выблядку, что ты все еще дышишь. Иначе мне пришлось бы повысить до опциона самого большого умника в Адрианополе, — он ткнул большим пальцем в Суру.

Четверка ухмыльнулась.

Феликс протянул руку Паво и рывком поставил его на ноги.

— Идем, нужно готовиться двигаться дальше. Воды у нас надолго не хватит.

Они, шатаясь, спустились с дюны к собравшимся легионерам. Когда они подошли, Паво услышал слова трибуна IV Скифского с безумными глазами.

— Я... я, мы, — он скреб кожу головы, губы его тряслись. — Мы решили провести рекогносцировку...

— Разведку? Возможно, в этих краях дела делаются иначе, трибун Овидий, — выплюнул Галл, — но я никогда не видел, чтобы трибун, командир легиона, выполнял такую задачу.

Пара легионеров, бывших с Овидием, обменялась украдкой взглядами, и верхняя губа трибуна начала дергаться. Галл это увидел. Паво это увидел.

— Вы не в том положении, чтобы допрашивать меня, трибун Галл, — выпалил Овидий. — Остальная часть моего легиона следует неподалеку позади.

Галл посмотрел на трибуна взглядом, который мог бы остудить даже это адское солнце.

— Тогда мы можем пойти на юго-восток, чтобы встретиться с ними. И вы пойдете с нами.

— Нет, вы не понимаете, туда нельзя! — завыл Овидий.

Тут он выхватил спату с пояса и выставил ее перед собой, размахивая ею перед стоящими рядом и пятясь назад.

— Вы не заставите меня вернуться. Они там, они станут нашей смертью — смертью для всех нас!

Он развернулся, словно собираясь бежать на север, но его остановил похожий на окорок

— Чертов идиот, — проворчал он.

Галл вздохнул с отвращением, затем повернулся к двум легионерам, пришедшим с Овидием, пронзая их холодным, как зима, взглядом.

— Вы понесете своего трибуна, пока он не очнется. Надеюсь, вы не последуете его примеру?

Оба поспешно кивнули.

Он щелкнул пальцами и повернулся, чтобы обратиться к людям XI Клавдия. Но замер, увидев стоящего там Паво, живого, несмотря на песчаную бурю. Паво вскинул руку, салютуя. Едва заметный прищур глаз — это всё, чем ответил Галл. Это, и еще едва уловимое движение уголков губ вверх.

— Источник на юго-востоке. Источник и легион, попавший в страшную беду. Наберите воды, сколько сможете, и будьте готовы выступить до полудня!

***

Дыхание Паво вырывалось с хрипом, когда он приближался к вершине очередной дюны. Разум издевался над ним, рисуя образы тысяч других дюн, простирающихся за этой. Но хриплые радостные крики раздались среди людей вексилляции, добравшихся туда чуть раньше него. В сердце вспыхнула надежда. Он собрал последние силы и вскарабкался на песчаный гребень.

Дюн больше не было. Впереди расстилалась плоская песчаная равнина. Прямо в центре, всего в нескольких сотнях футов, виднелась неземная зеленая масса. Очередной мираж? Он потер глаза и моргнул. Раз, два, снова. Нет, это было наяву. Финиковые пальмы, высокая трава, густая зелень и мерцающая чистая заводь, поверхность которой рябил легчайший ветерок. Оазис был размером с небольшую арену, не больше. Какой-то подземный источник пробился сквозь дно пустыни, наполнил водоем и превратил сухую пыль вокруг в тенистый, плодородный приют.

Вексилляция хлынула вперед, и Паво вместе с ней. Они обрели силы там, где их, казалось, уже не осталось. Они побросали копья и рванулись сквозь пальмы, чтобы с брызгами рухнуть в воду. Паво упал на колени, тяжело дыша; прохлада воды успокаивала тело и мгновенно проясняла мысли. Краем глаза он заметил Баптисту, который тоже стоял на коленях, поливая водой свои длинные спутанные волосы, а затем сложил руки в молитве. Зосима, Кводрат и остальные из XI Клавдия тем временем отсалютовали Митре, прежде чем нырнуть с головой, вынырнуть и начать пить родниковую воду пригоршнями. Паво тоже зачерпнул воду ладонями и напился. Первые несколько глотков показались чем-то чуждым его пересохшему, потрескавшемуся горлу и рту. Затем он почувствовал прохладу в животе, и тут же на глаза навернулись слезы, а в сердце вновь затеплилась надежда. Пока он пил, он поднял взгляд на зеленые вайи пальм. Под листьями висели гроздья спелых желто-оранжевых фиников. Здесь они могли набить животы и отдохнуть. Здесь всё снова становилось возможным.

— Тишина! — прервал его мысли Галл.

Все вокруг перестали плескаться и болтать.

Паво поднял голову. Трибун шагал по краю водоема, так и не утолив еще собственную жажду. Он прокрался на дальнюю сторону, затем присел, вглядываясь сквозь стволы пальм. Паво проследил за его взглядом и тоже это увидел. За оазисом, на равнине, двигалась мерцающая железная колонна — словно гигантский змей. Паво моргнул, поднимаясь из воды во весь рост; странная дрожь пробежала по телу, когда горячий ветер пустыни коснулся мокрой кожи. Рука, привыкшая к копью, сжалась, и он проклял себя за то, что в спешке бросил оружие. Он положил руку на рукоять спаты, наблюдая, как приближается железная колонна.

Но в последний момент он увидел штандарт с орлом, который несла эта армия. Под орлом висело знамя с зеленым козерогом — точно таким же, как на щитах двух людей Овидия. Это был IV Скифский. Более тысячи легионеров-лимитанов. Более тысячи копий, спат, щитов и покачивающихся шлемов-интерциз. Зрелище было желанным. Они спешно маршировали к оазису — настолько спешно, что некоторые спотыкались, а другие выбивались из строя.

Галл резко обернулся, подзывая Зосиму, Кводрата и Феликса.

— Приготовить людей. — Затем он пронзил взглядом трибуна Овидия. Тот как раз приходил в себя, потирая ноющую щеку. — Его тоже тащите.

Люди вексилляции тихо выбрались из воды, подбирая брошенное оружие. Зосима, Кводрат и Карбо построили свои потрепанные центурии, затем Феликс жестом позвал их к краю оазиса. Когда все были готовы, Галл вывел их из оазиса обратно под палящее солнце. Приближающийся IV Скифский тут же замедлил ход; в рядах возник отдаленный гул замешательства: они щурились, глядя на Паво и вексилляцию. Паво прикрыл глаза от солнца ладонью; их лица тоже были изможденными, обгоревшими и покрытыми волдырями. Но было что-то еще, что-то пляшущее в их глазах. Паника.

— Подать сигнал! — прорычал Галл.

Аквилифер XI Клавдия тут же вскинул грязное знамя с алым быком в воздух и помахал им из стороны в сторону. Человек, возглавлявший IV Скифский, увидел это, и тут же он и его легион ускорили шаг к оазису.

Паво услышал отрывистое и паническое бормотание приближающихся людей.

— Господин, что-то не так.

— Да, они идут в полном доспехе, — ответил Галл, нахмурившись.

— И увидев нас, они запаниковали — подумали, что мы кто-то другой.

— Я же говорил вам, — прохрипел голос позади них. — Мы покойники!

Они обернулись и увидели трибуна Овидия, теперь уже окончательно очнувшегося. Глаза его вылезли из орбит сильнее, чем когда-либо, и он указал на юго-восток, за спины людей Скифского легиона. Горизонт был пуст. Свирепое марево жары не показывало ничего.

— Они идут. Каждый человек на этих песках умрет!

При этих словах Кводрат подтопал к нему, схватил за ворот и занес сжатый кулак.

— Ударь меня еще раз, и я прослежу, чтобы тебя высекли и казнили, — выплюнул тот; зрачки его были расширены, а в уголках рта скопилась белая пена.

— Ударь дезертира, и я отдам тебе свое жалованье за год! — возразил другой голос.

Все головы повернулись к приближающейся колонне IV Скифского. Фигура, возглавлявшая их, шагнула вперед — офицер с разъяренным видом. Кожа его была темной, как уголь, а лоб набычен, словно у разъяренного быка. Паво заметил, что на изодранной, выбеленной солнцем тунике, надетой под кольчужный доспех, на плече виднелась широкая выцветшая пурпурная полоса. Знак отличия примипила, такой же, как у Феликса. Значит, это был заместитель Овидия.

— Этот пёс не заслуживает уважения. Он дезертировал от нас три ночи назад, — примипил ткнул пальцем в грудь Овидия и понизил голос, — и бросил своих людей умирать.

Трибун Овидий задергался в хватке Кводрата, пытаясь возразить, но его заставили замолчать рычанием и снова сжатым кулаком.

— Я так и думал, — сказал

Темнокожий примипил оторвал кислый взгляд от Овидия, чтобы осмотреть Галла и оборванную вексилляцию. Его глаза остановились на истрепанных и грязных штандартах.

— «Флавия Фирма»? — спросил он, узнав темно-синее знамя с хрисмоном. Затем он посмотрел на изодранные остатки знамени с алым быком XI Клавдия. — А это чей легион? — нахмурился он. — Что вы делаете так далеко от римских земель? Мы думали, что мы здесь одни.

Паво увидел, как Галл и Карбо обменялись украдкой взглядами.

Галл ответил первым:

— Возможно, нам стоит найти тень и воду, а потом мы сможем...

— Нет времени! — оборвал его примипил, расширив глаза и бросая взгляды через плечо на юго-восток.

Губы Галла шевельнулись, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Он нахмурился, глядя на горизонт.

Паво тоже это увидел. Мерцание. Затем земля под ногами дрогнула. Приближение далекой кавалерии. Они шли за ними, и шли быстро. Он взглянул на Суру, на Зосиму, на Кводрата и Феликса. Они все это почувствовали. И все же горизонт не показывал ничего, кроме вспышек мерцающих красок, которые появлялись и снова исчезали. Желудок Паво сжался: «Снова пустынные налетчики?»

Внезапно воздух наполнил глухой грохот, словно титан ударил молотом в землю. Казалось, он сотряс самые кости. Затем последовал еще один удар, и еще.

— Боевые барабаны! — крикнул угольнокожий примипил. Затем завыл и рог.

Внезапно сплошное серебряное пятно пронзило горизонт. Пятно росло и росло, разливаясь по линии неба, словно подгоняемое пульсирующими барабанами. Мужчина резко повернулся к Галлу, его лицо исказила паника.

— Они выслеживали нас несколько дней. Теперь они нас настигли.

— Они? — рявкнул Галл.

Лицо примипила помрачнело.

— Саваран, трибун. Крыло железных всадников Персии. Тысячи их.

Трибун Овидий завыл на заднем плане.

— Я пытался сказать вам — мы должны бежать!

Галл шагнул вперед, глаза его метались по растущей серебряной полосе на горизонте.

— Мы можем оторваться от них, может быть, убежать и спрятаться в дюнах? — спросил он примипила.

— Времени нет. Они все равно с легкостью настигнут и сомнут нас.

Тут среди собравшихся легионеров вексилляции поднялся шум. Стальной взгляд Галла заставил их умолкнуть.

Примипил продолжил:

— Мы должны принять бой. Пусть ваши люди встанут на наш левый фланг и будут готовы. — Мужчина наклонился ближе, чтобы шепнуть Галлу на ухо: — Если Бог будет милостив, нас перебьют быстро и избавят от мучений в персидских кандалах.

С этими словами он резко развернулся и рявкнул, выстраивая свой легион в линию лицом к горизонту.

Галл нахмурился, услышав прощальные слова, затем тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли, и махнул рукой, приказывая подвести верблюдов.

— Бойцы, надеть доспехи, к оружию!

Мгновенно немногие оставшиеся из вексилляции приготовились к бою. Со спин верблюдов потащили щиты. Натягивали раскаленные кольчуги, застегивали шлемы. Кто-то сунул копье в руку Паво.

— Третья центурия... в строй! — крикнул Зосима.

Паво застегнул перевязь с мечом и повторил приказ. Поредевшая центурия поспешила соединиться с людьми Кводрата на левом фланге IV Скифского. Карбо, Баптиста и горстка легионеров «Флавия Фирма» вскоре присоединились к ним. Дыхание, сбитое паникой, вырывалось из груди, когда они сбились в кучу, плечом к плечу. Загрохотали щиты, смыкаясь в защитную стену. Копья взметнулись вверх, словно иглы загнанного в угол дикобраза. Все глаза поверх кромок щитов были прикованы к приближающейся стене серебра.

Земля теперь содрогалась, и серебряный прилив обрел форму. Паво остолбенел: на них надвигались закованные в железо клещи из более чем трех тысяч всадников, увенчанные яркими знаменами и плюмажами, ощетинившиеся наконечниками копий, стрелами и клинками. Солдаты «Флавия Фирма» затянули христианский псалом. Баптиста был воплощением их рвения: челюсть сжата, грудь вздымается в такт хору.

Наконец, прогремел голос Галла:

— Сегодня многое поставлено на карту: наше задание, наши жизни... наша империя. Мы далеко от дома, но Митра смотрит на нас, ибо в этой выжженной земле мы нашли братьев, чтобы сражаться бок о бок. — Он бросил быстрый взгляд на Карбо и Баптисту. — Мы взываем к провидению двух богов. Но выстоим или падем мы как одно целое. За империю! — твердо произнес он. Затем он вскрикнул, выхватил спату, ударил ею о умбон щита и вскинул вверх: — За империю!

Паво закричал вместе с горсткой смельчаков — рев был настолько яростным, что заглушил персидские боевые барабаны. Но лишь на мгновение. Сура и Зосима прижались к нему теснее. Кровь стучала в ушах. Птицы-падальщики собирались над головой, словно грозовая туча. Серебряная масса саваран мчалась на них.

***

Галл приготовился, выставив одну ногу вперед, крепко сжимая копье и щит; глаза его метались по персидскому строю. Море знамен с медведями, орлами, конями и скорпионами колыхалось над грохочущими персидскими рядами, но один штандарт возвышался над всеми. Его венчал Фаравахар — зороастрийский ангел-хранитель, расправивший крылья, словно готовясь к полету. С перекладины свисало темное шелковое знамя с изображением золотисто-рыжего льва. Верхняя губа Галла презрительно скривилась при виде этого, когда он вспомнил рисунок на кошельке Ябета.

Тяжеловооруженные всадники образовали широкий и глубокий центр. Гунд из тысячи катафрактариев, понял он. Всадники были закованы в железную чешую, подобно змеиной коже, обернутую вокруг торса и плеч. Толстые железные кольца обхватывали конечности, а головы венчали остроконечные шлемы с пляшущими шарообразными плюмажами. У каждого на поясе висел шамшир — длинный прямой меч, не сильно отличающийся от римской спаты, — и каждый сжимал длинное копье обеими руками. Он нахмурился, заметив, что каждое копье, казалось, было приковано цепью к броне коня у шеи и бедра. Такого он раньше не видел.

— Это направляет всю инерцию удара в острие копья! — крикнул Карбо сквозь грохот приближающихся копыт, проследив за взглядом Галла. — И их кони уж точно умеют атаковать.

— Нисейские кобылы? — предположил Галл, видя темно-гнедой и паломино окрас высоких и гибких скакунов. Звери носили чешуйчатые попоны на телах и налобники из вываренной кожи, пристегнутые к мордам, с выпуклыми бронзовыми корзинами, защищающими глаза.

По флангам этого кавалерийского центра бежали два небольших отряда пехотинцев. Они выглядели неохотными — и едва ли походили на солдат: в рваных штанах, туниках, войлочных шапках и лишь с тростниковыми щитами. Это были печально известные персидские копьеносцы-пайганы; люди, согнанные на поле боя как пушечное мясо для вражеских снарядов или как живой заслон для маневров персидских всадников. Взгляд на цепи на их лодыжках подтвердил это. Горстка мидийских копьеносцев в кольчугах бежала рядом с ними, словно стража. Они

Земля яростно содрогнулась, когда этот железный прилив хлынул на загнанную в угол римскую стаю. Галл узнал давно забытое чувство, кольнувшее сердце. Страх. С рычанием он подавил непрошеную эмоцию.

— Держать строй, держаться вместе! Ни одна лошадь не пойдет на гнездо копий! — взревел он.

Персидский боевой клич заглушил его слова. Он почувствовал, как его люди инстинктивно прижались друг к другу. Его глаза сузились, глядя на летящего на него катафрактария; острие копья всадника целилось в щель между кромкой его щита и козырьком шлема. Он приготовился к удару. Но, словно сметенные невидимым ветром, катафрактарии в последний момент разделились и отвернули, как раздвигаемые занавеси перед римским фронтом. Вздохи облегчения разнеслись вокруг, но тут же застряли в глотках при виде того, что скрывалось за катафрактариями.

Еще один гунд железных всадников. Однако, в отличие от ушедшей первой волны, эти всадники несли не пики, а луки. Оружие уже было с наложенными стрелами, изогнуто и поднято; указательные пальцы рук, держащих лук, указывали вперед, словно отмечая намеченные жертвы, а еще по две стрелы были зажаты в ладонях, готовые для следующего залпа. Более тысячи тетив звякнули, выпуская в небо шторм стрел. Галл ошеломленно смотрел на взлетающую тучу, видя красоту стратегии и понимая, что сейчас произойдет. Катафрактарии сымитировали атаку и сбили римские ряды в плотную массу. Идеальная мишень для их товарищей-лучников.

Люди из XI Клавдия, «Флавия Фирма» и IV Скифского бросились врассыпную с пути падающего града — плотная масса распалась, как разбитая урна. Стрелы обрушились вниз. Большинство вонзилось в пыль там, где мгновение назад стояли легионеры. Некоторые ударили в спины тех, кто был слишком медлителен, орошая пыль кровью. Но главное — строй легионеров был теперь полностью разрушен.

Дрожь пробежала по спине Галла, когда конные лучники разделились и отвернули, точно так же, как копейщики-катафрактарии мгновение назад. Позади ждал последний гунд всадников. Но не простых всадников. Тысяча людей и коней, чистое железо, словно выкованные молотом. Они несли все вооружение катафрактариев, но с дополнительным панцирем из железных пластин на груди, поножами на голенях и железными рукавицами, защищающими кисти. А их лица вызвали стон ужаса у спотыкающихся легионеров: чистые, скульптурные железные маски с мрачными чертами, лишь два отверстия для глаз и безрадостная щель рта выдавали слабый проблеск человечности. Они опустили пики и ударили пятками коней, бросая их в тотальную атаку. Боевые барабаны отбивали бешеный ритм, похожий на паническое сердцебиение, пока плюмажи всадников плясали на верхушках их высоких шлемов.

— Вот и всё, — прохрипел Карбо рядом с ним. — Они вскрыли нас, как устрицу. Теперь клибанарии будут пировать.

Горстка легионеров, у которых были луки, поспешно наложили стрелы и выстрелили, а те, у кого были плюмбаты, метнули их беспорядочным залпом. Снаряды ударились о грудь, шлемы и конечности клибанариев, отскакивая, словно простые веточки. Железные всадники с грохотом неслись дальше, невредимые. Галл приготовился.

С оглушительным лязгом железа о железо, хрустом плоти и костей клибанарии врезались в римские ряды, подбрасывая людей в воздух, словно щепки от меткого удара стрелы, и втаптывая других в землю. Целые центурии сминались под этим натиском. Густые облака пыли вздымались вверх, смешиваясь с кровавой взвесью, летевшей в небо там, где железо встречало плоть. Щит Галла содрогнулся, когда персидское копье и меч поочередно ударили в умбон и отрубили куски от кромки. Он пошатнулся, с трудом удерживаясь на ногах. Те, кто стоял рядом, были сбиты, растоптаны, насажены на персидские пики. Через мгновение с ним остался только Карбо.

— Трибун! — крикнул Карбо.

Галл извернулся и увидел копье клибанария всего в дюйме от себя. Он уклонился, но наконечник прорвал кольчугу, разодрав плечо; из раны хлынула кровь. Он отшатнулся и увидел, как всадник пронесся мимо: копье пробило грудь одного молодого легионера, затем другого, осыпая съежившихся позади них кровью, органами и внутренностями. По всей длине того, что еще недавно было слаженным римским строем, клибанарии рубили паникующие очаги сопротивления. Их копья пронзали шеи, сносили головы с плеч, дробили конечности и валили людей на землю, где их втаптывали копыта.

Галл крутился из стороны в сторону, отчаянно пытаясь разглядеть хоть какое-то сопротивление в вихре густой пыли. Карбо бросился в гущу схватки, отчаянно сражаясь бок о бок с тремя людьми из своей центурии. В других местах кучки легионеров бились вместе — но их было так мало. Некоторые группы стаскивали всадников с седел, другие вонзали копья в незащищенные животы коней, валя всадника и зверя. Но на каждого мертвого или умирающего клибанария в клубке павших тел приходилось гораздо больше истерзанных трупов легионеров.

Он кашлял и давился рвотой в клубах пыли, шатаясь по ковру из костей, крови и вывалившихся кишок. Внезапно перед ним возник всадник-клибанарий, несущийся прямо на него. Галл вскинул древко копья, чтобы отбить пику всадника; от удара оба оружия разлетелись в щепки. Затем он нырнул под удар ногой, которым всадник метил из седла. Галл ухватился за ногу врага и стащил его на землю. Тот рухнул на колени с хрустом железа, затем попытался встать. Всадник выхватил шамшир, а Галл вырвал из ножен спату. Полетели искры — клинки скрещивались снова и снова. Быстрым выпадом всадник задел плоть на уже кровоточащем плече Галла. Галл взревел и нанес ответный удар; лезвие спаты ударило клибанария в живот. Для любого другого это стало бы смертельным ударом, но клинок просто отскочил от пластинчатого доспеха, прикрывавшего ребра всадника. Галл мог поклясться, что слышал, как всадник в маске смеется сквозь грохот криков и гром боевых барабанов. Еще один удар по бедрам всадника не нанес урона — кольчуга там была такой же прочной, как и все остальное. Измученный Галл попятился. Клибанарий сорвал маску, открыв бородатое скуластое лицо, искаженное рычащей гримасой.

— Ахура Мазда желает смерти тебе и твоей семье, римский пес, — выплюнул всадник на ломаном греческом, обвиняюще указывая длинным прямым клинком на Галла, а затем занес его для удара.

Галл смотрел сквозь всадника, видя вместо него тени тех, кто отнял у него Оливию и Марка. Он почувствовал дрожь в руке, парируя удар всадника,

— Неудачный выбор слов, пёс.

Свет померк в глазах всадника, а Галл остался стоять, глядя в прошлое, пока труп валился на землю. Он не слышал ничего, кроме последних криков жены и сына. Он не видел ничего, кроме их почерневших трупов на погребальном костре. Затем шум битвы вернулся к нему, подобно штормовому ветру.

Повсюду его вексилляцию и людей IV Скифского безжалостно истребляли. Он увидел угольнокожего примипила в окружении тел его людей. Примипил издал вызывающий крик, прежде чем клибанарий снес ему голову с плеч, вызвав фонтаны крови из обрубка шеи. Сквозь багровые брызги Галл увидел, что знамя XI Клавдия все еще стоит. Он бросился сквозь схватку, чтобы присоединиться к ним.

«Если мне суждено умереть сегодня, то, клянусь Митрой, это случится рядом с ними».

***

Паво вытер кровь с глаз и схватил трибуна Овидия за шиворот кольчуги, пока вокруг дождем сыпались стрелы.

— Господин! Мы должны держаться вместе!

Но Овидий не воспринимал этих хриплых слов. Он вцепился в плечи Паво; рот его был разинут, глаза вылезли из орбит, когда он уставился мимо Паво, на северо-запад.

— Дюны, бегите к дюнам! — взвизгнул он.

Тут Баптиста схватил его и встряхнул.

— Если побежите, они вас настигнут и...

Слова Баптисты затихли, когда он увидел тройку всадников-клибанариев, несущихся на них. Он оттолкнул Овидия в сторону, поднял щит и кивнул Паво, который последовал его примеру.

— Приготовиться! — крикнули они в один голос.

Паво, Баптиста, Сура и семеро других стоявших рядом сбились в кучу, когда три всадника с грохотом приближались к ним. Но клибанарии разделились, обогнув их, словно река скалу. Баптиста присел, когда они проносились мимо, и вонзил копье вверх, в брюхо одного из коней. Конь понесся дальше, вырвав копье из хватки опциона, но удар был смертельным, и всего через несколько шагов лошадь рухнула, сбросив клибанария на землю. С другой стороны Сура выставил умбон щита, чтобы сбить равновесие другого всадника. Тот выпал из седла; его крик резко оборвался, когда он приземлился на голову: тяжесть доспехов раздробила шейные позвонки. Последний из трех всадников проскакал дальше и нацелил копье на единственную фигуру, которая не стояла на месте — на Овидия, шатающегося к дюнам. Всадник вогнал пику в позвоночник Овидия. Копье пробило грудь трибуна насквозь, насадив на острие куски легкого и сердца. Другой всадник пронесся мимо во встречном направлении и полоснул мечом по макушке Овидия, который был без шлема, разбрызгивая мозги трибуна по полю битвы. Тело Овидия упало с разинутым ртом; одна рука была вытянута и указывала на дюны.

— Глупец, — сплюнул Баптиста.

— Забудь о нем. Смотри, с нами еще не покончено, — Паво ткнул пальцем в группу легионеров под знаменем XI Клавдия неподалеку. Галл был там, как и Зосима, Феликс, Кводрат и Карбо, плюс еще около пятидесяти человек. Покрытые кровью, они яростно рубили и парировали удары. — Если мы сможем добраться до них...

Пронзительный вой персидского боевого рога заглушил его слова. Клибанарии тут же вышли из боя, оставив лишь эти островки стойких легионеров в море окровавленного песка и трупов. Шум битвы стих.

Паво тяжело дышал, наблюдая, как железные всадники возвращаются на свои позиции в центре персидского строя. Катафрактарии и конные лучники рассыпались по флангам и теперь замерли, словно клещи. Луки натянуты, пики опущены. Смотрят, ждут. Грохот боевых барабанов смолк, и дыхание каждого легионера, казалось, замерло вместе с ним. Жуткая тишина опустилась на кровавую сцену.

— Чего они ждут? — прохрипел Сура, обводя взглядом петлю саваран.

Рядом с ними прорычал Баптиста, сжимая свой хрисмон:

— Скоро увидишь. Молю Бога, чтобы всё закончилось быстро. — Он встретился глазами с Паво и Сурой. — Знайте: мы никогда не смогли бы стать друзьями, но на поле боя вы отличные товарищи.

— Да, — ответил Паво, — в конце пути я рад, что ты рядом.

Баптиста коротко кивнул, затем закрыл глаза и забормотал молитву.

Паво и Сура вглядывались вперед, поверх линии клибанариев. Казалось, там, за стеной пыли, происходило какое-то движение. Внезапно тишина была нарушена: земля под ними снова задрожала. На этот раз дрожь была свирепой, словно на них бежали титаны. Клибанарии расступились, и пыль позади них закружилась и взметнулась; луч полуденного солнца пронзил ее, очерчивая силуэты дюжины громадных фигур. Затем раздались двенадцать кошмарных трубящих ревов, потрясших Паво до глубины души.

— Бог Света, нет! — выдохнул он, когда боевые слоны с грохотом появились в поле зрения.

Их хоботы яростно хлестали воздух. Бивни были покрыты бронзой, их концы — заточены и зазубрены. Колоссальные конечности обрушивались на пыль под ногами, словно падающие скалы, и двигались звери с огромной скоростью, опровергающей их размеры. Лучники, набившиеся в хауды, пристегнутые к спинам животных, ревностно ухмылялись, высовываясь наружу, чтобы прицелиться из натянутых луков. Махаут с безумными глазами, сидевший на шее вожака, выкрикнул отрывистую команду, подгоняя тварь вперед.

Паво взглянул на Галла и группу людей вокруг знамени XI Клавдия. У железного трибуна не осталось козырей, он мог лишь ошеломленно взирать на этих гигантских тварей.

— Мы покойники, — прошептал Сура, словно украв мысли Паво.

Инстинктивно несколько легионеров поблизости бросились врассыпную, карабкаясь назад. Паво уставился на ближайшее чудовище, чья разъяренная морда была очерчена ореолом солнечного света. Пара стрел глухо ударила в пыль перед ним, а затем зверь поднял огромную ногу. Тень чудовища накрыла его, и наконец его решимость дала трещину. Он, Сура и остальные из его группы тоже попятились.

— Господин! — взвизгнул Секст позади него, протягивая руку; споткнувшись, он упал на колени.

Паво потянулся к Сексту, когда нога слона с грохотом опустилась на юного легионера, раздавив его, словно сухую ветку. Затем качнувшийся хобот врезался в грудь Паво, выбив из него дух, сломав ребро и отшвырнув его через головы остальных бойцов. Он приземлился на спину и покатился по пыли. Задыхаясь, он давился рвотой и отплевывался, затем кое-как поднялся и увидел, как махаут ударил своим окантованным железом стрекалом по голове зверя. Это взбесило тварь; она мотнула головой, вонзив один покрытый бронзой бивень в бок Баптисты и вырвав часть его торса. Кровь изувеченного опциона «Флавия Фирма» окропила тех, кто бежал прочь, а его безжизненное тело

Боевые слоны окружили их, словно загоняя скот, затем замедлили ход, повинуясь лающим командам и ударам стрекал махаутов. Кольцо огромных зверей злобно взирало сверху вниз на выживших легионеров — их осталось меньше тридцати. Паво прищурился, глядя вверх, где лучники в хаудах снова натянули луки, каждый выбирая цель для залпа, который прикончит их всех и положит конец поискам свитка.

Паво сжал свой медальон-фалеру и подумал об Отце.

Но натиск прекратился с единственным ударом боевого барабана. Руки лучников опустились, и их злорадные ухмылки скисли. Тишина опустилась на равнину, нарушаемая лишь редким фырканьем, ржанием и переступанием ног персидских коней. Пыль осела, и палящий зной раннего полудня обжег их кожу.

Карбо протиснулся к Паво; каждый его вдох вырывался с хрипом, кожа и волосы спеклись от крови.

— Что происходит? — прошептал Паво.

— Победитель желает осмотреть своих покоренных подданных, — ответил Карбо. Он кивнул на пространство за кольцом слонов.

Там показался штандарт драфш, украшенный знаменем с золотым львом. Группа всадников в крылатых шлемах несла древко.

— Пуштикбаны, — прошептал Карбо, — сливки саваран. Они служат телохранителями шахиншаха и его приближенных.

— Царь Царей? — выдохнул Паво. — Шапур здесь?

Карбо покачал головой, не отрывая взгляда от знамени с золотым львом.

— Нет, боюсь, сегодня этим крылом саваран командует кто-то куда более опасный. Тот, кто изголодался по власти. Персидская империя давно страдает от таких душ. — Он кивнул на знамя. — Это символ Дома Аспафет. Благородный род сатрапии Персида. И если мои опасения верны, то это, — он кивнул на всадника, выезжающего из группы пуштикбанов, — спахбад Тамур.

Два мага в капюшонах и с факелами сопровождали этого одинокого всадника. Священный Огонь, пляшущий на верхушках факелов, озарял всадника ярким светом. Его гладкая, желтовато-коричневая кожа блестела от пота, а копна темных волос была зачесана назад в хвост из кудрей, подпрыгивающий на плечах. Капли пота сбегали со лба, плясали на широком сломанном носу и шраме на переносице. Он был широк, как бык, и облачен в бронзовый чешуйчатый доспех. На сердце у него была позолоченная пластина с чеканным изображением льва, как на знамени — точно такая же, как на кошельке Ябета. Он скользнул мрачным взглядом по кучке усталых и покрытых шрамами легионеров, затем взгляд зацепился за изодранные знамена, которые они сжимали. Внезапно он запрокинул голову и раскатисто, громко рассмеялся.

— Похоже, Ахура Мазда и впрямь присматривает за нами, — сказал он на ломаном греческом, сверля взглядом знамя IV Скифского. — Мало того, что нам удалось выманить этот римский легион из их пограничного форта, так одним ударом, — продолжил он, ткнув двумя пальцами в знамена XI Клавдия и XVI Флавия Фирма, — мы еще и сорвали экспедицию римского императора!

Брови Паво сошлись на переносице, и он прошептал тем, кто стоял рядом:

— Они знали о миссии за свитком?

— С самого начала, похоже, — сплюнул Галл, услышав его слова.

В памяти Паво промелькнули последние несколько месяцев. Они отбились от критских пиратов, темной руки проводника Ябета и налетчиков на верблюдах. Все это было оплачено монетой некоего врага — его глаза снова метнулись к знамени с золотым львом. В конце концов, там, где не справилось золото, холодная, твердая персидская сталь разрубила эту миссию на части.

— Я знаю, что вы искали, — продолжил Тамур, грозя пальцем, словно услышав мысли Паво. — Я знаю это слишком хорошо. Но то, что вы найдете, будет совсем иным, гордые римляне, совсем иным.

Тамур хлопнул в ладоши. При этом жалких пехотинцев-пайганов вытолкали вперед, словно пленников. Паво увидел блестящую, ссаженную до мяса плоть под кандалами на их лодыжках, сковывающими их вместе.

— Да, у вас будет много времени, чтобы обдумать вашу глупую миссию, — хохотнул Тамур. — Я знаю отличное место для медитации.

— Настало время, наконец... — пробормотал Карбо; его обожженная кожа побледнела. — Время встретиться с прошлым, — пробормотал он, дергая головой и дрожащими губами.

— Карбо? — прошептал Паво в замешательстве.

— Прикуйте их к пайганам, — продолжил Тамур. — Пусть страдают вместе с этими убогими, пока идут навстречу своей судьбе.

Мидийские копьеносцы с готовностью бросились исполнять приказ, крадясь вперед со связками цепей и хватая легионеров вокруг Паво. Он видел, как сопротивляется Сура, слышал рычание Галла, затем почувствовал, как руки схватили его лодыжки. Двое копьеносцев надевали кандалы на его голени. Вдруг один остановился, подняв глаза; его взгляд зацепился за медальон-фалеру Паво. Человек ухмыльнулся, затем потянулся, чтобы поднять его, вертя в руках; глаза его блеснули, отражая металл. Рывком запястья он порвал кожаный ремешок, срывая украшение.

— Нет! — закричал Паво, отталкивая другого солдата и пытаясь вернуть медальон.

Но копьеносец попятился, крепко сжимая фалеру. Следующее, что увидел Паво, был похожий на окорок кулак ближайшего персидского копьеносца, взлетевший вверх и врезавшийся ему в нос. В голове вспыхнул белый свет, и он рухнул на землю. Когда он попытался снова подняться, тупой конец копья врезался в затылок, и он обмяк.

Во тьме он услышал слова Тамура, доносившиеся словно за много миль.

— Убейте каждого второго римлянина — так с остальными будет меньше хлопот.

Тьма навалилась на него, как камень.

Глава 12

Поначалу тьма казалась бесконечной; тьма смерти, был уверен Паво. Но неистовый жар казался неуместным. И его словно качало в этом черном загробном мире, качало в ритме глухого и далекого хруста сапог по пыли, перебиваемого резким щелчком кнута по ссаженной коже. Он жаждал увидеть, что его окружает, будь то Аид или что-то иное, но не было ничего.

Жжение на коже ненадолго утихло, и он услышал далекий плеск волн и всплески весел, а вместе с ними — отдаленные крики чаек и гомон чужих голосов. Наконец жар солнца отступил, и появилась тень. Не ночная прохлада, а нечто иное. Душный, безвоздушный мрак. Он спускался, понял он. Неужели это путь в Аид?

И тогда к нему пришел кошмар. Но не тот кошмар о дюнах. Теперь он видел громадную, омерзительную тварь, погребенную в пыли; лишь беззубая

В брюхе этого зверя он не слышал ничего, кроме бесконечных, полных боли людских криков. Но было и что-то еще, вклинивавшееся в этот ужас: редкие слова успокаивающего голоса. Когда голос говорил, он чувствовал край какого-то сосуда у своих губ и жидкость, струящуюся в горло.

Одно веко с трудом приоткрылось, заплывшее и покрытое коркой. Полоска света, ударившая в глаза, отозвалась в голове пульсирующей болью. Он услышал собственный рев боли, словно доносившийся за много миль, и почувствовал, как руки сжали голову, будто она принадлежала кому-то другому. Медленно к нему возвращались остальные чувства. Он лежал на какой-то твердой поверхности, одетый лишь в набедренную повязку. Повсюду эхом разносился непрерывный перестук железа. Хриплый, клокочущий кашель слышался то рядом, то вдалеке. Щелканье кнутов вызывало слабые вскрики. Он попытался наполнить легкие, но ноздри защипало, а спертый воздух, казалось, крал дыхание, пока он не зашелся в приступе кашля. Язык съежился и совершенно пересох, покрытый какой-то пленкой. Он почувствовал позыв к рвоте, но сил на это не было. Дрожащей рукой он потянулся к глазам и осторожно потер их. Постепенно слепящая полоска света стала причинять меньше боли.

— Вот так, — произнес чужой голос, — пусть тело просыпается не спеша.

Сердце Паво екнуло.

— Кто здесь? — взвизгнул он, инстинктивно пытаясь резко сесть.

От напряжения сквозь ребра пронеслась раскаленная добела боль, и он с криком схватился за бок. Это, в свою очередь, вызвало новую волну сдавливающей муки в голове.

— Вижу, твое ребро еще не зажило, — продолжил голос. — А голова наверняка будет болеть еще какое-то время.

Паво обвел мутным взглядом пространство вокруг, но не мог разглядеть ничего, кроме неясных очертаний. Он приложил руку к ребрам. Они были перевязаны полоской грязной ткани.

— Это ты сделал? — Он нахмурился.

— Я не лекарь, но сделал, что мог, — ответил голос с грустью.

Паво морщился от каждого жгучего вдоха, прижимавшего легкие к ребрам. Он моргал и тер глаза, пока не смог различить размытые контуры своего окружения. Он находился в небольшой нише, выдолбленной в синевато-серой скале. Пространство было отгорожено железными прутьями. Потолок, пол и стены были неровными, и по ним плясали тени, отбрасываемые далеким светом факелов из-за решетки. Он сидел на каменном выступе с одной стороны камеры, а размытая фигура говорившего сидела на выступе напротив, скрестив ноги и опустив голову.

Паво нервно посмотрел на фигуру, затем подшаркал к прутьям, вцепившись в них и силясь сфокусировать взгляд на том, что находилось снаружи. Он заметил мелкую белую пудру, покрывавшую его руки. Казалось, каждый дюйм его кожи был облачен в это вещество, и лишь капли пота проступали сквозь пленку. Пелена спала, и он увидел то, что лежало за решеткой.

Перед ним разверзлась огромная подземная пещера. Стены пещеры были покрыты коркой сверкающих, острых белых кристаллов; некоторые, размером с башни, мерцали, как звезды в ночном небе. Колонны этого сияющего кристалла поднимались с пола пещеры, а огромные шипы свисали с потолка. Тут и там на стенах пещеры потрескивали факелы, погружая грот в жуткий полумрак, многократно отраженный кристаллами. Там, где кристаллов не было, в темно-синей с красновато-коричневыми прожилками скале была вырублена сеть мостков, ведущих к мириадам камер, подобных этой. То тут, то там стояли деревянные лестницы, соединяющие мостки с полом пещеры. Воздух в этом месте дрожал в мареве тошнотворной жары, и все было покрыто мелкой белой пылью.

«Неужели это Аид?» — подумал он.

— Где я? — пробормотал он себе под нос.

— Обитель Ахримана, царство лжи, — ответила фигура. — Лишь пара прозвищ, под которыми известно это место. Хотя у каждого, кого сюда отправили, есть свое название.

Паво нахмурился, а затем увидел, что пещера, казалось, шевелится. «Люди», — понял он, снова протирая глаза, пока зрение не стало полностью четким. Люди лепились к кристаллической стене, словно личинки, покрытые коркой белой пыли и пота. Они были одеты лишь в грязные набедренные повязки, а у некоторых на носу и рту были повязаны тряпки. Их спины были сгорблены и кровоточили от ран, нанесенных кнутом, а лодыжки стерты в кровь кандалами. Некоторые работали у кристаллического забоя кирками и зубилами, вонзая инструменты в породу, разбивая ее и вызывая ливни пудры и осколков, падающих на землю вокруг них. Другие брели туда-сюда, опустив головы, с корзинами, полными кристаллов, привязанными к спинам. Эти люди образовали вереницу, словно муравьи, тянущуюся к середине пещеры.

Там, в центре пола пещеры, зияла темная круглая дыра. Прямо над ней в потолке виднелось такое же отверстие. Сквозь эту широкую шахту что-то двигалось вертикально, как гигантская скользящая змея. Блок, понял он, без устали поднимающий корзины с кристаллами в какую-то камеру наверху и опускающий пустые корзины обратно во тьму другой камеры внизу. За этими несчастными присматривали темные фигуры в доспехах и шлемах из вываренной кожи, сжимающие в руках кнуты и копья; их лица были замотаны тканью, открывавшей лишь свирепые глаза.

Осознание пришло к нему, когда он растер немного белого порошка между большим и указательным пальцами. Наконец он посмотрел на дальнюю сторону камеры и на фигуру в тени.

— Я в соляных копях Далаки, верно? — произнес он.

Слова прозвучали отстраненно, и даже тогда он отказывался в них верить. Его глаза метались по пещере снаружи. «Отец?» Но каждая сгорбленная и хрипящая душа, которую он видел, казалось, была измучена болезнью; мало кому было больше тридцати. Холодный палец реальности коснулся его кожи.

— Далаки? Да, это еще одно название этого места, — ответила фигура. — Пока персидская знать и жители соседнего Бишапура купаются в солнечном свете и едят свежий хлеб и финики, мы знаем только спертый воздух, свет факелов и объедки.

Мысли Паво забурлили. Он видел точку на карте Галла, обозначающую копи Далаки. Тридцать миль или больше к востоку от Персидского залива, глубоко в чреве сатрапии Персида, в многих неделях пути от оазиса и его последних воспоминаний.

— Сколько я здесь?

— Три дня, — сказала фигура. — Когда они швырнули тебя сюда,

Наконец он встал с каменного ложа и подошел к Паво. Мерцающий свет факелов выхватил из темноты истощенную фигуру среднего роста, одетую в грязную тряпку вместо набедренной повязки. Ему наверняка уже перевалило за сорок, прикинул Паво. Кожа его была желтоватой, но покрытой коркой белой пыли, как и его густые усы, закрученные на концах под широким носом. Короткие густые черные волосы и темные, окруженные морщинами глаза сразу выдавали в нем перса. У него были широкие плечи человека, который когда-то был воином, но ребра выпирали, живот ввалился, а толстые красные рубцы от ударов кнута змеились со спины на плечи.

— Я Халед, — объявил он. В руке он держал грязную глиняную чашку, протягивая ее Паво. — На, выпей. Она солоноватая и горячая, но другой нам не дают.

Паво пятился, пока не уперся спиной в стену камеры.

— Боишься такого доходягу, как я? — Халед вскинул брови, указывая на свои выпирающие ребра. — Давай, пей. Ты же не воротил нос, когда я отпаивал тебя все эти дни, — добавил он с усмешкой.

Паво нахмурился, вспомнив кошмар, успокаивающий голос и край сосуда у губ.

— Спасибо, что перевязал мне ребра, — сказал он, осторожно принимая чашку.

Он отхлебнул затхлой воды, но дикая жажда пересилила отвращение. Вцепившись в чашку обеими руками, он мигом осушил ее. И тут же осознал, насколько голоден. Он коснулся живота — впалого и сморщенного, как у Халеда. Он не мог вспомнить, когда ел в последний раз. Неужели это были те неразгрызаемые сухари в дюнах, недели назад?

Словно прочитав его мысли, Халед повернулся и выкопал что-то из кучи белой пыли на полу. Какой-то волокнистый комок. Он разломил его надвое и протянул Паво кусок. Ломоть белого мяса, не больше большого пальца. Паво с сомнением поднес его к губам.

— Соль отбивает вкус, — сказал Халед.

Паво начал жевать; сама плотность мяса и процесс еды, казалось, вливали в него силы. Затем он увидел длинный розовый хвост, торчащий из кучи соли, и красные глаза с клыками мертвой крысы. Он зажмурился и проглотил кусок.

— В этом месте быстро забываешь об условностях мира наверху. По правде говоря, лучше вообще забыть, что тот мир существует. Здесь, внизу, у тебя нет имени, нет будущего, нет надежды... — сухой воздух перехватил ему горло, и он зашелся в приступе кашля, прикрыв рот ладонями. Звук был рваным, словно каждый орган в его теле дребезжал от напряжения. Ноги мужчины подогнулись, и он выбросил руку, чтобы не упасть. Инстинктивно Паво вскочил, подхватил Халеда за руку и помог сесть обратно. Он увидел кровь на губах Халеда.

— Что с тобой?

Халед вытер кровь тыльной стороной ладони.

— То же, что поражает каждого, кто ступает в эти шахты. Болезнь легких не щадит никого, — он кивнул сквозь прутья на рабочих снаружи. — Как только она вцепится... это лишь вопрос времени. — Он поднял руку. — Когда кровь красная, как эта, у тебя в запасе могут быть месяцы или даже годы мучений. Когда она черная... тогда тебе стоит примириться со своим богом. Мало кто протягивает в этом царстве больше пары лет.

Глаза Паво заметались по сторонам. Отца привезли сюда более пятнадцати лет назад.

«Нет», — одними губами произнес он, хватаясь за грудь в поисках фалеры, и дыхание замерло: ее не было. Он вспомнил последние мгновения перед тем, как наступила тьма: копьеносца, срывающего медальон с его шеи.

— Что-то потерял? — спросил Халед. — Не удивлен. Если бы они могли отобрать у тебя достоинство еще на входе, они бы это сделали. Те, кто приводит новых рабов, обычно обирают их до нитки и продают ценности стражникам.

Фалера, лоскут шелка от Фелиции. Всё пропало. Голова Паво снова запульсировала. Он рухнул обратно на каменный выступ, запустив пальцы в волосы. С удивлением обнаружил, что они отросли — можно было ухватить прядь. На челюсти пробилась короткая борода. Мысли путались. Он посмотрел на Халеда.

— Ты сказал, саваран везли меня сюда несколько недель?

— Нет, не саваран. Те сказали, что перерезали бы тебе глотку от уха до уха прямо там, где поймали. Но твои товарищи умоляли позволить им нести тебя через пустыню.

Паво навострил уши.

— Мои товарищи — они здесь? — Он выглянул сквозь прутья, жадно оглядывая каждую жалкую, ковыляющую фигуру снаружи.

— Римлян с тобой было очень мало, и они были в ужасном состоянии. Многие едва держались на ногах.

Но Паво едва слышал его. Он вспомнил приказ Тамура убить каждого второго легионера. Сколько же их выжило после перехода через пустыню до этого места? Он набрал воздуха в легкие, превозмогая боль в ребрах и голове.

— Сура! — взревел он, снова вцепившись в решетку.

Его крик эхом разнесся по пещере. Многие головы повернулись: на лицах рабов был страх, на лицах стражников — гнев.

— Нет! — Халед зажал ему рот рукой и оттащил от решетки. — Твои товарищи, или те, кто пережил свои раны, находятся на нижних уровнях, они тебя не услышат. Не привлекай к себе внимания — здешние охранники ненавидят нас так же сильно, как презирают свою работу. Если дашь им повод... — он осекся, уставившись на прутья.

Слева от их камеры раздался лязг по железным прутьям, становясь всё громче и ближе.

— Кто... что это? — прошептал Паво.

— Это Горзам — злобный ублюдок с черным сердцем. Ложись, — выдохнул Халед, указывая на каменный выступ. — Притворись, что ты все еще без сознания!

— Зачем?

Халед завалил его на выступ, а сам поспешил к другому ложу и лег.

Лязг замедлился, а затем стих, и Паво почувствовал, как на него наползла тень.

— А, Халед, — прошипел язвительный голос, затем пробормотал что-то на фарси. Глаза стражника остановились на Паво, и он перешел на греческий. — Решили устроить проблемы, вы двое?

Паво приоткрыл один глаз, лежа на месте. Халед лежал неподвижно, закрыв глаза, будто спал. Но высокий, с медвежьими плечами стражник, стоявший за решеткой, знал, что это не так. Поверх льняной туники на нем была кираса из вываренной кожи и шлем из затвердевшей кожи. В одной руке он держал кнут, в другой — копье. Стражник отпер дверь камеры, шагнул внутрь, затем поднял руку, чтобы отстегнуть плотную ткань, скрывавшую лицо.

— Язык проглотил, пес? — выплюнул стражник, поднимая ногу и с силой наступая Халеду на живот.

С криком Халед скатился со своего каменного ложа, кашляя и хрипя; с губ капала кровь.

— Горзам, прошу, — взмолился он.

Лицо Горзама расплылось в злорадной чернозубой улыбке, и он замахнулся кнутом; шипастые хвосты блеснули в свете факелов.

— Стой! — крикнул Паво, вставая.

Горзам замер. Глаза Халеда расширились, и он покачал головой.

Горзам развернулся, чтобы взглянуть на Паво.

— А, римлянин очнулся. Я ждал этого.

Паво расправил плечи, насколько мог, но этот гигант все равно нависал над ним, подавляя размерами.

— Это я кричал, не Халед.

Ухмылка Горзама стала шире, и он рассмеялся — долго и громко.

— Мне плевать, ты это был или он. Страдать будете оба!

Его ухмылка сменилась гримасой, и он занес кнут, готовый обрушить его на Паво.

— Может, он годен для работы? — быстро предложил Халед. — Если ты его исполосуешь, от него не будет толку несколько дней.

Горзам снова замер, затем ухмылка вернулась.

— Да будет так, — прошипел он и все равно опустил кнут.

Железные шипы обвили спину Паво, как когти, впиваясь в плоть под ребрами и лопатками, разрывая мышцы и сухожилия, вырывая куски мяса. Он услышал собственный рев, словно тот исходил от другого человека. Он рухнул обратно на каменный выступ и забился в конвульсиях, когда боль пронзила его до самого нутра. Он поднял взгляд и увидел дикие глаза Горзама и оскал гнилых зубов — тот снова заносил кнут. В голове мелькнули ужасные воспоминания детства: рабство в подвале сенатора Тарквиция и жестокие избиения, свидетелем которых он был.

И тут он увидел, как что-то блеснуло на груди Горзама. Пропавшая фалера, забрызганная его собственной кровью.

Это был не Аид. Это было хуже.

***

Прошло три недели. Три недели каторжного труда в соляном забое. Каждый день им давали несколько часов на сон, а без дневного света понятие дня и ночи для них стерлось. Их будил скрежет наконечника копья Горзама о прутья решетки, их кормили и поили, затем заковывали в кандалы и гнали к соляным кристаллам у главной шахты. Пыль здесь была такой густой, что крала дыхание из легких, разъедала глаза и жгла раны Паво от кнута, которые превратились в рубцы после почти двух недель агонии. Их губы и рты постоянно трескались и кровоточили, руки были стерты в кровь, а ноги огрубели. Они наполняли корзину за корзиной, грузили каждую на подъемник, а затем возвращались к забою с пустой. Люди работали вокруг них, кашляя и задыхаясь. Никто не разговаривал, никто даже не встречался взглядами. «Никогда не смотри стражникам в глаза, — сказал Халед Паво, — я видел, как они убивали людей и за меньшее!»

В первые дни работы в шахте Паво понял, что они находятся глубоко под землей — в четвертой из семи камер, соединенных главной шахтой. «Так глубоко под поверхностью, что мы могли бы кричать, пока легкие не пойдут кровью, и никто наверху нас не услышит», — сухо подтвердил Халед. Относя полную корзину к подъемнику, Паво взглянул вниз, в темный зев главной шахты, и гадал, сколько людей из его вексилляции трудятся в камерах внизу. Он увидел рядом другого раба, который отвлекся от работы и с тоской смотрел вверх. Паво тоже рискнул поднять взгляд. Высоко над головой он увидел крошечный белый диск. Дневной свет и мир живых. Он понял, что застыл, уставившись на него, только когда услышал шепот-предостережение Халеда. Он тут же опустил глаза; мурашки побежали по коже, когда он услышал грохот шагов, приближающихся к нему. Горзам пронесся мимо и схватил другого раба за горло. Халед и Паво могли лишь смотреть на соляной кристалл и продолжать рубить его, пока Горзам хлестал раба снова и снова, пока бедняга не рухнул. Даже тогда Горзам не унялся, нанося удары по голове, пока плоть не сошла лоскутами, а череп не проломился. Он наслаждался каждым ударом. Затем он и его товарищ пинками погнали труп мертвого раба к черноте главной шахты. Другой раб, прикованный к мертвецу, уронил кирку и вцепился в цепи, когда его тоже потащили к шахте, умоляя Горзама о пощаде. Мольбы остались без ответа, и он рухнул в бездну вслед за мертвецом. Его крики отдавались эхом, пока не оборвались резким и далеким хрустом. Монотонное, ритмичное звяканье кирок о соль продолжилось, словно ничего не случилось.

В начале пятой недели заточения Паво проснулся первым под успокаивающую мелодию зороастрийской молитвы. Голоса множества истерзанных душ в этом месте слились воедино, читая гаты, и напевные стихи эхом разносились по шахтам, словно журчание тихого ручья. Но молитва резко оборвалась при звуке удара кнута и вопля какого-то несчастного раба под его шипастыми хвостами. Он резко сел. Боль в ребрах и спине почти утихла, но жжение в легких от адской соляной пыли, казалось, становилось все нестерпимее с каждым днем. Он почесал жесткую бороду и похожие на солому, пропитанные солью волосы. Халед проснулся одновременно с ним, и они вдвоем уставились сквозь прутья на светящуюся кристаллическую пещеру. Впереди ждала еще одна долгая смена на соляных кристаллах.

Прутья соседних камер загремели от ударов наконечника копья. Паво и Халед напряглись.

— Идите пить свою воду, псы! — радостно прокричал скрежещущий голос.

Послышалось шарканье измученных жаждой людей, бросающихся к решеткам своих камер. Вскоре Горзам подошел к их камере, гремя наконечником медленнее, словно предвкушал это. В другой руке он держал кнут, словно в ожидании, а стражник с ним нес большой бурдюк с водой.

— Чашки, — прохрипел Горзам.

Он и Халед подошли к решетке, пока второй стражник готовил бурдюк, чтобы налить воды. Они просунули чашки сквозь прутья, избегая взглядов стражников, а Паво с трудом сдерживался, чтобы не посмотреть на фалеру на груди Горзама. Горзам наблюдал, как другой стражник наполняет чашки, затем взял их и протянул обратно. Паво потянулся за своей чашкой, а Халед — за своей. Его пальцы были всего в дюйме от нее, когда Горзам разжал руки. Чашки ударились об пол, и вода впиталась в соль и пыль в мгновение ока. Халед и Паво отступили назад, подавляя гнев.

— Ах, как жаль видеть, что драгоценная вода пропадает зря, не так ли? — ухмыльнулся Горзам. — Но по крайней мере

Тот порылся в пеньковом мешке, который нес, и достал два куска хлеба.

Когда Горзам перешел к следующей камере, Паво ткнул пальцем в твердый, как кремень, черствый хлеб, затем посмотрел на разлитые чашки с водой. Он острее, чем когда-либо, почувствовал отсутствие своей спаты. Он прижался лицом к прутьям, наблюдая, как Горзам остановился, и они с другим стражником налили воду в свои собственные чашки, а затем выдавили в нее какую-то вязкую зернистую субстанцию. Паво нахмурился, видя, как Горзам облизнул губы, а затем жадно выпил это. Стражник осушил чашку, а затем заметил, что Паво смотрит. В одно мгновение кнут щелкнул в сторону решетки камеры Паво. Паво отскочил, шипы царапнули железо там, где мгновение назад было его лицо.

Халед положил руку ему на плечо.

— У него всего две радости в жизни: одна — это выжатые семена растения радости, мака, — прошептал Халед. — Его соки успокаивают его одурманенный разум... будем надеяться, однажды он примет слишком много, и это его убьет. Другое, и, безусловно, его любимое удовольствие — провоцировать бедных ублюдков в этом месте, — сказал Халед, наклоняясь, чтобы поднять две чашки для воды. — Не давай ему того, чего он ищет. — Он сунул чашку Паво ему в руку. — Вот, выпей капли, что там остались, этого хватит, чтобы размочить во рту этот прошлогодний хлеб. В крайнем случае, возьмемся за него нашими кирками, — устало ухмыльнулся он.

Паво со вздохом сел.

— Он лишает нас воды уже два дня подряд.

— Это своего рода комплимент. Он видит в нас угрозу. Если они испортят нам еду, мы ослабнем — не настолько, чтобы не работать, но достаточно, чтобы не помышлять о нападении на него или его товарищей. — Халед кивнул сквозь прутья туда, где другой стражник давил каблуком хлеб другого раба. — В этом подземелье тысячи несчастных, а стражников всего несколько сотен.

— Да, армия... но полуслепая и хромая, — криво усмехнулся Паво, глядя на жалкие кучки рабов, сжимающихся под кнутами стражников по всей пещере.

Внезапно позади него раздался хруст костей. Он резко обернулся и увидел, как Халед разминает свои мучительно худые узловатые конечности, заведя руки за спину, отчего кости в его груди щелкали.

— Говорю тебе, так в конце смены будет меньше мучений, — сказал Халед, видя, как Паво морщится от каждого хруста и скрипа. — Разве это не помогло тебе вчера и позавчера?

Паво вздохнул, кивнул и принялся повторять разминку мужчины. Сначала он растянул подколенные сухожилия, сев на самый ровный участок пола камеры и потянувшись к пальцам ноги, пока задняя часть ноги не начала гореть, прежде чем переключиться на другую. Он бросал украдкой взгляды на Халеда и снова гадал, как долго этот человек здесь находится. «Годы», — вот и всё, что ответил Халед, когда он спросил.

— Скажи, когда тебя привели сюда, спахбад Тамур, должно быть, был совсем мальчишкой? — спросил он, пытаясь вычислить срок пребывания Халеда в шахтах.

— О да, юный мальчик с гибким, податливым умом, — пожал плечами Халед, затем скрутился так, что хрустнули лопатки. За этим последовала неуместная гримаса облегчения. — Его отец, Кир, был спахбадом Персиды до него. Благородная душа, но он пренебрег воспитанием и обучением сына. Так Тамур попал под влияние других...

Паво нахмурился, опускаясь на одно колено и подаваясь вперед, чтобы растянуть мышцы бедра.

— Да, кого?

— Того же пса, что повинен в том, что меня бросили в это место. Рамака, архимага Храма Огня. — Взгляд Халеда стал отсутствующим и затравленным. — Спахбад Тамур командует огромным крылом саваран. Шахиншах Шапур доверяет Тамуру. Но именно Рамак на самом деле правит сатрапией Персида. Была междоусобная война, тринадцать лет назад; меня заковали в цепи и заставили сражаться как пайгана в армии Тамура. Он был тогда юным воином — чуть больше чем мальчишкой, как ты говоришь, — слишком пылким и еще не понимающим, что его приказы могут стоить людям жизни. В тот день он послал нас против гунда клибанариев. Тысяча железных всадников. Один на один, пайган против клибанария. — Халед покачал головой.

— Клибанарии почти непобедимы, не так ли? — спросил Паво, вспоминая страшных, закованных в железо всадников в масках из пустыни.

— Непобедимы? Я тоже так думал когда-то. Лучшие клинки — копья и мечи — тупятся об их пластинчатый доспех. Но потом я увидел, как пастуший мальчишка свалил одного из них своей пращой. Выстрел пробил железную пластину, словно бумагу. Так что в тот день на поле битвы у меня за поясом была праща. — Он сделал жест рукой, будто раскручивая воображаемую пращу. — Свалил троих, прежде чем нас смяли. Армия Тамура в тот день была отброшена. Тогда в его сердце еще оставался свет, и поначалу он утешал нас. Но когда Рамак допросил его перед строем, требуя ответа за поражение, его настроение испортилось. И он выместил свой гнев на своих пайганах, заявив, что некоторые из нас пытались бежать и стали причиной поражения. Некоторые так и сделали, — пожал он плечами, — но не я. Несмотря на это, Рамак счел нужным обвинить меня и сотню тех, кто сражался под моим драфшем. — Он развел руками, словно в изумлении. — И вот моя награда.

Его горькая улыбка угасла.

— Многие из моего народа следуют благородным традициям старой Персии, традициям, в которых воспитали меня: говори тихо и красноречиво, никогда не критикуй дурной совет, не смотри жадно на еду, которую тебе несут, всегда говори правду... никогда не обращайся дурно с рабом. В отдаленных сатрапиях рабам дают три дня отдыха в месяц, их не подвергают насилию, и они могут надеяться на свободу. Такие добродетели угодны нашему Богу, Ахуре Мазде, но не в этих землях — не Рамаку. Архимаг мало что делает для поддержания славы Ахуры Мазды, ибо он слишком занят тем, что жаждет и приумножает свою собственную. Он говорит о Персии и Риме как об истине и лжи. Единственная истина в том, что Рамак — это и есть ложь. — Он на мгновение умолк, с трудом сдерживая гнев. Затем хитрая улыбка тронула его старое лицо. — Когда амбициозный человек стремится подчинить себе богов, царям, империям и армиям стоит поберечься.

— И не говори, — Паво криво усмехнулся, вспоминая события вокруг миссии на Босфоре.

Затем он

— Этот Рамак... как далеко простираются его властные амбиции?

Халед встряхнул руками и покрутил головой, разминая шею.

— Этот человек с радостью вогнал бы клинок между ребер шахиншаха Шапура, затем сел бы на его трон в Ктесифоне, и все равно не был бы доволен. Но он не может этого сделать — ибо остальные сатрапии раздавят его. Контроль только над сатрапией Персида не утолит желания Рамака. Ему нужно золото, чтобы пополнить армию, чтобы бросить вызов Шапуру.

Холодная дрожь пробежала по спине Паво при мысли о разрушенном состоянии Страты Диоклетиана, а затем о римской Сирии и богатствах, которые завоеватель мог бы собрать с этой земли.

— Лакомая цель. И если свиток останется утерянным — вполне достижимая, — пробормотал он себе под нос.

— А? — Халед склонил голову набок.

Паво покачал головой.

— Ничего... может, поговорим об этом позже. — Он попытался сменить тему, но понял, что Халед наконец ответил на его вопрос. — Ты сказал, тебя схватили и привели сюда тринадцать лет назад?

Халед вздрогнул.

— Верно, — сказал он, сжимая губы и подкручивая кончики усов. — Прошло много времени. Но это место меня не сломает. Я не позволю. Я молюсь Ахуре Мазде каждый день и прошу его вернуть меня к семье. Они там, — сказал он, глядя вверх, словно мог видеть сквозь сотни футов толстой скалы и выйти на дневной свет. — Я снова буду с ними.

Паво опустил взгляд.

— Прости, я не хотел бередить твои раны.

Но что-то кричало в его мыслях. Если Халед выжил здесь тринадцать лет, то, возможно, были и другие, кто выжил в течение...

— Тот факт, что я не знаю никого в этих шахтах, кто был бы здесь дольше меня, говорит мне кое о чем, — продолжил Халед, и одинокая слеза застыла на его веке. — О том, что мне суждено жить до тех пор, пока я не воссоединюсь с ними.

Его слова ударили Паво, как удар под дых. Отец был мертв. Он знал это в глубине души все это время, но правда ощущалась как ледяной кинжал в сердце. Он скрыл свою муку, поспешно повязав тряпку на нос и рот, готовясь к предстоящей смене. Но его губы дрожали, а жжение в глазах затуманило зрение пеленой слез.

Внезапно наконечник копья снова загремел по прутьям. Оба мужчины напряглись. Сердце Паво заколотилось. Горзам отпер камеру и запустил внутрь еще пару стражников, которые поспешили упереть острия копий в спины Паво и Халеда. Горзам щелкнул кнутом по пыльному, соленому полу камеры, и этот звук стал достаточным сигналом для обоих мужчин, чтобы покорно выйти в пещеру.

Эхо ритмичных ударов кирок усилилось, когда они побрели по одному из мостков, змеящихся вдоль стены пещеры. Когда они подошли к пандусу, ведущему вниз на пол пещеры и к соляному забою, где они работали последние недели, Паво повернул, чтобы спуститься.

Но Горзам ткнул рукой с зажатым кнутом в грудь Паво.

— Не сегодня, — рявкнул он, затем кивнул на дальний край пещеры.

Там сеть туннелей паутиной расходилась от главной пещеры вглубь скалы. Каждый туннель был едва освещен и достаточно высок только для того, чтобы в него поместился согнувшийся человек. Горзам с трудом сдерживал радость.

— Сегодня вы работаете в червоточинах.

Паво почувствовал, как Халед напрягся при этих словах. Затем другой стражник ткнул тупым концом копья в спину перса, заставив его споткнуться и побрести дальше, по мосткам к ближайшему входу в туннель. Халед взял корзину и кирку из кучи у прохода, затем присел и юркнул внутрь. Паво взял кирку и последовал за ним, согнувшись в три погибели. Воздух здесь был удушающим, и он сразу почувствовал, как сдавило грудь. Его учащенное дыхание едва справлялось с подступающим головокружением. Пока он спотыкался в темноте, острый камень над головой царапал спину, а облака пыли, гуще чем когда-либо, набивались в глаза и рот. Паника начала охватывать его, когда он почувствовал, что стены туннеля сужаются, становясь похожими на гробницу. Он споткнулся и упал, затем выпрямился, прижавшись спиной к острым, как кинжалы, кристаллам стены, часто дыша.

— Успокойся, — Халед схватил его за плечи. — Закрой глаза. Сосредоточься на дыхании. Пусть каждый вдох достигнет живота, наполнит легкие, насытит кровь.

Паво кивнул, крепко зажмурившись. Сердце сначала бешено колотилось, потом замедлилось. Воздух был все еще спертым, но более глубокие вдохи, казалось, охлаждали и успокаивали его. Сердцебиение пришло в норму, пока он боролся со страхами.

— Теперь идем, — поманил Халед, косясь одним глазом на стражника, хмуро глядящего на них из устья туннеля.

Они шли дальше, пока свет факелов из главной пещеры не превратился лишь в тусклое свечение, пляшущее на кристаллах. Время от времени туннель расширялся там, где люди рубили соль. Там были пары и тройки людей, согнувшихся вдвое, пока они долбили породу.

— Почему они продолжают работать — похоже, в этих туннелях нет стражников? — спросил Паво.

— Это потому, что ни один стражник не захочет спускаться в эти смертельные проходы, — ответил Халед. — Они продолжают работать, потому что стражники, ждущие у устья каждого туннеля, знают, сколько там людей, и ждут двенадцать корзин соли от каждого за смену. Если будет хоть одной корзиной меньше...

Паво кивнул:

— Могу представить.

Они продолжили путь, проходя мимо другой группы рабочих. Одна скелетоподобная фигура дрожала, бьясь в лихорадке и с трудом втягивая воздух. Когда Паво проходил мимо, человека вырвало, и он сплюнул густые сгустки крови. Черной крови. Сердце Паво заледенело при этом зрелище, вспомнив описание болезни, данное Халедом. Он гадал, жалеть этого человека или завидовать ему — ведь смерть наверняка стала бы своего рода свободой.

Они дошли до конца туннеля и осмотрели пласт соляного кристалла перед ними. К счастью, здесь они могли выпрямиться во весь рост, но мало чему еще можно было радоваться в этом месте. Они с Халедом обменялись усталыми взглядами, прежде чем приняться рубить забой. Соляные осколки и пыль осыпали их при каждом ударе.

— Сюда и человек влезет.

— Многие пытались сделать именно то, о чем ты думаешь: спрятаться в корзинах, которые поднимают на поверхность на блоке.

— Правда? — Глаза Паво сузились, заинтригованные.

— Да, шахта — единственный путь внутрь или наружу. — Халед покачал головой. — Но наверху у них есть люди, проверяющие каждую корзину. Тех, кого находят внутри, отправляют прямиком обратно вниз. Лестницы им не нужны, если ты понимаешь, о чем я.

Паво слабо кивнул, в ужасе. Он посмотрел на разбитый соляной забой перед ними, затем взвесил кирку в руке.

— Кто-нибудь когда-нибудь пытался прорыть туннель наружу?

Лицо Халеда вытянулось, затем он разразился громовым хохотом, заполнившим конец туннеля.

— Если и пытались, то, может быть, через пару сотен лет они доберутся до поверхности! — Он ткнул пальцем вверх. — Я же говорил тебе, сотни и сотни футов сплошного камня. Если думаешь, что добывать соль тяжело, попробуй помахать киркой по этому! — сказал он, кивая на плоский участок синего сланца с прожилками красноватой породы.

Паво пожал плечами и снова принялся махать киркой. За несколько часов они наполнили восемь корзин. Паво относил каждую полную корзину обратно к устью туннеля и в пещеру; его огрубевшие ноги теперь легче двигались по неровному полу. Воздух в главной пещере казался почти роскошным по сравнению с теснотой туннеля. Он поспешил к краю главной шахты, где прицепил корзину к системе блоков. Он рискнул взглянуть вверх на диск света и содрогнулся при мысли о несчастных, которые спрятались в корзинах и оказались в нескольких футах от свободы, купаясь в дневном свете несколько биений сердца, только чтобы быть сброшенными обратно в шахту на верную смерть.

Почувствовав на себе тяжелый взгляд Горзама, он поспешил обратно в туннель, согнувшись в три погибели, чтобы пробраться в самый конец. Там они с Халедом продолжили рубить соляной забой. Прошел еще час, и плечи Паво начали ныть. Он уже привык к жгучей жажде, сопровождавшей каждую смену, но в этом безвоздушном туннеле она стала невыносимой. Жалость к себе улетучилась, уступив место гневу. Он ощутил новый прилив сил и принялся рубить с удвоенной яростью. Вексилляция почти полностью уничтожена, его друзья мертвы или сгинули где-то в этом подземном Аиде. Эту миссию прихлопнули, как назойливую мошкару, Тамур и его хозяин Рамак. А чернодуший ублюдок Горзам расхаживает по этим шахтам, нося на груди фалеру. Фалеру Отца. Отца, чьи кости, без сомнения, лежат где-то в пыли этой вонючей, грязной дыры в сердце Персии — дыры, в которой и он сам умрет рабом. Рабом! Он зарычал, и зубы его скрежетнули друг о друга, словно камни. Он яростно бил по соляному забою, пока осколки — иные размером с человека — не посыпались на пол вокруг него.

— Стой! — крикнул Халед, хватая его за руку.

Паво замер с поднятой над головой киркой, тяжело дыша.

— Ты обрушишь туннель нам на головы, — продолжил Халед с расширенными глазами, указывая на большую трещину, змеящуюся по потолку. — Я видел, как многие гибли вот так, раздавленные кристаллами.

Паво отшатнулся, привалился к стене туннеля и уронил лицо в ладони.

Халед присел перед ним на корточки.

— Паво? Что случилось?

— А что в порядке? — пожал плечами Паво, стягивая тряпку со рта и носа. — Это место высасывает надежду из каждой моей мысли. Если побег невозможен, то какой смысл жить дальше в этом проклятом колесе?

Халед кивнул и сел, сцепив руки перед собой.

— Твои слова вторят моим мыслям в первый год здесь. Я столкнулся с невозможным: переживать эту пытку каждый день в надежде, что для меня что-то изменится, что я снова стану свободным.

— Надежда? — Паво поднял голову, качая ею.

— Она исходит из моей веры, Паво. Архимаг Рамак отнял у меня всё в тот день, когда бросил сюда. С тех пор Горзам каждый день сыплет соль на эти раны. Но никто не может отнять свет Ахуры Мазды у моего сердца. Его истина — мое вдохновение. — Он прижал руку к своей костлявой груди. — Она живет во мне, а я живу благодаря ей. — Он нахмурился и посмотрел на Паво пристальным взглядом. — Ты так и не сказал мне: на какого бога уповают ваши легионы во времена тьмы?

Паво подумал о набожном и воинственном Баптисте, от которого теперь остались лишь кости в пустыне. Он подумал о своих поклоняющихся Митре товарищах из XI Клавдия — сколько из них теперь стали лишь тенями?

— Времена меняются для людей римских легионов. Многие теперь поклоняются христианскому Богу; другие, как люди моего легиона, остаются верны старым обычаям и поклоняются... поклонялись Митре.

— Митра — друг Ахуры Мазды? — Лицо Халеда озарилось широкой улыбкой.

Паво неуверенно кивнул. Он знал лишь то, что митраизм легионов берет свое начало далеко к востоку от Римской империи. До падения Дунайского лимеса он часто посещал митреум близ форта в Дуросторуме со своими товарищами из XI Клавдия. Он живо помнил обряд посвящения в той сырой подземной камере — как Кводрат прижимал раскаленный клинок к его руке. И все же веру он обрел не в Митре, а в легионерах, которых узнал как родных. Они доверяли ему, как брату. А он — им. Жгучая скорбь кольнула глаза.

Но Халед, казалось, перенесся мыслями прочь из шахты, вспоминая:

— Митра разделяет истину Ахуры Мазды. Митра — это любовь, привязанность, дружба, свет солнца. Митра — спутник в жизни, в битве и в загробном мире. — Он взглянул на Паво, словно выходя из транса. — Ты и твои люди мудро выбрали свою веру, римлянин.

— Возможно, но тогда я бы надеялся, что Митра подаст мне знак надежды... — он осекся, нахмурившись.

Халед тоже нахмурился.

Оба посмотрели на соляной забой в конце туннеля. Оттуда, где Паво выломал огромные куски соляного кристалла, доносился едва слышный звук. Далекое шипение.

— Вода? — прошептали они в один голос.

Они подползли обратно к забою и начали осторожно откалывать куски. Они работали, двигаясь на звук шипения, больше часа, пока не стали слышать его отчетливо. Когда Паво отколол очередной осколок, звук сменился бульканьем. Оба мужчины вскрикнули, когда скудная струйка кристально чистой, ледяной воды вырвалась из крошечного отверстия, полилась через выступ осадочной породы и утекла в трещину

— Нет. Мы не первые, кто слышит шум воды за камнем и солью. То, что сочится здесь нежным ручейком, может быть бурным потоком за этими кристаллами. Если мы углубимся слишком далеко, туннель может затопить за мгновения, и мы утонем.

Паво склонил голову набок в знак согласия, опуская кирку.

— Да, родника мне хватит. — Затем он посмотрел на Халеда, ухмыляясь. — Но мы должны заполнить нашу норму корзин, тогда, возможно, завтра нас снова отправят сюда?

Но ухмылка Халеда угасла, и он посмотрел поверх плеча Паво, вглубь туннеля.

Пара глаз сверкнула во мраке, моргнула и исчезла.

— Кто это? — прошептал Паво.

— Башу! — выдохнул Халед.

— Стражник?

— Нет. — Широкая ухмылка расплылась по лицу Халеда, приподнимая усы. — Нечто более ценное, чем золотая жила... друг!

Глаза приблизились, а затем в конце туннеля появилась поджарая фигура молодого человека. Он был красив, с серебряными глазами и темными волосами, зачесанными назад от лица.

— Мне не показалось? — спросил Башу; глаза его блестели при виде струящейся воды.

— Ты можешь сделать больше, чем просто смотреть, — сказал Халед, жестом приглашая Башу подойти. — Пей вволю!

Мужчина кивнул в знак приветствия Паво, затем подставил ладони под воду и жадно напился.

Паво наблюдал за ним.

— Халед, может, пока сохраним это в тайне? — прошептал он.

— Не бойся этого человека, — Халед указал на Башу. — Здесь недавно был предатель. Раб, который был псом Горзама. Он докладывал стражникам обо всем, что мы говорили. Многие, кого я знал, теперь мертвы из-за этого пса. Башу положил конец его делам.

Башу отвернулся от источника, ухмыляясь, крутанул кирку и вопросительно приподнял бровь, глядя на острие.

— Да, дурак оказался между мной и соляным забоем в неудачный момент, если ты понимаешь, о чем я?

Паво кивнул.

— Думаю, понимаю.

Башу посмотрел на шрамы от кнута на плечах Паво.

— Я погляжу, ты уже знаком с кнутом Горзама?

— Однажды он перегнет палку, — пожал плечами Паво и наклонился, чтобы поднять стоящую у ног корзину, доверху полную соляных кристаллов.

Башу улыбнулся на это.

— Да, это будет славный день!

Паво согнулся в три погибели, чтобы пробраться обратно через туннель, оставив Халеда и Башу разговаривать. Он выпрямился, когда вышел из туннеля обратно в главную пещеру, и направился прямо к подъемнику у главной шахты. На этот раз блок не двигался. Он на мгновение удивился этому, сбросив корзину на землю. Мысли его поплыли. И снова, несмотря на внутренний голос, кричащий ему остановиться, он рискнул взглянуть вверх. Далекий дневной свет казался теперь странным и чуждым — так давно он в последний раз ощущал его на своей коже. Лишь на мгновение он позволил мыслям унестись вдаль. Та последняя ночь с Фелицией. Сытый желудок и спокойное сердце. Теплый уют постели. Ее гладкая, благоухающая кожа.

Раскатистый хохот Горзама заставил его вернуться в мрачную реальность. Гигантский стражник стоял в темной нише в стене пещеры, допивая мутную жижу из чашки — воду с толчеными семенами мака. Похоже, Горзаму требовалась регулярная доза этого варева — каждые несколько часов смены. Здоровяк осушил чашку и начал спускаться по каменистой тропе к дну пещеры. Его обычно искаженные злобой черты казались расслабленными, веки отяжелели от зелья. Паво поднял пустую корзину и собрался было снова повернуть к входу в туннель. Но тут он замер, прикованный взглядом к краю главной шахты прямо перед собой. На верхушке лестницы, поднимаясь из нижней камеры, показалась фигура с копной светлых волос, покрытая солью. Сердце Паво бешено заколотилось.

Они уставились друг на друга, разинув рты.

— Паво? — прохрипел Сура.

Паво осторожно шагнул вперед, словно боясь развеять этот мираж. Но это была не иллюзия. Сердце защемило при виде друга: он был счастлив, что тот жив, и в то же время приходил в ужас от его изможденного вида. Глаза Суры запали и были обведены черными кругами. Скула была сломана — без сомнения, дело рук стражников. Лодыжки были покрыты коркой соли, едва скрывавшей ссаженную до мяса плоть там, где его заковывали в цепи во время перехода через пустыню. Ребра и плечи выпирали точно так же, как у Халеда.

— Ну, не смотри на меня так — ты и сам, знаешь ли, похож на завтрак нищего, — нахмурился Сура.

Паво стоило огромных усилий не рассмеяться и не обнять друга. Он бросил быстрый взгляд по сторонам и увидел, что Горзам направляется к ним.

— У меня мало времени. Где вас держат?

— Мы в камере внизу. Меня послали сюда за веревкой — блок сломался. Я должен забирать корзины, которые спускают из верхних камер.

— Мы? — Паво уцепился за это слово.

— Зосима, Кводрат и Феликс тоже там, внизу. Я бы рубил соль рядом с ними в забое, но... Я попытался сказать им, что я лучший соледобытчик в Адрианополе... хотя даже я не уверен, что это должно было значить. — Он выдавил сипящий смешок и слабую ухмылку. — Хабитус и Ностер в камере под нами. Были и другие, но... — он покачал головой.

Глаза Паво заметались.

— Галл... что с Галлом?

Лицо Суры вытянулось, и он покачал головой.

— Они убили его? Там, в пустыне? — Паво слышал свои слова так, словно их произнес кто-то другой.

— Нет, — ответил Сура, — он был с нами всю дорогу — через остаток пустыни, через Персидский залив и до этого живого кошмара. Знаешь, мы с ним несли тебя. Саваран, похоже, забавляло, что мы хотим тащить лишнюю ношу, и они позволили; мы поили тебя и кормили медом, когда нам его давали. А потом, когда мы добрались до входа в шахты, — он ткнул пальцем вверх,

— Архимаг Рамак, — с горечью закончил за него Паво.

— Да, — растерянно нахмурился Сура. — Их должны были казнить, Паво. И это было несколько недель назад.

Взгляд Паво потух. Радость от встречи с Сурой угасла. Железный трибун XI Клавдия наконец пал. Он почувствовал, как сердце сковывает оцепенение. Это было чувство, которого он не испытывал с детства. С того дня, когда легионер с пустыми глазами принес ему похоронные деньги за отца. Для Паво Галл был отстраненным, холодным, никогда не был таким другом, как Сура. Никогда не был другом... нет, он был чем-то гораздо большим.

— Паво... — Сура схватил его за плечо, вырывая из мыслей. — Паво!

Паво поднял голову, видя тревогу на лице друга. Взгляд Суры был устремлен ему за спину. Позади загрохотали шаги. Паво развернулся как раз вовремя, чтобы увидеть перекошенную физиономию Горзама. Кнут свистнул и впился ему в руку.

— А ну назад на пост! — взревел он; кратковременное действие макового экстракта явно ослабевало.

Паво отшатнулся, задыхаясь от боли, и увидел, как другой стражник толкает Суру обратно вниз по лестнице. Он отковылял прочь от следующего удара Горзама, зажимая бицепс, разодранный шипами. Согнувшись, он поспешил обратно в туннель; дыхание с хрипом вырывалось сквозь стиснутые зубы. Гнев, какого он не знал прежде, вскипел в его жилах.

Глава 13

Галл сидел на корточках рядом с Оливией и держал ее за руку, пока она спала. Она сжала его пальцы, а затем перевернулась с сонным, довольным вздохом, обнимая одной рукой маленького Марка. Галл улыбнулся, натягивая одеяло им на плечи. На благословенный миг его беды отступили. Но тут в костре треснуло полено, и он вздрогнул, резко обернувшись и всматриваясь в темноту. Холодный осенний ветер забрался под его тунику и оживил кипарисы, но эта поляна у обочины дороги в Северной Италии была пустынна. Сама дорога тоже была совершенно пуста: Медиолан остался лишь далеким заревом на западе, а портовый город Аквилея затерялся во тьме на востоке. Значит, они одни, подумал он. Несмотря на это, его взгляд упал на топор и заостренный кол, прислоненные к повозке.

Он встал, взял топор и обошел повозку, чтобы убедиться наверняка. Телега, как всегда, была нагружена ячменем и луком-пореем. Обрабатывать чужую землю и возить излишки урожая на рынок — вот и все заботы, которые у него были до недавних пор, всего несколько недель назад. Заботы, на которые он с радостью обменял бы те, что терзали его сейчас.

Обойдя повозку, он потянулся за бурдюком с вином, спрятанным под козлами, сделал долгий глоток, а за ним сразу другой. Вино было неразбавленным и крепким, как он и надеялся; оно согревало его и топило страхи. Последние недели он привык пить именно так, зная, что иначе мысли сведут его с ума.

— Придут ли они за мной сегодня ночью? — прошептал он, глядя на убывающую луну. — То, о чем они меня просили... ни один человек не смог бы сделать этого и жить потом в ладу с собой. Разве ты не выбрала бы то же, что и я?

Луна смотрела в ответ, холодная и безмолвная.

Спекулаторы будут куда более беспощадны. Он осел рядом с повозкой и сделал еще один глоток вина, долго и пристально глядя в догорающий костер. Он хотел хлебнуть еще, но понял, что бурдюк пуст. Именно тогда его отвлек тихий сонный стон Оливии.

Он посмотрел на нее и маленького Марка. У них, простой семьи земледельцев, не было богатств, но они были друг у друга, и большего им не требовалось. Эта мысль, казалось, сделала тьму менее угрожающей. Он почувствовал, как от этих сентиментальных мыслей защипало в глазах, и понял, что вино играет с его чувствами. А завтра предстоял долгий путь в Аквилею. Он еще раз обвел взглядом пустынную сельскую местность и покачал головой, сдавленно хохотнув.

— Спи уже, старина, никто за тобой сегодня не придет.

Он прокрался к Оливии, лег позади нее, обнял за талию и уткнулся носом в ее теплую со сна шею. Довольная улыбка тронула ее тонкие черты, и этого зрелища было достаточно, чтобы убаюкать его. К счастью, он провалился в сон без сновидений.

Но странное ощущение прокралось сквозь черноту сна. За ним наблюдали. Он резко сел. Все было тихо. Деревья не шелохнулись.

Оливия заворочалась рядом.

— Что случилось? — захныкала она, прижимая Марка к груди.

— Ты сделал глупый выбор, Галл! — выплюнул голос.

Сердце Галла заколотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Винный туман цеплялся за разум, пока он озирался по сторонам. Земля была пуста... пока он не увидел фигуры, выходящие из деревьев: двое спекулаторов, закутанные в темно-красные плащи и вуали, скрывавшие все, кроме жаждущих крови глаз. Их сопровождала стая из шести узловатых варваров со всклокоченными волосами. Квады, понял он — свирепые ублюдки. Они были вооружены мечами и дубинами.

Галл заслонил собой Оливию и Марка, пока варвары приближались, словно хищные волки. Его руки метнулись к земле рядом, ища оружие. И тут он вспомнил, что оставил его у повозки.

— Дурак! — проклял он себя.

Он развернулся и бросился к повозке, но увидел, как из-за нее шагнул другой варвар, замахиваясь дубиной. Оружие врезалось в череп, и он рухнул на землю; в голове завертелся вихрь ярких вспышек и черноты. Из ушей и носа сочилась теплая кровь, и он понял, что не может пошевелиться. Крик Оливии разорвал ночь, и Марк запаникованно зарыдал.

— Готов, — прошипел один спекулатор.

— Ага, — промурлыкал другой, — теперь посмотрим, не хочет ли жена фермера поиграть...

Крики жены и ребенка, последовавшие за этим, терзали его душу, пока она не онемела. Эхо звучало в разуме Галла еще долго после того, как они смолкли. Он слышал, как двое спекулаторов передавали монеты квадам. Затем они разошлись, харкая на него сгустками мокроты.

В конце концов настал день, и зрение вернулось. Но двигаться он по-прежнему не мог. Он услышал скрип приближающейся повозки. Вскоре над ним склонился незнакомец. Старый путник с усталым лицом. Путник поднес воду к его губам, а двое мальчишек, бывших с ним, помогли Галлу сесть. В голове прояснилось, и глаза сфокусировались на двух неподвижных фигурах, лежащих

— Нет... — закричал Галл, вырываясь из рук путника. Он упал вперед, на колени, протягивая дрожащую руку. — Нет!

***

Галл резко сел, вытянув руки. Но тени его мертвой семьи растаяли, и он понял, что проснулся от одного кошмара в другом. Эта душная, раскаленная яма в сердце Бишапура была его уделом вот уже более пяти недель. Пол и стены ямы были каменными, и кости ломило от сна на такой поверхности. Тесное пространство накрывала приподнятая железная решетка, сквозь которую палило полуденное персидское солнце, превращая яму в подобие печи. Время от времени по решетке скользили тени, и со всех сторон доносился резкий гомон голосов.

Затем позади него что-то зашуршало.

Галл вздрогнул, почти забыв, что он не один.

Он обернулся. Карбо лежал, свернувшись калачиком на другой стороне ямы, в беспокойном сне. Его голова дергалась, губы дрожали, и он снова и снова бормотал что-то на парси.

Это пугало Галла в первые дни пребывания в яме, но теперь он привык слышать, как римский солдат говорит на языке врага. Однако за пять недель в этой убогой дыре сам он усвоил лишь основы языка — «да», «нет» и тому подобное, недостаточно, чтобы понимать разговор.

«В чем твой секрет, центурион?» — проворчал он себе под нос.

Внезапно бормотание Карбо сменилось греческим.

— Простите меня...

Галл нахмурился. Это было что-то новое, но тон казался пугающе знакомым по его собственным кошмарам.

Тут Карбо резко сел, протягивая руки, как это сделал Галл всего мгновение назад.

— Я должен был дождаться вас. Простите меня!

— Центурион? — окликнул Галл.

Мгновение выпученные глаза Карбо продолжали смотреть на какую-то призрачную муку; его морщинистое лицо блестело от пота, грудь быстро вздымалась. Затем он моргнул, увидев Галла, увидев стены ямы.

— Трибун, — он нахмурился, тут же надевая хрупкую маску безразличия. — Пора?

Галл украдкой посмотрел на него и встал. Глубина ямы позволяла стоять лишь согнув шею. Приподнятая решетка открывала вид на окрестности: яма находилась в центре рыночной площади у подножия акрополя. Его глаза были на уровне лодыжек многочисленных прохожих. Персидские мужчины и женщины мрачно взирали на него сверху вниз, брезгливо морща носы. Они оттаскивали любопытных детей и шипели или одними губами произносили проклятия римским пленникам. Но копьеносцев поблизости не было, и, похоже, никто не приближался.

— Нет, время еще есть.

За последние недели рыночная площадь вокруг них преобразилась. На северных склонах акрополя установили дугу деревянных трибун, и сейчас потные рабочие трудились над последними секциями. Он взглянул вверх, мимо сидений, на два строения, увенчивающих плато акрополя. Храм Огня с синим куполом и дворец с высокими сводами напоминали стервятников, сидящих на скале и высматривающих добычу. Затем он заметил две фигуры, спускающиеся с плато. Один — мощный широкоплечий воин, другой — его полная противоположность: сгорбленный, подслеповатый, с бледной лысиной и болезненно натянутыми чертами лица. Тамур и его хозяин, Рамак. Псы, отправившие его людей в шахты и отказавшие ему в чести разделить их судьбу.

«У нас на тебя другие планы, римлянин», — рявкнул Тамур, прежде чем их с Карбо швырнули в эту раскаленную яму. Карбо громогласно протестовал, требуя отправить его обратно в шахты, а затем рыдал, когда его мольбы остались без ответа. Казалось, еще один слой в загадке прошлой жизни центуриона.

Их ввели в Бишапур привязанными позади коня Тамура, словно пленных вражеских царей. Собравшиеся толпы славили спахбада как героя. Галл был уверен, что они с Карбо умрут в тот же день — казненные на глазах у толпы, без сомнения. И если бы это зависело только от Тамура, так бы и случилось. Но их привели на эту рыночную площадь, где ждала толпа, а на возвышении стояла одинокая фигура Рамака. Одного взгляда в глаза этого человека хватило, чтобы Галл понял: их смерть не будет быстрой.

«Ахура Мазда, Священный Огонь горит ярко сегодня, ибо ты благословляешь нас этим знамением», — сказал архимаг, раскинув руки и обращаясь к небесам. Персидский стражник шипел перевод с парси на ухо Галлу. «Эти солдаты Рима пришли из своего темного царства, чтобы бросить вызов твоей благородной истине. Но вместо этого конец встретит их ложь». Затем Рамак обвел взглядом собравшихся людей. «Джашан Шахревар наступит менее чем через две луны. В этот день Праздника Железа эти римляне примут свой последний бой. И когда они падут на колени, я открою вам волю Ахуры Мазды для народа Персиды и Дома Аспафет».

Затем под громоподобное ликование тысяч зрителей их с Карбо швырнули в эту яму. Последующие дни шли по простому распорядку. Они просыпались от адской жары, а затем в середине утра их отводили в гимнасий. Готовиться к тому, что грядет. Галл осмотрел сеть свежих синяков и порезов на коже, затем взглянул на солнце, гадая, сколько еще осталось до того, как за ними придут сегодня.

Послышался приближающийся стук сапог, и тени двух мидийских копьеносцев заслонили солнечный свет, отвечая на его вопрос.

— Пора вам снова пустить кровь, — ухмыльнулся один копьеносец, пока другой отпирал решетку.

***

Толпа недоверчиво роптала, то тут, то там раздавались резкие проклятия, пока Галла и Карбо под конвоем вели вокруг подножия акрополя к гимнасию. Они остановились в тени группы пальм перед бледно-розовыми стенами и деревянными воротами комплекса, слыша звон мечей изнутри и зная, что их ждет. Затем ворота со скрипом отворились.

Внутренний двор был наполовину в тени, наполовину залит палящим солнцем. Двое слабых на вид темнокожих мужчин стояли спина к спине, обнаженные, вооруженные лишь копьями. Их кружили трое воинов, облаченных в бронзовые чешуйчатые доспехи и богато украшенные шлемы, усыпанные драгоценными камнями, с широкими позолоченными крыльями. «Пуштикбаны в старинных доспехах», — понял Галл. Они, казалось, отказались от масок, которые обычно носили воины их рода, лишь для того, чтобы бросать злобные взгляды на своих жертв. Двое ловко взмахивали изогнутыми саблями, а предводитель нес молот с шипом на одном конце.

Галл оглядел пол гимнасия, заметив отрубленное ухо и брызги засохшей крови. И было кое-что новое: каменный блок, покрытый спекшейся коркой. Галл перевел взгляд с шипастого молота на разбитый, окровавленный камень. Выбоины в камне по форме в точности повторяли шип.

— А, похоже, мы рано, — прошипел мидийский копьеносец позади Галла. — Ну что ж, можешь расслабиться и посмотреть на судьбу этих двух преступников.

Один из двух преступников бросил копье, упал на колени и

Ближайший из пуштикбанов неспешно подошел к преступнику. Умоляющий протянул руки, словно тянулся к воину за помощью. Пуштикбан медленно потянулся в ответ, затем его ладонь метнулась, как змея, и схватила оба запястья просителя, словно кандалы. Затем пуштикбан описал дугу шамширом, разрубив предплечья бедняги. Несчастный отшатнулся, разинув рот в безмолвной агонии, и забился в конвульсиях. Жизненная сила хлестала из обрубков, пока он ползал на четвереньках, пытаясь выпрямиться. Галл увидел, как Рамак подался вперед, его золотистые глаза сверкали при виде этого зрелища. В конце концов искалеченный преступник замедлился и застонал, как истерзанное животное; силы покидали его. Пуштикбан подошел, занес зазубренное лезвие над шеей человека, а затем снес ему голову с плеч.

Другой преступник наблюдал за всем этим в застывшей панике. Его ноги сильно дрожали, он прижимал копье к груди, костяшки пальцев побелели. Воины-пуштикбаны окружили мужчину.

— Сражайся, — сказал один, — или будешь страдать больше, чем твой друг. Намного больше.

Мужчина дерганно кивнул и, дрожа, заставил себя наставить копье. При виде этого лица пуштикбанов расплылись в широких ухмылках. Как волки, двое из них набросились на мужчину, обрушивая копья вниз. Мужчина использовал копье как посох, парируя удары. Но через мгновение древко разлетелось в щепки, и он оказался на коленях, умоляя, как и его друг мгновениями ранее.

— Я сражался, я сделал, как вы просили!

Не обращая внимания на его слова, главный пуштикбан с шипастым молотом схватил преступника за клок волос и потащил к окровавленному каменному блоку. Пуштикбан прижал голову мужчины к камню боком, прицелился молотом в висок, замахнулся и с ревом опустил его со всей силы. Раздался резкий хруст, сопровождаемый влажным шлепком мозгов несчастного, брызнувших из противоположного виска и оросивших грязный камень. Тело тут же обмякло. Рамак вскочил на ноги в восторге. Тамур смотрел сквозь схватку, нахмурив брови и поджав губы, словно мысли его были где-то далеко.

Галл безучастно взирал на это зрелище. Рабы поблизости бросились очищать пол гимнасия, а другая пара поспешила вынести Галлу и Карбо по подносу с едой. Гора орехов и фиников, горшочек меда, хлеб и куриная ножка, а также чашка подслащенной медом воды, чтобы запить. Галл смотрел на вкусную еду так, словно она кишела личинками.

— Ешь, — буркнул копьеносец позади них. — До завтра больше ничего не получишь.

— Есть? Как призовая свинья? Чтобы ваши праздничные кровавые игры стали хорошим зрелищем? — сплюнул Галл через плечо.

— Ешь! — заорал на этот раз мужчина, тыча острием копья в позвоночник Галла.

Галл поднял курицу и оторвал кусок. Он кивнул Карбо, чтобы тот последовал его примеру. Он выплеснул подслащенную воду, затем посмотрел на четыре фигуры, выбегающие на пол гимнасия. Мечники. На них были белые шаровары и кольчуги; кожа их была смуглой, волосы — черными как смоль, а усы — густыми. Они бросили два деревянных меча Галлу и Карбо. Копьеносцы позади подтолкнули их вперед, заставляя поднять оружие.

Когда они вышли на песчаный двор, лидер трех пуштикбанов из предыдущей схватки крикнул им. Он взвесил свой шипастый молот в руке и ухмыльнулся Галлу.

— Жду не дождусь Праздника, ибо мне еще не доводилось крушить римский череп.

Галл выдержал взгляд мужчины, пока тот и двое его товарищей не скрылись в тени. Крик Карбо и свист воздуха у уха вырвали его из оцепенения. Он развернулся и вскинул деревянный меч, чтобы парировать рубящий удар ближайшего мечника. От удара полетели щепки. В тот же миг все мысли растворились, и он бросился в ответную атаку.

***

Тамур скрыл гримасу, наблюдая за продолжающимся боем. Снова пришла мысль: то, что старый воин в его рядах сказал ему, когда они вели пленных римлян через пустыню.«Я сражался бок о бок с твоим отцом. У Кира была железная воля, и он был благороден. Но что-то изменилось в нем в последние годы. Он озлобился. Он был сам не свой. Некоторые говорили, словно в него вселился демон».

В этот момент Рамак вскочил на ноги, аплодируя хитрому выпаду одного из мечников.

Тамур посмотрел на архимага, затем подумал о новости, которую услышал утром. Были заказаны два новых гунда катафрактариев. Две тысячи всадников, которых наберут на серебро Дома Аспафет. Но он, правитель этих земель, не отдавал такого приказа. Вопрос жёг грудь и требовал ответа.

— Скажи мне еще раз, как было согласовано создание новой кавалерийской дивизии?

Рамак отвернулся от боя и снова сел; его верхняя губа едва заметно дернулась.

— Ты ищешь пятнышко на чистейшем небе, спахбад. Я отдал приказ, чтобы тебе не пришлось этого делать. Я мощу дорогу к твоей судьбе.

Гнев Тамура немного остыл. Архимаг всегда быстро отвечал на его вопросы и развеивал страхи подобным образом.

— Помни, спахбад. Мы на пороге величия, — продолжил Рамак. — Не позволяй сомнениям затуманить твои мысли. Величайшей силой твоего отца была его решимость.

Тамур почувствовал прилив эмоций, в глазах защипало. Все мысли улетучились.

— Я вижу в тебе многое от него, — улыбнулся Рамак.

Глава 14

Изодора прикрыла глаза от солнца ладонью и прищурилась, глядя вперед. Море дюн заканчивалось здесь. Равнины и оазис ждали сразу за последним песчаным гребнем. Она цокнула языком, и двенадцать всадников, ехавших с ней, ускорили шаг. Их патруль был быстрым и спокойным, и теперь ее мысли были о купании в прохладном тенистом пруду среди пальм. Один всадник поскакал вперед, затем внезапно замедлился на вершине песчаного гребня. Она нахмурилась, когда он поднял руку, заметив кружащих в воздухе впереди темных птиц-падальщиков.

Она сжала бока своей кобылы, и животное поскакало рысью к другому всаднику. От того, что открылось перед ней, желудок сжался. Золотистые пыльные равнины были покрыты пятнами бурой крови, засохшей до корки и источающей смрад. Этот жуткий ковер усеивали изувеченные тела, перемежающиеся с помятыми доспехами. Сотни и сотни. Искореженные куски мяса и отрубленные конечности, белая кость, торчащая сквозь изжеванную плоть. Рои мошкары и комаров гудели над этой бойней.

Она спустилась на равнину, плотно сжав губы. Пустые глазницы одного римского трупа пялились на нее — остальная часть тела была почти полностью лишена плоти. Шлем

— Копье клибанария, — торжественно произнесла она, когда ее спутники сгрудились рядом.

Многие другие трупы лежали с персидскими стрелами, застрявшими в железных доспехах и костях под ними. Она щелкнула пальцами.

— Проверьте оазис; убедитесь, что он не отравлен, прежде чем пить. Если вода чистая, наполним бурдюки и уходим в спешке.

Всадники рядом кивнули в знак согласия и поскакали рысью к группе пальм.

Изодора направила кобылу шагом вокруг места резни. Она смотрела на римские трупы и слышала шипящий, первобытный голос внутри, рычащий от восторга при этом зрелище. Это вызвало у нее еще большее отвращение. «Это были отцы, братья, сыновья», — укорила она себя. Затем ее взгляд упал на перевернутый шлем. Рядом лежало брошенное копье. Под ним была зажата полоска красного шелка.

Паво.

«Ты не заслужил смерти, римлянин. У некоторых из твоего рода черные сердца, но есть и такие, как ты», — она подумала о тех легионерах, которые спасли ее народ в ночь пожаров.

В этот момент всадник прискакал обратно от оазиса.

— Вода чистая. Но есть кое-что еще. Мы нашли следы. Это дело рук саваран, как ты и подозревала, — он указал на место бойни. — И они взяли пленных, увели их в сторону сатрапии Персида.

Она посмотрела на юго-восток. Значит, некоторые римляне все же добрались до цели, пусть и в цепях. Она слышала об архимаге с черным сердцем, который взнуздал спахбада той южной сатрапии, и жалела римлян, которых приведут к нему. Если юный легионер, Паво, был среди закованных в цепи, то благородный поиск свитка будет последним, о чем он станет думать. Или, может быть, и нет, подумала она с невеселой улыбкой, вспоминая дерзость легионера.

Она спешилась, затем присела, чтобы утолить жажду в оазисе, глядя на свое отражение, пока расходилась рябь. Ее лицо округлилось по сравнению с тем, каким было раньше. В последние недели она и ее люди хорошо питались. Она коснулась рукой потертого кошелька, который дал ей похожий на волка трибун Паво. Монет оставалось вдоволь, чтобы купить еще мяса и скота у торговых караванов пустыни. Мысли роились в голове, тревожа ее, но она покачала головой и встала.

Она и ее всадники приготовились снова тронуться в путь, обратно в долину Маратокупренов. Но прежде чем она отдала приказ выступать, странный ветерок заплясал над пылью с юго-востока. Она обернулась и посмотрела на мерцающий горизонт. Скоро из этого марева придет война. Затем она повернула голову на северо-запад, думая о далекой Антиохии, об императоре Валенте, человеке, который когда-то приказал уничтожить ее народ. В этот миг нахлынули воспоминания о разговоре с Паво.

«Бывали времена, когда мне приходилось делать тяжелейший выбор, чтобы защитить тех немногих, кого я люблю».

Следующие мысли поразили ее саму.

***

Паво проснулся на каменном выступе и мгновенно ощутил боль в мышцах. Смена в соляном забое была жестокой, как всегда, и ему казалось, что он спал всего несколько ударов сердца. Он забился в приступе кашля, прикрывая рот рукой, затем содрогнулся при виде мелких красных брызг на ладони. Это привело его в ужас, когда случилось впервые шесть дней назад, но вскоре он понял, что Халед был прав: от легочной болезни шахт не убежать.

По крайней мере, у них был источник, подумал он. Последние несколько дней они могли полностью утолять жажду его свежей и прохладной водой. Горзам, похоже, не знал о роднике, но на всякий случай Паво взял за правило дрожать и изображать благодарность за ежедневный паек затхлой воды, стараясь не вызвать подозрений.

Он начал свою разминку; Халед проснулся и присоединился к нему. Перс тоже воспрял духом после обнаружения тайного родника.

— Может, сегодня наткнемся на золото?

— Или, — предложил Паво, доставая изодранный бурдюк из-под кучи соляной пыли, — приведем мой план в исполнение?

Лицо Халеда слегка вытянулось. Два дня назад Халед нашел пробитый бурдюк, выброшенный стражником. Ему удалось залатать его куском крысиной шкуры и клейстером, сделанным из тушки грызуна. Они тайком пронесли его к источнику и наполнили. Вчера, снова напившись вволю, Паво придумал этот план. Халед поначалу колебался, и даже сейчас сомнение читалось на его лице. Но наконец он кивнул.

— Да, но будь осторожен, парень.

— Здесь? Всегда. — Паво прижал пустой бурдюк к бедру и обмотал вокруг него набедренную повязку, чтобы скрыть как можно лучше.

— Быстрее, они идут, — прошептал Халед.

Скрежет наконечника копья по прутьям решетки, казалось, заставил пальцы Паво распухнуть. Он замешкался, но успел завязать ткань до того, как услышал желчный голос Горзама:

— Халед, римлянин, ваш отдых окончен. Готовьтесь снова глотать соль в самой жаркой части шахты!

Стражник, пришедший с ним, наполовину наполнил их чашки водой. Оба принялись жадно пить — словно это была первая вода, которую они получили с прошлой пайки. Затем Горзам поднял два куска хлеба, хрюкнул, погонял что-то в горле, а затем сплюнул густую темную мокроту на каждый кусок и протянул их сквозь прутья.

— Ешьте, — буркнул он.

У Паво внутри все сжалось от мысли о том, чтобы съесть этот сальный, покрытый слизью кусок.

— Не голоден? — прорычал Горзам, поднимая кнут.

Паво попятился, чувствуя, как бурдюк хлопает по бедру. Удары кнутом могли обнаружить бурдюк, источник нашли бы, и проблеск надежды угас бы. Он быстро поднял руки в знак покорности, и Горзам ослабил хватку на кнуте. Он поднес грязный хлеб к губам и откусил, с хрустом вгрызаясь в твердую как камень корку и пережевывая склизкую, вязкую жижу сверху.

Когда с омерзительной трапезой было покончено, копье Горзама выгнало его и Халеда из камеры. Они побрели по каменистым тропам главной пещеры к тесному устью туннеля. Оказавшись внутри, они пробрались в небольшую камеру в конце, где был родник. Они наполнили две корзины, чтобы смена ничем не отличалась от обычной; стражников было не больше, чем всегда, а Горзам стоял на своем привычном месте у подъемников.

— Сейчас, — кивнул Паво, когда они наполнили третью корзину.

Халед вздохнул и кивнул.

— Хорошо, но делай все быстро и не рискуй. Если увидишь, что на тебя смотрят — возвращайся.

Паво кивнул, наполняя бурдюк и привязывая его к бедру. Делая это, он посмотрел на слабые буквы, которые выцарапал на коже.

XI.

Он согнулся и двинулся по туннелю. При этом он чувствовал, как вода плещется у бедра. Но ведь никто не мог этого видеть или слышать. Ведь так?

«Назад

Выйдя из туннеля, он выпрямился, отстегнул пылевую завесу с лица и, задыхаясь, потащил корзину с солью к системе шкивов. Горзам ухмыльнулся ему. Глаза надсмотрщика изучали узловатые струпья и шрамы на плечах Паво, словно прикидывая, выдержит ли он новую порку. Гигант сжал кнут и скривился. Паво замер, пока Горзам не разразился хриплым смехом и не отвернулся, чтобы поговорить с другим стражником.

Сердце Паво колотилось как боевой барабан, когда он устанавливал полную корзину на подъемник, идущий вверх. Он случайно задел ее плечом, когда она поднималась, и веревка скрипнула, словно призывая внимание всех вокруг. Проклиная свою неуклюжесть, он оглянулся и увидел, что Горзам хмуро смотрит на него, снова сжав рукоять кнута. Но тут его подозвал другой стражник. Лицо гиганта просветлело, когда он увидел, что товарищ держит кошель с семенами мака. Они ушли вместе, поднимаясь по одной из каменистых троп в темную нишу, как обычно.

Паво ощутил прилив облегчения. Но у него было мало времени до возвращения Горзама или вопросов другого стражника. Оглядевшись, он вытащил бурдюк из набедренной повязки и сунул его в следующую корзину на спускающемся тросе. Он смотрел, как она уходит во тьму главной шахты, и молился, чтобы Сура все еще был там, внизу, принимая корзины. После того, что казалось вечностью, система блоков на мгновение замедлилась. Звяканье кирок о соляной забой, казалось, стихло, и он почувствовал, как все взгляды жгут его кожу, словно и рабы, и стражники повернулись посмотреть. Но через несколько ударов сердца подъемник снова пришел в движение. Теперь ему предстояло ждать еще дольше. Корзина за корзиной на поднимающемся тросе была наполнена солью и больше ничем. Ненадежность его плана теперь казалась слишком очевидной.

Он притворился, что складывает корзины у подъемника, когда позади раздались шаги, становящиеся все ближе. Кто-то спешил. Он напрягся, ожидая почувствовать удар кнута Горзама. Но чьи-то руки хлопнули его по плечам.

— Поторапливайся, — произнес голос, — Горзам идет.

Паво обернулся и увидел Башу, который ускользнул так же быстро, как и появился, оглядываясь через плечо; его красивое лицо сморщилось от тревоги.

Теперь позади раздался хруст сапог по соли. Ошибиться было невозможно. И верно, он обернулся и увидел возвращающегося Горзама; его рябое лицо осунулось, веки отяжелели. Паника побежала по венам Паво, а сердце застучало о ребра. Он взглянул на поднимающиеся корзины. Полные соли, каждая. Соль и ничего больше. Горзам был всего в двух шагах, и теперь он был настороже, ища повод пустить в ход кнут. И тут Паво увидел это.

Горлышко бурдюка торчало из следующей поднимающейся корзины с солью. Он схватил его и выдернул, лихорадочно запихивая обратно под набедренную повязку.

— Шевелись, римский пес! — рявкнул Горзам у него за спиной.

Он резко обернулся и увидел, как кнут свистнул в считаных дюймах от него. Он схватил ближайшую пустую корзину и двинулся к туннелю, но интерес Горзама разгорелся; его глаза шарили по поясу набедренной повязки Паво.

— Что у тебя там? — прорычал он.

Паво оглянулся и беззвучно пошевелил губами; мысли путались.

— Я... — он почувствовал, как кровь отлила от лица, затем развернулся и бросился бежать к туннелю, пригнувшись и семеня по проходу.

Рев Горзама заполнил туннель позади него, когда гигантский стражник нагнулся и с грохотом бросился в погоню.

— Ты умоешься кровью за это, римский пес!

В конце туннеля Паво увидел Халеда и Башу. Они обернулись, увидели, что на них надвигается, и быстро заслонили родник корзинами. Паво, задыхаясь, влетел в тупик, затем обернулся и увидел, как Горзам ворвался в камеру с поднятым кнутом.

— Что у тебя там? Говори, или пожалеешь.

— Ничего, я... я...

Лицо Горзама исказила мерзкая гримаса, и он замахнулся кнутом. Паво напрягся, ожидая боли, но увидел, как железный наконечник кнута ударил по потрескавшейся массе кристаллов над головой. От силы удара темная трещина с одной стороны паутиной поползла по потолку прямо над Горзамом. Раздался треск. Горзам, разинув рот, взглянул на качающуюся глыбу.

Вихрь мыслей пронесся в голове Паво. Прежде чем он успел осознать, он бросился вперед, толкнув Горзама назад. Рев здоровяка заглушило грохотом: масса соляных кристаллов рухнула туда, где он стоял мгновение назад. Шторм соляной пыли поглотил конец туннеля, а затем повалил вдоль прохода наружу, в главную пещеру.

Паво давился кашлем и рвотными позывами, на мгновение ослепнув. Проморгавшись сквозь резь в глазах, он наконец увидел Башу, который, согнувшись, помогал Халеду встать. Конец туннеля был по колено завален соляными осколками и пылью. Рядом с ним Горзам пытался подняться, таращась на Паво.

— Ты мог дать мне сдохнуть?

На мгновение Паво подумал подать руку, чтобы помочь ему встать, но Горзам быстро поднялся сам, издав рык. Он окинул Паво, Халеда и Башу стальным взглядом, затем коротко кивнул Паво.

— За это я избавлю тебя от кнута сегодня, римлянин. Но завтра, — он ухмыльнулся, — будешь страдать как обычно. — Наконец он небрежно указал пальцем на погребенные под солью корзины. — Смотрите, чтобы квота была выполнена, — буркнул он, затем развернулся, пригнулся и направился обратно через туннель в главную пещеру.

— Возможно, ты только что спас наши шкуры, римлянин, — сказал Башу, провожая взглядом Горзама. — Если бы стражник сдох здесь в нашем присутствии, нас бы точно казнили.

Паво смотрел вслед Горзаму, брезгливо морща верхнюю губу.

— Возможно, это была бы справедливая цена, учитывая, о каком стражнике речь?

Халед подковылял к ним.

— Забудь о нем. У тебя получилось? — спросил он; его глаза сверкали, когда он развязывал повязку на лице.

Паво на мгновение нахмурился, потом вспомнил — бурдюк!

— Еще не знаю, — прошептал он, суетливо вытаскивая его из набедренной повязки. Он был пуст, в этом он был уверен. Он поднял его так, чтобы тусклый свет, отражающийся от соляного забоя, заиграл на поверхности кожи. Под слабой гравировкой добавились новые буквы.

XI... Клавдия.

Сердце его воспарило.

Тут он увидел что-то на полу, почти засыпанное соляной пылью. То, что обронил Горзам. Маленький пеньковый кошель, набитый семенами мака. Мысли заметались туда-сюда. Затем они остановились на том, что случилось во время перехода через пустыню. В этот момент он понял, что они должны сделать.

***

В пятой камере Зосима взвалил корзину с солью на спину и побрел от края темной, неглубокой пещеры к главной шахте. Вокруг скрежетали и визжали блоки, звенели кирки. Облака соляной пыли клубились перед лицом

Впереди он увидел Феликса; невысокий примипил сгорбился и дрожал, взваливая корзину на плечи. Маленький грек споткнулся, упав на одно колено. Зосима инстинктивно бросился к нему, но стражник успел первым, и Зосима застыл в нерешительности. Стражник допил из бурдюка, вытер губы, рыгнул и покачал головой, глядя на Феликса, сидящего на корточках и тяжело дышащего.

— Слабый римлянин, — произнес он на ломаном греческом, а затем с размаху ударил сапогом Феликсу в живот.

Феликс вскрикнул и скрючился от удара; корзина с солью опрокинулась на пол пещеры.

— Ну вот, смотри, что ты наделал! — сказал стражник с радостной улыбкой.

Зосима поморщился. Сердце требовало броситься вперед, размозжить лицо стражника кулаками, но разум остановил его. Он увидел рядом другую фигуру, наблюдавшую за этим. Кводрат был, без сомнения, отражением его самого: громадная фигура, иссохшая после пяти недель жалких пайков, лицо покрыто белой пылью, глаза обведены черными кругами. Борода теперь дополняла усы большого галла, такая же свалявшаяся и всклокоченная, как и волосы.

Когда стражник отошел, чтобы обругать другую группу рабов, Зосима и Кводрат помогли Феликсу встать. Кводрат сгреб рассыпанную соль обратно в корзину.

— Но там теперь пыль и грязь, — сказал Феликс, метая взгляды по сторонам, проверяя, не видит ли кто.

— Хорошо, пусть персидские ублюдки сломают об нее свои чертовы зубы, — прошипел Кводрат.

Феликс тяжело дышал, затем зашелся в приступе кашля. Маленький примипил, казалось, покраснел, силясь вздохнуть. Когда Феликс снова обрел равновесие, взгляд Зосимы приковало к тыльной стороне ладони маленького грека: по коже текла багровая капля, и еще немного было на губах.

— Господин! — ахнул Зосима.

— Это был лишь вопрос времени, — пожал плечами Феликс. — Для меня, для тебя, для всех нас. Ты слышал, что говорят другие рабы: когда кровь станет черной, все кончено.

— Значит, нам нужно найти выход отсюда или умереть в попытке, — мрачно произнес Зосима.

— Это безнадежно, — покачал головой Феликс. — Я все время в камере думал об этом. Главная шахта — единственный выход, но она слишком хорошо охраняется. Если бы нас было больше, возможно.

Кводрат прохрипел что-то, с трудом сдержав собственный приступ кашля.

— Ну, может, это заставит тебя передумать?

Большой галл посмотрел по сторонам, затем достал наполовину полный бурдюк из корзины, которую нес.

Глаза Зосимы полезли на лоб. Феликс сдавленно ахнул.

— Где во имя Аида ты взял...

Слова Зосимы затихли, когда Кводрат стряхнул соляную пыль с бурдюка, открывая выцарапанную надпись «XI Клавдия», и ткнул большим пальцем вверх.

— Похоже, у нас есть товарищ в камере наверху. Паво.

— Да? — Мысли Зосимы закружились.

— Да, они с Сурой передают сообщения вверх и вниз со вчерашнего дня. Они планируют, как использовать подъемник для побега, — он постучал пальцем по мелким каракулям и рисункам у основания бурдюка.

Зосима нахмурился.

— Но ты слышал, что случается с теми, кто пытается сбежать таким путем.

— Да, — кивнул Кводрат в сторону главной шахты и одинокой фигуры Суры, наблюдающего за корзинами, как обычно. — И Сура считает, что они проверяют тщательнее, чем когда-либо — протыкают копьями каждую корзину, так он слышал; и при малейшей странности они останавливают блок, и все стражники наверху сбегаются, жаждая обагрить клинки кровью.

Феликс нахмурился.

— Сура всегда был немного чокнутым ублюдком, но это уже ни в какие ворота. И это называется планом?

— А вот здесь начинается самое интересное, господин. Видите ли, возможно, стражники слишком уж усердно следят за подъемником. — Лицо Кводрата расплылось в широкой ухмылке. Это зрелище после столь долгого пребывания в этом месте вызвало ответные ухмылки у Зосимы и Феликса. — Но прежде чем я расскажу подробности, — он протянул бурдюк, — выпейте это.

Халед посмотрел вверх сквозь главную шахту; крошечный диск дневного света отразился в его глазах.

— Ахура Мазда желает, чтобы этот день стал либо лучшим из дней, когда я обрету свободу и воссоединюсь с семьей... либо самым темным часом, когда Ахриман навеки низвергнет мою душу во мрак.

Паво посмотрел вверх вместе с ним, затем опустил взгляд на бесконечную вереницу корзин с солью, выплывающих из темноты, проходящих мимо него и устремляющихся вверх, к миру живых. Он увидел одну с тремя зарубками на краю — сигнал от Суры.

— Пора, — сказал он.

— Это сработает, а? — прошипел Башу рядом с ними. Человек нервничал, глаза его бегали. — Я должен выбраться из этого места.

— Расслабься, — Халед положил руку ему на плечо. — Мы должны быть спокойны, иначе наша уловка не сработает.

Троица подняла пустые корзины и отвернулась от главной шахты. Тошнота подступила к горлу Паво; о последствиях поимки лучше было не думать. Впрочем, подумал он, перспектива остаться здесь навечно была ничуть не лучше. Он собрался с духом и посмотрел на темную нишу на середине высоты стены пещеры. Прошло несколько часов смены Паво, и там, как всегда, в темноте стоял Горзам, разговаривая с другим стражником и прихлебывая свое питье. Парочку было едва видно, и это было ключевым моментом.

Паво, Халед и Башу проходили мимо стражника за стражником, уставившись в землю перед собой, словно направляясь обратно ко входу в тесный туннель. Но в последний момент они свернули, ступив на поднимающуюся каменистую тропу, что лепилась к стене пещеры и вела к нише. Тропа была усеяна рабами, работавшими на отвесном кристаллическом склоне. Они медленно поднимались по узким мосткам, делая вид, что обсуждают работу. Все это время Паво украдкой бросал взгляды на дно пещеры. Ни один стражник не смотрел в их сторону.

Они подобрались ближе к нише, пока не услышали разговор Горзама и не увидели его силуэт: он стоял спиной, допивая чашку. Речь гиганта звучала невнятно, как и речь его товарища. Горзам потер виски и откинулся на стену ниши, сползая вниз, чтобы сесть. Они наблюдали, как парочка что-то бормотала, затем стала отвечать односложно. Наконец они умолкли, уронив головы.

Паво сжал кулак в знак победы. «Спасибо за идею, Ябет», — сухо подумал он.

Он повернулся к своим спутникам.

— Ты сделал это! — прошептал он Башу.

Серебряные глаза Башу сверкнули во мраке.

— Едва

Халед с трудом сдержал смешок.

— Они проспят довольно долго.

— Но мы должны действовать быстро, — добавил Паво.

Он, Башу и Халед заползли в нишу. Они стянули с Горзама и другого стражника шлемы из вываренной кожи, кирасы, лицевые вуали, забрали копья и кнуты и облачились в доспехи. Халед взял вещи Горзама, так как они лучше подходили его широким плечам, а Паво надел доспехи второго стражника. Когда они обматывали лица вуалями, Паво увидел на Горзаме единственную вещь, которая осталась, — фалеру. Он опустился на колени, чтобы сорвать ее, чувствуя укол печали. Если им суждено сбежать сегодня, то эта душная дыра в земле — самое близкое место к памяти об Отце, к которому он когда-либо приблизится; отныне его уделом станут лишь кошмары и мысли о том, что могло бы быть.

— Идем, — Халед потряс его за плечо.

Пара развернулась, чтобы спуститься по каменистой тропе на дно пещеры. Они вели Башу под прицелом копья, словно конвоировали его в новую часть шахты. Какое-то время их никто не останавливал, но у Паво пересохло в горле, а внутренности скрутило, как перед битвой. Видны были только их глаза — но глаза могут выдать человека даже в лучшие времена. Он удерживался от того, чтобы взглянуть на Халеда — любой намек на нервозность выдал бы их с головой.

Тут он заметил приближающуюся пару стражников. Те, казалось, хмурились, осматривая их. Паво крепче сжал копье и сделал вид, что тычет им в спину Башу. Они поравнялись с двумя стражниками, и резкий окрик заставил их остановиться.

— Куда собрались? — прорычал голос на парси у них за спиной.

Паво замедлил шаг и остановился; кровь стучала в ушах. Вот и всё. План, несомненно, рухнул. Он перехватил копье, готовясь развернуться и встретить врагов лицом к лицу. Теперь у него не было выбора, кроме как сражаться. Он повернулся и увидел одного из стражников, хмурого, с поднятым кнутом. Но глаза мужчины смотрели поверх плеча Паво, на кучку рабов позади него. Стражник опустил кнут, а затем подозвал своего товарища, топая к рабам, чтобы разобраться с ними.

— Пора пролить немного крови, а? — гоготнул обладатель кнута, проходя мимо Паво.

Паво с трудом скрыл облегчение.

— Думаю, это весьма предусмотрительно, что туники стражников коричневого цвета, не находишь? — невозмутимо заметил Халед сквозь вуаль.

Они снова двинулись и остановились у главной шахты возле подъемника, оглядывая пещеру и бросая украдкой взгляды на поднимающиеся корзины с солью. Наконец поднялась одна, которая раскачивалась на веревках чуть сильнее остальных, словно несла что-то иное, чем соль. Паво сжал плечо Халеда в предвкушении.

Они наблюдали, как корзина проплыла мимо них. Внутри, свернувшись калачиком, лежал бессознательный стражник; на затылке у него расцветал яркий кровоподтек и синяк. Они с Халедом обменялись почти неверящими взглядами.

— Твои римские друзья, они сделали это! — прошептал Башу сквозь сжатые губы.

— Да, теперь мы должны сделать свою часть, — кивнул Паво на лестницы, ведущие вверх через главную шахту.

Они поспешили туда, и Паво полез первым, цепляясь руками и ногами за перекладину за перекладиной. Добравшись до верха, он осторожно высунул голову и огляделся. Третья камера была намного выше четвертой, и большая часть соляных кристаллов в ней была уже выработана. Лестница, ведущая во вторую камеру, находилась в добрых пятидесяти футах, за устьем главной шахты, за лесом темных каменных столбов. Он посмотрел по сторонам и убедился, что поблизости всего несколько стражников и никто на них не смотрит. Он выбрался на пол третьей камеры, затем проскользнул через лес каменных колонн к следующей лестнице.

Он быстро поднялся по этой лестнице, все время не сводя глаз с раскачивающейся корзины, стараясь не обгонять её. Добравшись до второй камеры, он глянул вниз и увидел Халеда, а футах в тридцати ниже, карабкающимися следом, еще четыре фигуры в доспехах стражников. Сура, Кводрат, Зосима, Феликс!

Он посмотрел вверх на диск дневного света. Теперь он был намного больше — почти ослепительным. Сердце забилось чаще. Сладкое предчувствие свободы заплясало в груди. Прикрыв глаза рукой, он увидел, как раскачивающаяся корзина поднимается почти к самому верху блока. Он поспешил подняться по лестнице в первую камеру. Здесь он почувствовал перемену в воздухе. Он казался чистым, нес запахи, которые он почти забыл — едва уловимый аромат кустарника и цветов. Свобода была всего в нескольких футах. Он посмотрел на последнюю лестницу и увидел очертания четырех копьеносцев в дневном свете, сидящих на самом верху. Когда тело обнаружат на подъемнике, они бросятся туда. Они обязаны. На этом держался весь план.

Раскачивающаяся корзина исчезла в диске света, и Паво ждал. Халед встал рядом, Башу следом.

— Бог Света, пусть все получится! — прохрипел он, вытянув шею к свету наверху.

Затем он услышал свистящее дыхание товарищей. Он повернулся к ним, желая обнять каждого. Украденные доспехи, в которые они были одеты, служили хорошей маскировкой, выдавая лишь глаза. Он заметил, что нескольких человек не хватает.

— Ностер и Хабитус?

— Остались внизу, — мрачно ответил Кводрат. — Либо не смогли справиться со стражниками, либо их заперли в камерах.

Зосима поднялся последним. Он сжал плечо Паво; в его усталых глазах мелькнул огонек.

— Рад тебя видеть, опцион. Ты тут случайно никаких свитков не находил?

Халед нахмурился, услышав это, и открыл рот, чтобы ответить.

— Неважно, — выдохнул Сура, глядя вверх. — Они уже заметили того стражника без сознания?

Паво поднял палец, призывая друга к молчанию. В этот момент блок замедлил ход. Голос наверху выкрикнул какое-то резкое персидское проклятие. Другие голоса там, наверху, подхватили крик.

— Думаю, теперь заметили, — ответил он, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

Наверху смутные силуэты стражников у лестницы исчезали один за другим — они бросались к системе подъемников.

— Пора, — прошептал Паво, положив руку на перекладину этой последней лестницы. — Как только уйдет последний стражник...

Его слова замерли, когда раздался скрежет дерева о камень. Перекладину вырвало из его хватки: последний стражник втащил лестницу наверх, на землю. Только тогда он оставил свой пост, чтобы направиться к блоку. Сорок футов от пола первой камеры до поверхности наверху показались милями.

—

Паво почувствовал, как вся надежда в его сердце растворяется. Но страх быстро сменил ее, когда крики тревоги разнеслись по всем нижним камерам. Он повернулся к товарищам.

— Мы должны вернуться, — сказал он.

— Что? — выдохнул Кводрат. — Ты, черт возьми, спятил? Давай подождем, пока спустят лестницу, и нападем на них. Свобода прямо здесь!

— Паво прав, — просипел Феликс. — Они не спустят лестницу в ближайшее время, а в этой камере нам негде спрятаться. Они перевернут здесь всё вверх дном, пока не найдут того, кто вырубил этого стражника, — он ткнул пальцем вверх, на корзину на вершине подъемника, затем кивнул вниз, — и остальных.

— Тогда надо спешить, — сказал Халед.

Стражники в первой камере уже хлестали рабов, отгоняя их от соляного забоя и сбивая в кучи для пересчета.

Паво последним спустился по лестницам обратно через уровни. Они поспешили вниз, пока не достигли третьего яруса, затем проскользнули через лес каменных столбов к следующей лестнице. Они остановились, только когда стражник, возглавлявший восьмерых сослуживцев, рявкнул на них.

— Куда вы ведете этого? — он кивнул головой на Башу, который отлично изображал съежившегося пленника.

Стражник уставился на Паво в ожидании ответа. Паво собрал в памяти те немногие слова на парси, которым его научил Халед.

— Вниз, в следующую камеру.

Стражник склонил голову набок.

— Вы не слышали приказа? Никакого перемещения между камерами до особого распоряжения.

Паво замешкался. Стражник уцепился за его нерешительность; его глаза сузились, когда он увидел темные круги у них под глазами, а затем заметил, что на некоторых из них нет сапог.

— Кто вы такие? — спросил он, наставляя копье и жестом приказывая своим людям сделать то же самое. Скрытые среди каменных столбов, они были невидны из остальной части пещеры, и стражник казался нервным. — Снять вуали!

— Что это такое, товарищ? — произнес Халед беззаботным тоном, разведя руки в стороны.

Плечи стражника слегка опустились, словно он готов был отступить, но затем его хмурый взгляд зацепился за грудь Паво, где блеснул край фалеры.

— Постой, это же Горзама...

Его слова оборвались ударом железа в плоть и ошеломленным хрипом. Копье Зосимы дрожало в грудине мужчины, а семеро остальных стражников застыли с разинутыми ртами.

— Взять их! — прохрипел Феликс.

Как один, они набросились на стражников подобно львам, вонзая копья в животы, пуская в ход кулаки и выбивая зубы. Паво прыгнул на ближайшего; они сцепились копьями, как мечами, пока стражник не отбил оружие Паво. Перс ухмыльнулся, готовясь сделать выпад своей пикой. Паво уклонился от удара, схватил древко копья, дернул стражника на себя, а затем с размаху ударил лбом ему в нос. С хрустом кости нос мужчины расплющился, и он отшатнулся назад, спотыкаясь о камни, а затем закачался на краю главной шахты, размахивая руками в попытке удержать равновесие. Его глаза расширились от ужаса, когда он проиграл эту битву и рухнул в темноту; его долгий отчаянный крик оборвался влажным хрустом.

Паво огляделся и увидел, что с остальными стражниками покончено. Шарканье сапог и гул приближающихся голосов снова заставили их действовать. Они скатились по лестнице в четвертую камеру.

— Быстрее, берегите себя! — крикнул Паво вслед Суре, Зосиме, Феликсу и Кводрату, когда те продолжили путь обратно в пятую камеру, ниже.

Паво, Башу и Халед увидели, что здешние стражники почти закончили сгонять рабов. Он взглянул вверх, в темную нишу, и увидел Горзама: тот сидел, потирая виски и качая головой, пока другие стражники расспрашивали его. Щуплый стражник рядом с ним выглядел столь же растерянным.

Халед махнул Башу, чтобы тот возвращался в камеры, затем дернул Паво за руку:

— Идем.

Перс отвел его к краю пещеры и в проклятый туннель, в самый конец, где сочился родник. Там они поспешно сорвали с себя доспехи стражников, закопав их под грудой соляных камней. Не теряя времени, они пробрались обратно через туннель и выпрямились во весь рост, вернувшись в пещеру. Едва они вышли, как у их лодыжек щелкнул кнут.

— В строй! — прорычал стражник с лицом, сморщенным, как чернослив.

Паво попятился от удара, смешиваясь вместе с Халедом с толпой потных, перепуганных рабов.

— Мы ничего не добились сегодня, — с горечью прошептал Паво.

— Но мы дожили до завтра, — ответил Халед.

Оба не сводили глаз с Горзама, который встал во весь рост, моргая и пытаясь обрести равновесие.

***

Сидя в одиночестве у главной шахты, Горзам дышал с огненным хрипом, голова его раскалывалась. Никогда еще он не был так унижен, думал он, жадно присасываясь к свежему бурдюку с водой. Рабы вернулись к работе, и виновник не был найден. Но ответственные будут найдены, ибо он — шахиншах этих шахт. Он правил этими владениями как бог. Его удел в мире наверху был слишком жалок, чтобы его терпеть — грязный дом, и ни одной женщины, чтобы готовить ему, с тех пор как исчезла его жена.

— Надо было бить ее еще сильнее, — его плечи затряслись в грубом, сухом смешке.

Он собрался сделать еще один глоток воды, когда рядом прошипел голос:

— Я знаю, кто это с тобой сделал.

Он обернулся и увидел темную фигуру, складывающую тростниковые корзины у подъемников. Это был тот кретин, который давно доносил ему о проступках других рабов. Мужчина опустил взгляд, как только встретился глазами с Горзамом.

— Говори, — потребовал Горзам.

— Ты дашь мне свободу, как мы обсуждали раньше.

Горзам ощетинился. Он встал, нависая над этой фигурой и расправив плечи.

— Я никогда не обещал тебе свободы. Я мог бы позаботиться о том, чтобы тебя перевели в первую камеру — там воздух, которым можно дышать. Но если ты не скажешь мне, кто сотворил это со мной, я без колебаний сброшу тебя в шахту. Или, что еще хуже, я расскажу другим рабам, что предатель все еще среди них, Башу.

***

Паво и Халед, ковыляя, вошли в свою камеру, и решетка с лязгом захлопнулась за ними. Смена, последовавшая сразу за их неудавшимся побегом, казалась бесконечной. Теперь им дадут всего несколько часов отдыха перед началом следующей.

Паво поморщился, ложась на каменный выступ и пытаясь расслабить мышцы. Но мысли быстро закружились вокруг всего, что пошло не так. Он закрыл лицо руками, силясь очистить разум. Какое-то время они молчали; никто не спал, но и слов найти не

В конце концов Халед сполз со своей койки и начал скрести щетину на подбородке заостренной пластиной камня, смоченной водой из чашки.

— Скажи мне, римлянин, что имел в виду твой друг — тот здоровяк со сплющенным носом — когда говорил о свитке?

Паво нахмурился. Он едва заметил, как Зосима в шутку упомянул об этом там, в первой камере. Инстинктивно он сжал губы, тщательно обдумывая ответ. Затем его плечи поникли, и он покачал головой.

— Теперь это не имеет значения, ибо мы все доживем свои дни в этом месте. Меня и моих товарищей послали сюда, через весь путь из римской Сирии, чтобы найти свиток. Считается, что он содержит некое соглашение между твоей империей и моей — такое, которое могло бы предотвратить войну между нашими армиями.

Халед промолчал, но его ухмылка сказала больше тысячи слов.

Паво сел.

— Халед?

— Ты говоришь об утерянном свитке Иовиана. В прошлые годы здесь были те, кто говорил о подобном. — Он поднял взгляд, озадаченный. — Свиток существует?

Паво подался вперед.

— Существует, или существовал... возможно, его больше нет, но сама вероятность привела нас через пустыню. Халед, прошу, расскажи, что знаешь.

Халед пожал плечами, поглаживая одной рукой грубо выбритую челюсть, затем подкрутил кончики усов.

— Я знаю очень мало, только то, что ты мне уже рассказал. Был один раб, давным-давно, утверждавший, что держал его в руках.

Паво уцепился за это, вспомнив описание Галла о человеке, который скрывался в горах со свитком.

— Где он?

— Он умер много лет назад, — ответил Халед, и эти слова раздавили зарождающуюся надежду Паво. — Но перед смертью он передал свои знания о свитке группе, работавшей с ним.

Надежды Паво вновь ожили.

— Что стало с этой группой?

Лицо Халеда помрачнело, и он покачал головой.

— Мертвы?

Халед вперил в него взгляд.

— Хуже. Их сослали в седьмую камеру, на самое дно рудника. Говорят, она так глубоко под землей, что свет с вершины ствола даже не проникает в тамошнюю тьму.

— Как давно?

— Здесь трудно следить за ходом времени. Но я бы предположил, что это было примерно через год после того, как я попал сюда.

— Двенадцать лет назад? — Сердце Паво налилось свинцом. — Тогда они наверняка погибли там?

Лицо Халеда стало усталым.

— Да, я почти уверен, что к этому времени они мертвы. Год в этих глубинах должен ощущаться как целая жизнь...

Пока Халед говорил о седьмой камере, Паво искал крупицу надежды. Их шансы на побег исчезли. Искорка вероятности того, что свиток может быть найден, тоже погасла. Он покачал головой и вытащил медальон-фалеру из-за пояса набедренной повязки. Его призрачные надежды найти хоть какой-то след Отца были теперь дальше, чем что-либо другое, понял он, рассеянно проводя пальцем по гравировке.

II Парфянский Легион.

Он услышал слова Халеда словно издалека:

— Некоторые персы, пожалуй, могут выжить в том сухом, спертом воздухе так долго, но не римляне. Нет, они наверняка сгинули в этой глубочайшей камере. По правде говоря, мы считаем любого, кого отправили туда, мертвецом.

Дыхание застыло в легких Паво. Одно слово снова и снова звучало в его мыслях.Римляне?

— Они были римлянами? Те люди, отправленные в седьмую камеру?

Халед поднял глаза, вскинув брови, затем кивнул.

— Да. Когда-то здесь работало много твоих сородичей. Не так много в последнее время. Было неожиданностью, когда прибыли вы с товарищами.

Паво соскользнул с каменного выступа и опустился на колени перед Халедом.

— Но они были римлянами?

— Да, — кивнул Халед, затем ткнул пальцем в фалеру, — некоторые носили побрякушки, точь-в-точь как твоя.

Сильная дрожь пронзила Паво.

— Халед, мне нужно, чтобы ты вспомнил, — сказал он, поднимая фалеру. — Гравировка на ней — у тех римлян, о которых ты говоришь, были такие же знаки, точно такие же?

Халед поджал нижнюю губу и кивнул.

— Да. Я уверен.

— Римляне в седьмой камере знают местонахождение свитка? Легионеры II Парфянского... — Паво пошатнулся назад, голова его шла кругом, глаза шарили по полу камеры, словно пытаясь упорядочить сбивчивые мысли. Растерянный смешок сорвался с его губ.

Халед разгладил кончики усов.

— Помни, это было около двенадцати лет назад. От этих людей сейчас, скорее всего, остались одни кости. Не терзай себя мыслями об их судьбе...

— Мой отец вполне мог быть одним из них, — оборвал Халеда он.

Глаза Халеда расширились.

— Твой отец? Тот, о ком ты говоришь в своих кошмарах? — Он кивнул, осознавая. — Конечно.

— Поэтому ты понимаешь, что я должен спуститься туда. Когда мой легион отправился на восток, я пообещал себе, что найду Отца или воздам почести его останкам.

Повисло долгое молчание, затем печальная улыбка тронула лицо Халеда, и он положил руки на плечи Паво.

— Я понимаю, друг. Так же, как я жажду воссоединиться со своими любимыми, ты чувствуешь, что должен сделать это.

— Это не чувство и не какое-то наваждение. — Он вперил в Халеда немигающий взгляд. — Это уверенность. Я спускаюсь туда.

На глазах Халеда выступили слезы.

— Когда-то во мне горел твой огонь, парень. Много лет назад. — Он моргнул, прогоняя влагу, и придвинулся ближе к Паво. — Если ты решился на это, то знай, что ты не один. Я сделаю все, что смогу, чтобы помочь тебе... — Его слова затихли, и он уставился поверх плеча Паво на ворота камеры.

Ледяной озноб пробежал по коже Паво, когда железные прутья со стоном разошлись. Он поспешно спрятал фалеру в набедренную повязку и развернулся, чтобы увидеть Горзама, трясущегося от ярости. Второй стражник возился с ключами от камеры, в то время как позади пары стояла еще одна фигура. Башу прятал глаза.

— Это были они? — прошипел Горзам.

Башу кивнул.

— Да, это они отравили тебя. Я видел, как они подсыпали варево тебе в воду — они угрожали убить меня, если я расскажу тебе.

Паво отполз в глубину камеры, и Халед присоединился к нему.

— Башу? Нет...

Горзам втопал внутрь и занес кнут. Крики Халеда заглушило свистом шипастых хвостов и треском раздираемой плоти, а густые брызги крови покрыли все в камере. Пока Халед сжимался в комок, Паво попытался схватить его и оттащить от следующего удара, но Горзама было не остановить, и шипы впились в руку Паво, заставив его отшатнуться. Когда

— Двинешься... сдохнешь, — хрюкнул он на ломаном греческом.

Паво морщился от каждого удара, слыша, как крики Халеда становятся слабее с каждым взмахом. В конце концов свист кнута продолжился в полной тишине. Паво был мокрым от крови Халеда, а на лице Горзама застыла капающая багровая маска. Спустя вечность порка прекратилась. Горзам тяжело дышал, уперев руки в колени. Паво увидел остекленевшие глаза Халеда; свет в них угасал. Он потянулся к другу, но Горзам отшвырнул его сапогом.

Гигант испепелил Паво взглядом.

— Я вернусь позже, чтобы спустить шкуру с твоей спины. А потом буду делать это каждый день. Я планирую продержать тебя в живых несколько недель. Хочу посмотреть, как долго человек может жить, когда плоть содрана до костей. — Он кивнул второму стражнику и ткнул пальцем в изувеченную, освежеванную массу, которой стал Халед. — Живей; потащили этого пса к шахте.

Они подняли неподвижное тело, и под лязг тюремной двери исчезли.

Паво уставился на место, где мгновение назад был Халед. Плоть на его собственной руке, куда пришелся удар, была разодрана до кости. Свежие шипы, с тошнотой осознал он. Он поймал себя на том, что поспешно молится Митре, чтобы Халед был уже мертв и не страдал, когда его сбросят в главную шахту.

— Молю, чтобы ты вскоре встретился со своей семьей, друг, — всхлипнул он, чувствуя, как холод сковывает сердце.

Он вытер слезы, затем снова достал фалеру, переводя взгляд с нее на пол камеры и думая о том, что может скрываться глубоко внизу.

Седьмая камера манила его. Ничто его не остановит.

Ничто.

Глава 15

По гимнасию разносилось эхо шарканья ног по песку. Галл и Карбо кружили, встав спина к спине; их глаза следили за тремя пуштикбанами, которые крались вокруг них. Троица была облачена в полные бронзовые доспехи, и тот, что с молотом, направлял двух других отрывистыми командами. Галл и Карбо противостояли им в одних набедренных повязках, шлемах, со спатами и маленькими круглыми деревянными щитами. Больше ничего.

Галл взглянул на затененную зону с одной стороны тренировочного двора. Там наблюдали Рамак и Тамур. Как всегда, Тамур казался воодушевленным какой-то риторикой, которую Рамак шептал ему на ухо, сжимая кулаки так, словно душил невидимого врага. После шести недель заключения Праздник Железа был всего через неделю. Арена у подножия акрополя была почти готова. Теперь казалось, что архимаг и спахбад хотели отрепетировать славную бойню своих римских пленников. Пуштикбаны жадно ухмылялись — словно надеялись, что это может стать чем-то большим, чем просто репетиция.

Внезапно воин с шипастым молотом рванулся вперед и обрушил оружие вниз. Галл вскинул руку со щитом и ощутил удар, подобный падению скалы. Он рухнул на колени; щит разлетелся вдребезги, наполовину осыпавшись. Превозмогая онемение, он рванулся вверх, впечатывая осколки умбона в лицо пуштикбану. Воин пошатнулся, рыча и занося молот, словно для смертельного удара.

— Никакой крови, не сегодня! — встал и крикнул Рамак.

Воин с молотом, казалось, сжался под взглядом Рамака. Он опустил оружие и презрительно ухмыльнулся:

— Ты делаешь только хуже себе, римлянин. На празднике ты будешь страдать, и последнее, что ты увидишь — мое лицо. Я буду улыбаться, вышибая тебе мозги. — Говоря это, он провел пальцем по острию шипа на своем молоте.

В этот же миг другой пуштикбан описал копьем дугу, целясь Карбо по голеням. Центурион перепрыгнул через древко, но при приземлении третий воин сделал выпад, распоров Карбо бедро. Карбо не смог сдержать крика боли и пошатнулся, с трудом удерживаясь на ногах.

Рамак подался вперед.

— Я сказал: хватит! Я хочу, чтобы в день своей смерти они вышли на арену без посторонней помощи.

Трое пуштикбанов повернулись, пали ниц перед архимагом и поцеловали землю.

— Но покажите мне, как вы с ними расправитесь, — закончил Рамак, и хищная ухмылка растянула его губы.

Трое пуштикбанов поднялись. Воин с молотом хрустнул шеей, наклонив голову вправо и влево. Один из его товарищей взмахнул копьем, выбив спату из руки Галла, а другой упер острие Галлу в горло, тесня его назад, пока тот не ударился лодыжками о камень для казней.

— На колени, — выплюнул копьеносец.

Не имея иного выхода, Галл опустился на колени и положил голову на камень. От смрада засохшей крови и внутренностей, коркой покрывавших грязную глыбу, к горлу подкатила тошнота. Копьеносец отступил, и Галл почувствовал, как сапог воина с молотом придавил его шею. Рядом точно так же прижали к земле Карбо; двое копьеносцев наставили острия оружия в грудь центуриона.

Галл стиснул зубы, глядя, как воин с молотом заносит бронзовое оружие. Он не отвел взгляда. Палач оглянулся на Рамака и Тамура в ожидании одобрения, затем ухмыльнулся и взревел. Молот со свистом обрушился вниз и замер — шип остановился всего в дюйме от виска Галла.

Воин с молотом расхохотался и поднял глаза на наблюдающих господ.

— Архимаг, Спахбад! Вот так мозги римлянина разлетятся по песку. Это будет славный праздник. В грядущие годы я буду потчевать своих людей, — он нажал сильнее, вдавливая сапог в горло Галла, — байками о том, как этот жалкий червь молил о пощаде.

И все же Галл не отвел взгляда.

***

Паво бил киркой по соляному забою на краю пещеры. Соль ела глаза, набивалась в легкие и огнем жгла сочащиеся раны, оставленные кнутом Горзама. Крики Халеда все еще эхом отдавались в каждой мысли, и каждое мгновение бодрствования Паво посвящал исполнению клятвы, данной погибшему. Седьмая камера, твердо решил он, глядя на главную шахту, или смерть.

Он услышал, как по пещере раскатился хриплый хохот Горзама, и обернулся: гигант болтал со своими сослуживцами. Затем взгляд Паво скользнул дальше, вверх по стене пещеры. За прутьями камеры наверху мелькнула тень. Башу! Наградой за гнусное предательство стала лишь эта камера, расположенная чуть выше, чем его прежняя нора. До сих пор вероломный пес держался от Паво подальше. «Разумная стратегия, тварь», — поморщился он, отворачиваясь обратно к соляному забою.

Острая боль кольнула бедро; он едва успел сдержать вскрик и поправил спрятанную под повязкой пластину заостренного камня. Это был бритвенный камень Халеда. Паво нашел подобие точила, чтобы довести кромку до совершенства. В последнюю неделю он почти не спал между сменами, раз за разом затачивая лезвие. Всё ради этого момента.

Он вонзил кирку в глыбу

В одно мгновение он шагнул в пустую корзину на идущем вниз тросе и присел на корточки, чтобы спрятаться. Корзина качнулась и скрипнула, принимая вес, и начала спуск. Четвертая камера исчезла, мимо поплыли зубчатые стены главной шахты. Он затаил дыхание, когда шахта расширилась, переходя в пятую камеру, и выглянул за край корзины. Здесь было темнее, а потолок нависал ниже, чем там, где все это время работал Паво. Каменные и соляные столбы перекрывали обзор, и, к счастью, одна такая колонна частично заслоняла подъемник от остальной части пещеры.

Он посмотрел на штабель корзин у подъемника. Там, сгорбившись, застыла одинокая темная фигура. О Суре не было ни слуху ни духу с момента их провалившегося побега. Паво прищурился и был уверен, что видит светлый локон.

— Сура, — прошептал Паво.

Сгорбленная фигура выпрямилась и резко развернулась. Это был не Сура. Стражник-альбинос злобно оскалился и потянулся за копьем, прислоненным рядом.

Сердце Паво сжалось от паники. Он выпрыгнул из корзины — подъемник задрожал у него за спиной — и нанес отчаянный удар справа в челюсть стражника. Удар был жестоким, костяшки пальцев хрустнули. Стражник пошатнулся, оглушенный, и набрал воздуха в грудь, чтобы поднять тревогу. Но крик так и застрял у него в глотке: увесистый кусок соли обрушился ему на голову сзади, разлетаясь в пыль и тысячи мелких осколков. Стражник рухнул, а на его месте возник Сура, кашляя от соляной взвеси.

Сура уставился на него с нескрываемым изумлением.

— Паво... какого дьявола? Ты что здесь делаешь? — прошипел он, бросая быстрые взгляды по обе стороны от соляной колонны. Там, склонив головы, работали рабы. Среди них расхаживали надсмотрщики, рыча и щелкая кнутами. Но, похоже, никто не заметил происшествия.

Сура схватил лежащего стражника под мышки и кивнул на его ноги.

— Бери за лодыжки, надо убрать его с глаз долой.

Они оттащили стражника в тень за колонну и присели рядом. Их сухое, сиплое дыхание на мгновение стихло.

— Я не хотел втягивать тебя в это, не хотел, чтобы так вышло, — сказал Паво, указывая на тело. — Я просто хотел сказать тебе, что иду вниз. На самое дно этой ямы.

— Седьмая камера? — вытаращил глаза Сура, затем постучал пальцем себя по груди. — И это меня еще называют безумцем?

— Сура, — он сжал предплечье друга. — Туда отправили легионеров... легионеров, которые знали, где находится свиток. Около тринадцати лет назад. И мой отец вполне мог быть одним из них. Халед рассказал мне, перед тем как они...

Сура судорожно сглотнул.

— Ты уверен? — Он нахмурился. — Паво, тринадцать лет внизу... — начал он, качая головой.

Паво смотрел на него немигающим взглядом.

Сура умолк и кивнул.

— Я понимаю.

Его глаза забегали по земле, затем он поднял взгляд:

— Но я иду с тобой. Когда этот очнется или его найдут, я все равно покойник — его приставили следить лично за мной, — сказал он, поднимаясь из тени и вытягивая моток веревки из верхней корзины в штабеле. — И нам понадобится вот это. Я слышал разговоры стражников: в седьмую камеру нет лестницы, ни входа, ни выхода. Только тьма и обрыв глубиной в шестьдесят футов.

— Я не хочу, чтобы ты пострадал из-за... — начал Паво.

Сура схватил его за руку, останавливая.

— Ты делаешь это ради отца, Паво. Позволь мне сделать это для тебя, брат, — закончил он с фирменной ухмылкой, скрывшей напряжение на его усталом лице.

Паво сжал руку Суры в ответ.

— Идем.

Он скользнул в корзину на опускающемся тросе и присел ниже края; Сура сделал то же самое в следующей корзине. Они оставались незамеченными, пока спускались в шестую камеру. Здесь движение замедлилось. Канат, идущий вниз, обогнул полированное деревянное колесо, и корзины снова начали подниматься. Паво выглянул из-за края — в этой камере, самой темной из всех, где он бывал, стражников поблизости не было. Он выпрыгнул и вздрогнул, оказавшись лицом к лицу с таращащимся на него рабом, который тащил полную корзину соли. Мужчине, вероятно, было немногим больше сорока, но шахты превратили его в жалкое подобие человека — он выглядел вдвое старше. Тощий как жердь. Струйки засохшей крови запятнали его жесткие усы и бороду. Губы Паво шевельнулись, чтобы что-то сказать, когда Сура выпрыгнул из другой корзины и встал рядом.

Но раб заговорил первым:

— Когда я был молод, я мечтал сбежать, — он поднял дрожащую руку и указал на диск света высоко наверху. — Но я мечтал подняться наверх... а вы идете не в ту сторону! — выдал он и разразился приступом болезненно сухого, каркающего хохота, обнажая окровавленные зубы.

— Идем, — сказал Сура, хмуро глядя на безумца и пятясь вокруг края главной шахты. — У нас мало времени.

Паво проследил за вытянутым пальцем Суры и увидел смутные очертания троих стражников, шагающих сквозь мрак; они пока не подозревали об их присутствии.

— Как мы спустимся? — Паво посмотрел в черную бездну внизу, а затем начал искать выступ, к которому можно было бы привязать моток веревки. Его взгляд зацепился за зубчатый скальный карниз, нависающий над шахтой. — Вон там, как насчет него?

— Нет, я видел, как здешние камни крошатся под весом человека. Но мы можем зацепиться за ту штуку, — Сура указал на колесо блока в центре главной шахты.

Железная ось соединяла его с шестерней, зубья которой цепляли другое колесо, установленное под углом к первому. От основания этого второго колеса уходил вниз толстый вертикальный деревянный брус, утыканный железными штырями; он вращался, приводя в движение всю систему блоков. Этот мощный столб исчезал во тьме внизу.

Паво вздрогнул, услышав полные боли стоны снизу, где этот столб, несомненно, заканчивался.

— Что это? — прошептал он.

— Ты думал, подъемник работает по воле персидского

Паво взялся за конец веревки, а Сура ухватился за участок на шесть футов выше.

— Готов!

Они осторожно подошли к краю черной пропасти и шагнули вниз. На мгновение они стали невесомыми, падая, как и многие несчастные, сброшенные сюда Горзамом. Внезапно мир вокруг Паво дернулся. Кости в руках затрещали и застонали, плечи едва не выскочили из суставов. Он проскользнул на несколько футов вниз, но затем удержался. Веревка качнулась поперек шахты, мимо вращающегося деревянного столба, затем обратно, и наконец замерла; Паво болтался в темноте рядом со столбом, Сура висел на несколько футов выше. Дыхание застыло у них в легких, когда они услышали шарканье сапог наверху. Паво глянул вверх: трое стражников подошли к тому месту, где они стояли всего мгновение назад. Он видел, как их морщинистые лица оглядываются по сторонам, затем щурятся в шахту, прямо на него, но не видят ничего, кроме черноты.

— Что здесь происходит? — спросил один из стражников.

Паво понял, что они пристали к безумному рабу.

— Ничего, ровным счетом ничего, кроме той же каторги, которой я наслаждаюсь последние пять лет.

— Мы слышали, ты с кем-то разговаривал, — прорычал другой стражник.

Поток пыли, соли и щебня посыпался мимо Суры и Паво. Паво посмотрел вверх и увидел, что безумца держат за горло над пропастью: спиной к шахте, ноги на самом краю, руки широко раскинуты для равновесия.

Сухой смешок опровергал любой страх, который мог бы чувствовать этот человек.

— Я говорю со многими людьми, когда работаю один. Мертвые ходят здесь, знаете ли. Многие из них когда-то были моими друзьями. Дайте мне упасть, тогда я смогу присоединиться к ним и освободиться от этого места.

Стражник зарычал, затем оттащил мужчину от края и толкнул прочь.

— Работай усерднее, старик — сегодня я жду от тебя пятнадцать корзин. Если нет, то отведаешь моего кнута.

После короткого молчания стражники отошли от края шахты, и их шаги затихли.

Во мраке Паво едва мог различить Суру, цепляющегося за веревку в нескольких футах над ним; глаза друга были широко раскрыты. Оба с облегчением выдохнули, затем Сура жестом показал спускаться. Паво скользил вниз по веревке, пока вокруг не осталась лишь тьма. Воздух здесь был совершенно спертым и мертвым, и к тому же странно холодным. Он посмотрел вверх и понял, что больше не видит диска света. Как глубоко они спустились? На мгновение ему представилось, что шахта бездонна, и мысль о вечном падении во мрак заиграла с его воображением. Он сжал веревку крепче и стал спускаться осторожнее. Наконец он достиг конца каната и замер, цепляясь за истрепанные волокна.

— Веревка недостаточно длинная! — прошипел он вверх Суре.

— Что? Нет, я сам слышал слова стражников. Шестьдесят футов, так они сказали, я уверен.

Паво осторожно вытянул ногу в темноту внизу, пытаясь нащупать землю. Ничего.

— Тогда почему под моими ногами нет зе... — истрепанный конец веревки выскользнул из рук. Хватка подвела его, и он рухнул вниз. Ужас падения во тьму был настоящим. Он замахал руками и набрал воздуха, чтобы закричать. Но прежде чем крик успел вырваться, он с хрустом приземлился на твердую почву всего в паре футов ниже.

Он поднял голову; все плыло перед глазами. Чувство облегчения нахлынуло на него лишь для того, чтобы тут же исчезнуть: из окружающего мрака к нему двинулись три темные фигуры с протянутыми руками. Он схватился за заточенный бритвенный камень, вырывая его из набедренной повязки. Ближайшая фигура потянулась к нему, и он полоснул по ней. Другая схватила его за плечи. Камень упал на землю. Ужас вскипел в груди, и крик рванулся из легких. Грязная ладонь зажала ему рот, заглушая звук.

***

Зосима поднял взгляд от соляного гребня, на мгновение оперевшись локтем на кирку.

— Ты совсем спятил, черт тебя дери? — прошипел Феликс рядом с ним. — Пригни башку, иначе лишишься ее!

— Да, — прошептал Кводрат неподалеку, — не привлекай их внимания.

Но Зосима проигнорировал их, сузив глаза и глядя на лежащее тело у главной шахты и на отсутствие Суры, который должен был принимать корзины у подъемника. Другой стражник что-то кричал с противоположной стороны камеры; его лицо сморщилось от подозрения, когда он тоже заметил эту сцену. Этот стражник обошел край главной шахты, направился к подъемнику и замер. Он уставился на лежащее тело, затем присел, тряся неподвижную фигуру.

— Если это Сура спит на посту... — прошептал Феликс рядом с Зосимой.

Кводрат теперь тоже высунулся из укрытия, чтобы посмотреть вместе с ними.

— Это не Сура, — он ткнул пальцем в лежащего, который теперь вяло приходил в себя; его мертвенно-бледная кожа и белые волосы стали видны, когда он сел. — Это стражник — и кто-то выбил из него всю дурь.

— Кто-то? Да уж, Сура, — простонал Феликс.

В этот момент встревоженный стражник встал и сжал копье, озираясь по сторонам. Его оглушенный товарищ бормотал что-то снова и снова.

— Они пошли вниз, зови Горзама, — прохрипел он еще раз.

Услышав это, встревоженный стражник поспешил вверх по лестнице в камеру над ними.

— Я не ослышался? — Зосима вытаращил глаза. — Они спустились в главную шахту? Они — это Сура и...

— Паво! — закончили за него Феликс и Кводрат.

Их глаза сверкнули, когда они переглянулись, сжимая кирки. Каждый думал об одном и том же.

***

Рука соскользнула со рта Паво, когда его глаза привыкли к темноте. «Рабы», — понял он, разглядев покрытые грязью черты лица человека перед ним. Миндалевидные глаза, почти лишенные цвета, доминировали на его изможденном лице. Волосы были жидкими и взъерошенными, бороду спутали колтуны. Он был стар, но узловатые мышцы, казалось, натягивали кожу, а спина была широкой и сгорбленной, как у вьючного животного; на нем была лишь истрепанная набедренная повязка. Человек приложил палец к губам.

— Молчи. Стражники слышат всё, — прошептал он на парси, указывая пальцем вверх на шахту.

Позади этого человека и двоих, что были с ним, три другие сгорбленные фигуры стонали, как волы, вращая огромное деревянное колесо. Каждый налегал на рукоятку, торчащую из этого колеса, вращая его и обитый железом столб, который приводил в движение

Шаги захрустели по пыли в камере наверху. Лицо человека с миндалевидными глазами вытянулось, его белесые глаза забегали. Лай стражника эхом прокатился вниз по шахте.

— Запустите блок, или я спущусь туда со своими товарищами. Мой кнут хочет пить!

Двое других, схвативших Паво, поспешили обратно к пустым рукояткам на колесе. С болезненным кряхтением они вернули подъемник к жизни; грохот и скрип корзин возобновились. С низким рычанием, а затем затихающим хрустом шагов, стражник наверху ушел.

Как только шаги стражника стихли окончательно, рядом с Паво с глухим стуком приземлился Сура, напугав человека с миндалевидными глазами, который тут же вскинул кулаки, готовясь к драке.

— Всё в порядке, — поспешно сказал Паво по-гречески, пряча заостренный камень обратно за пояс набедренной повязки, — он один из нас.

— Кто? — прошипел Сура, моргая. — Я ни черта не вижу!

Услышав это, человек с миндалевидными глазами шагнул вперед, хмурясь. Он протянул руки к лицу Суры и провел кончиками пальцев по его чертам.

Сура попятился, пока не наткнулся на каменную колонну.

— Убери руки... — начал он.

— Ты не перс, — оборвал его мужчина.

Дыхание перехватило в горле у Паво и Суры. Человек говорил по-гречески. Не на ломаном греческом с акцентом, как персы, которых они встречали в этих землях. На греческом языке Империи.

Кожу Паво покалывало, когда он разглядел орлиный нос и бледную кожу под слоем грязи на лице мужчины.

— И вы тоже.

— Я уже не совсем уверен, кто я такой, после стольких лет во тьме, — сказал мужчина, затем повернулся к Паво, проводя пальцами по его челюсти, а затем по лбу. Когда он провел пальцем по клювообразному носу Паво, его лоб прорезала морщина. — Интересно...

Паво вгляделся в каждого из мужчин, работающих на колесе. Казалось, их было шестеро, считая этого человека.

— Вы легионер? Это ваши товарищи?

— Да, братья до самого горького конца, — он сухо указал в сторону колеса.

— Значит, вы из Второго Парфянского легиона.

Лишь на мгновение лицо мужчины просветлело.

— Я Квинт Кловий Арий из второй когорты, второй центурии. — Затем свет покинул его, и плечи поникли. — Эти люди, которых ты видишь перед собой — всё, что осталось от моего гордого легиона. Много времени прошло с тех пор, как я в последний раз видел их, — печально сказал он, проводя рукой по своим белесым, незрячим глазам.

Сердце Паво колотилось о ребра, и он снова и снова смотрел на людей у колеса. Когда каждый из них с усилием проходил мимо, вращая колесо, он видел одни и те же незрячие глаза, мозолистые ноги, шаркающие по пыли. Их лица были освещены во мраке ровно настолько, чтобы Паво мог видеть. Видеть, что ни один из них не был Отцом.

Сура взял инициативу на себя, шагнув вперед и положив руку на плечо Паво.

— Здесь внизу больше никого нет? — спросил он Ария.

— Никого, кроме горстки в этом гнилом месте, — ровным голосом ответил Арий, раскинув руки в сторону черноты вокруг колеса.

Слова вонзились в сердце Паво ледяным клинком.

— И точно никакой стражи? — продолжил Сура.

Арий устало улыбнулся.

— Стражники отказываются работать в этом месте. Они приходят навестить нас, да, обычно чтобы раздать наказания, если блок идет медленно или останавливается слишком надолго. Единственные другие посетители, которых мы принимаем, это... — он протянул руку во тьму, окружающую колесо.

Паво вгляделся в эту черноту. Наконец он различил гнездо острых каменных пиков, кольцом окружавших колесо и подножие главной шахты рудника. Словно огромные зубы, торчащие из земли, в два человеческих роста высотой.

— Сталагмиты, — сказал Сура рядом с ним, дотрагиваясь до одного из них.

Паво в оцепенении побрел к шипам. В этот момент он уловил исходящий от них сырой металлический смрад. Он отпрянул, дыхание перехватило.

— Какого дьявола?

Зубчатые каменные пики были усеяны белыми осколками, похожими на битую глиняную посуду. Но это была не посуда. Черепа скалились, раздробленные и треснувшие. Скелеты лежали, пронзённые через ребра там, где они упали. Размозженные кости валялись грудами, как хворост. Паво обернулся, видя этот ужас повсюду вокруг. Некоторые тела были свежее — блестели красным или темно-коричневым, и крысы трудились, сдирая последнюю плоть с костей. Значит, это место упокоения каждой души, сброшенной в шахту. Паво отвернулся от этой сцены, тут же подумав о бедном Халеде. Его взгляд упал на большую кучу останков животных возле колеса — куриные кости и множество крысиных.

— По крайней мере, Горзам хорошо нас кормит, — с горечью произнес Арий, указывая на останки животных. Рядом стояло ведро с водой, наполовину полное; похоже, его спустили из камеры сверху. — И поит нас тоже вдоволь — как фермер своих волов. Ибо если блок не будет вращаться и поднимать соль на поверхность, он познает гнев своего хозяина.

Паво посмотрел на Ария и пятерых мужчин рядом во мраке у колеса.

— И все же вас так мало?

Арий кивнул:

— Когда нас впервые прислали сюда, нас было больше. Тех, кто погиб вскоре после этого, мы хоронили как могли в острых скалах. Когда тела сбрасывали сверху, мы тоже старались хоронить их, чтобы воздать почести. Но когда мы потеряли зрение, мы потеряли возможность оказывать мертвым такое уважение, отличать одно разбитое тело от другого.

— Вы хоронили своих товарищей там? — Паво снова повернулся к гнезду сталагмитов и грудам скелетных останков. Холодный палец провел по его позвоночнику, когда он вспомнил свою клятву.Даже если только ради того, чтобы забрать твои кости, Отец, я найду тебя.— Значит, человек, которого я искал, тоже лежит там.

— Ты пришел сюда в поисках кого-то? — Арий нахмурился, затем его лицо скривила сардоническая полуулыбка. — Я все гадал, зачем кому-то по доброй воле спускаться сюда.

Паво почувствовал, как ноги сами несут его; глаза были прикованы к мешанине останков на каменных шипах, рука тянулась вперед.

— Я пришел сюда за Меттием Вителлием Фалько.

— Фалько? — ответил человек с миндалевидными глазами; в его голосе прозвучало узнавание.

— Да, он был моим отцом, — сказал Паво, приседая на корточки, чтобы всмотреться в груду костей.

—

— Нет, — Паво покачал головой, — его отправили сюда. Я знаю это.

— Паво, — ахнул Сура.

— Прости, Сура. Я ошибался. Всё это было зря. Тебе не стоило спускаться сюда со мной...

— Паво! — снова прошипел Сура, затем вцепился рукой в плечо Паво, разворачивая его.

Паво выпрямился, хмуро глядя на друга, затем проследил за вытянутой рукой и указующим пальцем Суры. Там, из теней на дальней стороне колеса, шаркающей походкой вышла седьмая фигура.

Дрожь осознания пробежала по спине Паво; семь рукояток на колесе... семь человек!

На этом была рваная тряпка, напоминающая римскую тогу. Он нес плоский кусок сланца с жалкой кучкой окровавленных обрезков крысиного мяса. Он был седым. Длинные, густые, спутанные локоны покрывала корка соляной пыли, плечи были перекошены, а спина сгорблена, как у остальных. Когда мужчина поднял голову, у Паво оборвалось все внутри. Он уставился на старое, усталое лицо, на покрытые спекшейся кровью глазницы там, где когда-то были глаза. Жесткая борода под ястребиным носом, который был сломан много раз. Клеймо на его узловатом, шрамированном бицепсе.

II Парфянский Легион.

Сердце Паво грохотало, словно боевой барабан. Горячий поток слез хлынул по щекам, прокладывая борозды в белой корке соляной пыли.

— Отец?

— Я же говорил тебе, — сказал Арий рядом, положив руку ему на плечо и тепло похлопав, — ты не найдешь Фалько среди костей. Он живучий сукин сын, который отказывается подыхать, как и все мы!

Паво слышал слова Ария как далекое эхо. Отец подошел к нему, протягивая одну трясущуюся узловатую руку; широкий потертый кожаный браслет свободно болтался на жилистом запястье. Он ничего не сказал, затем накрыл своими ладонями руки Паво.

— Неужто это очередной сон издевается надо мной? — произнес Фалько тем хриплым, низким голосом, которого Паво не слышал с детства.

Паво покачал головой, но не смог ответить — губы дрожали. Он сжал фалеру и прижал ее к рукам Отца.

Фалько стиснул фалеру; глубокая складка пролегла между бровей, когда он провел пальцем по гравировке. Наконец он потянулся, чтобы коснуться горячих слез на щеках Паво.

— Сын?

— Отец, я... — слова растворились, и они с Фалько обнялись.

Объятие было долгим и крепким, оба мужчины рыдали. Мириады воспоминаний взорвались в голове Паво. Прошлое, тепло солнца на коже, когда они с Отцом гребли в водах Пропонтиды, радость от возвращения Отца из похода, игры на улицах с друзьями под его любящим взглядом. Затем он вспомнил последний раз, когда обнимал Отца вот так, за год до Безабды; он едва доставал до груди широкому воину в свежесмазанном доспехе, от чьих спутанных каштановых волос пахло древесным дымом и пылью. Теперь он возвышался над Отцом почти на голову. Годы в этом темном Аиде собрали свою дань.

— Теперь ты воин, — всхлипнул Фалько, словно читая его мысли.

— Столько лет, Отец. Столько лет я думал, что ты мертв, — Паво покачал головой, когда они отстранились. Рой вопросов закружился в голове. — Твои глаза... — Паво поднял руку, пальцы замерли перед окровавленными глазницами. Воспоминания о кошмаре ворвались в мысли. — Это сделал Горзам?

Фалько сухо улыбнулся.

— Горзам? Нет. Он в ответе за множество шрамов, что исполосовали мою спину, и за то, что отправил меня и моих людей в эту камеру. Но если бы эта безмозглая тварь взялась нагревать железо, чтобы выжечь мне глаза, он бы, несомненно, схватил его за горячий конец и покалечил сам себя. Нет, это случилось до того, как меня привезли в шахты. После падения Безабды нас с людьми отвели в Бишапур. Нас провели в цепях перед спахбадом в его дворце, а затем отвели в Храм Огня. Из меня сделали пример для устрашения. Персидский архимаг, он поднял раскаленное железо из Священного Огня... — его голова поникла в поражении. — Его лицо было последним, что я видел в жизни.

Паво затрясся от ярости.

— Рамак?

Фалько схватил его за плечи.

— Паво, не злись... — сказал он и зашелся в приступе кашля. Кашель был сухим и скрежещущим, с каждым выдохом вылетали густые сгустки крови. Болезнь легких, похоже, глубоко вонзила когти в его грудь.

Паво видел кровь, но не мог разобрать цвет во мраке. Красная или черная? Он склонил голову и прижался губами к фалере, тщетно пытаясь подавить ярость. Затем всплыл другой вопрос.

— Вот это, — он поднял фалеру, — ты послал её мне?

Фалько протянул руку, нащупал бронзовый диск и снова сжал его в ладонях.

— Я, Паво.

— Старуха, как она донесла её отсюда до Константинополя? — Паво вспомнил иссохшую старую женщину, которая подошла к нему и вложила предмет ему в ладонь в тот день, когда его продали в рабство.

— Старуха? Так это была она? Я был слеп, когда она пришла ко мне. По правде говоря, я гадал, реальна ли она вообще, или это просто голос в моей голове.

Глаза Паво метались из стороны в сторону, пытаясь осмыслить все это.

Фалько вложил фалеру обратно в руки Паво.

— Неважно, как вещь попала к тебе. Важно, что она была у тебя эти последние годы. Я молился, чтобы она дала тебе силу, чтобы помнить меня и всё, чему я тебя учил. Я никогда не чувствовал такой вины, какая накрыла меня, когда меня впервые спустили сюда. Я понял, насколько ты будешь одинок, так далеко отсюда.

Паво кивнул, засовывая фалеру за пояс набедренной повязки; слезы капали с подбородка.

— Отец, фалера, память о тебе. Они сделали меня всем, кто я есть сегодня. Я никогда не был одинок.

— Это греет мое сердце, как само солнце, — вздохнул Фалько, положив обе руки на плечи Паво. Затем его лицо исказилось от тревоги. — Но я никогда не желал затягивать тебя сюда, в этот богами проклятый край. Воистину, мои редкие моменты покоя и сна в этом месте были отравлены кошмарами о том, как ты отправляешься искать меня. Каждый раз я видел тебя, тянущегося ко мне...

— Через дюны, — закончил за него Паво.

Отец ахнул.

— Прежде чем поднималась песчаная буря.

— И хоронила нас обоих глубоко под песками Персии, — снова закончил Паво.

Озноб пробежал по коже Паво, когда он и Отец увидели реальность кошмара. Паво взглянул вверх на главную шахту. Ничего, ни проблеска света.

— Как ты оказался в этой камере, Отец? Что ты сделал, чтобы так настроить стражу против себя?

Фалько слабо вздохнул.

— Нас предали.

Паво нахмурил лоб.

— Предали? Кто?

— Теперь это не имеет значения. Тебе не стоило приходить сюда, Паво, — прошептал Фалько.

Сверху, словно подтверждая предостережение Фалько, раздался хор криков. Затем послышалось шарканье ног, бегущих к шахте.

Паво бросил взгляд на Суру. Сура посмотрел в ответ.

— Они нашли тело стражника, — сказали они в унисон.

Раздался скрежет тростника о камень, становясь все громче и громче, пока основание лестницы с глухим стуком не опустилось рядом. Паво оттеснил Отца от лестницы; Сура и другие рабы отошли вместе с ним.

— Клянусь богами, — челюсть Ария отвисла. — Они идут за нами! Им уже мало просто помахать кнутами.

— Значит, пора, — прорычал Фалько, когда группа попятилась к кольцу сталагмитов, — мы должны идти в проход. — При этих словах он ткнул пальцем вниз.

— В проход? — Лицо Ария заметно побледнело. — Нет, там нас ждет смерть, несомненно?

— А что такое жизнь здесь внизу, если не медленная, мучительная смерть? Ты один из храбрейших людей, с кем я сражался бок о бок, Арий, и все же ты забыл свою доблесть в этом месте. А теперь идем! — прошипел Фалько, пятясь от тростниковой лестницы и увлекая Паво за собой.

Лестница перед ними прогнулась и заскрипела: отряд пока еще не видимых фигур в спешке спускался вниз.

Паво спотыкался, отступая назад и следуя за Фалько и остальными к краю кольца сталагмитов. Здесь узкая тропа вилась сквозь зубчатые обломки.

— Ступай осторожно, — сказал Фалько, наклоняясь, чтобы поднять узловатую трость, прислоненную к первому из сталагмитов, а затем используя ее, чтобы прощупывать путь через тесный коридор в лесу камней.

Зубчатая земля ощущалась как тупые лезвия под подошвами Паво. Вскоре неровная почва сменилась сухим хрустом костей и влажным скольжением гнилых хрящей под ногами, когда они проходили над ямой с трупами внутри кольца сталагмитов. Вонь смерти здесь была невыносимой. Тропа была непредсказуемой, и каждые несколько шагов кто-то скользил или спотыкался, но через несколько сотен футов сталагмиты стали короче, тупее, и среди них больше не было трупов мертвых рабов. После этого земля выровнялась, и впереди показалась небольшая пещера. Паво услышал гул голосов преследователей и хотел поспешить вперед, но Фалько одернул его, не дав сделать следующий шаг.

— Медленно, Сын, — прошипел он.

Он вытянул руку, чтобы постучать тростью по белой круглой подушке из соляного порошка, над которой занеслась нога Паво, затем наклонился и поднял небольшой камень.

Паво нахмурился, когда Фалько бросил камень на соляную подушку. Камень лежал неподвижно мгновение, затем соль под его весом сморщилась, и через удар сердца его засосало вниз — он исчез, словно его никогда и не было.

Паво кивнул, затем повернулся к Суре.

— Медленно. Ступайте след в след за отцом.

Они осторожно пробирались между соляными кочками, разбросанными по полу. Он всмотрелся в темноту впереди и увидел, что пещера сужается и немного уходит вниз; стены быстро сходились, а потолок опускался все ниже, пока не навис почти над самой головой.

— Куда мы идем? — прошипел Сура.

— Боюсь, ты не пошел бы за мной, если бы я сказал, — ответил Фалько.

В этот миг позади, со стороны кольца шипов у колеса, раздались сердитые голоса.

— Найти их! — проревел Горзам.

Фалько и Арий ускорили шаг, ведя товарищей; Паво и Сура замыкали шествие. Они спешили вперед, пока пещера не превратилась в узкий лаз. Кристаллы соли, усеивавшие стены, давали едва заметный отблеск, помогая огибать смертельные соляные ямы на полу сужающегося прохода. И было кое-что еще — лужи черной, блестящей жидкости. Затем Паво увидел впереди какой-то блеск. Сплошная стена соляного кристалла перегораживала коридор. Тупик.

— Отец? — выдохнул он. Позади гулким эхом приближались шаги отряда Горзама.

Фалько, казалось, не обратил на него внимания и продолжал простукивать путь тростью, пока не уперся в тупик. Другие рабы подошли вместе с ним, ощупывая соляной забой. Они наткнулись на один крупный кристалл — размером с человека, — прислоненный к тупиковой стене, и принялись тыкать в него и толкать.

Сура вытаращился на это, потом на Паво, потом назад по коридору, на скопление приближающихся темных фигур. Один из задних нес факел, и свет от него был ослепительным, в мгновение ока озарив туннель.

Горзам возглавил атаку, перепрыгивая и петляя между соляными кочками; его рябое лицо исказила ярость, он сжимал копье так, словно пытался задушить его. С ним шло двенадцать стражников, и на лице каждого читалась та же жажда крови. Рядом с ними, как пес, бежал Башу. Он указывал пальцем, повторяя снова и снова:

— Римлянин, я видел, как он спустился сюда. Я же говорил вам! — брызгал он слюной, не сводя холодного взгляда с Паво. — А теперь дайте мне мое место в первой камере!

Горзам замедлил ход, и двенадцать стражников, приближаясь, рассыпались веером по ширине коридора, образовав стену копий. Паво и Сура сделали шаг назад и замерли, чувствуя пятками край соляной ямы. Паво выхватил из-за пояса заостренный камень, подняв его в знак вызова. Сура наклонился, поднял угловатый булыжник и взвесил его в руке, готовясь метнуть.

— Убейте их. Убейте всех! — махнул рукой Горзам в конец коридора.

Двенадцать бросились вперед. Сура и Паво встали плечом к плечу. Наконечники копий устремились к ним, словно клыки хищника. Двое стражников метнули копья; древки со свистом пролетели мимо Паво и Суры, пронзая хрупкие тела двоих товарищей Фалько и забрызгивая тупик коридора кровью. Остальные стражники помчались на Паво и Суру. Паво и Сура издали рев, который украсил бы любое поле битвы. Затем по проходу эхом разнесся звук удара железа о плоть.

Паво почувствовал горячие брызги крови на лице. Он моргнул, глядя на Горзама и стражников, застывших всего в нескольких шагах. Двое крайних стражников пошатнулись и рухнули на землю с кирками, торчащими из спин. Остальные в замешательстве остановились, глядя то на Паво с Сурой, то на своих пораженных товарищей, то через плечо назад.

— Вот что бывает, когда отбираешь у легионера спату! — крикнул знакомый голос.

Паво прищурился и увидел фигуры, бросающиеся в тыл Горзаму. Феликс, Зосима, Кводрат, затем Хабитус, Руф, Ностер и двое других рабов — все с кирками. В глазах каждого горел дикий блеск

— Бей их! — крикнул Феликс, взмахнув рукой, словно командуя когортой.

Они подняли кирки и бросились на строй стражников.

Горзам рявкнул на своих людей; девятеро из них развернулись, чтобы встретить атаку. Два отряда сшиблись: взлетали кирки и кулаки, кололи и рвали копья, кровь брызгала на стены коридора, и проход наполнился разноязычными криками.

Тем временем Горзам и еще один стражник двинулись вперед, чтобы расправиться с Паво и Сурой; Башу жался к ним. Горзам с грохотом рванулся вперед, целясь копьем в живот Паво. Паво уклонился от первого выпада, лезвие лишь оцарапало кожу на животе.

— А, тут потребуется сноровка, — прохрипел Горзам. — Видишь ли, я хочу тебя только ранить. Я хочу, чтобы ты страдал, римлянин — как я и обещал, когда убивал того пса, Халеда. Я спущу с тебя кожу дюйм за дюймом, а потом закопаю по шею в соль, чтобы залечить раны. Вот тогда ты по-настоящему узнаешь, что такое страдание.

Паво опустил голову, вперил взгляд в начальника стражи и сделал выпад. Громадный надсмотрщик в шоке отшатнулся. Но дикий удар Паво заостренным камнем был легко отбит взмахом копья Горзама. Древко с хрустом кости врезалось в запястье Паво. Самодельный клинок вылетел из его хватки в соляную яму позади и мгновенно исчез. Паво попятился, баюкая запястье. Горзам пригнулся и круговым движением древка ударил Паво по лодыжкам. От ослепляющей боли тот рухнул на землю. Горзам нацелил острие копья в сердце Паво.

— Или, может, мне просто прикончить тебя сейчас, чтобы получить удовольствие, глядя, как гаснет свет в твоих глазах... так же, как я сделал, когда сбросил того пса Халеда в шахту. Знаешь, он был еще жив перед тем, как я его скинул.

Сердце Паво колотилось о ребра, дыхание вырывалось короткими, судорожными хрипами сквозь стиснутые зубы.

— Нет, — задумчиво протянул Горзам, переводя острие копья на пах Паво. — Глубокая рана в бедро, и ты истечешь кровью, пока не ослабнешь как ягненок.

Его лицо просияло в предвкушении, когда он вонзил копье вниз. Но тут он нахмурился: оружие со звоном ударилось обо что-то твердое.

Паво тоже нахмурился. Он знал разрывающую агонию от ударов меча и копья. Но здесь не было ничего. Лишь тупая боль.

Горзам поднял копье, свирепо глядя на наконечник, затем на Паво. Медальон-фалера выскользнул из набедренной повязки Паво, помятый и погнутый там, где принял на себя силу удара. Паво схватил его и уставился на предмет, затем ахнул, когда Горзам взревел и занес копье для смертельного удара. Паво перекатился в сторону; острие вонзилось вниз, оцарапав спину. Он попытался встать, но почувствовал, как земля уходит из-под ног. Паника стиснула сердце: он скатился в соляную яму. Он тонул. Соль засасывала его. Он ушел по пояс, затем по грудь. Он посмотрел вверх и увидел, что Горзам с ликованием наблюдает за ним; его смех заполнил проход.

Паво знал, что у него есть всего одно мгновение. Его взгляд зацепился за пятку копья Горзама, лежащую на краю ямы. Он напряг все жилы, потянулся и схватил древко, дергая его изо всех сил. Горзам зарычал, встряхивая копье, но Паво вцепился мертвой хваткой и вытянул себя из соляной трясины. Почувствовав, что ноги свободны, он подтянулся и с силой ударил коленом Горзаму в живот. Огромный надсмотрщик пошатнулся, задыхаясь. Паво, не теряя времени, толкнул его плечом в грудь, отчего тот, размахивая руками, повалился назад — прямо в одну из луж блестящей черной жидкости. Горзам бился, пытаясь добраться до края лужи; его кожа стала скользкой от вязкой жижи. Паво попятился, ища глазами оружие.

Фалько, услышав всплеск, крикнул из конца коридора, где они с товарищами били и кололи соляной кристалл:

— Подожги ее — это черная нефть!

Паво нахмурился, затем увидел факел, который выронил Горзам, всего в нескольких футах. Он наклонился, поднял его и бросил в черную лужу.

Глаза Горзама вылезли из орбит от паники. Он закричал от ужаса, а затем факел воспламенил нефть со свирепым ревом, превратив ее в бушующее пламя. Вмиг коридор озарился, как от маяка; оранжевая ярость вырвалась из лужи.

Паво пошатнулся назад, глядя на бьющуюся, кричащую фигуру посреди огня. Он плюнул на землю.

— Твои последние мгновения — за моего отца, за Халеда и за всех остальных, кто страдал под твоим игом.

Рев Горзама затих, и его тело ушло под пылающую поверхность.

Паво резко развернулся и увидел, как Сура борется с другим стражником, пытаясь перехватить копье. Он нагнулся, подхватил копье Горзама и сделал выпад, вонзая наконечник в живот стражника, оттесняя хрипящего врага от Суры, пока тот с хрустом не впечатался в стену коридора.

— Оружие, ради всего святого! — заорал Сура.

Паво бросил ему копье второго стражника, и они вдвоем бросились в гущу схватки между Феликсом, людьми из XI легиона Клавдия и оставшимися персами. Шестеро стражников все еще держались, сражаясь, словно шакалы, против Феликса, Зосимы, Кводрата, Ностера и Хабитуса. Руф и двое рабов, пришедших с ними, лежали окровавленными грудами на полу коридора.

Паво кинулся на помощь Ностеру, которого теснил яростными выпадами копья один из стражников. Но прежде чем он успел добраться до них, стражник пронзил горло Ностера копьем. Молодой легионер захрипел, вытаращив глаза на своего убийцу, затем осел на колени, и жизнь покинула его. Паво бросился на стражника, но тот развернулся для блока. Древки их копий столкнулись, и противники зарычали, оказавшись нос к носу. Стражник лягнул Паво в колено. Паво пошатнулся назад, затем нырнул в сторону, уходя от следующего выпада, но стражник успел ударить ногой снова, сломав копье Паво. Оказавшись в невыгодном положении, Паво попятился, споткнулся о камень и упал. Пытаясь подняться, он зачерпнул горсть соли и швырнул ее в лицо врагу. Стражник пошатнулся, размахивая копьем из стороны в сторону, ослепленный. Паво схватил расщепленный обломок своего копья, бросился на врага и пронзил ему ребра; острие вышло с другой стороны. Треск костей сопровождался густым всплеском крови, и внутренности вывалились из раны.

Прежде чем перс рухнул на землю, Паво развернулся в поисках следующего противника. Но все было кончено. Остальные стражники лежали неподвижно и тихо. Феликс истекал кровью из раны в животе, но Кводрат и Зосима стояли, как обычно, словно два дуба-близнеца — потные, в порезах и синяках, но живые. Хабитус тоже уцелел; он стоял, согнувшись пополам, и его рвало.

Башу остался единственным из отряда Горзама. Теперь он был зажат между тяжело дышащими легионерами

— Я один из вас, раб! — поспешно закивал Башу; тошнотворная ухмылка противоречила страху в его глазах, руки безвольно повисли вдоль тела.

Паво посмотрел на съежившуюся фигуру. Лишь на мгновение жалость змеей вползла в его сердце. Но тут он заметил блеск кинжала, который предатель прятал за спиной.

— Нет, ты предатель, — каменным голосом ответил Паво и ударил Башу сапогом в грудь, опрокинув его в соляную яму.

Башу взвыл. Через мгновение соль перехлестнула через его руки и ноги. Он забился, пытаясь выбраться, но от этого его затягивало лишь быстрее. В один миг он ушел по шею. Его серебряные глаза вылезли из орбит от паники. Рев ужаса резко оборвался, когда соль хлынула в рот, а затем поглотила голову. Его вытянутая, дрожащая рука исчезла последней. Соляная яма насытилась и вновь замерла.

Тишина заполнила проход; все смотрели на место казни.

— У вас двоих, — наконец слабо произнес Феликс, указывая двумя пальцами на Паво и Суру и зажимая рану другой рукой, — надеюсь, черт возьми, есть план.

Паво растерянно посмотрел на него.

— Нет у него ни хрена никакого плана, — недоверчиво фыркнул Кводрат.

— У меня нет. Но у отца есть, — он кивнул в сторону Фалько. Тот вместе с другими рабами от колеса все еще долбил и бил по соляной стене, перекрывавшей конец коридора.

— У твоего отца? — в замешательстве переспросил Зосима.

Но Паво проигнорировал вопрос и подошел к Фалько. Старики изо всех сил пытались пробиться сквозь кристалл.

— Отец, что это? — спросил он.

И тут он услышал. Точно так же, как слышал это с Халедом. Звук бегущей воды. Но этот был другим — не просто слабый шелест, а рокочущий поток. Яростный, бесконечный, жаждущий вырваться на волю.

Фалько сжал его предплечье.

— Эта шахта создана людьми. Но вокруг нее вьется сеть природных пещер и родников. За этим кристаллом бушует подземная река. Мы годами гадали, ведет ли она еще глубже под землю, в самые темные владения... Или, быть может, — он указал пальцем вверх, — к свободе?

Глаза Паво забегали.

— Кто-нибудь когда-нибудь видел эту реку?

Фалько пожал плечами, указывая на свои пустые глазницы и на своих слепых товарищей.

— Ну, здесь внизу это было бы затруднительно. Но нет, мы годами обсуждали, не сломать ли эту стену. И каждый раз колебались. Она может просто утопить нас и затопить шахты. — Он криво усмехнулся, склонив голову набок. — Хотя и в этом есть свои плюсы.

В этот момент еще один гул голосов и топот ног донеслись с другого конца седьмой камеры, от главной шахты и кольца сталагмитов. Хабитус, пошатываясь, дошел до открытого конца коридора, а затем бросился обратно.

— Еще стражники, по меньшей мере тридцать!

— У нас нет выбора — мы должны пробить этот кристалл, — сказал Арий; его лицо осунулось от страха.

Глаза Паво расширились, и он схватил Фалько за плечи.

— Отойди, и пусть твои люди тоже отойдут.

Фалько нахмурился, затем отвел своих старых товарищей от глыбы.

Паво окликнул Зосиму.

— Господин!

Зосима нахмурился, затем хлопнул Кводрата по руке. Пара подошла и осмотрела соляной забой. Их брови поползли вверх, когда они услышали шум воды.

— Поплаваем или подеремся? — задумчиво произнес Зосима, переводя взгляд с камня на дальний конец коридора и приближающиеся шаги.

— Эх, подраться я уже успел, — пожал плечами Кводрат, разглаживая покрытые солью усы. — А вот помыться мне не помешает.

Они поудобнее перехватили свои кирки, бросив остальные Феликсу, Хабитусу, Паво и Суре. Они набросились на соляной забой, как одержимые. Осколки кристалла летели во все стороны, пыль ослепляла их, покрывая кожу. Рев воды становился все громче и громче, как и грохот сапог стражников. Паво оглянулся и увидел тридцать приближающихся фигур в открытом конце сужающегося коридора; их копья сверкали в свете факелов.

Внезапно всплеск чего-то ледяного у лодыжек заставил его снова повернуться к стене. Он посмотрел вниз и увидел, как пенящаяся вода хлещет из растущей трещины, разливаясь по полу коридора. Расселина в соляном забое была узкой — шириной с лезвие. Он занес кирку, чтобы ударить снова, когда Фалько крикнул из угла тупика, где они с товарищами сбились в кучу.

— Нет, хватит! Назад — сюда!

Паво нахмурился, но тут услышал глухой, зловещий треск, пробежавший по соляной стене. Он, Сура и остальные без лишних слов поняли друг друга, побросали кирки и бросились в угол к Фалько и его людям.

— Готовьтесь! — крикнул Фалько. — Как только пойдет вода, прижмитесь спинами к стене и держитесь крепче!

Стражники были уже в нескольких шагах; они рычали и сыпали проклятиями на парси, некоторые метали копья вперед, и наконечники со звоном ударялись о тупик коридора в дюймах от Паво.

Затем, со свирепым треском, подобным раскату грома, центр соляной стены рухнул. Стражники застыли как вкопанные, вытаращив глаза. В этот миг сухая седьмая камера соляных копей Далаки была затоплена с оглушительным ревом. Подземная река вырвалась наружу, выплевывая куски соли и камня из проема, расширяя его и усиливая поток. Паво и тех, кто укрылся в углу тупика, пощадил свирепый напор реки, но крики стражников захлебнулись: силой наводнения их тела отшвырнуло назад по коридору. Раздался резкий хруст, когда поток швырнул их тела на сталагмиты в другом конце камеры; вода смыла с каменных шипов слои крови, копившиеся там годами.

Паво моргал сквозь брызги; река захватывала коридор. Бешеный напор ослаб, но теперь уровень воды быстро и неумолимо поднимался. Она плескалась у его груди, поэтому они переступали, стараясь встать повыше на камни — голова Паво уже скребла по потолку прохода. Через мгновение вода снова дошла до груди, затем заплескалась у их шей.

— Отец... что теперь? — крикнул он, когда вода с каждым ударом сердца подбиралась все выше, пока не коснулась его подбородка.

— А теперь набери побольше воздуха, приготовься плыть, как я тебя учил, и молись, чтобы боги даровали нам свободу, — ответил Отец.

Паво посмотрел на зияющую дыру, которую река пробила в тупике коридора. За ней лежала тьма.

— Но что если... — вода хлынула ему в рот, а затем накрыла с головой.

Спустя удар сердца воздух исчез, и коридор затопило

Паво поплыл изо всех сил к проему, борясь с мощным течением. Все это время один вопрос звенел в его мыслях: «Что, во имя Аида, находится на другой стороне?»

Он почувствовал, как свод проема чиркнул по пятке, когда он проскальзывал сквозь него. С другой стороны была лишь почти черная вода. Пузыри проносились мимо ушей в грохочущих потоках. Вода жгла глаза, и он различал лишь кружащиеся мутные силуэты и бьющиеся конечности товарищей. Он греб туда, где, как он молился, был верх, но не видел ни признака поверхности, ни малейшего проблеска света.

Он крепко сжал руки Отца. Внезапно течение схватило их, словно невидимый титан, потянув и закружив их тела волчком. После этого осталась лишь чистая тьма. Следующее, что он осознал — они падают. Они стремительно низвергались вниз, все глубже и глубже под землю — в этом не могло быть сомнений. Они рискнули и проиграли. Тот глоток воздуха, что он успел ухватить, потерял свежесть, и теперь огнем жег грудь, требуя замены. Паника настаивала, чтобы он открыл рот и закричал, чтобы снова вдохнуть, но затем другой поток врезался в него сбоку, оторвав от Отца и увлекая дальше с огромной скоростью. Он кувыркался, пока не потерял всякое чувство направления. Верх, низ, все вокруг — чернота. Тошнота, горящие легкие. Ужас.

Глава 16

Зубин и его козы взобрались на последние предгорья перед грядой Загрос. Гвалт вокруг Бишапура остался позади, сменившись журчанием потоков речного ущелья. Он был рад убраться подальше от городской суеты. Место превратилось в гудящий улей активности и ожидания, так как день Праздника неумолимо приближался — оставалась всего неделя. На рынке только и говорили, что о прекрасной новой арене и кровавых играх, которые там пройдут, но у Зубина не было желания смотреть, как люди проливают кровь ради развлечения, и он был уверен, что Ахура Мазда считает так же.

Он достиг вершины холма и остановился, хрипя и глядя вниз в ущелье. На этом коротком отрезке река расширялась, и пенящиеся воды успокаивались, переходя в нежное журчание. Залитые солнцем берега, усеянные галькой и камнями, пестрели дикими красными маками и местами прятались в тени извилистых тамарисков. Некоторые говорили, что воды на этом участке реки обладают целительной силой, так как горная талая вода смешивалась здесь с сетью богатых минералами источников. Как всегда, это было приятное место, чтобы отдохнуть и перекусить, пока его козье стадо пьет и щиплет пучки высокой травы, разделяющей галечный пляж и склон ущелья. Но он приходил сюда почти каждый день не ради красивых видов. Он поднял взгляд к возвышающимся горным пикам. Его глаза остановились на разрушенном круглом строении на вершине ближайшего. Слезы защипали веки, нижняя губа задрожала.

В этот момент три прыгающих, блеющих козленка пронеслись мимо него сзади; их уши взлетали и падали в такт игре. Зубин вскрикнул от испуга, затем повернулся к козе-матери, которая неспешно брела вверх по склону следом: ее уши были прижаты к голове, а седая борода и тело выдавали возраст.

— Помню, когда я чувствовал себя таким же, как они, — пробормотал он рассеянно, наблюдая, как козлята скатываются вниз по крутому склону ущелья.

Они кубарем выкатились через гальку к высокой траве, кусая и бодая друг друга.

— Теперь я чувствую, что у меня больше общего с тобой, — сказал он, поглаживая шею старой козы. Посмеиваясь, он собрался спуститься по осыпи вслед за козлятами, но замер.

Там, в центре спокойной глади реки, что-то пошевелилось. Вода вспенилась пузырями и пошла рябью. Внезапно, словно выпрыгивающий лосось, из воды вырвалась громадная фигура, хватая ртом воздух и размахивая руками. Мгновение спустя вылетела другая фигура, затем еще и еще.

— Митра! — восторженно завопил один из них. Изможденный здоровяк со светлыми усами и бородой.

Рядом с ним другой, такого же сложения, но с расплющенным носом, выпустил в небо экстатический залп отборной брани, раскинув руки, словно не видел солнца годами. Они карабкались и ползли к берегу.

Зубин сглотнул, затем обменялся нервным взглядом с козой-матерью.

***

Паво, отчаянно барахтаясь и поднимая тучи брызг, на четвереньках выбрался на берег. Там его вырвало, затем он снова и снова кашлял и давился, пока последняя вода не ушла из живота и легких. Он в неверии вцепился в нагретую солнцем гальку, с изумлением вдыхая сладкий, чистый воздух, а затем упал на спину, щурясь на окружающий мир. Поначалу солнечный свет ослеплял после столь долгого пребывания во тьме шахт, но постепенно, прикрыв глаза ладонью, он разглядел, что они находятся в какой-то речной долине: на востоке высились огромные горы, на западе сходили на нет предгорья.

— Паво! — прохрипел Сура неподалеку, прерываясь на приступы кашля. — Мы свободны!

Рядом раздался смех — мгновенно узнаваемый смех Зосимы.

— Мы, мать его, сделали это!

Паво сел, обхватив колени одной рукой, а другой ероша спутанные волосы и жесткую бороду. Он увидел горстку размытых фигур, лежащих или сидящих поблизости; всех рвало, все кашляли: Зосима, Кводрат, Феликс, Сура, Хабитус. Нет Ностера, никого из рабов с колеса... нет Отца. На мгновение события последних часов показались зыбкими, как сон, и он усомнился, было ли все это на самом деле.

— Отец? — он пополз обратно на мелководье, глаза метались, ловя каждую рябь, каждый звук.

Он зашел в воду по грудь, когда почувствовал тяжелую руку Зосимы на плече, тянущую его назад.

— Не будь чертовым дураком, течения слишком сильные, — сказал тот безапелляционно.

— Нет! — крикнул он, стряхивая руку большого фракийца.

В этот момент вода перед ними забурлила. Узловатая рука вырвалась на поверхность, хватаясь за воздух, прежде чем свирепое подводное течение пригрозило утащить ее обратно.

— Отец! — выдохнул Паво, увидев истрепанный кожаный ремешок на запястье.

Он прыгнул вперед, намертво перехватив руку. Зосима выругался, затем схватил Паво за пояс. Вдвоем, с натужным кряхтением, они потянули. Наконец им удалось вырвать Фалько из потока. Фалько жадно глотнул воздуха и тут же обмяк. Паво и Зосима подхватили его и вынесли, шлепая по

— Отец? — Паво упал на колени.

Фалько не ответил. Паво надавил ладонями ему на грудь, но вода не вышла.

— Полегче, — прохрипел Феликс. — Его враг не вода в легких, а холод ледяных глубин.

— Тогда нам нужен огонь, тепло, сухая одежда! — Паво огляделся по сторонам в поисках чего-нибудь полезного.

Вместо этого он замер, зацепившись взглядом за нечто иное: в высокой траве на корточках сидел одинокий человек, перс с аккуратно ухоженной бородой, одетый в просторный льняной халат и штаны. Он отчаянно пытался затащить упрямого козленка обратно в заросли. Козленок заблеял, и глаза восьмерых уставились на него.

Перс встал, прижимая козленка к груди как ребенка, и облизнул пересохшие губы. Феликс жестом приказал остальным встать и окружить незнакомца.

— Персидский солдат? — спросил Кводрат, сузив глаза.

Перс покачал головой.

— Солдат? Единственные враги, с которыми я сражаюсь, четвероногие! — Он нахмурился, когда козленок воспользовался моментом, чтобы укусить его за бороду.

Он пожурил животное, затем опустил его на землю, чтобы оно присоединилось к играм остальных.

— Меня зовут Феликс. Мы римляне, — настороженно сказал Феликс, выступая вперед, — но мы не хотим неприятностей.

— Я Зубин. Я земледелец. Я чту Ахура Мазду и молюсь, чтобы он укрепил мои посевы и позволил моим последним годам быть мирными.

— Но ваши армии будут искать нас, — огрызнулся Зосима, все еще сузив глаза от недоверия.

Когда слова Зосимы эхом разнеслись по ущелью, Зубин приподнял бровь.

— Кричи погромче, и они вас точно найдут. Но ты прав, ополчение будет искать вас. Как и любого, кто сбежал из шахт.

Кводрат и Феликс напряглись, услышав это.

Зубин быстро поднял руку в примирительном жесте.

— Я узнаю эти следы от кнута. Моего сына бросили в глубины Далаки. Единственным утешением, которое они мне предложили, было принести его исполосованное шрамами тело после смерти. — Он указал пальцем на высокие горы вверх по течению, на приземистые круглые руины на ближайшей вершине. — Я предал его покою в Башне Молчания, там, на пике. Вот почему я прихожу сюда — пасти коз и вспоминать его. Я не питаю симпатии к тем, кто обрекает людей на шахты. Я люблю Ахура Мазду и не верю, что он когда-либо одобрил бы такое обращение с людьми.

Он снял пеньковый мешок с плеча и выложил содержимое. Свежий хлеб и финики.

— Идите, поешьте со мной.

Восемь римлян, окруживших мужчину, переглянулись.

— А что, если мы не голодны? — спросил Кводрат; в его глазах все еще тлело подозрение. Вслед за этим его живот тут же заурчал.

— Тогда тебе стоит сказать об этом своему брюху, — парировал Зубин, и широкая улыбка расплылась по его лицу. — А теперь, прошу вас, ешьте, — сказал он, отламывая кусок хлеба для себя, а остальное протягивая Паво.

Паво взял хлеб, но тут же передал его Суре.

— Твое предложение щедро, — сказал он Зубину, затем жестом указал на Фалько, — но нам нужен огонь и одеяла. Мой Отец, он...

— Верно, — нахмурился Зубин, подходя ближе, чтобы осмотреть лежащего Фалько. — Он был в реке слишком долго. — Он посмотрел Паво в глаза, затем обвел взглядом остальных, глубоко вдыхая носом. Он бросил тоскливый взгляд вверх, на Башню Молчания, затем повернулся к ним и кивнул. — Идемте со мной.

***

Они несли Фалько и следовали за Зубином прочь из ущелья. Они шли через безлюдные предгорья, пока не добрались до маленького фермерского дома на вершине холма, усеянного красными маками. Внутри единственная комната была прохладной и скудно обставленной: лишь небольшая кровать в углу, деревянный сундук у двери, стол и стулья в центре и очаг в дальнем конце. Зубин без лишних слов помог уложить Фалько на кровать, затем достал из сундука толстые одеяла и укутал дрожащего римлянина. Пока Паво и остальные сидели на полу у кровати, Зубин разжег огонь в очаге и поставил греться котел с водой. Он разлил горячую воду по чашкам и добавил щедрую порцию меда в каждую, прежде чем раздать их всем по одной, а Паво — две. Паво понял и кивнул в знак благодарности. Он сделал лишь быстрый глоток из своей чашки — густой сладкий напиток сразу согрел его и успокоил избитое тело — затем поднес другую к губам Отца; Сура осторожно приподнял голову Фалько навстречу чашке. Большая часть напитка пролилась на подбородок Фалько, но его губы задрожали и слегка приоткрылись. Он выпил немного, затем слабо вздохнул.

— Ему нужно отдохнуть, поесть и попить, все по очереди. Когда холод проникает в сердце, он как демон — отказывается быть изгнанным, — мрачно сказал Зубин.

— Но он поправится, не так ли? — спросил Паво, поворачиваясь к персу.

Он перехватил мрачный взгляд Зубина. Этого было достаточно, чтобы ответить на вопрос. Затем тело Фалько содрогнулось в приступе слабого кашля. Паво увидел пятна крови на его губах. Черная кровь. «Нет», — одними губами произнес Паво. Лихорадка и болезнь легких теперь сражались, чтобы забрать у него Отца. Голова шла кругом, и он подавил желание закричать от ярости. Он почувствовал, как Сура ободряюще сжал его плечо.

— Вы можете передохнуть здесь недолго, — мягко сказал Зубин. — Но боюсь, люди из шахт и гарнизон близлежащего Бишапура скоро отправятся на поиски.

Он откинул ногой пеньковый коврик на полу, открыв люк.

— Полагаю, вы устали от жизни под землей, но мой погреб будет более безопасным местом, чтобы восстановить силы.

Паво крепко сжал холодные руки Фалько, затем оглядел своих товарищей. Феликс, Зосима и Кводрат, казалось, сомневались в предложении Зубина, но какой был выбор? Они были слабы, истощены и ранены. Феликс кивнул, и они встали, чтобы помочь поднять крышку люка.

Готовясь помочь снести Фалько вниз по лестнице, Паво устремил на Зубина искренний взгляд.

— Спасибо.

Зубин скромно кивнул.

Погреб был небольшим помещением, освещаемым лишь деревянными решетками под потолком — на уровне земли снаружи. Вдоль стен громоздились мешки с зерном, служившие импровизированными кроватями. Они выделили самые удобные из них для Фалько, хорошенько укутав его в одеяла, а затем переоделись в истрепанные халаты, которые принес Зубин.

Следующие дни слились в череду глубокого сна без сновидений, еды и питья досыта снова и снова. Зубин приносил им свежие лепешки, липкие

На третий день Паво проснулся от глубокого сна, когда Зубин спустился в погреб, чтобы прошептать им:

— Слух о катастрофе в шахтах распространился. Три камеры затоплены. Многие рабы сбежали в хаосе. Конные отряды прочесывают заросли и равнины вокруг шахт. Если повезет, они не сунутся в эти холмы.

Действительно, к четвертому дню разведчики не появлялись у фермы. Более того, Паво заметил, что искра силы возвращается в глаза его товарищей. Язвы и свежие раны начали заживать, а ребра казались уже не так сильно выпирающими. Они даже начали обсуждать свой следующий шаг. Но Паво слышал их слова лишь как фоновый шум, ибо он был сосредоточен только на Фалько, сидя на корточках рядом с ним. У Отца поднялся жар, и теперь он бормотал почти без умолку. Подслащенная медом горячая вода Зубина казалась бессильной изгнать ледяной холод из груди Отца. Надежда умирала в сердце Паво. Он держал фалеру в ладони; диск был помят там, где отразил копье Горзама. Его воспоминания унеслись к тому дню на невольничьем рынке, когда старуха отдала ему медальон, вытащив из пучины отчаяния. Он вложил предмет в ладонь Отца, сжав его пальцы вокруг него.

— Не сдавайся, Отец, — прошептал он.

— Как он? — спросил Сура, присаживаясь рядом с Паво.

— Не лучше, — ровным голосом ответил Паво.

— Но и не хуже, — твердо добавил Сура, сжав плечо Паво.

В этот момент их напугал шум. Шарканье ног наверху — больше одного человека. Все затаили дыхание. Затем они услышали блеяние козы и комичный односторонний разговор Зубина с животным. Они с облегчением выдохнули и рассмеялись. В этот момент Зубин открыл люк; он и коза-мать ухмылялись, глядя на них сверху вниз.

— У меня есть еще медовая вода и свежая партия фиников, — сказал он, спускаясь. Затем он достал небольшой кусочек желтого корня. — И вот это, — он протянул его Паво. — Возможно, это единственное, что избавит его от лихорадки. Добавь это в его питье и следи, чтобы он пил много и часто. Это заставит его выпотеть все, что внутри. Это либо исцелит его, либо... — Зубин умолк.

— Я понимаю, — кивнул Паво, беря корень.

Утром шестого дня в погребе Паво проснулся раньше товарищей, на восходе солнца, чувствуя себя сильным и бодрым. Он начал нарезать желтый корень кинжалом. Сок корня имел острый, терпкий вкус и окрасил медовую воду в еще более золотистый цвет. Он повернулся к Отцу, обливающемуся потом, как и предсказывал Зубин. И все же жар не спадал, а кожа была бледной. Паво сглотнул, затем поднес чашку ко рту Фалько, следя, чтобы ни капли не пропало даром. Вскоре после этого проснулись остальные солдаты XI легиона Клавдия, расселись в круг на мешках с зерном и принялись за плотный завтрак из козьего сыра, хлеба и яиц, запивая все сладкой водой.

— Эх, — вздохнул Зосима, вытирая рот тыльной стороной ладони, — я почти снова чувствую себя легионером.

Кводрат потянулся и хрустнул шеей.

— Да уж, кто бы мог подумать, что в конце концов нам на помощь придет перс, а?

Феликс усмехнулся, но тут же помрачнел, обведя взглядом всех присутствующих, а затем посмотрев на Фалько. Паво знал, что скажет маленький грек.

— Мы не можем оставаться здесь долго.

Паво кивнул, крепче сжимая руку Фалько.

— Я знаю.

— Нам предстоит долгий путь, если мы хотим выбраться из этой земли, — продолжил Феликс, бросая украдкой взгляды на Фалько.

— Я понимаю, командир, — ответил Паво.

— Завтра к ночи нам нужно выдвигаться...

Все умолкли, услышав возню наверху и ожидая услышать блеяние козы-матери и бодрую болтовню Зубина. Они услышали Зубина, но тон его был иным. Слова звучали глухо, и Паво напряг слух, пытаясь их разобрать. Затем другой голос рассек воздух, словно клинок.

— Ты ничего не видел? — рявкнул голос.

— Я один в этих холмах. Вы — первые живые души, с кем я говорю за последние недели.

Повисла тишина.

— Лгать нам неразумно, крестьянин.

— Зачем мне лгать?

— Ты не жалуешь своих правителей — я это знаю.

Зубин криво усмехнулся.

— Не жалую. Но и не ненавижу. Я жалею их и ту судьбу, что ждет их за пределами этой жизни.

В воображении Паво мелькнули образы агрессоров, хватающихся за оружие в ответ на такую дерзость, но ни звука не доносилось в течение целой вечности.

— Пошли, — прорычал наконец голос, — этот пес тратит наше время!

Раздался топот ног, который вскоре затих.

Паво обменялся тревожным взглядом с товарищами. Затем люк резко распахнулся. Лицо Зубина прорезали морщины тревоги.

— Здесь больше небезопасно.

***

Под покровом ночи Паво и Сура пробрались через кустарник на вершине холма и вгляделись в долину. Пятеро персидских конных разведчиков ели у костра, а еще трое стояли на страже по обоим концам неглубокой лощины. Паво оглянулся через плечо на гряду холмов позади, где на самой дальней вершине виднелась ферма Зубина.

— Их слишком много, — сказал Сура. — Это уже третий такой отряд, который мы засекли.

— Да, они кишат на этих холмах, как муравьи, — согласился Паво.

Он посмотрел поверх голов стражников на запад, различая в темноте смутные очертания речного ущелья, а затем оранжевое зарево факелов над городом Бишапур, нависавшим над рекой там, где заканчивались предгорья. Феликс послал их в надежде разведать возможные маршруты прорыва к побережью Залива, лежащему примерно в тридцати милях во тьме за городом. Примипил не обрадуется их докладу.

Он глянул на восток и заметил полосу темно-оранжевого света за горами Загрос. Он хлопнул Суру по плечу.

— Идем, скоро рассвет, надо вернуться, пока не стало слишком светло.

Они скатились обратно по склону, стараясь не шуметь, а затем поспешили вдоль гребня холмов к ферме Зубина. Пока они бежали, Паво заметил кое-что: отсюда была видна равнина вокруг Бишапура, и дороги, ведущие к городу, казалось, шевелились в первых лучах рассвета. Повозки, животные и огромные толпы людей стекались к городским воротам. Он нахмурился, глядя на это, затем переключил внимание на ферму впереди. И как только

— Разведчики? — ахнул Сура, и они нырнули за колючий куст.

Паво облизнул пересохшие губы, сердце его грохотало как барабан, а пальцы сжались, проклиная отсутствие спаты. Затем страх исчез.

— Нет! — сказал он, узнав в одной из фигур Зубина.

И тут сердце пропустило удар, когда он увидел вторую. Отец!

Следующие мгновения слились в туман. Он взбежал на холм, схватил и обнял Фалько. Бледность сошла с его лица, и он стоял без посторонней помощи.

— Такое чувство, будто я очнулся от кошмара, почти такого же мрачного, как те проклятые шахты, — прохрипел Фалько.

— Корень? — выдохнул Паво, взглянув на Зубина.

Зубин ухмыльнулся.

— Жар спал, пока вас не было. Он ел как беременная коза и говорил только о тебе.

Фалько поднял руку, словно пытаясь поймать утренний свет.

— Я и не думал, что снова почувствую солнце на своей коже.

Паво улыбнулся, но тут понял, что солнце встает быстро, прогоняя тени с земли.

— Быстрее, нам нужно внутрь — разведчики недалеко отсюда.

Они поспешили в дом; Сура и Паво откинули ковер, готовясь поднять люк. Но у стола Фалько замер, схватившись за столешницу, чтобы устоять. Его грудь тяжело вздымалась, и он зашелся в приступе кашля. На губах все еще виднелись капли черной крови. Радость Паво улетучилась при этом виде.

— Корень вылечил один недуг, но не легочную болезнь шахт, — сказал Зубин; улыбка исчезла с его лица, когда он помогал Фалько сесть за стол. — Нет лекарства от этой скверны, если кровь почернела.

Паво сглотнул и сел рядом с Фалько, сдерживая поток слез. Сердце щемило так, что казалось, оно вот-вот разорвется.

— Я удивлен, что продержался так долго, Паво. Немногие выживают там столько, сколько я, — сказал Фалько. — Воспоминания о том, что я с тобой, давали мне силы там, внизу. И воспоминания о твоей матери.

Паво кивнул; мысли путались. Мать умерла, рожая его, и он никогда не мог сбросить оковы вины за это.

— Она бы ни за что не выбрала иного пути, Паво, — сказал Фалько, словно читая его мысли. — Я когда-нибудь говорил тебе, что она сказала в те последние мгновения, когда держала тебя на руках? Она знала, что умирает, но сказала мне... — его слова затихли, и он склонил голову.

Паво обнял Фалько за плечи.

— Скажи мне, Отец.

— Она сказала, что никогда не была счастливее, чем в тот момент. Те немногие драгоценные мгновения, когда мы были втроем, значили для нее все. Мне, возможно, осталось недолго, Паво, но...

— Отец, — оборвал его Паво. — Ты свободен. Мы сбежим из этой земли. Ты вернешься в Империю. Мы найдем лекаря, — настаивал он, отчаянно пытаясь заглушить сомнения в собственном разуме.

Фалько зашелся в новом приступе кашля с кровавой мокротой, и Паво мог лишь обнимать и утешать его. Он увидел, как отец потянулся к кожаному браслету на своей иссохшей руке.

— Паво, есть кое-что, что ты должен знать...

В этот момент люк со скрипом открылся. Феликс высунул голову, затем выбрался в комнату с очагом.

— Ну, как там обстановка? — спросил он, когда к нему присоединились Зосима, Кводрат и Хабитус.

— Разведывательные отряды повсюду, командир, — вздохнул Паво. Затем он подумал о дорогах, ведущих к городу. — И сегодня в Бишапур стекается множество людей, похоже?

— Конечно, — сказал Зубин будничным тоном. — Сегодня Джашан Шахревар, Праздник Железа.

Паво нахмурился.

— Похоже, ты один из немногих, кто решил не ходить?

— Есть и другие, подобные мне, римлянин. Те, кто чувствует, что у руля Сатрапии Персида стоит темная душа. Сегодня архимаг намерен довести народ до исступления зрелищем кровавых игр. Я не верю, что Ахура Мазда пожелал бы, чтобы его народ предавался такой жестокости.

— Архимаг Рамак? — Паво приподнял бровь.

— Именно. Полагаю, вы встретили немало его врагов в шахтах, — кивнул Зубин. — Он гнусная тварь. В последние месяцы до меня доходили мрачные слухи — о сборе и вербовке. Он собирает армию. Боюсь, сегодняшние кровавые игры станут началом чего-то куда более зловещего.

Эти слова ударили Паво словно кулак; в бешеной гонке побега из шахт он забыл обо всем, что ждало впереди. Персидское вторжение в римскую Сирию. Свиток.

Свиток! Он обвел взглядом товарищей, пока не остановился на Фалько, сидевшем рядом.

Паво положил руки на плечи Фалько.

— Свиток, — выдохнул он.

— Свиток? — нахмурился Фалько.

— Свиток! — повторил Паво.

В суматохе последних дней, когда казалось, что из шахт не выбраться, он совершенно забыл последние слова Халеда — о том, что римляне в седьмой камере знали о свитке.

— Отец, свиток Иовиана. Там был человек, перс, с которым я сидел в одной камере. Он сказал мне, он говорил, что... — слова вылетали из него на одном дыхании.

Фалько заставил его замолчать, положив руки на плечи Паво.

— Ты пришел сюда ради свитка Иовиана? Должно быть, на восточной границе совсем отчаялись.

— Да, так и есть, но, Отец, ты...

— Паво, — оборвал его Фалько. — Да, я знаю, где свиток.

Все глаза устремились на Фалько. Все затаили дыхание.

— Он находится во дворце, в самом сердце Бишапура, — спокойно произнес он.

Глава 17

Наступило раннее утро Праздника Железа. Игры вот-вот должны были начаться, и жители Бишапура стекались к арене. Землепашцы и крестьяне приходили, имея при себе лишь горстку монет и тряпье на плечах. Выходцы из знатных домов явились в тонких шелках, с охапками ярких цветов. Их волосы были уложены в высокие прически, кожа головы натерта благовонным воском, а глаза подведены сурьмой, чтобы смягчить яркий солнечный свет. Пение, скандирование, перебор лютней, пронзительный вой рогов и бой барабанов накатывали, словно морские волны, пока толпа заполняла ряды сидений у подножия горы с акрополем. Здесь некоторые наслаждались тенью и прохладными напитками. Однако дно арены и углубленная яма в ее центре жарились под свирепым полуденным солнцем.

Внутри ямы Галл плеснул оливкового масла на тряпку и принялся полировать свою интерцизу. Он тер и тер одно место, пока не увидел собственное отражение: обожженное солнцем, хмурое и яростное. Громогласный гомон зрителей эхом разносился по арене, проникая в яму через поднятую решетку. Внезапно он отшвырнул шлем в сторону

Карбо сидел напротив, спокойно начищая свой шлем.

— Побереги гнев для них, — он кивнул головой на железную решетку.

— Почему... с какой стати? — Галл указал на свое предплечье, где бугрились напряженные мышцы. — Они кормили и тренировали нас все эти недели ради чего? Просто чтобы забить нас сегодня, как призовых свиней. Почему я должен сражаться им на потеху? Почему бы мне просто не выйти туда, вытянуть шею и предложить им вскрыть мне яремную вену?

— Потому что ты упрямый сукин сын, трибун, — спокойно ответил Карбо. — Пусть твои беды придадут силы твоей руке с мечом сегодня.

— Мои беды? — Галл бросил на него недоверчивый взгляд, пожал плечами, затем посмотрел сквозь решетку на арену. — Я бы сказал, ты перегрелся на солнце, центурион.

Карбо посмотрел на Галла; его взгляд на этот раз был твердым и серьезным.

— Я не единственный, кто разговаривает во сне, трибун.

Теперь глаза Галла забегали, не в силах встретить взгляд Карбо.

— Не бойся, трибун. Я не буду лезть в душу. Я слышал достаточно, чтобы понять: на твоей душе лежит черное пятно.

Галл тяжело опустился на пол, снова поднял шлем и уставился на свое отражение. Повисло долгое молчание. Наконец он поднял глаза.

— Да, воистину черное пятно.

Карбо кивнул и встал, застегивая шлем и разглаживая всклокоченную седую бороду.

— И ты должен смыть его. Поверь мне, я знаю, на что способен стыд, гонящий человека вперед. — Он улыбнулся. Улыбка была теплой, но скорбной. — На самом деле, именно стыд заставил меня выжить в нашем путешествии на восток и пригнал меня обратно в эти земли. Стыд, что сковывает меня уже больше десяти лет.

Галл нахмурился.

— Центурион?

Прежде чем Карбо успел ответить, его напугал лязг копья о железную решетку наверху.

— Римляне, готовьтесь, — ухмыльнулся человек наверху, сдвигая решетку в сторону.

Он сбросил Галлу узловатую веревку, затем повернулся и важно прошагал по арене, вскинув обе руки в воздух и вызывая приветственный рев растущей толпы.

Галл застегнул шлем и поднял свой побитый деревянный щит. Одетый лишь в набедренную повязку — сегодня это будет его единственной защитой. Он выбрался из ямы под палящие лучи солнца. Стена шума обрушилась на него со всех сторон. Потные, жаждущие зрелищ лица смотрели вниз с крутых рядов галереи, нависающей над ареной. Воины-пуштикбаны усеивали верхний ряд сидений, словно клыки, а другие глядели вниз, как стервятники, с края акрополя наверху. Открытый конец арены был забит толпой стоящих зрителей, которых сдерживали деревянный барьер и ряд мидийских копьеносцев.

Галл увидел, как все головы повернулись в одну сторону. На вершине дуги сидений была возведена деревянная ложа, очень похожая на римскую кафизму. Передняя часть балкона была украшена позолоченным лепным изображением Фаравахара, зороастрийского крылатого ангела-хранителя, а золотой шелковый навес погружал ложу в драгоценную тень. По бокам кафизмы были закреплены украшенные самоцветами факелы; на каждом из них плясал Священный Огонь. Затем в ложу вошла темная фигура, и Галл узнал его еще до того, как пламя осветило черты лица. Рамак. Архимаг подошел к краю кафизмы, озирая массы людей, словно голодная чайка; его пальцы сжимались и разжимались на перилах балкона. Он был облачен в синюю шелковую мантию, расшитую золотом, которое сверкало так же, как его глаза.

Следом в кафизму вошел Тамур в сопровождении пары пуштикбанов. Его темные волосы блестели от свежего масла и воска. Он был закован в бронзовый чешуйчатый доспех с эмблемой льва на груди, а на плечах лежал золотой плащ. При виде его народ разразился ревом.

Двое копьеносцев подбежали к Галлу и Карбо и бросили на песок пару клинков спат. Карбо взял один и передал другой Галлу.

Затем Рамак вскинул руки, и толпа мгновенно умолкла. Он обвел взглядом собравшихся.

— Я призывал вас всех прийти сегодня. Я обещал вам дар от Ахура Мазды — видение нашей судьбы.

Шепот возбуждения пробежал по толпе.

— Вы могли слышать шепотки о том, что армии Персиды собираются. И это истинная правда. Более того... теперь они собраны и маршируют к Бишапуру, где наш славный спахбад встанет во главе их!

Галл напрягся, понимая, что последует дальше.

— Завтра они выступят на запад. Чтобы сокрушить и развеять Ложь. Чтобы сбросить легионы Рима в море!

Толпа отреагировала: многие ликовали, но некоторые ахнули, а кто-то замер в неуверенности.

— Скоро древняя Сирия падет к ногам наших армий. Дом Аспафета вновь воцарится над всеми. Такова воля нашего великого бога!

С этими словами Рамак протянул руки ладонями вверх, затем поднял их, словно вознося невидимую ношу. В тот же миг два факела по бокам кафизмы вспыхнули, и столбы сине-зеленого пламени устремились в небо, словно вызванные чарами архимага.

Теперь толпа взорвалась: все вскочили на ноги, скандируя в исступлении.

— Дешевые фокусы, чтобы купить сердца тысяч, — поморщился Галл, заметив, как одетый в мантию маг, бросивший в огонь медные опилки, пригнулся и скрылся из виду.

— Первыми, — продолжил Рамак, — мы выпускаем наших мидийских копьеносцев. Выносливые горцы — достойные соперники любому римскому легионеру.

Галл заметил движение в арочном туннеле, ведущем из-под рядов сидений. Появились три высокие гибкие фигуры; их лица и усы лоснились от пота. На них были остроконечные железные шлемы с плюмажем, кольчуги и шнурованные сапоги; они несли квадратные плетеные щиты и длинные копья. Галл окинул взглядом троицу, приветствуя предвкушение битвы: раскаленный стук крови в венах, ясность мысли, краткую передышку от прошлого.

Рамак поднял обе руки и обвел взглядом толпу. Тысячи вздохов замерли в тихом ожидании.

— Начинайте! — взревел он, резко опустив руки, словно клинки.

Тут же барабаны на самых верхних рядах ожили, выбивая медленный, ровный и зловещий ритм. Толпа восторженно взревела, когда трое копьеносцев начали кружить вокруг пары римлян в такт барабанному бою. Галл и Карбо встали в разные стороны, прижавшись плечами вооруженных рук и выставив щиты наружу, поворачиваясь вслед за движениями копьеносцев. Больше никаких тренировок, никакого милосердия или деревянных мечей, понял Галл. Их привели сюда умирать, и они умрут. Барабанный бой становился все быстрее и быстрее, копьеносцы плясали вокруг пары, пока у Галла не закружилась голова.

Внезапно бой барабанов оборвался.

Тотчас трое копьеносцев бросились вперед, и толпа взревела. Галл вскинул щит, парируя один удар копья, затем вскрикнул, когда второе полоснуло его по спине. Инстинктивно он развернулся, взмахнул спатой и

Оставшись без оружия, Галл развернулся к следующему противнику и ударил умбоном щита. Удар пришелся прямо в рот врагу, выбив фонтан зубов на песок арены. Галл перехватил древко копья оглушенного противника, вырвал его из рук и вонзил в живот копьеносца. Выдернув оружие, он развернулся, чтобы встретить третьего воина. Но замер при виде открывшейся картины. Карбо, оскалив зубы и с перекошенным от напряжения лицом, по которому текла кровь, держал третьего копьеносца за волосы; его спата насквозь пробила горло врага.

Толпа умолкла.

Галл подошел к трупу, в котором все еще торчал его меч, уперся ногой в грудь убитого и рывком освободил клинок. Он поднял лезвие к солнцу, осматривая кромку.

— Еще острый? — спросил Карбо, вытирая свой клинок.

— Да, еще повоюет, — ответил Галл.

Вдвоем они свирепо глядели на море лиц, уставившихся на них в ответ. Раздался тревожный ропот — схватка длилась считанные мгновения. Галл посмотрел вверх на Рамака. Глаза архимага сузились, он что-то прошептал Тамуру. Затем снова перегнулся через перила балкона.

— Мидийские копьеносцы сослужили нам хорошую службу, — прокричал он. — Они ослабили римлян. Теперь пусть они познают гнев творений Ахура Мазды...

Галл бросил взгляд на Карбо. Оба мужчины посмотрели в открытый конец арены. Там толпа в панике расступалась с испуганными криками. Деревянный барьер отодвинули, и группа рабов вытащила на арену огромную клетку. Внутри двигалось и рычало что-то нечеловеческое. Двое. Темно-оранжевые, с черными полосами и глазами, которые, казалось, пронзали насквозь даже с такого расстояния.

— Тигры, — выдохнул Карбо.

Рабы осторожно открыли клетку длинными шестами и поспешно отступили. Каждого колоссального зверя вели на цепях двое укротителей, а пара копьеносцев направляла их своими пиками. На каждом шагу звери ревели, шипели и плевались, обнажая клыки.

Затем на арену выкатили еще одну клетку, из которой доносился леденящий душу вой. Ворота с грохотом открылись, и из темноты выбежала стая из четырех шакалов. Они безостановочно скулили и выли, гонимые копьеносцами к центру арены.

— Они в ужасе! — понял Галл.

— Зверь никогда не бывает опаснее, чем когда ему страшно, — ответил Карбо.

— Я вышел сюда не для того, чтобы убивать животных, — прорычал Галл в отчаянии.

— А они пришли сюда не для того, чтобы убить тебя, — парировал Карбо, — но так уж вышло. Соберись, трибун.

Галл подавил очередной рык и прижался спиной к спине Карбо. Он встретился взглядом с ближайшим тигром; шакалы кружили неподалеку. Зрачки кошки сузились, и она прыгнула на него.

***

Многие тысячи людей брели из предгорий по западной дороге к Бишапуру. На них были широкополые шляпы, они несли льняные тенты, натянутые на тростниковые рамы, защищаясь от палящего полуденного зноя. Но у семерых мужчин, идущих среди них, были только рваные капюшоны плохо сидящих, истрепанных халатов, чтобы укрыться от худшего.

Паво плотнее натянул капюшон, чувствуя презрительные взгляды попутчиков. Эта толпа была одновременно и опасностью, и идеальным способом уйти от многочисленных разведывательных отрядов. Они прокрались через холмы от фермы Зубина, едва избежав встречи с персидскими разведчиками, а затем смешались с этим потоком. Феликс, Зосима, Кводрат, Сура и Хабитус шли вместе с ним, опустив головы, стараясь не привлекать внимания. И Отец был здесь, прямо рядом с ним. Паво поморщился, когда Фалько содрогнулся в очередном приступе кашля. Этот переход заметно ослабил его. Паво пытался убедить его остаться на ферме, но Отец и слышать не хотел.«Если ты твердо решил найти свиток, то я тебе нужен — ибо я точно знаю, где он. Я иду», — вот и все, что сказал Фалько.

И Зубин был столь же непреклонен в своем решении идти с ними — несмотря на все, что он уже для них сделал. Паво посмотрел вперед по дороге: персидский земледелец со своими козами шел в нескольких сотнях футов впереди семерки.«Молюсь, чтобы нам не пришлось звать тебя на помощь, но да благословит тебя Митра за то, что пошел с нами», — беззвучно произнес он.

— Какого... — пробормотал Сура рядом с Паво, вырывая его из раздумий.

Паво проследил за взглядом друга вниз, в ущелье. Там огромный высеченный рельеф доминировал на скале. Он изображал персидского бога, Ахура Мазду, вручающего диадему персидскому шахиншаху. За следующим поворотом ущелья открылся еще более грандиозный рельеф. Высотой в шесть человеческих ростов, он изображал другого персидского шахиншаха верхом на коне; зверь топтал фигуру, которая безошибочно угадывалась как римлянин. Император. Паво с трудом подавил дрожь сомнения.

По мере приближения к городу толпа густела. Массы людей вспухали вокруг восточных ворот. Тела толкались со всех сторон, вонь пота и навоза стояла невыносимая. Густая пыль липла к коже и першила в горле. Паво прищурился, пытаясь разглядеть, что задерживает вход в город. Он вошел в тень нависающих стен и увидел остроконечные шлемы с плюмажем и наконечники копий стражников, выстроившихся на зубчатых стенах. Но несколько стражников были и на земле, снаружи ворот. Он, Феликс, Кводрат и Зосима переглянулись, напрягая слух, чтобы разобрать их болтовню.

Фалько приложил ладонь к уху, прислушиваясь.

— Они проверяют каждого, кто входит в город. Паво, один взгляд на наши лица — не говоря уже о шрамах — выдаст нас.

Глаза Паво забегали. Он увидел, как ближайший часовой вглядывается в толпу. Глаза мужчины сузились под пыльной войлочной шапкой, пока он сканировал море лиц. Затем его взгляд, казалось, зацепился за их группу; его широкий нос раздулся, нижняя губа скривилась, а пальцы сжались на древке копья.

— Думаю, они нас заметили, Отец, — прошептал он Фалько.

Фалько натянул капюшон пониже, чтобы скрыть пустые глазницы.

— Что бы ты ни делал, не смотри на них, — прошипел он.

Паво услышал эти слова в тот самый момент, когда встретился взглядом с часовым. Стражник открыл рот, чтобы окликнуть своих товарищей.

Оставалось только одно, понял Паво. Сердце его бешено колотилось, когда он начал отчаянно махать рукой кому-то в толпе.

***

День Пероза и так не задался. Жена вчера приготовила ужин, который бурлил у него в животе часами и не дал сомкнуть глаз ни на миг. Теперь, пока горожане наслаждались пиром и играми Праздника Железа, он должен был провести день, стоя

Он попытался отвлечься мыслями о том, что жена может состряпать на ужин сегодня, но со стоном вспомнил, что она наварила того жуткого, выворачивающего кишки варева на несколько дней вперед. Он сжал свой тростниковый щит и копье, словно душил свои беды, но тут же взвизгнул, когда заноза на древке копья вонзилась в ладонь.

— За что ты издеваешься надо мной, Ахура Мазда? — пробормотал он в небо. — Что дальше — чирей на заднице?

Слой за слоем пыль липла к поту на его коже. Единственным способом сбежать с этого дежурства было симулировать травму или... его взгляд зацепился за что-то в толпе. Группа мужчин. Их кожа была светлой, черты лица заметно отличались. На них были шрамы и жесткие, спутанные бороды. И у одного из них, у одного не было глаз. Беглые рабы?

Он увидел, как один из них подает кому-то знак, отчаянно размахивая рукой. Все сомнения исчезли. Он мог стать героем. А что еще важнее — его освободят от дежурства. Он набрал полную грудь воздуха, так что легкие заскрипели, готовый поднять тревогу.

Но тут яростное блеяние оборвало крик в его горле.

Он резко обернулся на шум в толпе. Земледелец Зубин отчаянно вопил. Похоже, одна из его коз ошалела от жары. Она сердито блеяла, пробиваясь сквозь толпу, подбросила в воздух какого-то мужчину вместе с корзиной дынь, а затем ринулась наперерез людскому потоку. Пероз перевел взгляд с животного на странных людей в толпе, затем обратно на зверя. Коза неслась прямо на него, и вид у нее был даже более скверный, чем у него самого. Он снова глянул на толпу. Подозрительная кучка мужчин исчезла. Он нахмурился, оборачиваясь к воротам — на случай, если они проскользнули мимо. И тут разъяренная коза со всего маху врезалась ему в бедро. В одно мгновение небо и земля поменялись местами, а затем он с глухим стуком рухнул на землю. Он встал, отряхиваясь и давясь пылью, под громовой хохот зевак. Он зарычал и погрозил копьем окружающим, и смех резко оборвался.

«Может ли этот день стать еще хуже?» — подумал он с тихим рычанием.

***

Арена изнывала под полуденным солнцем, словно котел. Гром барабанов наполнял воздух, и толпа наблюдала, затаив дыхание, в ожидании обещанного славного момента — падения римлян. Внезапно из сердца арены раздался полный боли звериный вой, и грохочущие барабаны смолкли. Толпа отпрянула с общим стоном разочарования.

Галл пошатнулся, отступая от копья, засевшего в груди тигра, не сводя взгляда с глаз умирающей твари. Он жаждал, чтобы этот зверь последовал примеру другого — первая кошка взлетела на стену арены и на первый ряд сидений, растерзав троих пуштикбанов и вырвав горло одному гнилозубому зрителю, который упивался каждым мгновением схватки. Но обе кошки были мертвы, как и шакалы; над их распоротыми животами жужжали мухи, а вонь выпущенных кишок сбивала с ног. Он опустил голову, к горлу подступила тошнота. Они сражались уже больше часа, конечности устали, а во рту пересохло.

— Вставай, трибун! — прохрипел Карбо рядом; пот капал с его челюсти и паутиной разбегался по груди. Как и Галл, центурион был покрыт сетью порезов и царапин на ногах и торсе. Потеря крови пока не была смертельной.

Он встал и с вызовом посмотрел на Рамака и Тамура. Они казались выбитыми из колеи его и Карбо стойкостью, это уж точно. Но болезненное лицо Рамака плясало в тенях, подсвеченное снизу потрескивающим пламенем Священного Огня. Он был далек от завершения.

«Что дальше, сукин сын?»

Ответом стал мгновенный хлопок в ладоши Рамака. Тени в туннеле снова зашевелились.

Галл прищурился, глядя на зев туннеля.

— За мной, центурион, — прошипел он Карбо.

— Я с тобой, — ответил Карбо, затем его голос ослаб. — Я не брошу тебя, как бросил их.

Галл нахмурился, глядя на него.

— Центурион?

Но прежде чем Карбо успел ответить, Рамак шагнул вперед, указывая на туннель.

— Ахура Мазда смотрит, как мы приближаемся к кульминации этого священного дня. Сейчас жизнь из римлян выбьют лучшие из наших воинов. Чемпионы пуштикбанов!

При этих словах все сомнения толпы улетучились. Рев, который вырвался наружу, казалось, сотряс пол арены, и барабанщики забили в бешеном ритме. Трое воинов в бронзовых доспехах, с которыми они сталкивались на тренировках, вышли из ворот под кафизмой. Двое по бокам вращали и крутили копьями и длинными изогнутыми саблями. Центральная фигура держала увесистый шипастый молот с ухмылкой, предвещавшей пролитие крови; он наклонил голову, и огромные широкие крылья на его шлеме качнулись, словно готовясь к полету.

— Это конец, — сказал Галл. — Они не дадут нам пережить эту схватку.

Карбо напрягся.

— Тогда пусть эта схватка станет нашей лучшей, трибун.

Галл взглянул на центуриона. Костяшки пальцев Карбо побелели на рукояти меча, но взгляд был отсутствующим, губы беззвучно шевелились.

Простите меня...

Галл снова нахмурился, но все замешательство смело прочь, когда пуштикбаны бросились на них, словно пикирующие ястребы. Он перекатом ушел от сокрушительного удара молотобойца, затем рубанул одного из копьеносцев. Копьеносец уклонился от удара и тут же сделал выпад копьем в горло Галла, остановившись всего в дюймах. Рев смеха покатился по рядам при виде этого ложного смертельного удара.

Он выпрямился, затем вздрогнул от неровных шагов за спиной. Это был Карбо, покрытый порезами и тяжело дышащий.

— Они играют с нами — берегут для той штуки, — центурион кивнул на камень казни в центре арены.

— Тогда пусть поиграют с рукоятью моей спаты, торчащей из их глоток, — прорычал Галл. — Выбирай себе человека и бей!

— Есть, командир, — прошипел Карбо.

С ревом пара бросилась вперед: Галл прыгнул на молотобойца, а Карбо — на ближайшего копьеносца. Со звоном стали клинок Галла скользнул по бойку молота. Точно так же копьеносец выбил клинок из рук Карбо. Пылкий крик одобрения разнесся по толпе.

— Знамение сильно, народ мой! — прокричал Рамак сквозь шум. — Римский клинок ломается о персидскую сталь. Рим слабеет, пока наши силы растут. Ложь умирает, и Истина восторжествует!

С этими словами он едва заметно кивнул троице пуштикбанов. Молотобоец ухмыльнулся, затем жестом послал своих людей зайти в тыл безоружным римлянам.

Галл не сводил глаз с молотобойца, даже когда тупой конец копья врезался ему в спину, толкая к камню казни. Карбо толкали вместе с ним.

Рамак перегнулся через балкон кафизмы и широко раскинул руки.

— То, что происходит сейчас, происходит с благословения Ахура Мазды. Восславим же его, а затем сокрушим этих воинов Лжи.

С этими словами он запрокинул голову к небу, и он сам, и ряд магов на сиденьях ниже начали распевать первые слова зороастрийской Гаты. Через мгновение вся толпа подхватила пение. Завораживающая мелодия заполнила арену.

Молотобоец отказался присоединиться к молитве. Вместо этого он подошел к Галлу, присел рядом с ним и прошептал ему на ухо, указывая на камень казни:

— Ты готов умереть, римлянин?

Глава 18

Паво плотнее натянул капюшон халата, пока они пробирались сквозь плотную толпу внутри Бишапура. Люди двигались подобно приливу к центру празднества; запахи пота и сладкого воска смешивались и густели на дневной жаре. Воздух звенел от хора мычащего скота, кудахтанья кур, лая собак, воплей торговцев и криков детей — все это смешивалось со стеной шума с арены и непрекращающимся звоном железных клинков в ее сердце. Он видел лишь верхушку дуги сидений, покоящуюся на склонах акрополя. Еще выше, на вершине горы, над зрелищем нависали дворец и храм с синим куполом.

Его пульс участился, когда они втиснулись в массу тел возле открытого конца арены. Какой-то торговец с повязкой на глазу вцепился в Паво, дергая его за рукав. Он извернулся, чтобы стряхнуть мужчину, и налетел на кого-то впереди. Часовой гарнизона, который пересек путь Паво. Часовой остановился и свирепо уставился на него; его узкий нос сморщился над густыми темными усами и бородой. Паво вытаращился на мужчину, уверенный, что тот сейчас поднимет тревогу. Но часовой лишь зарычал и толкнул Паво в плечо основанием ладони, затем протиснулся мимо и скрылся в толпе. Паво с трудом скрыл шок и облегчение.

— Продолжай идти, — прошипел Фалько, хватая его за руку. — Мы идем к акрополю и не оглядываемся.

Семеро продолжили путь через море потных лиц. Громогласное ликование толпы теперь, казалось, сотрясало землю под ногами, барабанная дробь отдавалась в костях. Паво бросал украдкой взгляды поверх голов толпы. Теперь он мог видеть весь амфитеатр на фоне склона акрополя. На вершине центральной части трибун он увидел деревянное ограждение — похожее на римскую кафизму — задрапированное шелками и украшенное зороастрийскими символами.

Две фигуры прильнули к балкону, злобно взирая на битву внизу. Сердце Паво замерло, когда он узнал первого — широкий, как бык, в бронзовых доспехах и плаще с золотой нитью, гладкие темные волосы стянуты в хвост из локонов. Тамур!

Рядом с ним была другая фигура. Сгорбленное создание в синей мантии, лысое и бледное. Свет мерцающего факела внутри ложи придавал его чертам демонический оттенок, зажигая огнем золотистые глаза. Шаг Паво невольно замедлился, и он вспомнил всё, что рассказывал ему Халед.

— Паво, в чем дело? — спросил Фалько, замедляя шаг вместе с ним.

— Кажется, это он... Рамак.

Изможденное лицо Фалько побледнело.

— Лысый, как стервятник, но еще уродливее?

— Он самый, — ответил Паво.

— Не поднимайте голов, — прошипел Феликс через плечо, тоже заметив эту пару.

Он кивнул на ближний край ступенчатых рядов амфитеатра. Над верхними ступенями начинался короткий подъем по осыпи, поросшей пальмами и кустарником, а затем, у самого края плато акрополя, возвышался дворец. Сброд на деревянных ступенях возмутился попыткам Феликса и Хабитуса протолкаться сквозь них. Но тут вперед вышли Зосима и Кводрат, и сопротивление быстро угасло. Паво вел Фалько следом, пока они пробирались к верхним рядам амфитеатра.

Паво бросал украдкой взгляды по сторонам. Пуштикбаны, расставленные по верхнему ряду сидений, выглядели зоркими и бдительными; они часто отвлекались от боя на арене, чтобы осмотреть толпу и окрестности.

— Часовые следят за всем, — прошипел он, бросив взгляд на ближайшего стражника, а затем прищурившись на солнце, чтобы рассмотреть силуэт дворца. — Нам ни за что не забраться туда незамеченными! Нам нужен отвлекающий маневр.

В этот момент шум битвы стих. Рамак начал распевать гату, увлекая за собой толпу. Паво обернулся, нахмурившись, и увидел, что все вокруг молятся вместе с архимагом. Затем его взгляд зацепился за пару окровавленных, промокших от пота воинов, стоявших на коленях перед грязным камнем на дне арены. Кровь, казалось, застыла в его жилах, когда он заметил сверкающие ледяные голубые глаза одного из них.

— Митра... неужели это... — выдохнул Феликс рядом с ним.

— Галл! — закончили за него Кводрат, Зосима, Хабитус, Сура и Паво.

Феликс недоверчиво покачал головой.

— А это... Карбо?

При этих словах Фалько вцепился в руку Паво; мрачная тень легла на его лицо.

— Он сказал Карбо?

— Да, — нахмурился Паво, — твой товарищ из Парфянского.

Лицо Фалько потемнело, как грозовая туча.

— Карбо... — прорычал он, словно разъяренный пес, а затем голос упал до низкого рыка: — Значит, ты вернулся?

***

— Вот и всё? — прохрипел Галл, обессиленный; молитва эхом звучала вокруг него. — Они поют своему богу, а потом вышибут нам мозги?

Карбо не отвечал. Он, казалось, смотрел в одну точку в толпе, у верхнего ряда сидений. Его губы подрагивали, беззвучно шевелясь.

Фалько?

— Центурион? — Галл нахмурился, щурясь вверх, не в силах ничего различить в море поющих лиц.

— Я готов умереть, трибун. Мой позор почти смыт. Теперь я знаю это наверняка, ибо тени моего прошлого пришли смотреть.

Галл склонил голову в жалости. Человек лишился рассудка в последний миг.

— Меня не покупал персидский хозяин в шахтах, — слова Карбо звучали слабо и сдавленно. — Я сбежал.

Галл поднял голову, чувства его обострились.

Лицо Карбо было мокрым от слез.

— Мы планировали это месяцами, я и мои товарищи из Парфянского. Стражники поручили мне поработать на поверхности всего один день, чтобы расчистить завалы после песчаной бури. Это был момент, которого мы ждали. Моей задачей было незаметно ускользнуть и спрятаться в скалах неподалеку до наступления ночи, а затем отвлечь стражу от краев шахтного ствола каким-нибудь шумом. Но тот день напомнил мне, каково это — чувствовать солнечный свет на коже. Я видел цветы, порхающих птиц. Я слышал порывы свежего ветра в ушах, чувствовал, как он наполняет легкие. Мне удалось ускользнуть от взглядов стражников. Мне удалось спрятаться в скалах до темноты. Но потом я увидел, насколько хрупок был наш план. Там было около двадцати стражников, и они были верхом.

Галл услышал эти последние слова так, словно их вырвали из его собственного сердца. Но вина, плясавшая в глазах этого человека, зрела куда дольше, чем у Галла.

— Люди Парфянского поддерживали во мне силу в тех шахтах — отец Паво больше всех. Но когда я был им нужен, я бросил их. Моя трусость обрекла их на долгую смерть. Теперь вы, конечно, должны понять, почему я не мог отказаться, когда император Валент предложил мне шанс вернуться в эти земли. Кошмары и голоса преследовали меня слишком долго. — Он снова кивнул на то, казалось бы, ничем не примечательное место высоко на трибунах. — Сегодня сами тени тех, кого я предал, смотрят из толпы. Я ищу лишь двух вещей: искупления и смерти. Сегодня, похоже, я получу лишь одно.

Плечи мужчины поникли, и он умолк. Галл чувствовал, как в его сердце борются сочувствие и отвращение, пока не осознал, что чтение гаты закончилось. Пение толпы стихло. Рамак перегнулся через балкон кафизмы и указал похожим на коготь пальцем вниз, на пол арены.

— Ахура Мазда взирает на нас. Низвергнем же римлян в царство Ахримана!

Человек с молотом кивнул Галлу. Грубые руки схватили его за плечи, таща к камню казни.

***

Слова Фалько эхом звучали в ушах Паво. Он обнял отца за плечи, хмуро глядя вниз на Карбо. Но пока в жилах Паво кипела ярость, гнев Отца прошел, словно улетевшая темная туча.

— Но он предал тебя? Иначе ты мог быть свободен давным-давно.

— И все же я готов поспорить, что его годы свободы были мучительны, — Фалько похлопал Паво по руке. — Он вернулся, чтобы встретиться со своим прошлым. Это главное.

Он согнулся в приступе кашля, брызгая темной кровью на свои узловатые руки.

— Паво, не позволяй гневу отравить то время, что у нас осталось.

Паво боролся, подавляя ярость, но она была отброшена в сторону, когда он увидел двух пуштикбанов-копьеносцев на арене, тащивших Галла к камню казни, и молотобойца, машущего своим оружием толпе под оглушительные крики.

Паво повернулся к Феликсу.

— Командир? — прохрипел он. Его слова слились с голосами остальных.

Молотобоец ударил Галла ногой в живот, повалив его на колени, а затем прижав его голову виском к колоде.

Феликс вытаращился на это, а затем на дворец наверху.

— Трибун настоял бы, чтобы мы шли за свитком, — произнес он; в словах его не было уверенности.

— Командир? Мы не можем бросить его умирать! — запротестовал Паво.

— И не бросим, — ответил Феликс, наконец оторвав взгляд от арены и устремив его на Паво, Суру, Фалько и Хабитуса. Он ткнул пальцем вверх по склону акрополя. — Вы четверо пойдете за свитком. — Затем он кивнул Кводрату и Зосиме. — А мы трое... мы устроим переполох, чтобы вы могли пробраться туда незамеченными, а может, даже вернуться обратно, — мрачно добавил он, глядя на арену.

— Командир, если вы выйдете на эту арену, вас... — Паво поперхнулся словами, видя мрачную решимость в глазах Феликса, Зосимы и Кводрата.

— Да, — буркнул Зосима, — так и будет. Так что ступайте. Добудьте этот свиток.

С этими словами трое развернулись, тяжело дыша, набирая полные легкие воздуха. Затем, словно львы, они ринулись сквозь толпу, сбегая вниз по рядам деревянных сидений к арене, не обращая внимания на протесты тех, кого они топтали. Все взоры обратились к источнику беспорядка — толпа, Рамак, Тамур, часовые по всему верху арены.

Паво закричал им вслед, но ладонь Суры зажала ему рот.

— Если мы пойдем за ними, то все умрем, — прошипел Сура. — Они жертвуют собой ради свитка. Не дай этому пропасть зря. Идем!

Он рванул Паво обратно к склону акрополя. Паво стиснул зубы и отвернулся от арены. Он схватил Фалько за руку и повел его на склон; осыпь хрустела под их ногами.

Он сосредоточил взгляд на пятках Суры и Хабитуса, поднимающихся впереди, и заставил себя не оглядываться.

***

Галл поморщился от вони горячей засохшей крови, пятнавшей камень казни. Толпа умолкла в ожидании, так что он слышал лишь дыхание своего палача.

— Твои мозги забрызгают пыль через мгновение, римский пес, — хмыкнул пуштикбан. — А теперь посмотри в глаза своему убийце, посмотри, как он улыбается.

Галл скосил глаза, напрягая зрение, пока не увидел ухмыляющееся лицо молотобойца в обрамлении лазурного неба.

— Я вижу его глаза, шавка, и пусть он знает: он будет видеть мои — каждый раз, когда попытается уснуть.

В ответ другой пуштикбан, прижимавший его, резко ударил; костяшки рассекли кожу на щеке Галла, и перед глазами посыпались белые искры.

— Осторожнее, — упрекнул молотобоец. — Я не хочу, чтобы он потерял сознание. Я хочу, чтобы он почувствовал последние мгновения своей жизни, когда шип проломит череп и вышибет мозги.

Двое других хохотнули. Галл мог лишь наблюдать, как улыбка молотобойца становится шире, пока тот примеривался оружием: шип уперся в висок Галла, под его тяжестью лопнула кожа и заскрежетала кость.

— Прощай, римлянин, — прошипел убийца и занес молот для удара.

Галл смотрел сквозь человека и сверкающее оружие. Он видел сквозь тысячи лиц, жаждущих стать свидетелями его смерти. Он видел придорожную полосу возле Медиолана. Он видел изгибы тела Оливии под одеялами у костра. Она обнимала одной рукой спящего Марка. Он потянулся, чтобы укрыть их обоих. Чтобы защитить их, как он должен был сделать в ту ночь.

Внезапно вокруг раздался крик удивления. Галл почувствовал, как оцепенение верной смерти спадает, а хватка рук, удерживающих его, ослабла. Он увидел, что молотобоец замер с поднятым оружием, свернув голову к краю арены. Галл нахмурился, и тут копье чмокнуло в пыль в дюймах от ног палача. Тот пошатнулся назад, как и двое других. Галл откатился от камня казни и увидел три фигуры, бегущие к нему.

«Нет!»— беззвучно выдохнул он, не веря своим глазам.

Словно мираж, Феликс вел большого Зосиму и Кводрата в атаку через арену. Пара мидийских копьеносцев лежала без сознания у края круга, лишенная оружия и щитов. В руках Феликса был персидский шамшир, у Кводрата — копье и щит, а у Зосимы — копье, меч и кинжал. Все трое выглядели изможденными и неопрятными — словно провели последние месяцы в Аиде.

— Как, во имя царства Митры... — пролепетал Галл.

Волна тепла омыла его сердце при виде них.

— Вставайте, господин, — ухмыльнулся Феликс, резко затормозив рядом с Галлом, пока Зосима и Кводрат поднимали Карбо за плечи, вкладывая рукоять клинка ему в ладонь.

Трое пуштикбанов переводили взгляды с пятерых римлян на кафизму. Тамур схватился за край балкона, готовый дать сигнал множеству других стражников штурмовать арену и перебить чужаков. Но Рамак зашептал ему на ухо, указывая на ликующую толпу, взбудораженную таким поворотом событий. Тамур кивнул и вместо этого подал сигнал в туннель. Через мгновение появился отряд из трех мидийских копьеносцев в железных доспехах и остроконечных шлемах с плюмажем. Они присоединились к пуштикбанам, образовав изогнутую линию и направив копья на римскую пятерку, словно клещи.

Похоже, игры продолжались.

Галл поднялся, прижавшись спиной к спинам своих трех офицеров и Карбо, пока наконечники копий приближались.

— Как, во имя Аида, вы сбежали из шахт? — прошипел он Феликсу.

— Сбежали, господин, это единственное, что имеет значение. Более того, Паво, Сура, Хабитус и... отец Паво уже в пути за свитком, — прошептал в ответ Феликс.

— Отец Паво? — выдохнул Галл, затем взглянул на Карбо и понял,коготот увидел в толпе.

Глаза Карбо бегали.

— Фалько жив?

— Похоже, искупление ждет сегодня и тебя? — Галл положил твердую руку на плечо мужчины. Затем его мысли прервались, и он посмотрел на Феликса. — Ты сказал, они идут за свитком? Ты знаешь, где он?

За последние месяцы он совершенно забыл о его существовании. Взгляда, который Феликс бросил на дворец на вершине акрополя, было достаточно для ответа.

— Они идут туда? — Галл покачал головой. — Там все кишит стражей! Даже если они войдут, им никогда не выбраться!

— Я сказал, что мы устроим отвлекающий маневр, — ответил Феликс.

— Отвлекающий маневр — как именно?

— Так далеко я не загадывал, господин, — виновато ответил Феликс.

В этот момент Рамак перегнулся через край кафизмы и резко опустил руки, словно топоры.

— Уничтожить их!

Шестеро персов целеустремленно двинулись вперед. Молотобоец щелкнул пальцем, указывая тем, кто был по бокам, на их цели.

Кводрат, Зосима, Карбо и Феликс рассредоточились, встав рядом с Галлом.

— Думаете, справитесь с теми, что на флангах? — прошептал Галл.

— Видели бы вы тех сукиных сынов, с которыми нам пришлось иметь дело в шахтах, — проворчал Зосима.

Кводрат и Феликс не смогли сдержать сухих смешков.

Даже Галл почувствовал, как улыбка тронула его губы.

— Отлично, тогда оставьте молотобойца мне.

С этими словами Галл пригнулся, чтобы поднять из пыли свою интерцизу с плюмажем. Он водрузил шлем на голову. Железный обод тут же обрамил обзор, и он ощутил последний прилив сил.

— XI Клавдия... вперед! — закричал он.

Четверка разделилась. Боковым зрением он увидел, как Кводрат и Феликс бросились на людей слева, а Карбо и Зосима прыгнули вправо. Галл шагнул вперед, вперив взгляд в молотобойца, и увидел, как побелели костяшки пальцев врага. Молот взлетел и описал свирепую дугу. Галл увидел замах и резко затормозил, позволив удару со свистом пронестись мимо живота. Молотобоец пошатнулся, отчаянно пытаясь остановить инерцию оружия и развернуть его обратно. Но Галл прыгнул на него, словно голодный леопард, боднув головой так, что гребень его интерцизы врезался в рот мужчине, выбив зубы и брызнув кровью во все стороны. Перс споткнулся и упал, ударившись головой о камень казни. Он забился, пытаясь подняться, но тяжесть доспехов прижала его к земле. Галл поднял свою спату, затем встал над хрипящим, не верящим в происходящее врагом, приставив клинок к его шее.

Тысячи пар глаз выжидающе смотрели на них.

— Нет, — сказал Галл, качая головой и глядя на пуштикбана.

Он отбросил спату в грязь и отвернулся. Вздохи облегчения вырвались у молотобойца, а по толпе пробежал ропот замешательства. Галл глянул вверх и увидел, как сузились глаза Рамака при этом жесте.

Затем он наклонился и поднял шипастый молот.

— Ты отправил многих несчастных на смерть самым жестоким образом, — сказал он, поворачиваясь обратно к молотобойцу. Поверженный враг теперь таращился на окровавленный шип на конце собственного оружия. — Некоторые, возможно, заслужили это, некоторые — точно нет. Ты, сукин сын, определенно заслужил это.

Глаза Галла вылезли из орбит, зубы скрежетали, когда он занес молот над головой. Рот пуштикбана открылся в мольбе о пощаде. Но Галл обрушил оружие вниз. Шип пропахал кожу, череп и мозг, а затем со звоном ударился о камень, когда голова пуштикбана взорвалась; осколки дождем посыпались вокруг Галла.

Рядом раздались булькающие крики: Феликс, Кводрат, Карбо и Зосима рубили и секли своих врагов. Он увидел, как Карбо свалил последнего, прыгнув, словно раненый лев, чтобы перерезать человеку горло.

Противники повержены, римская пятерка стояла в одиночестве, с каменными лицами глядя на толпу.

Толпа молча смотрела на них. Лишь блеяние далекого козьего стада разносилось над Бишапуром.

Галл посмотрел вверх на Рамака, словно бросая архимагу вызов. Тамур рванулся к краю кафизмы рядом с Рамаком, раздувая ноздри от отвращения.

— Убить их! — закричал он.

Толпа тут же согласно взревела, и Рамак жестом приказал выступить вперед отряду из десяти мидийских копьеносцев, выстроившихся на арене.

Галл, Феликс, Кводрат, Зосима и Карбо снова собрались в центре арены.

Галл бросил взгляд на склон, ведущий к дворцу.

— Достаточно мы их отвлекли? — прохрипел он.

***

Рамак откинулся назад, наблюдая, как десять копьеносцев бросились в

Во-первых, день клонился к закату, и солнце приближалось к западному горизонту; когда оно коснется земли, праздник закончится. Если римляне доживут до этого момента, его грандиозная демонстрация персидской мощи на этих играх будет выглядеть глупо. Вторым источником раздражения был Тамур, стоящий рядом. Этот грубый вояка, похоже, верил, что его судьба действительно зависит от исхода этой схватки: его кулаки сжимались, словно нанося каждый удар, а вены на висках вздулись, готовые прорвать кожу.

— Возможно, мы слишком хорошо натренировали этих псов, архимаг? — прошипел Тамур.

Рамак напрягся, услышав это, но заставил себя ответить ровным тоном:

— Помни, спахбад: сегодняшний день — лишь ширма, способ увлечь народ Персиды за нами по пути к величию. Если эти шавки каким-то чудом доживут до конца кровавых игр, это не изменит того, что случится завтра.

Тамур отвернулся от боя, вытаращив глаза и стиснув зубы. Его кулаки разжались, плечи слегка поникли.

— Но, архимаг...

— Армии собраны, не так ли?

— Они проходят через горы Загрос прямо сейчас и выстроятся у стен города до наступления ночи, — кивнул Тамур. — Десять тысяч всадников саваран, готовых выступить на запад и захватить римскую Сирию.

Рамак небрежно указал пальцем на измотанную римскую пятерку на арене.

— Это ведь не изменится из-за нескольких живучих псов, отказывающихся сдыхать, верно? Кроме того, если они доживут до конца праздника, я прикажу перерезать им глотки, когда толпа разойдется.

Тамур нахмурил брови. «Этого олуха легко сбить с толку — совсем как его отца», — подумал Рамак. Могучее телосложение спахбада уравновешивалось столь же слабым умом.

— Очисти свой разум от знамений, очисти разум от воли Ахура Мазды, — прошипел Рамак, оскалив зубы. — Сегодня всё пойдет так, как запланировал я.

Глаза Тамура сузились.

— Какмызапланировали, — поправился Рамак.

В этот момент толпа издала вопль ужаса. Голова одного копьеносца слетела с плеч и запрыгала по песку арены. Стойкий римский трибун снова убил. Этот человек заставил его народ усомниться в нём. Если они усомнятся в нём и в армии, что выстроится перед городом сегодня ночью, всё может осложниться. Сложностей и так хватало с избытком. Масштаб катастрофы в соляных копях Далаки становился яснее с каждым докладом: три камеры затоплены, сотни рабов сбежали — многие до сих пор бродят на свободе. По крайней мере, если трое, ворвавшиеся на арену на помощь трибуну с плюмажем, пришли из шахт, то скоро тремя проблемами станет меньше. Он махнул рукой. Соляных копей предостаточно. Да и кому нужна соль, когда богатства римской Сирии висят перед ним, словно спелый плод?

Его взгляд устремился в небо, когда он сосредоточился на власти и богатствах, что ждали впереди. И тут его взгляд зацепился за что-то на склоне акрополя, у подножия дворца. Небольшое облачко пыли и... движение. Кто-то карабкался вверх по осыпи. Намеренно избегая высеченных ступеней. Отчаянно стараясь остаться незамеченным. Липкий холод пробежал по его коже. Когда трое римлян выскочили на арену, чтобы помочь трибуну, он был лишь слегка озадачен. Но если есть другие...

— Спахбад, проследи за остатком поединка, — сказал он, вставая и игнорируя недовольную гримасу Тамура при этом приказе. — Мне нужны шесть твоих лучших людей.

Он щелкнул пальцами, не сводя взгляда с вершины горы.

Глава 19

Пуштикбаны на вершине акрополя казались расслабленными. Большинство сняли свои крылатые шлемы и маски и стояли в тени пальмовых рощ или у края плато, спасаясь от предвечернего солнца и наблюдая за боем на арене внизу. Паво, Сура, Хабитус и Фалько прижались к стене дворца, за углом от входного двора и журчащего фонтана. Пели попугаи, чернокрылые коршуны свистели, перелетая с ветки на ветку, а песня цикад становилась все громче и громче, словно они решили предупредить стражу о присутствии римлян.

Фалько приложил ладонь к уху и сжал руку Паво.

— Фонтан, — прохрипел он; теперь в каждом его вздохе клокотала кровь. — Свиток в покоях за ним.

— Отец, тебе нужно отдохнуть, — начал Паво.

— Паво! — прошипел в ответ Фалько, подавляя влажный кашель. — Свиток!

— Да, — поморщился он, отворачиваясь.

Он медленно подался вперед, чтобы заглянуть за угол во внутренний двор. Двое воинов-пуштикбанов болтали у высокого арочного дверного проема за фонтаном, который вел во дворец. Его сердце подпрыгнуло, когда Сура грубо протиснулся рядом, чтобы тоже выглянуть.

— Если эти двое не уйдут, мы не сможем рискнуть, — заметил Сура не слишком полезно.

В этот момент с арены внизу донесся рев, громче прежнего. Заинтересовавшись, двое стражников прекратили разговор и неспешно вышли со двора. Сердце Паво екнуло, и он нырнул назад, вжимаясь в стену; остальные сделали то же самое. Двое стражников прошли мимо них к краю горы и встали спиной к ним, всего в нескольких шагах.

«Толкнуть их?»— одними губами спросил Хабитус.

«Нет!»— в яростном унисоне беззвучно ответили Паво и Сура.

Вместо этого Паво жестом позвал группу вперед. Они проскользнули в тень внутреннего двора, держась поближе к стенам. Крадучись, они миновали фонтан и проникли во дворец.

Внутри было прохладно и сумрачно. Стены украшали цветочные узоры и резьба с изображением оленей, львов и слонов. Рельефы суровых персидских воинов и царей прошлого хмуро взирали на них сверху вниз. Полированная черная плитка под ногами казалась мертвенно холодной по сравнению с раскаленными камнями двора.

— Здесь пусто? — прошептал Паво, тут же прикрыв рот ладонью, так как шепот эхом отразился от высоких потолков.

— Сильно сомневаюсь. Но ты услышишь любого врага раньше, чем увидишь, — ответил Фалько. — Свиток не на этом этаже. Раб, который рассказал мне о нем, говорил, что спрятал его в сердце дворца. Комната на втором этаже, выходящая окнами на город. Найди лестницу.

Паво пополз вперед, вглядываясь туда, где этот огромный зал переходил в следующий, отделенный зияющей аркой. За ней он увидел основание пролета полированной мраморной лестницы.

— Сюда, — он махнул рукой, ведя их к ней.

Он замедлил шаг и остановился, услышав новый стук приближающихся шагов, сбегающих по лестнице. Двое. Он бросил взгляд на Суру и Хабитуса. Они поспешили вжаться в тени по обе стороны арки, скрывшись из виду с лестницы. Двое воинов-пуштикбанов быстро свернули из лестничного зала в этот, проходя мимо Паво и его группы. Сдавленный вздох облегчения сорвался с губ Паво, когда

— Мой бурдюк с водой, — пробормотал он, поворачиваясь обратно к лестнице.

Его взгляд упал на четверых, притаившихся в тенях в углу. Лицо мужчины сморщилось, темные усы приподнялись, когда он набрал воздуха, чтобы поднять тревогу. Крик едва успел сорваться с его губ, как Сура вскочил и бросился на него. Инстинктивно Паво кинулся за другом. Пуштикбан наставил копье на Суру, который сделал ложный выпад, якобы ныряя в одну сторону, а затем ушел в другую, хватая древко копья и вырывая его из хватки врага. Паво добавил сокрушительный хук в челюсть. Перс рухнул, как подкошенный дуб. Другой стражник, находившийся всего в нескольких футах, бросился во двор, чтобы поднять тревогу. Сверкнув железом, Сура метнул копье павшего пуштикбана, словно дротик. Пика ударила воина в спину — она не пробила доспех, но сбила его с ног, и он ударился головой о плитку. Он затих. Сура напряженно выдохнул, встряхнул бросковую руку и покрутил головой, разминая шею.

— Игры в Адрианополе, три лета назад — лучший метатель дротиков. Жаль, что потом я напился и чуть не насадил судью одним шальным броском. Они за это отобрали мой призовой кошель. Свора ублюд...

Паво схватил друга за руку.

— Расскажешь позже.

Он забрал шамшир у потерявшего сознание пуштикбана, пока Сура подбирал клинок другого. Хабитус вооружился копьем. Они оттащили два обмякших тела в тень, затем Паво повел Фалько в зал с лестницей; остальные следовали по пятам. Лестница была широкой и вела вверх вдоль стен этого центрального чертога — почти в три раза выше предыдущего зала. Его взгляд остановился на второй из трех площадок.

— Сердце дворца, — пробормотал он, осознав.

Они поспешили на второй этаж и замедлили шаг на площадке. Стражников не было видно. Яркий луч солнца притянул взгляд Паво к главному залу этого этажа.

Паво осторожно шел первым, сжимая ячеистую рукоять персидского клинка. Они вошли в этот, самый роскошный из всех залов. Дальняя стена раскрывалась тремя высокими арками, открывая захватывающий дух вид на залитый солнцем Бишапур. Шелковые занавеси висели по обеим сторонам арок, перевязанные золототканой веревкой. Солнечный свет лился внутрь, озаряя позолоченный высокий свод и лес сокровищ, заполнявших пол. Это была эклектичная коллекция: мраморные скульптуры, резьба по порфиру, древние доспехи, щиты с перекрещенными за ними богато украшенными копьями, вазы с тонкой вязью, урны и изысканные шелковые драпировки. Каждый из них пробирался сквозь эту сокровищницу, затаив дыхание. Взгляд Паво зацепился за напольную мозаику, изображавшую отряд персидских всадников с густыми, напомаженными бородами и плюмажами на шлемах, спускающих тетиву луков. Воин на коленях перед ними принимал их стрелы в грудь — воин в римских доспехах. Паво сглотнул. Затем он поднял глаза и увидел, как Сура невольно попятился к одному из доспехов. Манекен был выставлен так, чтобы держать изогнутый клинок высоко над головой. Сура задел экспонат, и рука с клинком рухнула вниз, остановившись лишь в дюймах от его плеча. Его сдавленный вскрик мало помог успокоить нервы. Он приподнял бровь, глядя на Паво, и небрежно вернул руку в исходное положение.

Паво сердито глянул на друга, затем прошептал Хабитусу, который разведывал дальнюю сторону зала:

— Стража?

Хабитус покачал головой.

— Мы одни, командир.

Паво повернулся к Фалько.

— Отец. Думаю, это оно — сердце дворца.

— Да, я чую роскошь вокруг... это и вонь власти, — сказал Фалько, поглаживая шелковую ткань.

— Свиток, Отец. Где он? — спросил Паво. Сура и Хабитус ждали ответа с расширенными глазами.

Лицо Фалько стало серьезным, и он кивнул, словно собираясь выполнить какую-то омерзительную задачу.

— Среди этой роскоши есть мерзкий предмет. Предок Шапура совершил нечто, о чем жалел до последнего вздоха, так говорят.

— Отец, о чем ты... — он осекся, его взгляд зацепился за что-то за плечом Фалько.

Нечто гротескное. Дрожь пробрала его до костей, несмотря на палящий жар солнца, заливающего комнату. Там, в дальнем конце зала, на стене висела деревянная рама, словно для еще одной шелковой портьеры. Но вместо ткани на ней была натянута человеческая кожа. Клочки волос на скальпе. Зияющие, пустые глазницы. Истерзанные, разорванные губы. Искореженная, истрепанная и провисшая кожа конечностей и торса. Паво почувствовал, как внутренности перевернулись, и услышал, как Хабитуса за спиной стошнило.

— Император Валериан? Значит, миф правдив.

— Да, так вы нашли его? — мрачно ответил Фалько.

— Как кто-то может держать такую вещь у себя дома? — выплюнул Сура.

Фалько покачал головой.

— Похоже, они держат ее, потому что ни предок Шапура, ни любой персидский шахиншах или вельможа после него не смогли посмотреть этому куску в лицо, чтобы избавиться от него. Стыд оставляет его здесь смотреть в вечность.

Отвращение Паво на мгновение угасло. Он заметил, что, пока другие сокровища в комнате сияли чистотой, кожа была покрыта слоем пыли и паутины.

— Ни один перс не приближается к этому куску, ты сказал.

Лицо Фалько искривилось в горькой усмешке.

— Именно. И поэтому разбойник спрятал свиток за ней. Поэтому он все еще там.

Паво, Сура и Хабитус обменялись беззвучными взглядами. Видя, что ни один из двоих не спешит обыскивать кожу, Паво шагнул вперед, сглатывая подступающую тошноту, приближаясь и видя каждый истерзанный дюйм экспоната. Он опрокинул низкую скамеечку и встал на нее, прижавшись головой к стене, чтобы заглянуть за заднюю часть рамы. Она была покрыта толстым слоем пыли, но больше ничего. Плечи его поникли, и он собрался вздохнуть, когда облако пыли попало в горло. Он разразился приступом кашля, и это сдуло пласты густой пыли из-за рамы. Настолько, что, когда он восстановил дыхание, его глаз зацепился за что-то, что открылось. Пожелтевший, истрепанный рулон бумаги, застрявший за кожей бедра. Сердце Паво заколотилось. Он потянулся вверх, напрягая каждую жилу в руке. Свисающий, провисший лоскут кожи со ступни коснулся его лица; затхлый запах древнего тлена пропитал его чувства. Кончики пальцев скребли и царапали свиток. Наконец, он выпал из того места, где был заклинен, прямо ему в руку.

— Он у меня! — выдохнул он, сдувая пыль с губ и спрыгивая со скамейки.

Сура вытаращился.

— Мы должны быть уверены — проверь!

Хабитус, Сура и Фалько поспешили окружить Паво, пока тот разворачивал свиток.

Надпись была бледной и местами по краям совершенно выцвела.

«Река Евфрат будет границей между нашими двумя великими империями. Подобно братьям, взирающим на восток и запад, никто не позволит своим

Паво поднял глаза, качая головой.

— Он настоящий, все как мы надеялись!

Фалько сжал руку сына; его губы были испачканы черной кровью.

— Он может предотвратить войну с Персией?

— Да, здесь ясно сказано, он... — он умолк, прочитав последнюю строку в договоре, прямо над осыпающимися восковыми печатями Иовиана и Шапура.

«Доколе Флавий Иовиан Август остается у руля Рима, этот договор будет оставаться священным».

Его сердцебиение замедлилось, и тошнота поплыла по венам, словно он только что получил удар под дых.

— ...он бесполезен, — пробормотал он, уронив руки вдоль тела. — Иовиан сделал достаточно, чтобы защитить себя, и не более того.

Сура запустил пальцы в свои волосы, пятясь.

— Мы проделали весь путь из Империи, через раскаленную пустыню, через месяцы пыток в тех шахтах, и теперь в сердце дворца нашли это — бесполезный клочок бумаги?

Паво протянул руку, чтобы утешить Суру. Но замер, услышав шаркающие шаги у входа в зал.

— Бесполезен для Рима, возможно. Но бесценен для меня, — прохрипел голос.

Зимний холод сковал Паво. Он и группа попятились, когда сгорбленная фигура в синей мантии — архимаг Рамак — двинулась через арочный вход, ступая между артефактами, расставленными по залу. Его пальцы были сложены домиком, а глаза голодными, выглядывающими из-за острого носа.

— Этот свиток был подобен демону, преследующему мои сны, душащему мои амбиции. Он всегда дразнил меня возможностью своего существования, — продолжил Рамак, приближаясь. — Когда я узнал от своих шпионов в Антиохии, что император Валент собирается отправить экспедицию в Персию, чтобы вернуть его, я боялся худшего. И на мгновение, когда я смотрел, как вы находите его и начинаете читать, я был уверен, что мне придется убить вас и сжечь свиток, чтобы сгладить грядущее вторжение в римскую Сирию.

Он достал шелковый платок из рукава и промокнул лысую макушку, стирая бисеринки пота. Его язык высунулся, чтобы смочить губы.

— Теперь я понимаю, что свиток не угрожает моим амбициям. Никогда не угрожал. Иовиан давно мертв. Римскую Сирию можно взять без возмездия. Мне больше не нужно сжигать свиток.

Он поднял руку и вытянул один костлявый палец, который, казалось, вонзился в сердце Паво.

— Но вы должны умереть. Все вы. Возможно, я сдеру с вас кожу и повешу ваши шкуры рядом с этой? — он ухмыльнулся, кивнув на останки Валериана.

Он хлопнул в ладоши. В этот момент шесть пуштикбанов вошли в зал, рассыпавшись веером за спиной Рамака, а затем промаршировали перед ним фалангой, огибая экспонаты в зале и направляясь к Паво.

Паво сунул свиток за пазуху своего халата. Отступая от надвигающейся шестерки, он схватил небольшой гипсовый бюст персидского вельможи и швырнул его в ближайшего воина. Скульптура с глухим стуком врезалась в лоб мужчины. Бюст ударился об пол, а воин пошатнулся на месте; его шлем прогнулся внутрь, кровь хлынула из глазниц и ноздрей, прежде чем он рухнул на пол. При виде этого остальные воины зарычали, внезапно придя в ярость, и бросились вперед.

Паво пошатнулся, отступая, понимая, что его меч не может тягаться с длинными копьями пуштикбанов. Через мгновение он и его товарищи оказались зажаты в углу у крайней левой арки, выходящей во двор и на город. Хабитус орудовал копьем изо всех сил, делая выпады и размашистые удары, чтобы удержать врагов на расстоянии.

Паво огляделся. Выход был только один, понял он, глядя в проем арки на пятидесятифутовый спуск во двор внизу. Он почувствовал, как шелковые занавеси касаются кожи, и в сознании вспыхнула искра надежды. Он увидел, как блеснули глаза Суры, словно тот подумал о том же. Рывком сорвав штору с карниза, они поспешно привязали верхний край к мраморной статуе персидского воина в чешуйчатых доспехах. Паво дважды дернул ткань — она держалась крепко. Он обхватил Фалько за талию и притянул к себе.

— Держись крепче, — потребовал он, вставая на карниз арки.

Сура тоже ухватился за штору.

— Убейте их! — прошипел Рамак.

— Хабитус, давай! — крикнул Паво, но ответом ему стало лишь кровавое бульканье Хабитуса: пара копий пуштикбанов пронзила его грудь и вышла из спины. Хабитус обмяк, и пуштикбаны перешагнули через его труп, занося копья для удара.

— Прыгаем! — крикнул Сура, сталкивая себя, Паво и Фалько с карниза.

Когда ветер засвистел в ушах, Паво осознал две вещи. Во-первых, он падал. Во-вторых, он совсем не подумал о длине шторы. Если она окажется слишком длинной, они разобьются о плиты двора. Он напрягся, видя, как камни несутся навстречу, ожидая сокрушительного удара. В последний миг штора резко натянулась, и они повисли в нескольких футах от земли. Они соскользнули с ткани и попятились, а вокруг застучали копья пуштикбанов, вонзаясь в землю всего в дюймах от них. Рамак вцепился пальцами в карниз наверху и яростно смотрел вниз.

— Копьеносцы! — взревел он.

Его крик, казалось, эхом разнесся по плато и всему Бишапуру. Тотчас же звон железа и грохот шагов послышались со всех сторон.

Паво рывком поставил Фалько на ноги и рванул мимо фонтана к пальмовой роще и краю акрополя, где они поднимались.

— Держись, Отец! — крикнул он, когда Фалько споткнулся, кашляя; струйка крови змеилась с его губ.

— Паво! — крикнул Сура.

Паво затормозил как раз вовремя: трое мидийских копьеносцев выскочили из-за группы пальм. Он развернулся только для того, чтобы увидеть, как Рамак и пуштикбаны несутся к ним от дворца. Он метнулся взглядом туда-сюда, понимая, что единственный свободный путь лежит через акрополь, к Храму Огня с синим куполом.

— Сюда!

Они поспешили прочь от преследующей стаи воинов и пронеслись через тенистый сад, напугав одного мидийского копьеносца, который явно не слышал крика Рамака. Копьеносец в кольчуге уронил ярко-оранжевый фрукт, который жевал, вытер усы, схватился за копье и скривился. Паво нырнул под удар копья, увлекая Фалько за собой. Сура последовал за ними, нанеся резкий удар кулаком в щеку мужчины, отчего тот пошатнулся, оглушенный.

Ветви хлестали их по коже, пока они пробивались вперед, а затем снова вырвались на солнечный свет. Троица, спотыкаясь, бежала к храму. Рамак и погоня были всего в нескольких шагах позади. Паво взял отца под руку, ведя его к краю акрополя рядом с храмом.

— Приготовься, Отец, спуск будет крутым, но...

Он замер, увидев, как еще больше

— Мы в ловушке! — первым озвучил это Сура.

Паво попятился к храму, готовясь к бою, но на них шло более тридцати человек. Не видя иного выхода, он затащил Фалько внутрь через восточный вход храма. Их шаги эхом отдавались в широком сводчатом коридоре. В конце прохода светился оранжевый свет; его отблески плясали на беленом потолке и искрились на полу из черных плит. По мере приближения к этому свету их окутывал жар, более сухой и свирепый, чем когда-либо прежде. Наконец они вывалились в центральный зал храма. Квадратное помещение занимала круглая яма, и пламя, плясавшее в ней, вздымалось высоко в воздух, словно пытаясь достать до позолоченного потолка и рельефа крылатого Фаравахара на нем.

— Мы в храме? — спросил Фалько. — Это бьющееся сердце владений Рамака.

Он дрожал от слабости, его зубы были окрашены черной кровью.

— Отец, тебе нужно отойти назад, — поморщился Паво, поглядывая на каждый из четырех проходов, ведущих в этот центральный зал, где в полосках дневного света шевелились тени. — Держись сзади, мы тебя защитим.

— Чушь, — Фалько сжал челюсти. — Я ждал больше пятнадцати лет, чтобы сразиться с этим выродком, Рамаком.

— Отец, ты все, что у меня есть, пожалуйста, отойди! — взмолился Паво.

При этих словах Фалько нахмурился, качая головой.

— Хочешь сказать, старуха тебе не говорила?

— Отец? — нахмурился Паво.

Фалько стянул с запястья полоску потертой кожи и поспешно повязал ее на руку Паво.

— До того, как я встретил твою мать, я...

Грохот шагов, эхом разнесшийся по каждому коридору, оборвал его. Но затем шаги стихли. Одинокий скрипучий голос прозвучал в зале:

— Вам не сбежать.

Глаза Паво забегали, слова, казалось, плясали вокруг него. Тени персидских воинов в каждом проходе замерли. Движение было только в южном коридоре. Трое попятились от этого прохода, пока не достигли края огненной ямы и не почувствовали, как пламя жжет кожу.

— Теперь вы сгорите вместе с вашим свитком. Рим, эта Ложь, сгорит, чтобы подпитать судьбу Дома Аспафета, Истину... мою судьбу.

Эхо голоса приближалось, пока Рамак не появился в зале в сопровождении двух пуштикбанов.

— Призываю вас броситься в пламя самим, римляне, — он указал на огненную яму, — пока мои стражники не схватили вас. Иначе вы увидите, что у меня есть много долгих и запоминающихся способов познакомить неверных со Священным Огнем.

Говоря это, он обошел край комнаты к стойке, где висели разнообразные обугленные железные инструменты. Некоторые напоминали мечи, другие были с крючьями, третьи — с шипами. Он оглядел их, а затем посмотрел на Фалько.

— Я помню тебя, — сказал он. — Я выколол тебе глаза очень, очень давно, а потом отправил в шахты. Возможно, на этот раз мне придется искалечить тебя снова. Хотя это может быть пустой тратой сил, ведь жить тебе осталось всего несколько часов, — задумчиво произнес он, видя темную кровь, капающую с губ Фалько.

Паво обнял дрожащего Фалько, помогая ему стоять прямо. Тело Отца холодело. Это осознание разрывало сердце Паво надвое.

— Ты можешь считать сегодняшний день некой победой, архимаг. Да, свиток не угрожает тебе. Но посмотри, кто стоит перед тобой: римские легионеры, словно кинжал в сердце твоих владений. Если горстка упрямцев смогла сделать это, подумай, чего могут достичь многие легионы Империи.

Рамак остановился, свирепо глядя на Паво, затем запрокинул голову и расхохотался так, что смех заполнил куполообразный зал.

— Ваши легионы в Сирии слабы и разрозненны. Большинство вынуждено было уйти на запад сражаться с готами. Я знаю это. — Он раскинул руки, словно смакуя момент. — Я знаю всё это.

На мгновение на его лице застыло безмятежное выражение, затем тень от огня превратила его в испепеляющую гримасу ярости.

— Взять их!

В мгновение ока пуштикбаны приставили копья к горлам Паво и Суры. Паво напрягся, подняв меч, готовый рубануть по наконечнику копья, но Фалько сжал его руку.

— Не надо, Паво! — слабо прохрипел Фалько. Затем прошептал сыну на ухо: — Я буду с тобой, Сын. Всегда.

Паво замешкался, хмурясь и не отрывая взгляда от незрячего лица отца, пока пуштикбаны разоружали их с Сурой, а затем оттащили прочь от огненной ямы и Фалько.

— Отец? — слабо позвал он, видя, как печать неизбежности легла на изможденное лицо Фалько.

Пуштикбан ударил Паво под колени, и они с Сурой рухнули на пол.

— Старик умрет первым, — промурлыкал Рамак, подходя к Фалько у края огненной ямы и оглядывая его, словно мясник ягненка. — Глаз у него уже нет, так что пытки не доставят особого удовольствия. А вот остальные двое посмотрят, как он горит, прежде чем начнется их черед.

Сердце Паво колотилось о ребра, когда он увидел, как лицо Рамака исказилось в ухмылке.

Архимаг выхватил кинжал из-за пояса и вонзил его Фалько в живот. Клинок вошел глубоко, и черная кровь хлынула из раны.

Паво услышал свой собственный крик, словно издалека.

— Нет!

Он рванулся вверх, но острие копья, упершееся в спину, выбило из него дух и снова бросило на колени. Он протянул руки, губы беззвучно шевелились, когда Рамак толкнул ладонями в грудь Фалько. Фалько пошатнулся, потерял равновесие и начал падать спиной к пламени. Свет Священного Огня плясал в глазах Рамака, который с ухмылкой наблюдал за этим.

— Гори в царстве Ахримана, римский пес.

— Отец! — закричал Паво; казалось, сердце его вот-вот разорвется.

В последний миг Фалько выбросил руку и вцепился в воротник Рамака, остановив падение.

Рамак взвизгнул, задыхаясь. Пуштикбаны замерли в нерешительности. Волосы и спина халата Фалько уже занялись огнем, но он подтянулся на долю дюйма и прижался лицом к лицу Рамака.

— Пришло время встретиться с богом, чье имя ты пятнал так долго, выродок! — прошипел он, затем сорвал что-то со своего халата.

Предмет сверкнул в свете огня, когда Фалько описал дугу рукой и полоснул им по горлу Рамака. Погнутая бронзовая фалера рассекла шею архимага, и фонтан темной крови брызнул на пол храма. Затем, как единое целое, Фалько и Рамак рухнули в огненную яму. Пламя поглотило обоих. Крики Рамака были пронзительными и долгими. Фалько не издал ни звука.

Пуштикбаны бросились к краю ямы, глядя, как пылающая фигура их архимага бьется и тянет руки, словно все еще веря в спасение.

Дальнейшие

Паво и Сура уставились друг на друга. На мгновение единственным звуком в зале стал треск пламени, охватывающего стены. Затем клубы черного дыма накрыли их, лишая дыхания. Сквозь черноту они услышали панические голоса в каждом из коридоров, затем лающие команды и приближающийся топот.

Сура подобрал два шамшира, бросил один клинок Паво и оглядел проходы.

— Что теперь? — спросил он, давясь черным дымом. — Пробьемся с боем?

Паво покачал головой, чувствуя, как дым дерет глаза и легкие.

— Нет, дым убьет нас раньше, чем персидские клинки.

Он увидел кусок льняной ткани, еще не тронутый огнем, висевший на стене храма рядом с чашей для омовения. Он сорвал его, разорвал надвое, намочил в воде и обмотал вокруг головы, оставив лишь узкую щель для обзора; второй кусок он отдал Суре. Это хоть немного защитило глаза и легкие от самого едкого дыма.

— А теперь — в бой, — кивнул Паво, и они снова посмотрели на коридоры.

Первый из приближающихся персидских воинов ворвался в центральный зал из северного коридора. Паво и Сура напряглись, готовые к схватке, но воин лишь дико махнул рукой, ослепленный едким дымом, а затем согнулся пополам, кашляя и давясь рвотой. Другие вваливались следом в таком же состоянии, измученные дымом и не замечающие Паво и Суру.

— Сура, идем, — прошипел Паво, пятясь в обход мечущихся людей.

Они с Сурой пробрались к восточному выходу, и Паво бросил последний взгляд на Священный Огонь.

«Прощай, Отец», — одними губами произнес он.

С этими словами они с Сурой нырнули в коридор. Черный дым валил и здесь. Они огибали дезориентированных персидских воинов; мало кто вообще замечал их. Когда они вырвались из конца коридора на акрополь, черный дым не рассеялся. Густые тучи стлались по плато, словно из храма вырвалась буря. Паво сплюнул и закашлялся, моргая и тирая глаза.

— Смотри! — сказал Сура, указывая вниз по склону на арену.

Игры прекратились, толпы покидали зрелище, и панические крики сменили прежний довольный рев. Воины и простые люди потоками текли по улицам и поднимались по склону акрополя. Многие несли горшки, расплескивая воду, еще больше людей пали на колени в молитве, ища милосердия у Ахура Мазды.

— Паво! — прохрипел Сура.

Паво резко обернулся и увидел четверку мидийских копьеносцев, несущихся к ним. Они приготовились, подняв мечи, но копьеносцы обогнули их, словно река одинокую скалу, и помчались дальше к храму, окликая товарищей с сосудами воды.

Паво посмотрел на Суру, а Сура — на него.

Затем они оба перевели взгляд на дно арены внизу.

Глава 20

Темные султаны дыма валили из храма, черня небо над городом и поджигая соседний сад. Скоро и дворец будет объят пламенем. Внизу, на арене, барабаны смолкли, и толпа замерла, разинув рты. Затем, осознав происходящее, люди бросились бежать с деревянных трибун, вопя и крича, спеша на помощь борцам с огнем; их торопливые шаги подхватили ритм умолкших барабанов. Клубы дыма спускались на арену, выедая глаза и вызывая приступы кашля у бегущих.

Но пока жители Бишапура паниковали, а арена пустела, спахбад Тамур оставался на месте, с кафизмы лаем подгоняя своих копьеносцев, наседающих на пятерку римлян. Когда дым начал застилать обзор, могучий воин спрыгнул с ограждения и бросился к подножию трибун. Там он зашагал вдоль края, ударяя кулаком в ладонь, словно сам наносил смертельные удары.

— Пролейте их кровь! — кричал Тамур; вены на его лбу вздулись. — Я хочу мою победу, я хочу мое благословение!

Говоря это, он бросил тревожный взгляд на пылающий Храм Огня.

В центре арены Галл глянул на рычащего спахбада, затем снова на своего врага — крючконосого копьеносца с темной, напомаженной бородой. Он парировал удар, а затем полоснул спатой, словно змеиным языком, по груди копьеносца, разрывая железные кольца кольчуги и глубоко рассекая плоть. Враг повалился назад, захлебываясь собственной кровью. Галл отвернулся от умирающего, чтобы встретить следующих двух копьеносцев, идущих на него. Трое из десяти мидян были повержены — застигнутые врасплох или поплатившиеся за самоуверенность. Но оставшиеся семеро были свежи, тогда как он и его люди выбивались из сил.

Неподалеку он увидел Кводрата, Карбо и Зосиму: у их ног в луже крови лежала пара копьеносцев, пока они отбивались еще от троих. На другом краю арены двое мидийцев прижали Феликса к самому ограждению. Внезапно один из врагов вогнал копье в живот маленького грека, пригвоздив его к деревянной опоре позади. Крик Феликса эхом разнесся по пустеющей арене; густой фонтан алой крови вырвался из раны, заливая пыльный пол. Другой мидийский копьеносец изготовился для смертельного удара: бросил копье, выхватил шамшир и замахнулся, целясь Феликсу в шею. Кровь застыла в жилах Галла; глаза грека встретились с его взглядом, и на лице умирающего отразилась печать неизбежного конца.

Инстинктивно Галл рванулся вперед, пытаясь прорваться сквозь своих двух противников, чтобы добраться до Феликса, но копья перед ним скрестились, преграждая путь, а затем отбросили его назад. Он споткнулся и упал.

При виде этого Тамур поднял руку. Двое, готовые прикончить Феликса, замерли, ожидая слова своего спахбада.

— Ты храбро сражался, римлянин, — прогремел Тамур с края арены; на лице его застыла мрачная гримаса, руки уперты в бока, а золотой плащ колыхался в клубах темного дыма. — Но теперь все кончено. Прикажи остальным своим людям бросить оружие, и

Галл посмотрел через арену, видя вызов в глазах Феликса и то, как маленький грек едва заметно покачал головой. Он перевел взгляд обратно на Тамура и ответил твердым тоном:

— Ты позволишь им жить? В шахтах, возможно, да. И я сомневаюсь, что ты знаешь, как даровать быструю смерть. Ты забыл, что я имел удовольствие наблюдать за деяниями твоими и твоего хозяина все те месяцы, что вы держали меня в той яме.

— Рамак никогда не был моим хозяином! — взревел Тамур, потрясая сжатым кулаком, брызжа слюной. Глаза мужчины горели негодованием.

Затем он резко опустил палец, указывая на двух людей возле Феликса. Сверкнуло железо, мидийский меч описал дугу и перерубил шею Феликса; раздался глухой стук стали, врубившейся в дерево, когда клинок глубоко ушел в опорный столб. Голова примипила упала на землю, а затем обмякло и тело. Галл замер. Бешеная дробь его сердца внезапно сменилась размеренными, оглушительными ударами, сотрясавшими все тело до кончиков пальцев; зрение вздрагивало с каждым толчком крови. Он увидел, как двое мидийцев перед ним приближаются, чтобы убить, опуская наконечники копий к его горлу.

Он услышал гортанный рев, едва осознавая, что кричит он сам. Он почувствовал, как тело свело судорогой, как его вооруженная рука, лежа на земле, описала дугу. Спата рассекла поджилки ближайшего мидийца, и тот рухнул, бьясь в потоках собственной крови. Второй мидиец застыл, ошеломленный, пока Галл поднимался, вгоняя клинок снизу вверх ему под ребра. Галл притянул человека к себе, рыча и наблюдая, как меркнет свет в глазах врага, а затем вырвал клинок. Рядом с такой же яростью сражались Карбо, Кводрат и Зосима; их лица исказились от гнева из-за убийства товарища. Они отрубили руку одному мидийцу, затем Карбо вырвал горло другому. Когда еще один попытался бежать, клинок Кводрата, вращаясь, пролетел по воздуху, угодив воину в щеку, раздробив череп и отделив бородатую челюсть от лица вместе с фонтаном зубов, костяных осколков и крови. Мидиец рухнул вперед, как пронзенный кабан.

Кводрат и Зосима двинулись к оставшимся двоим у тела Феликса. Те попятились, посмотрели на своего спахбада, а затем развернулись и побежали с теперь уже пустой арены.

Ухмылка сползла с лица Тамура.

— Трусливые псы! — закричал он, выхватывая кинжал из-за пояса и швыряя его вслед убегающим мидийцам.

Короткий клинок вонзился одному человеку в шею, и жизнь покинула его еще до того, как он рухнул на землю.

Взгляд Галла впился в Тамура.

Тамур оглядел арену.

— Копьеносцы! — крикнул он, глядя на туннель под кафизмой.

Ответом ему стало лишь эхо.

Галл наблюдал, как спахбад пятится вверх по ступеням арены.

— Что случилось, спахбад? Ты оставил свою спесь вместе с телохранителями? — спросил Галл, поднимаясь с пола арены на деревянные трибуны и преследуя Тамура.

Глаза спахбада метались из стороны в сторону. Затем послышался топот ног на верхнем ряду сидений. Тамур резко обернулся на звук.

Там стояли Паво и Сура: волосы всклокочены, кожа почернела от дыма и покрыта кровью, грудь тяжело вздымается.

— Подкрепление? — проворковал Кводрат, хватая ртом воздух и поспешно вставая рядом с Галлом.

— Да, Митра воистину с нами, похоже на то, — холодно рассмеялся Зосима сквозь стиснутые зубы.

Тамур теперь не мог скрыть откровенной паники и повернулся, чтобы бежать обратно к кафизме. Кводрат дернулся было за ним, но Галл выбросил руку, останавливая его.

— Оставь его — куда бы он ни пошел, там будут пуштикбаны, и много.

Паво и Сура спустились по деревянным ступеням и отдали честь дрожащими, закопченными руками.

— Свиток? — спросил Галл.

Паво покачал головой.

— Он у нас. Но от него нет толку.

— Зато архимаг Рамак мертв, — добавил Сура, — и я уверен, что это к лучшему.

Галл фыркнул.

— Это было быстро? — пробормотал он, поглаживая большим пальцем рукоять спаты.

— Нет, — ответил Сура.

— Хорошо, — сказал Галл, и его ледяные голубые глаза сверкнули, как клинок.

Он посмотрел на Паво и увидел стеклянный блеск в его глазах. Он понял, что их только двое.

— Опцион, с вами больше никого нет?

Паво молча покачал головой.

— Значит, твой отец...

— Его больше нет, командир, — сказал Паво, переводя тяжелый взгляд на Карбо.

При этих словах огонь битвы в глазах Карбо, казалось, угас.

— Парень, я...

— Я знаю, что случилось, — ледяным тоном произнес Паво.

Карбо не нашел, что ответить.

Момент прервал Зосима.

— Командир! — крикнул он Галлу, указывая на туннель.

Там приближалась группа теней, толкаясь на бегу в проходе. Сверкали копья и мечи. Слишком много, чтобы сосчитать.

Галл огляделся по сторонам. И тут Карбо схватил его за плечо.

— В конце концов, мы все должны встретиться со своим прошлым, трибун.

С этими словами центурион отвернулся и побежал через арену к зеву туннеля. Он остановился лишь затем, чтобы поднять брошенный шипастый молот, а затем обернулся, чтобы взглянуть на Паво и Галла; его седые пряди хлестали по яростному, хмурому лицу.

— Уходите... бегите! — заорал он, прежде чем с безумным кличем нырнуть в тени туннеля.

Его рев был встречен испуганными возгласами, скрежетом сминаемых доспехов и глухим хрустом костей.

Галл смотрел в темноту туннеля, и слова Карбо звенели у него в ушах. Затем чьи-то руки легли ему на плечи, дергая назад, к открытому концу арены.

— Командир, идемте! — крикнул Зосима.

***

Тамур сидел на корточках среди выгоревших руин центрального зала Храма Огня. Хотя возле дворца все еще бушевал пожар, здесь пламя уже погасло. Жар все еще был невыносимым, и в воздухе висел едкий смрад обугленной плоти. Он смотрел на гротескную, почерневшую фигуру перед собой, прислоненную к стене в сидячем положении. Она была безволосой и почти лишенной черт лица, кожа свисала полурасплавленными рубцами. Это был могущественный архимаг, на которого он смотрел снизу вверх столько лет — тот, кто вступился за него как за наследника отца. Это был человек, обещавший ему великую судьбу. Тамур всегда боялся того, что может случиться без архимага рядом. Теперь же он чувствовал лишь, как огромная тяжесть падает с плеч. По мере того как дым вокруг рассеивался, мысли Тамура впервые за долгое время обрели ясность.

— Ты погонял моего отца, как вола. А потом запряг меня.

В этот момент труп содрогнулся. Обугленные, хрустящие веки треснули и открылись, и хищный взгляд Рамака снова

— Ты... будешь... повиноваться мне, спахбад, — прошипел Рамак чуть громче шепота. Кожа его горла сплавилась с челюстью, затянув рваную рану и давая ему отчаянную возможность цепляться за жизнь. — Армия... должна ждать... пока я не восстановлюсь...

Ужас Тамура сменился гневом. Яростью от того, что эта тварь все еще пыталась управлять им.

— Я слишком долго слушал твои речи, Архимаг. Да, завоевание начнется. Но твое время вышло.

Он огляделся по сторонам: в центральном зале больше никого не было. Никто не видел, что архимаг все еще цепляется за жизнь.

Глаза Рамака расширились, когда Тамур протянул обе руки, обхватил ими голову старца и резко крутанул; мышцы на его могучих руках вздулись буграми. С мучительным хрустом костей и треском жил голова архимага резко повернулась, а затем безвольно повисла под неестественным углом.

Тамур встал, раздувая ноздри.

— Теперь я поведу свои армии. Я сам кузнец своей судьбы!

Он покинул разрушенный храм и вихрем спустился с акрополя. Прежде всего нужно было остановить римлян, пока они не донесли весть до Империи. Сомнительно, что они вообще смогут преодолеть столь огромное расстояние, но он должен был быть уверен. Он прорывался через городские улицы к западным воротам, расталкивая толпу потных, лепечущих глупцов. Когда один старый конюх с лицом, сморщенным, как чернослив, едва не сбил его с ног, Тамур выхватил шамшир из ножен и полоснул старого дурня по животу. Крик мужчины был пронзительным. Его кишки вывалились из раны и шлепнулись на мостовую. Толпа вокруг разразилась паническим воем.

— Дорогу мне! — рявкнул Тамур.

Тотчас же следовавший за ним отряд закованных в железо пуштикбанов обнажил клинки. Скрежета стали оказалось достаточно, чтобы рассечь толпу. Они добрались до западной сторожки, и Тамур махнул своим людям.

— Закрыть ворота. Ни одна душа не войдет и не выйдет из этого города.

— Но, благородный спахбад, дворец все еще полыхает, пальмы на склонах занялись огнем, и теперь северный квартал города тоже в огне. Наши дома сгорят, если мы не сможем пронести через ворота достаточно речной воды. Уровень в цистернах и подземном канале слишком низок, и...

Рука Тамура напряглась, словно тугой канат, а затем он с размаху ударил костяшками пальцев прямо в рот мужчине. Воин-пуштикбан пошатнулся, кровь брызнула на его железный нагрудник. Тамур свирепо посмотрел на остальных стражников. Никто не смел встретиться с ним взглядом; все поспешно вытянулись в струнку.

— Делайте, как я сказал. Делайте немедленно и рубите любого, кто попытается пройти через эти ворота. Если этому городу суждено сгореть дотла — так тому и быть. Римляне не должны покинуть эти стены.

Как один, они упали на колени и поцеловали землю, затем снова вскочили на ноги. Они защелкнули свои железные маски и рассыпались веером поперек ворот, лицом к городу, наставив копья. Позади них западные ворота захлопнулись. Те, кто сжимал сосуды и спешил к берегу реки, замерли, таращась на закрытые створки и строй бездушных железных масок, взиравших на них в ответ. Тотчас же раздался вопль отчаяния, мольбы открыть ворота.

Тамур проигнорировал этот хор нытья, поднимаясь по лестнице в сторожку. Дым ел глаза, предвечернее солнце жгло его блестящую кожу. Он вышел на зубчатые стены и увидел, что двое мидийских копьеносцев, отдававших ему честь, выглядят перепуганными. «Хорошо, — подумал он, — страх — это сила!»

— Ворота останутся закрытыми. Пятеро римлян пытаются сбежать из города... — он осекся, заметив, как тот, что повыше, нервно покосился на другого. Это было больше, чем просто страх. — Ты хочешь мне что-то сказать?

— Там была группа всадников, спахбад. Буквально недавно, пятеро.

Он указал пальцем на маленькое облачко пыли на западе, направляющееся к Персидскому заливу.

— Нам показалось, что они выглядят иначе. Они проехали рысью несколько сотен футов, а затем пустили коней в галоп.

Тамур почувствовал, как его верхняя губа дернулась от ярости, когда он посмотрел на западную равнину. У пятерки была хорошая фора, а до заката оставалось еще несколько часов. Он положил пальцы на ячеистую рукоять шамшира, раздумывая, не снести ли головы этой парочке. Их смерть ничего не решит, но может хоть немного утихомирить его гнев. Он повернулся, чтобы снова взглянуть на свой горящий город, и увидел ответ на востоке. Сразу за Бишапуром море мерцающего серебра придвинулось ближе, изливаясь с дорог гор Загрос, словно свирепый прилив.

Саваран были здесь.

Он разжал руку на рукояти меча и увидел, как пара часовых заметно обмякла от облегчения. Леденящий смех сорвался с его губ, когда он снова посмотрел на запад, вслед убегающей пятерке.

— Бегите же, римляне. Но эти земли огромны, и ваши кони скоро устанут. Саваран будут у вас на пятках к утру. Трупоеды будут пировать на ваших телах к полудню. И я буду там, чтобы наблюдать за этим.

Глава 21

Пятеро всадников прижались к седлам, молча скача галопом через кустарниковые пустоши сатрапии Персида.

После того как последний поступок Карбо подарил им драгоценные мгновения для побега с арены, они растворились в паникующей толпе, заполнившей улицы города. Этих коней они раздобыли в конюшне у подножия акрополя, которую не охранял никто, кроме глуховатого и суетливого старого конюха с лицом, похожим на сушеный чернослив. Он настоял на том, чтобы дать им несколько бурдюков с водой и мешок с едой, видимо, приняв их за персидских разведчиков. Более того, он вызвался проводить их к западным воротам, все время бормоча что-то про мать своей жены. Они ехали по улицам, опустив головы, и порой это напоминало плавание против течения: бесконечные волны людей неслись в противоположном направлении, таща сосуды с водой. Но, к их облегчению, ворота были открыты, чтобы позволить потокам людей приносить воду с берега реки. Два стражника на надвратной башне, казалось, слишком пристально разглядывали их, но не остановили. В конце концов, добродушный старик с лицом-черносливом оставил их за воротами и побрел обратно внутрь.

Паво надеялся, что старика не накажут за помощь в их побеге. Хороший человек, который просто делал свою работу. В тот момент у него мелькнула мысль: на каждого черносердечного пса, встреченного ими в персидских землях, приходилось столько же добрых душ. Он вспомнил Халеда, вспомнил Зубина.

Они гнали коней добрых два часа, держась ближе к ущелью реки Шапур. За исключением этой зубчатой трещины, пыльная равнина впереди была безликой, сухой и совершенно плоской. Тусклая синяя полоска, предвещавшая Персидский

По мере того как накатывала усталость, мысли Паво путались и скакали. Сердце ныло с каждым ударом, стоило ему подумать об Отце. Эту боль смягчала лишь редкая вспышка гордости при воспоминании о том, как Отец вышиб жизнь из Рамака. Он провел рукой по покрытой грязью и коркой крови бороде, затем принялся поглаживать потертый кожаный браслет, который Отец повязал ему на запястье.

Они свободны. Но Отца больше нет. Теперь не осталось ни догадок, ни сомнений.

Он извернулся, чтобы оглянуться через плечо, и подумал обо всем, что горело в том городе: Отец, истерзанные останки императора Валериана, мерзкая тварь Рамак и, там, на песке арены, Феликс. Маленький грек был сердцем XI легиона Клавдия с того самого дня, как завербовался. С того дня погибло много таких людей, и теперь осталось так мало. Хабитус, Ностер, Секст и Руф — лишь немногие из тех, кто был потерян на пути этой миссии.

А еще был Карбо. Человек, который предал своих товарищей в обмен на свободу, а затем обнаружил, что не может жить со своими поступками, и вернулся на место своего позора, чтобы умереть. Чувства Паво к центуриону были смешанными. С одной стороны, тот предал Отца. С другой стороны, если бы Отец поступил так же подло, чтобы обеспечить себе свободу, разве Паво отвернулся бы от него?

Хрип его гнедой кобылы вырвал его из раздумий. Лошадь взмокла, у рта выступила пена. Он погладил ее гриву на скаку, полив немного воды ей на шею.

— Тише, девочка, — прошептал он, прижимаясь плотнее к седлу.

Остальные и их кони были в таком же состоянии. Наконец, когда тьма почти поглотила последние остатки темно-синего неба на западе, Галл крикнул:

— Хватит. Если поскачем дальше, загоним лошадей.

Они перешли реку вброд на мелководье, затем привязали коней на дальнем берегу, где сухая трава давала вдоволь корма. Паво собрал хворост, и вскоре в небольшой каменистой нише у реки затрещал костер. Журчание речного потока, пение цикад и далекий вой какой-то пустынной собаки — вот и все, что нарушало тишину. Молча они сидели на гальке вокруг огня, деля содержимое мешка с едой. Там было три лепешки, глиняный горшок с простоквашей, кусок соленой козлятины, сверток фиников и маленький сосуд с медом.

Паво жадно жевал мясо, и оно, казалось, вернуло ему силу. Финики, простокваша и быстро поджаренный хлеб наполнили желудок, и его потянуло в сон. Они запили еду свежей речной водой и позволили огню прогореть до углей. Каждый смотрел на другого усталым взглядом. Галл напоминал охотящегося волка: его обычно аккуратный, седеющий чуб был взъерошен и свалялся, челюсть покрывала густая темная щетина, мышцы были напряжены и вздулись от месяцев тренировок в персидском гимнасии. Зосима и Кводрат, два титана XI легиона Клавдия, выглядели столь же изможденными. Светлая борода и усы Кводрата развевались и спутались, как и волосы на голове, придавая ему вид, более подходящий его предкам-галлам, чем стойкому римлянину. Челюсть Зосимы, тяжелая, как наковальня, и вечно покрытая щетиной, как и его скальп, заросла густой темно-коричневой шерстью, словно какая-то растрепанная метла дворника, и казалось, он постарел за эти последние месяцы: сломанный нос стал еще заметнее, а скверный взгляд — еще чуточку сквернее. Сура тоже выглядел оборванцем — спутанная копна светлых волос и борода обрамляли впалые скулы. Но главным были глаза, подумал Паво, еще раз оглядывая каждого из них. Каждая пара глаз рассказывала историю этих последних месяцев. Марш, предательство, засады, песчаные бури, шахты, арена, дворец.

Один вопрос застыл на губах у всех. Паво озвучил его первым.

— Что теперь? — спросил он, вороша угли прутиком.

— Когда доберемся до Залива, может, купим место на торговом судне, — предложил Галл, обходя молчанием то, что у них не было монет, зато за их головы наверняка назначена огромная цена.

— Ага, ну пешком мы обратно точно не пойдем, — сказал Кводрат с кривой усмешкой.

При этих словах Зосима, Сура и Паво разразились хором суховатого смеха; Галл даже приподнял ленивую бровь.

Когда смех стих, Сура поднял свой бурдюк с водой.

— Если... когда мы вернемся, мы осушим таверны досуха за Феликса.

На этот раз он сказал это без озорства и даже без тени своей фирменной ухмылки. Паво поднял свой бурдюк вместе с остальными.

После краткого молчания Галл повернулся к Паво.

— Свиток все еще у тебя?

Паво кивнул, вытащил его из-за пояса и передал ему.

Галл развернул его и прочел; глаза его сначала заблестели, но потом потухли, когда он дошел до условия, делавшего договор бесполезным.

— Значит, Иовиан решил защищать Империю лишь до тех пор, пока занимал трон.

— Спасал свою шкуру, а будущее Империи — к Аиду? — нахмурился Кводрат.

Зосима пожал плечами.

— Да, но в тот день он спас и жизни своей армии. Не приложи он печать к этому свитку, их всех могли перебить... или того хуже, — он ткнул большим пальцем через плечо в примерном направлении соляных копей Далаки.

— Кто знает, о чем думал Иовиан, — подытожил Галл. — Читать мысли живых достаточно трудно и опасно. А читать мысли мертвых... — его слова перешли в невеселый смешок, когда он сунул свиток за пазуху халата.

— Неужели все было зря? — Зосима пожал плечами, глядя в огонь.

Паво почувствовал, словно большой фракиец залез ему в душу и вытащил эти слова оттуда.

— Мы многое потеряли, чтобы добраться сюда, — кивнул Галл. — И похвастаться нам особо нечем. Но мы пытались, — он сжал кулак и взглянул на тьму и вуаль звезд, укрывшую небо. — Клянусь Митрой, мы пытались. Это должно что-то значить.

Паво увидел, как влага подступила к глазам Галла, когда тот искал ответ в эфире, сжимая в правой руке фигурку Митры.

Словно почувствовав, что за ним наблюдают, Галл бросил жилу козлятины в угли костра, затем встал; глаза его разом стали ледяными, а губы сжались в нить.

— Нам остается лишь позаботиться о том, чтобы весть дошла до Империи. Император Валент должен узнать о намерениях Тамура. Спим здесь, встаем до рассвета. Мы проехали добрых десять миль сегодня, так что до побережья Залива еще примерно двадцать. Думаю, к середине утра доберемся до берега.

— А после? —

Галл повернулся и зашагал прочь от костра, бросив через плечо:

— А после будем молиться, чтобы боги перенесли нас домой.

***

Паво проснулся бодрым после глубокого сна без сновидений. Было все еще темно, но он видел, что чернота восточного горизонта окрасилась темно-синим оттенком. Он сел и почесал голову. Кошмары об Отце не пришли к нему, и он ощутил странную грусть от их отсутствия. Он снова подумал о последней оборванной фразе Отца.

До того, как я встретил твою мать, я...

Он снова погладил кожаный браслет и криво улыбнулся.

— Могу лишь гадать, Отец.

В этот момент стая козодоев пронеслась над головой, издавая нежную, успокаивающую трель. В то же время темно-синева на востоке раскололась полоской оранжево-розового рассветного света. При виде этого на душе у него потеплело, и он вспомнил объятия, которыми они обменялись с Отцом.

Вытерев слезы с глаз, он встал и потянулся. Странно, но пока Кводрат, Зосима и Сура лежали рядом, Галла нигде не было видно. Он стянул свой грязный халат, чтобы войти в мелководье реки, ежась от холода. Взгляд вокруг по равнине не выявил никаких признаков угрозы. Возможно, ситуация в Бишапуре вышла из-под контроля после того, как они уехали. Возможно, никто их не ищет. Этот проблеск оптимизма еще больше поднял ему настроение. Он нырнул под воду и провел пальцами по волосам, вынырнув и снова чувствуя себя человеком. Он сморгнул воду с глаз, вытер капли с губ и увидел, что трое остальных зашевелились. Кводрат встал последним: резко сел, поднял одну ногу и издал пронзительную и натужную руладу ветров, ухмыляясь при виде того, как лица Зосимы и Суры сморщились от отвращения. Паво вышел из реки, вытираясь своим рваным халатом, промокая лицо насухо. Затем он остановился, моргая.

Что-то двигалось на восточном горизонте.

Нет...весьвосточный горизонт двигался. Еще ближе была пара всадников. Персидские разведчики. Они кружили на своих конях, указывая на Паво, затем развернулись и растворились в ползущем горизонте.

— Командир, — хрипло произнес Паво, затем прочистил горло. — Командир! — крикнул он на этот раз, вертя головой в поисках Галла.

Дальше по берегу реки послышался хруст камней, и Галл появился поверх одной высокой выступающей скалы, прежде чем съехать вниз по ее склону. Выражение лица трибуна сказало ему две вещи: он вообще не спал и он видел именно то, что на них надвигалось.

— По коням — живо! — закричал Галл.

***

Тамур поднял в воздух золотой штандарт со львом; вены на его руках вздулись от тяжести.

— Вперед, сокрушим ложь! — проревел он.

Ответом стал похожий на рык гигантов рев более десяти тысяч воинов, вторивших боевому кличу своего спахбада. Всадники саваран хлынули по земле, словно нашествие саранчи, поднимая за собой стену пыли. По реке, параллельно их маршруту, прочные плоты несли вниз по течению мидийских копьеносцев и около двух тысяч несчастных, закованных в цепи пайганов.

У устья Залива флот сатрапии Персида будет ждать, чтобы переправить Тамура и его армию через Персидский залив. Выше по реке они смогут ударить через пустыню и обрушиться на римскую Сирию, словно чума. Возможно, тогда почерневшие руины его дворца покажутся незначительными. Он содрогнулся от ярости, вспомнив последнее, что увидел перед тем, как сесть на коня и возглавить саваран: его сокровищница, взломанная и опустошенная людьми, которые должны были бояться и уважать его. Этот образ воспламенял каждую его мысль. Пока его агенты в городе будут разбираться с виновными, он получит удовольствие, расправляясь с пятью римлянами, устроившими пожар. Они будут страдать, как псы. Они будут молить о смерти как об избавлении.

— Благородный спахбад Тамур, — произнес голос рядом с ним.

Он повернул свое хмурое лицо и увидел пуштикбан-салара, командира своих телохранителей.

Мужчина поднял позолоченную железную маску, открыв узкие глаза и жадную ухмылку.

— Римляне замечены.

— Я знал, что так и будет, — ровно ответил Тамур.

— Мы настигнем их в течение часа. Они направляются к побережью.

— Превосходно, — промурлыкал он. — Это послужит отличным упражнением в боевых построениях. Пусть наши ряды выстроятся дугой — мы погоним эту пятерку к берегу, как скот. И прикажи пайганам на плотах высадиться ближе к берегу, а затем присоединиться к нашему правому флангу.

— Отличный план, благородный спахбад, — кивнул пуштикбан-салар, пятясь, а затем пустил коня рысью, чтобы передать приказ.

Тамур с презрением посмотрел вслед угодливому псу. Семья этого человека давно жаждала занять место Дома Аспафета. Тамур помнил, как этот выродок и его отец часто посещали дворец, когда он был мальчишкой, их наглые попытки диктовать политику. Лишь присутствие Рамака рядом с Тамуром сдерживало их рвение к власти. Но Рамака больше нет. Не в первый раз со смерти архимага Тамур ощутил странную смесь гордыни и неуверенности в себе. Наслаждаясь новообретенной самостоятельностью, он в то же время жаждал, чтобы кто-то другой посоветовал, подсказал ему. Шипящие голоса шептали в его голове, и он хватался за каждый, гадая, его ли это мысли или мысли Рамака, угнездившегося в его разуме подобно демону. Он закрыл глаза и вцепился в поводья так, что костяшки побелели, а руки затряслись. Голоса умолкли, и он увидел, что должен сделать.

Узкоглазый пуштикбан-салар не вернется домой из этого похода, решил он с полуулыбкой. Смерть этого человека станет отличным угощением. Но сначала приятной закуской послужат римские псы. Он прищурился, глядя вперед на крошечный шлейф пыли от пяти римских всадников, тщетно убегающих к западному горизонту. Когда шлейф исчез за далекими травянистыми дюнами, глаза Тамура сузились.

— Бежать больше некуда, римские псы...

***

Кровь стучала в ушах Паво, когда его кобыла галопом перемахнула через травянистые дюны и спустилась на мягкий белый песок берега Персидского залива. Волны ритмично разбивались о берег, вздымая стену пенящейся белой пены, а за ней простирались туманные бирюзовые воды. Над головой с криками кружили и пикировали чайки и бакланы. Горячий утренний воздух был приправлен соленым привкусом. Он замедлил ход у кромки воды; остальные остановились рядом. Молча они смотрели на волны. Затем они бросили взгляд всего на милю или около того вверх по береговой линии на север, где устье Евфрата впадало в Залив. Там, сквозь марево жары и соленых брызг, они увидели массу кораблей, качающихся на волнах, с раздутыми парусами.

Персидский флот, догадался Паво. Саваран наступали на них с востока, а этот флот поймает их в ловушку с севера. Он глянул

Зосима сказал первым:

— Мы в ловушке.

— Нет, — ровно произнес Галл, направляя коня на мелководье.

Его губы потрескались, кожа блестела от пота и соленых брызг. Он проехал туда-сюда по линии прибоя, раздувая ноздри, с обнаженной спатой; его побитая интерциза сверкала на солнце, а плюмаж и рваный халат, который он носил, развевались на морском ветру — словно потрепанный осколок Рима в этой далекой земле. Наконец его взгляд, казалось, сфокусировался на приближающемся флоте.

— Командир, нам не выиграть этот бой, — мрачно сказал Кводрат.

— Впятером? Нет, не выиграть. — Галл приподнял бровь, разворачивая коня к ним лицом. — Но мы не одни.

— Командир? — переспросил Паво.

Затем, когда Галл указал на флот, он понял.

Флот был достаточно близко, чтобы рассмотреть. Корабли не были персидскими. Двенадцать трирем. Каждый из белых парусов нес серебряную эмблему Хрисмона. Палубы кишели вооруженными людьми, а фигура на переднем судне держала знамя с серебряным орлом.

***

Триремы с хрустом врезались в берег, и последовал хор всплесков и топота сапог. Через мгновение мелководье заполнилось темно-синими щитами с серебряными Хрисмонами, блестящими шлемами-интерцизами и наконечниками копий. Сначала одна когорта, затем еще две. XVI Флавия Фирма — остаток легиона Карбо. Около полутора тысяч человек. С ними был отряд примерно из трехсот фундиторов — армянских пращников, одетых в туники, с маленькими щитами из бычьей шкуры, пристегнутыми к бицепсам, и топорами, свисающими с поясов. Словно стальная волна, они выплеснулись с мелководья на песок, спеша построиться.

Галл спешился, шлепнув измученного коня по бокам, чтобы отогнать его с пляжа. Затем он отыскал рыжебородого офицера справа от первой когорты.

— Трибун Варий из XVI Флавия Фирма! — отдал честь тот, приближаясь.

— Трибун Галл из XI легиона Клавдия Верного и Преданного, — рявкнул Галл в ответ.

— Это вы, — лицо Вария расплылось в недоверчивой улыбке, и он сжал плечи Галла. — Последний из императорской вексилляции?

Галл нахмурился.

— Да, — ответил он настороженно. — Что вам известно о моих людях и обо мне?

Варий выдержал его взгляд с серьезным видом.

— В Антиохию прибыл гонец с вестью о вашем порабощении.

— Гонец? — глаза Галла сузились.

Варий кивнул.

— Воин пустыни. Предводительница племени маратокупренов. Женщина.

— Изодора? — выдохнул Паво неподалеку.

— Да, — ответил Варий. — Красавица с языком, острым как кнут! Она говорила с императором Валентом, как мать, отчитывающая ребенка. Но он слушал, он ловил каждое ее слово. Он узнал о вашем пленении, и плечи его поникли, но затем глаза загорелись, когда он понял, что вас взяли живыми в сатрапию Персида. После этого он выслал советников из комнаты, и они говорили наедине. Потом, когда она ушла, глаза у него были красными, а лицо мрачным. Именно тогда он пришел ко мне. Я полагал, что это для того, чтобы утвердить мои приказы вести людей во Фракию с последними из немногих легионов, расквартированных в Сирии — даже едва обученные городские гарнизоны грузят на корабли и отправляют на запад. Но нет, он сказал мне, что вместо этого я должен вести легион на восток, патрулировать эти воды, искать вас. Он настоял: пока есть надежда, что вы и ваши люди живы, есть надежда и для восточной границы Империи. Его советники утверждали, что не отправлять нас во Фракию — безумие. Но император был непреклонен. «Подумайте о тех, кто называет эту землю домом, — сверлил он их взглядом, — о тех, кто не может просто развернуться и сбежать на какую-нибудь загородную виллу в Анатолии или Африке!» Их протесты вскоре умолкли.

Варий сухо ухмыльнулся, затем его голос упал до хриплого шепота:

— Скажите мне, что вы нашли свиток Иовиана, трибун.

— Да, он у нас, — Галл приподнял бровь, похлопав себя по боку халата, — но Империю он не спасет.

Варий нахмурился, собираясь ответить, но тут лицо его побледнело, челюсть отвисла, а глаза расширились, когда он посмотрел поверх плеча Галла на верхнюю часть пляжа.

Галл развернулся, чтобы взглянуть на травянистые дюны. Густой шлейф пыли клубился прямо за ними. Мгновение спустя мириады ярких знамен-драфшей выплыли в поле зрения, словно поднимаясь из дюн. Затем открылась вся серебристая масса саваран: огромная и глубокая линия почти из десяти тысяч персидских всадников. Их центром была плотная стена стальных катафрактариев, закованных в чешуйчатые фартуки и увенчанных остроконечными шлемами, чьи шарообразные плюмажи бились на прибрежном ветру. Закованные в латы клибанарии в масках держались прямо за ними, а фланги состояли из широких гундов конных лучников. На правом персидском фланге драфш сотни мидийских копьеносцев выводил на позицию жалкую массу пайганов — около двух тысяч человек, — а рядом с ними, тяжело ступая, двигалась дюжина боевых слонов.

Галл схватил Вария за плечи.

— Свиток не спасет Империю, и уж точно не спасет нас сейчас. Поторопитесь, мы должны немедленно выйти в море, — сказал он, указывая на ближайшую трирему.

Но Варий покачал головой.

— Мы не можем, трибун. — Он ткнул пальцем в сторону устья Евфрата.

Там показался еще один флот. Сотни и сотни галер. На этот раз безошибочно персидских. Мириады пурпурных, зеленых и красных парусов, украшенных шитыми золотом крылатыми Фаравахарами, изливались из устья реки и шли вдоль побережья Залива, всего в нескольких милях от них.

— Флот Тамура! — в ужасе выдохнул Галл.

— Мы уже готовы были завершить миссию, — продолжил Варий, с трудом подавляя панику в голосе, — вернуться к императору Валенту и доложить, что вы погибли. После стольких недель поисков, что еще нам оставалось? — он пожал плечами. — Но когда мы гребли вверх по реке, то заметили этот персидский флот, идущий вниз по течению. Нам оставалось лишь развернуться и бежать. Мы выбились из сил, просто пытаясь оторваться от них. Но теперь наше преимущество потеряно; если мы выйдем в море, они окружат и раздавят нас.

— А если мы останемся здесь, нас тоже раздавят, — Галл свирепо посмотрел на саваран — те на мгновение остановились на гребнях дюн. — Мы должны выстроить оборонительную линию вдоль берега, тогда ваши корабли и вода прикроют наш тыл.

— Но мы же не надеемся победить? — спросил Варий, округлив глаза и глядя сначала на римлян — около тысячи восьмисот человек, — а затем на десятитысячное войско саваран.

Галл посмотрел

— Нет. Но мы можем умереть как герои и забрать с собой в могилу множество этих сукиных сынов.

***

Тамур поднялся на гребень травянистой дюны и замер; его злорадная ухмылка превратилась в гримасу, когда он увидел римские корабли и лес щитов и копий у кромки воды. Пятеро превратились почти в две тысячи. Он рванул поводья и поднятой рукой остановил армию.

— Что это такое? — прорычал он.

Узкоглазый пуштикбан-салар оглядел римские ряды.

— Римский легион. Один орел. Недостаточно, чтобы отразить твою армию, спахбад. — Затем он указал на персидский флот в устье Евфрата. — И твои корабли будут у берега с минуты на минуту.

Тамур заметил, как глаза мужчины сузились еще сильнее, когда он произносил это. Он нахмурился, слыша, как в разуме пляшут шепотки недоверия. Но он тряхнул головой, прогоняя мысли, и оглядел римлян, стоящих перед его огромной армией.

— Значит, мы должны растоптать эту кучку легионеров, прежде чем продолжим путь в Сирию? Да будет так.

Он повернулся к главному боевому барабанщику и подозвал его. Барабанщик подбежал, облизывая губы в предвкушении битвы. Это был человек с диким взглядом, лысый, одетый лишь в набедренную повязку. Его голова и тело были выкрашены золотом, глаза подведены сурьмой, а огромные бронзовые обручи свисали с растянутых мочек ушей.

Тамур указал на римские ряды.

— Начинай.

Барабанщик ухмыльнулся и с готовностью кивнул.

***

Строй легионеров прижался к берегу: стена щитов, обращенная вглубь суши, с триремами «Флавия Фирма», выстроившимися в тылу. Прибой с грохотом обрушивался позади Паво, обдавая его солеными брызгами и омывая лодыжки ледяной водой, пока он поспешно застегивал перевязь с мечом на талии поверх чешуйчатого доспеха. Люди трибуна Вария быстро доставили им эти доспехи вместе со шлемами, щитами, копьями и мечами. Теперь он, Галл, Зосима, Кводрат и Сура стояли плечом к плечу на левом фланге строя «Флавия Фирма», а армянские пращники стояли по колено в воде позади них. Все взгляды были прикованы к жутко неподвижной и безмолвной линии саваран, заполнившей травянистые дюны на вершине пляжа. Лишь редкое фырканье коней да мерный рокот волн нарушали тишину. Паво перевел взгляд с Тамура в центре на боевых слонов на правом фланге персов; он увидел сверкающие бивни и безумные глаза махаутов с шипастыми тростями, восседающих на шеях животных. От этого зрелища дрожь пробежала по всему телу. С того самого дня в дюнах он молился, чтобы больше никогда не видеть таких тварей. Гордыня и ужас боролись в его нутре. Солдатское проклятие наполнило мочевой пузырь и иссушило рот.

— Почему мы всегда на гребаном левом фланге? — выругался Сура сквозь стучащие зубы, нарушая тишину.

— Потому что здесь сражаются лимитаны, — буркнул Кводрат, застегивая шлем-интерцизу — слишком маленький для головы большого галла, отчего его лицо покраснело еще сильнее обычного.

— Потому что здесь сражается XI Клавдия, — добавил Паво.

Зосима и Кводрат ответили на это прищуренными взглядами и кривыми ухмылками.

Внезапно в центре персидского строя боевые рога завыли, словно разъяренные хищники, а барабаны загрохотали и запульсировали, как сердцебиение титана. Паво увидел, как бритый, выкрашенный золотом персидский барабанщик выбежал вперед перед рядами саваран, чтобы колотить по коже барабана; его растянутые мочки звенели при каждом ударе, глаза вылезли из орбит, а зубы оскалились в фанатичной ухмылке.

— Этому мелкому ублюдку конец, если я доберусь достаточно близко, — прорычал Кводрат, потирая виски. — Голова раскалывается!

Словно в знак неповиновения, руки барабанщика превратились в размытое пятно, ритм пульсировал все быстрее и быстрее. В центре персидского войска Тамур поднял обе руки, не сводя глаз с римского строя, и заскрежетал зубами.

— Вперед! — Его крик эхом разнесся по пляжу, когда он резко опустил обе руки вниз, словно клинки.

Тотчас же масса всадников издала единый боевой клич, поднимая над головами мириады копий и мечей. Знамя с золотым львом взмыло в воздух, сотни меньших драфшей поднялись следом. Два гунда всадников-катафрактариев в центре — около двух тысяч человек — пригнулись в седлах и рванули вперед галопом, вниз по дюнам и через пляж, вздымая песок. Гунд конных лучников атаковал на каждом фланге.

Варий закричал, сплачивая своих людей, и легионеры «Флавия Фирма» приготовились к удару.

Галл повернулся к своей четверке.

— Вспомните все, что мы потеряли, вспомните все, что они у нас отняли! — прогремел он.

Товарищи Паво прижались плечами к его плечу. Он знал, что тень Отца стоит рядом с ними.

— Покажите им свой гнев! — Галл вытащил спату из ножен и посмотрел вдоль клинка; отраженный солнечный свет заплясал на его лице, вызвав гримасу. — Покажите им его заточенной сталью! XI Клавдия, готовьсь! — взревел он, ударив рукоятью о умбон щита. — За Империю!

— За Империю! — проревел Паво в ответ вместе с товарищами.

Когда римский клич стих, персидская конная кавалерия на флангах вскинула луки к небу. Внутренности Паво сжались в узел — он мысленно видел, как разыграется эта стратегия. Этот залп рассеет римские ряды, позволив катафрактариям прорваться через бреши. Но он заметил кое-что: высокие клубы соленых брызг несло через берег, пропитывая влагой всадников во время атаки. Многие лучники замешкались, пальцы скользили на отсыревшем оружии.

Тысячи луков звякнули, но вместо упорядоченного шторма стрел, взмывающего в небо по дуге, разразился хаос, и стрелы полетели во все стороны. Раздался хор болезненных криков и стук наконечников о плоть, когда некоторые стрелы вонзились прямо во всадников перед стрелявшими. Багровые облачка крови взметнулись в воздух, лошади ржали, вставая на дыбы и брыкаясь; некоторые в панике бросились назад сквозь свои же ряды, с торчащими из боков стрелами. В беспорядке гунды конных лучников на обоих флангах отхлынули. Лишь малая часть их града обрушилась на римские ряды, и всего горстка легионеров была поражена.

Сура с облегчением выдохнул.

— Какого Аида?

— Луки бесполезны! Оперение и жилы отсырели от соленых брызг, — выдохнул легионер рядом.

Озарение снизошло на Паво, когда он вспомнил стычку с пиратами у Родоса. Сердце его воспарило.

Он глянул в сторону и увидел, как Галл шепчет, обращаясь к небу:

«Спасибо тебе, Митра».

Катафрактарии продолжали полный галоп, не подозревая о хаосе на флангах, полностью рассчитывая, что залп стрел рассеет плотный строй копий перед ними.

Паво крепче перехватил древко копья и посмотрел прямо в глаза ближайшему всаднику. Рот того был разинут в боевом кличе, темные усы топорщились, а красная влажность в глубине

— Уприте копья в землю, стоять твердо!.. — услышал он рев Галла.

«Ибо даже самый храбрый конь никогда не бросится на лес копий», — одними губами договорил Паво слова железного трибуна.

В этот миг катафрактарии, похоже, осознали, что их лучники потерпели неудачу. Спесь мгновенно слетела с лица всадника прямо перед Паво; челюсть его отвисла при виде несокрушимой стены римских пик. В последний момент конь заскользил, пытаясь остановиться, и всадник вылетел из седла, словно камень из пращи; его нога хрустнула, зацепившись за изогнутую переднюю луку. Паво уперся плечом в древко, глядя, как тело летит на него. Тяжелый удар, брызги горячей крови в лицо, и рука с копьем дрогнула, когда катафрактарий насадился на острие. Человек растерянно уставился на Паво, с его губ сорвался предсмертный хрип, и он сполз с древка. Почти все кони передней линии катафрактариев точно так же споткнулись и сбились в кучу, сбрасывая всадников на землю или подбрасывая их в воздух — прямо на римские копья. Второй и третий ряды врезались в спины своих поверженных товарищей, топча их или падая сами. Многих всадников, удержавшихся в седле и добравшихся до римского строя, тут же рубили легионеры, выскакивая вперед и пронзая людей и коней. В считанные мгновения набегающие волны под ногами окрасились в красный цвет, а к кричащим чайкам присоединилась густая темная стая стервятников, присматривающихся к окровавленному берегу. Уцелевшие персидские всадники рассыпались, и легионеры, тяжело дыша, снова сомкнули строй. Первая кровь была пущена, и вся она принадлежала этой могучей персидской военной машине.

Рядом с Паво ухмыльнулся Сура, оглядывая мечущуюся массу всадников. Те, кто вышел из боя, перестраивались на флангах, но из четырех гундов первой волны атаки почти половина была перебита.

— Непобедимые? В задницу Митры, как же! — проворковал он.

Паво прижался плечом к другу.

— Да, но клибанарии еще не сказали своего слова.

Он указал покрытым спекшейся кровью копьем на следующую волну всадников, спускающуюся легким галопом с травянистых дюн. Еще два гунда, в латных доспехах и железных масках с выгравированным нечеловеческим оскалом. Позади них на дюнах он увидел Тамура: тот рычал и лаял на своих людей, взбешенный их самоубийственной атакой.

— Держите строй, и они не атакуют — мы это знаем! — рявкнул Галл, и Варий эхом повторил его слова. — Луки здесь, может, и бесполезны, но нашим дротикам плевать на водяную взвесь в воздухе. Плюмбаты, готовьсь!

Тотчас римский строй стал на фут выше: тысяча двести рук подняли утяжеленные дротики над головой.

Боевые барабаны ускорили темп, и клибанарии перешли на галоп.

Паво нацелил свой дротик на клибанария, несущегося прямо на него. Несколько сотен футов превратились в сотню за считанные мгновения. И тут два знаменосца Тамура резко опустили стяги рубящим движением — по одному в каждую сторону. На флангах остатки катафрактариев уже перестроились. Теперь они рванули в обход, поднимая брызги на мелководье, и помчались вдоль береговой линии к римским флангам.

— В каре! — закричал Галл, вытаращив глаза при виде этого маневра.

Плюмбаты побросали на песок, так и не метнув: ряды смешались, пытаясь защитить фланги и тыл. Но они были слишком медлительны. Катафрактарии врезались в едва прикрытые римские фланги. Они прорывались сквозь неподготовленные ряды, сбивая людей с ног, топча и рубя легионеров. В одно мгновение строй распался на отдельные очаги сопротивления. Паво споткнулся и полетел вперед; кровь какого-то товарища из задних рядов оросила его спину. Он выровнялся и бросился к Суре, Кводрату, Зосиме и Галлу. Они быстро сбились в кучу вместе с горсткой людей из «Флавия Фирма», выставив копья во все стороны.

Клибанарии налетели на этот хаос; их кони врывались в бреши между группами легионеров, всадники кололи пиками и рубили, валя людей, словно колосья пшеницы. Крики умирающих стали оглушительными. Паво отпрыгнул назад, когда пика одного клибанария чиркнула по его чешуйчатому доспеху, срывая пластины и обжигая кожу на груди. Он увидел, как всадник пронесся дальше, чтобы пронзить грудь двум менее удачливым легионерам; редкие плюмбаты и копья, брошенные в него, отскакивали от брони. Затем закованные в железо всадники вырвались из схватки, делая круг выше по пляжу и готовясь налететь снова. У римлян не было времени перестроить ряды, но если они останутся стоять такими кучками, их перебьют. Глаза Паво заметались. Что-то скреблось в глубине его памяти. То, что однажды сказал ему Халед.

«Клибанарии непобедимы? Я тоже так думал когда-то. Лучшие клинки — пики и мечи — все тупится об их латы. А потом я увидел, как мальчишка-пастух свалил одного из них своей пращой».

Паво метнул взгляд на воду: пращники отступили в волны и теперь стояли по пояс в воде. Он заорал Галлу:

— Командир, фундиторы! Пусть бьют по клибанариям, в упор! — крикнул он. Галл посмотрел на него хмуро, словно вырванный из кошмара. — Я слышал об этом в шахтах — это может сработать!

Трибун нахмурился, затем прокричал поверх шума битвы туда, где Варий держал оборону с сотней своих людей.

Штандарты «Флавия Фирма» рассекли воздух, и пращникам пролаяли приказы. Через мгновение гудение пращей усилилось. В ответ боевой клич Тамура пронесся над пляжем, и барабаны забились в исступлении. Клибанарии ринулись на островки легионеров.

Паво напрягся, пальцы сжали копье.

— Давай, давай же! — закричал он, глядя то на пращников, то на клибанария с пикой, несущегося на него.

Но копье всадника было уже рядом. Слишком поздно. Он услышал свой собственный боевой клич словно издалека, вскидывая копье для парирования, но острие пики клибанария пробило плечо, и кровь брызнула в воздух. Всадник выхватил шамшир и занес его, чтобы снести Паво голову.

— Бей! — раздался наконец крик Вария.

Триста пращей выплюнули снаряды прямо в лоб наступающим клибанариям. Хор лязгающего железа наполнил воздух, когда камни и свинец застучали по латным доспехам и маскам. Приглушенные крики разнеслись изнутри шлемов. Всадник, нависший над Паво, казалось, застыл с поднятым мечом. Аккуратная темная дыра появилась на лбу его железной маски. Затем из отверстия хлынула черная кровь, следом потекла из прорезей для глаз и рта. Всадник вывалился из седла с грохотом доспехов, и этот звук эхом прокатился вдоль рядов клибанариев. Казавшаяся неуязвимой латная броня

— Перебейте этих пращников! — громовой приказ Тамура перекрыл какофонию битвы.

Тотчас же катафрактарии собрались, чтобы снова броситься в атаку на мелководье, на этот раз на небольшую группу пращников.

— Всех на корабли! — немедленно закричал Галл.

Фундиторы тут же прекратили стрельбу и бросились к канатам, свисавшим с бортов трирем. Многие оказались слишком медлительны и были зарублены клинками катафрактариев. Меньше половины пращников успели подняться на борт кораблей. Прибой краснел с каждым ударом сердца.

Тем временем клибанарии перестроились и снова перешли в атаку. Группа из двенадцати всадников с грохотом неслась на Паво и горстку легионеров, сбившихся вокруг него. На этот раз на него были нацелены две пики. В последний момент он вскинул щит, и удар выбил копье из его рук, едва не вывихнув плечо из сустава. Он пошатнулся, пытаясь удержаться на ногах; багровая вода плескалась вокруг голеней, а поток серебряных всадников омывал его с обеих сторон. Рядом он видел, как легионеры исчезают под копытами, как тела отлетают назад на концах персидских пик, как головы слетают с плеч под ударами клинков саваран, пока море не стало непрозрачным от крови. Еще одна атака пронеслась рядом, и он услышал полный боли крик Зосимы. Когда он обернулся, чтобы посмотреть, что случилось, еще одна волна ударила их сбоку. Мелькнувшее копыто врезалось в его шлем, и он выпал из строя, на мгновение ослепленный.

Он тряхнул головой, прогоняя цветные круги перед глазами, и обнаружил, что лежит ничком на песке, окруженный растерзанными и ломаными телами легионеров «Флавия Фирма» и персидских всадников. Сзади раздался яростный боевой клич, и Паво почувствовал, как дрогнул песок — копыта были всего в нескольких футах, неслись прямо на него. Он перекатился и вскочил на ноги, чтобы встретить мчащегося на него клибанария с пикой, нацеленной в сердце. Паво рванул щит, чтобы отразить удар, зная, что только железный умбон сможет поглотить инерцию прикованного двуручного копья. Как только наконечник соскользнул с умбона, Паво бросил щит и схватился за цепь, дернув ее и вырывая пику из хватки всадника. Клибанарий потерял равновесие и беспорядочно замахал руками, пытаясь ухватиться за поводья, но Паво взмахнул трофейным копьем, сбивая мужчину в кровавое месиво песка и пены, а затем прикончил его резким ударом в горло. Он запрыгнул в седло, но с трудом справился с паникующим конем. Жеребец лягался, бился и кусал всех вокруг, римлян и персов; одно шальное копыто сбило шлем с пешего перса, а следующее размозжило ему череп, разбрызгивая мозги в пенящуюся воду.

Паво успокоил коня ровно настолько, чтобы оценить происходящее. Вокруг него бушевал вихрь свистящих клинков, колющих копий, брызг крови и пены, ржания коней и криков людей. Массы саваран роились вокруг осажденных очагов сопротивления легионеров. Оставшиеся пращники на палубах трирем делали все возможное, чтобы поддержать товарищей, но этого было слишком мало. Тела легионеров усеивали песок и покачивались в прибое. На мелководье он увидел плюмаж Галла, мечущийся в гуще схватки; кровь била фонтанами из всех, кто осмеливался напасть на него. Он увидел Тамура на поросших травой дюнах: тот сидел верхом, в безопасности, вдали от битвы, и наблюдал с жуткой ухмылкой — словно это был очередной раунд кровавых игр. Мгновения, понял он, — вот все, что у них осталось. А дальше по побережью персидский флот уже подходил к берегу, несомненно, чтобы высадить тысячи свежих всадников и копьеносцев.

Паво развернул жеребца пятками, готовый сразить следующего, готовый умереть; его темные волосы прилипли к лицу от соленой воды и крови. Затем он заметил в схватке Суру, чье лицо превратилось в багровую маску. Друг скривился и метнул плюмбату. Паво вытаращился, глядя, как дротик летит прямо в него. Сура что-то кричал одними губами. «Ложись»?

Паво пригнулся в последний момент, дротик с шипением пронесся над его шлемом и вонзился во что-то всего в дюймах позади. Он обернулся и увидел катафрактария с поднятым мечом, готового рубануть его; плюмбата торчала в щеке всадника, темная кровь пульсировала из раны.

Сура пробился сквозь свалку, плечом выбил мертвого всадника из седла и занял его место.

— За мной! — хрипло позвал он, направляя коня к краю битвы.

Паво последовал за ним, пришпорив коня, парируя удары и уклоняясь, пока битва не поредела, а шум не стих.

— Сура? — крикнул он, когда они вырвались на свободу.

Сура направил коня на юг, затем развернулся вверх по пляжу, направляясь к травянистым дюнам позади тех, где Тамур, пуштикбаны и резервные саваран наблюдали за битвой. Он сверкнул улыбкой Паво.

— Не волнуйся, у меня есть план...

***

Пригнувшись за травянистыми дюнами, Паво взглянул на хлещущие хвосты двенадцати колоссальных боевых слонов. Ужас поплыл в его внутренностях.

— Украсть слона? Это не план, Сура.

— Мы покойники, все мы, если ничего не предпримем, — сказал Сура, кивнув на окровавленный берег за слонами, где сопротивление римлян стремительно угасало.

— Если мы сделаем хоть шаг к этим тварям, нас заметят, — прошипел Паво, указывая на Тамура и группу пуштикбанов вокруг него, а затем на персидских лучников, засевших в кабинах-хаудах на спинах слонов.

Все они стояли спиной, глядя вниз на битву, но время от времени кто-то из пуштикбанов оглядывался через плечо, словно чувствуя неладное.

— Тогда найдем, чем их отвлечь. Как насчет тех бедолаг? — он указал на пайганов, сидевших или стоявших на коленях справа от боевых слонов; их закованные лодыжки были стерты в кровь, головы опущены. — Если дать им шанс на свободу, думаешь, они воспользуются им?

Паво посмотрел на изможденных крестьян-солдат. Там было около двух тысяч человек, закованных в цепи и усталых. Мужчины, вырванные из своих хозяйств и семей, чтобы сражаться насмерть или служить живым заслоном против врагов Персии. Он подумал о бедном Халеде, вынужденном сражаться так же. Он еще раз взглянул на слонов, затем услышал мучительный крик, когда легионера на берегу разорвало парой пик клибанариев.

— Да, но надо действовать быстро.

Они проскользнули позади слонов и Тамура, пригибаясь, чтобы оставаться скрытыми за травянистыми дюнами, пока не добрались до тыла массы пайганов.

— Сбиваем цепи с ближайших, затем вооружаем их, — сказал Паво, кивнув на стоящие неподалеку повозки, груженные копьями.

Два мидийских копьеносца стояли на страже перед ними, спиной к Паво и Суре, оба полностью поглощенные битвой. Сура кивнул.

Ближайшие из них обернулись и увидели приближающуюся пару. Поднялся гомон, и еще больше голов повернулось. У Паво мурашки побежали по коже, когда он увидел, что Тамур и пуштикбаны отвлеклись от битвы на шум.

— Ложись! — прошипел он, увлекая Суру на песок.

— Заткните пасти, псы, или мы загоним вас в воду топиться! — крикнул мидийский копьеносец в первых рядах массы пайганов.

В одно мгновение они умолкли. Паво видел, как Тамур еще мгновение хмуро смотрел на закованных людей, затем снова вернулся к битве.

Ближе всех к Паво оказался плосконосый пайган в грязно-белом халате и темно-коричневой войлочной шапке. Он вытаращился на лежащего Паво.

— Римлянин? — спросил он на ломаном греческом.

— Да, но не враг тебе, — ответил Паво на ломаном персидском. — Мы пришли освободить вас.

Он поднял спату и указал на цепи, приковывавшие того к следующему истощенному бедолаге. Пара и те, кто был рядом, недоверчиво переглянулись.

— И вооружить вас, — добавил Сура, приподнимая охапку копий в руках.

При этих словах усталое лицо плосконосого расплылось в улыбке. Он поднял свои цепи. Паво примерился спатой и рубанул вниз. Раздался глухой железный звон. Паво пригнулся и затаил дыхание, ожидая, услышали ли стражники впереди. Тишина. Сура рубанул по цепи с другой стороны мужчины. Снова ничего. Но плосконосый, внезапно осознав, что свободен, вскинул руки в воздух и собрался закричать от радости. Паво выбросил руку и зажал ему рот.

— Ни звука, — он прижал палец к губам, — или мы все умрем.

Плосконосый кивнул, затем с неодобрением посмотрел на товарищей, погрозив им пальцем, словно это они были виноваты. Один за другим Паво и Сура освобождали пайганов, вручая им копья, пока тридцать или больше человек не сидели на корточках, готовые действовать.

— Освободите остальных, — сказал Паво, передавая копья тем, кто сидел дальше всех. — А теперь, кто-нибудь здесь умеет управлять этими тварями? — он кивнул в сторону боевых слонов.

Плосконосый широко развел руки, ухмыляясь, и еще несколько человек подобрались ближе, кивая.

— За мной, — поманил их Паво.

Они ускользнули из тыла пайганов обратно в травянистую ложбину меж дюн позади слонов. Паво оценил ближайшего зверя, замыкавшего стадо. Огромный самец. Его бивни были окованы бронзой и зазубрены с внешней стороны. Морду закрывала железная латная маска. Железная чешуйчатая попона, способная накрыть целый дом, окутывала его тело, скрывая множество боевых шрамов, полученных животным. На шее гиганта восседал махаут, сжимая шипастую трость в ожидании приказа Тамура погнать зверя в бой. Зубчатая хауда на спине слона вмещала четырех лучников, по одному с каждой стороны; стрелы уже лежали на тетиве, люди жаждали схватки. С одного бока хауды свисала узловатая веревка, конец которой раскачивался у самой земли.

Сура погладил спутанные клочья бороды, словно изучая какой-то судебный свиток.

— Забираемся наверх, выпускаем кишки ублюдкам в хауде, а потом...

В этот миг раздался крик мидийских копьеносцев, охранявших пайганов, и ему ответил яростный рев освобожденных пленников. Паво оглянулся и увидел, как большинство пайганов бросилось на своих тюремщиков, орудуя копьями с силой, порожденной лютой ненавистью. Услышав шум, Тамур резко обернулся, раздувая ноздри от возмущения.

— Дерзкие псы! Взять их! — закричал он, посылая пуштикбанов и боевых слонов на восставших пайганов.

Земля содрогнулась под поступью гигантских зверей.

— Проклятье! Задачка усложняется, — сплюнул Сура, когда ближайший слон с грохотом пронесся мимо, замыкая стадо; узловатая веревка моталась из стороны в сторону.

— Времени нет. Выбора тоже. Вперед! — Паво рывком поднял Суру из травянистой ложбины, давая знак плосконосому и остальным следовать за ним.

Земля ходила ходуном под ногами от его собственного бега и тяжелой поступи слонов. Веревка бешено плясала, пока животные набирали скорость. Он протянул руку и ухватился за канат; рывок оторвал его от земли. Он полез вверх, обдирая ладони о грубые волокна. На полпути он глянул вниз и увидел, что Сура и плосконосый тоже повисли на канате. Они что-то кричали ему, но яростный трубный рев зверя заглушил слова. Он поднял взгляд, ища причину их тревоги, и увидел лучника, перегнувшегося через борт хауды и целившегося в него из лука. Он вжался в бок слона, ощутив дуновение воздуха, когда стрела просвистела мимо и вонзилась в песок. Лучник завозился, доставая следующую стрелу, и Паво преодолел последние несколько футов. Когда стрелок натянул тетиву, готовясь выстрелить, Паво одной рукой уцепился за край хауды, а другой ударил по луку, сбивая прицел; стрела сорвалась с тетивы. Крик, предназначенный товарищам на других краях хауды, застрял в глотке лучника: Паво перехватил его горло и швырнул через борт. Раздался глухой хруст костей — перс рухнул на землю головой вниз.

Паво перевалился в хауду, тут же выхватывая спату из ножен. Трое других лучников не заметили гибели четвертого, слишком занятые стрельбой по разбегающимся пайганам. Паво вонзил клинок под ребра одному, и двое остальных резко обернулись на гортанный булькающий хрип. Они опешили, но тут же заметили, что Паво отчаянно дергает спату, намертво застрявшую в ребрах мертвеца. Оба ухмыльнулись, вытягивая из-за поясов длинные изогнутые клинки. В следующее мгновение в хауду влетел Сура; его спата обрушилась на предплечье ближайшего врага. Кость хрустнула, лучник с воем рухнул на пол, где Сура добил его резким ударом в сердце. Следом в кабину тяжело ввалился плосконосый пайган. Последний персидский лучник вытаращил глаза на троицу, сверлившую его взглядами, затем бросил быстрый взгляд за борт и с пронзительным воплем сиганул вниз.

Махаут, сидевший на шее слона, оглянулся через плечо — сначала с

Паво схватил плосконосого за плечи.

— Мы разберемся с махаутом, — он кивнул на погонщика, — но ты должен быть готов взять управление, понял?

Плосконосый пожал плечами, улыбнулся и кивнул, словно это сущий пустяк.

Паво кивнул Суре:

— Готов?

— Всегда готов, — отозвался Сура.

Паво выбрался из хауды и пополз вперед, Сура следовал по пятам. Плечи слона ходили ходуном при беге, и уцепиться было почти не за что, кроме складок грубой шкуры. Он поскользнулся и судорожно вцепился в кожу, едва не рухнув вниз, под ноги чудовища.

— Мне не за что ухватиться! — крикнул сзади Сура.

Махаут, охрипший от крика, снова обернулся. Кровь отхлынула от его лица при виде Паво и Суры, неуклюже ползущих к нему. Он тут же принялся колотить слона по макушке своим стрекалом с железным крюком. Зверь яростно затрубил, мотая головой из стороны в сторону. Мир вокруг Паво заходил ходуном, а полный боли рев животного, казалось, пробирал до костей.

— Он пытается нас сбросить! — крикнул Паво, кое-как уперевшись ногой в край железной маски слона.

— Римляне! — донеслось из хауды.

Паво и Сура обернулись.

— Стойте, — крикнул плосконосый, — не двигайтесь, просто ждите!

Паво нахмурился, затем снова глянул вперед и увидел, как пот градом катится с махаута, замахнувшегося, чтобы снова ударить слона по голове. Удар вырвал куски кожи и окровавленной плоти из головы несчастного животного, и слон начал вставать на дыбы. Паво почувствовал, что пальцы соскальзывают. Внутренности сжались в ожидании падения. Махаут обернулся в своем веревочном седле, ухмыляясь.

— Сейчас вы полетите вниз! — прошипел он.

Не успели эти слова слететь с его губ, как слон опустился на четыре ноги, выбросил хобот вверх, выдернул махаута из седла и швырнул оземь, как камень. Затем гигант рванулся вперед, чтобы растоптать обидчика. Раздался тошнотворный хруст и чавканье разрываемой плоти; позади слона осталось лишь багровое месиво из костей и хрящей.

Паво тяжело дышал, обмениваясь облегченным взглядом с Сурой. Избавившись от мучителя, зверь, казалось, немного успокоился. Плосконосый протиснулся мимо римлян и пополз по шее слона к седлу. Животное сперва напряглось, но мужчина погладил его вокруг ран, нашептывая что-то ласковым голосом, а затем, в знак доброй воли, отшвырнул стрекало прочь. Коротко сжав бедрами бока гиганта, он заставил слона развернуться. Три слона впереди были точно так же захвачены пайганами, в то время как экипажи остальных зверей продолжали движение, сражаясь с пехотой на земле и не подозревая, что четыре колосса уже перешли в руки врага.

Плосконосый оглянулся через плечо, все с той же беззаботной улыбкой на лице.

— А теперь — в бой, да?

Паво забрался обратно в хауду и наконец высвободил спату из тела лучника. Сура встал рядом. Они посмотрели на грязное багровое пятно на берегу. Тысячи трупов, персидских и римских, качались на волнах или лежали на песке — ковер из мертвецов вокруг яростной схватки у кромки прибоя. Но так мало шлемов-интерциз все еще виднелось среди бури персидской стали.

— Да, в бой! — крикнул Паво. — И поторапливайся!

***

Галл гадал, не умер ли он еще в Бишапуре, и не является ли эта бесконечная битва и резня его личным Аидом. Он моргал, с трудом счищая горячую кровь с глаз, а каждый вдох наполнял рот красной взвесью и знакомым металлическим привкусом. Он слышал хрип собственного дыхания, стук сердца о ребра — и больше почти ничего. Персидские воины наседали на него, словно демоны. Многие из них спешились, чтобы добить последние горстки римлян. Пуштикбаны пробились в первые ряды, чуя скорую победу и жаждая своей доли славы. Галл ударил одного из них плашмя спатой по шее. Воин пошатнулся, хватая ртом воздух. Галл сорвал с него маску и вонзил клинок в глазницу. Выплеснув фонтан темной крови и ошметков плоти, воин рухнул к ногам Галла, пополнив гору тел, уже лежавших там.

— Хватит с тебя славы, ублюдок?

Еще двое бросились на него, и он знал, что сможет убить только одного. Другой наконец заберет его жизнь. Животный рык вырвался сквозь стиснутые зубы. Он искал внутренним взором Оливию и Марка, в последний раз занося спату для удара.

Но он замер с занесенным клинком, когда два копья ударили снизу вверх, вонзившись подмышки нападавшей паре. Кровь хлынула из прорезей для глаз и рта в железных масках. Зосима и Кводрат взревели, выдергивая копья.

«Еще не время, — понял он, и образ любимых начал таять, — но скоро».

Кводрат и Зосима встали по обе стороны от него. Казалось, последние кто еще держался на ногах. Он поднял свой щит вровень с их щитами, и персидские клинки обрушились на них в ритме, подобном неумолимым боевым барабанам.

— Вы готовы к этому, командир? — крикнул Зосима рядом; его лицо было покрыто лоскутами кожи и коркой крови.

— К чему? — прохрипел он.

— К вон тому, — Кводрат указал пальцем.

Поверх беснующейся массы саваран, жаждущих их убить, что-то приближалось. Четыре колоссальных силуэта на фоне утреннего солнца. В то время как остальные боевые слоны сбились в круг на травянистых дюнах, где среди пайганов вспыхнули беспорядки, эти четыре зверя ринулись вниз, на пляж. Каждый шаг тварей вздымал огромные комья мокрого песка, а солнце сверкало на их зазубренных бивнях.

«Теперь это точно конец», — понял он, зная, что щит и спата будут бесполезны против таких существ. Передний зверь с грохотом настиг выкрашенного золотом персидского боевого барабанщика, который возбужденно наблюдал за агонией римского сопротивления, размахивая руками и ускоряя ритм. Затем он замедлился, оглянулся через плечо, осознав происходящее, и посмотрел вверх на громадную тушу, готовую растоптать его. В последний момент барабанщик нырнул в сторону.

Галл нахмурился, затем прищурился, глядя на хауду на спине переднего зверя. Там стояли две фигуры. В руках они держали римские спаты. Сухая, как пустыня, ухмылка растянула его губы, и рука с мечом ощутила прилив новых сил.

***

Панический визг барабанщика затих, когда боевые слоны пронеслись мимо, а мгновение спустя барабанная дробь зазвучала вновь.

Паво перегнулся через край хауды, мысленно умоляя переднего зверя не останавливаться. Впереди находилась большая часть саваран. В шаге от победы персидские ряды смешались: тысячи спешились и сражались как пехота. Но когда ведущий

Пока огромные твари сеяли хаос в массах саваран, плосконосый пайган, управлявший вожаком, что-то прокричал на неразборчивом парси. Он ударил кулаком воздух; его безмятежность исчезла, уступив место гневу, копившемуся за годы переходов в цепях.

Паво почувствовал, как в сердце тлеет уголек надежды.

— Они живы, — Сура сжал его плечо, указывая вниз на мелководье.

Паво проследил за вытянутым пальцем друга через край хауды. Внизу, на багровой линии прибоя, пока саваран разбегались, стояла оборванная группа легионеров. Едва ли центурия, но они все еще держались, готовые к возвращению врага. Галл, Зосима и Кводрат все еще стояли на ногах. Он посмотрел по сторонам. Возможно, выход есть. Возможно, они все-таки выживут.

Но тут его взгляд зацепился за движение примерно в миле выше по пляжу, где высаживался огромный персидский флот. Десятки тысяч свежих всадников и копьеносцев рассыпались веером; их клинки пронзали горизонт, словно железный оскал.

***

Сидя в седле своего белого жеребца на травянистых дюнах, Тамур чувствовал, как в голове стучит от происходящего; несколько напомаженных локонов выбились из хвоста и хлестали его по лицу. Он бросил взгляд через плечо. Там массы пайганов тщетно сражались против восьми из дюжины его боевых слонов. Та битва была почти выиграна. Затем он посмотрел направо, на север и вверх по пляжу: флот высадился именно так, как он и ожидал. Это означало, что вторжение в римскую Сирию пойдет по плану. Однако что-то в этих судах вызывало у него тревогу: количество людей, сходящих с палуб, было больше, чем он ожидал, гораздо больше, чем просто экипажи галер.

Неужели это... нет, не может быть?

Он провел пальцами по голове, высвобождая еще больше волос из узла, затем ущипнул себя за переносицу и моргнул, прогоняя сомнения. Нет, твердил он себе, истинный источник беспокойства был прямо по курсу: четыре взбесившихся слона, прорывавшихся сквозь схватку. Имея победу и римского орла почти в руках, эти проклятые твари отбились от стада, развернулись и начали крушить его плотно стоящих саваран. Тысячи его лучших всадников уже погибли в этой стычке, и слоны, похоже, готовы были убить еще сотни. «Это обойдется дорого», — понял он, видя, как его драгоценных катафрактариев и клибанариев подбрасывают в воздух бивни, словно игрушки. Ему придется нанять гораздо больше наемников, чем он планировал, чтобы покрыть эти потери. Но образ богатых торговых городов Сирии закрался в его разум.

«Наемники выстроятся в очередь, чтобы служить в моих армиях. И когда мои ряды пополнятся, я обращу их против самого Шапура. Вся Персия будет моей. Дом Аспафета вновь займет свое законное место!»

— Пусть наши лучники возьмут дротики и займутся этими тварями, — выплюнул он ближайшему телохранителю, махнув рукой в сторону четырех слонов-отступников. — Они уже нанесли достаточно ущерба. Когда их убьют, пусть добьют остатки римского сопротивления. Я и так потратил на них сегодня достаточно всадников.

Тотчас же трое пуштикбанов, сидевших в седлах рядом с ним, отправились отдавать приказы. Тамур остался наедине лишь со своим узкоглазым пуштикбан-саларом.

— Скажи мне, — проговорил он, наклоняясь ближе к командиру своих телохранителей и указывая пальцем на север, — глаза меня обманывают, или с нашего флота высаживается армия?

Пуштикбан-салар кивнул.

— Так и есть, спахбад.

Тамур нахмурился; марево жары рассеялось, открыв железную стену персидских войск, строящихся там. Он сжал поводья и подался вперед в седле; тошнота подступала к горлу. Все было точно так же, как раньше, когда Рамак заказывал новые гунды всадников. Неужели архимаг все еще цепляется за власть даже после смерти? Он озирался по сторонам, сходя с ума.

— Подкрепление? Я этого не устраивал.

— Нет, не устраивали. Но я устроил, — ответил пуштикбан-салар.

— Ты сделал это без моего разреш... — слова замерли на губах, когда он почувствовал лезвие холодного железного кинжала у своей яремной вены. Он вытаращил глаза на своего человека.

— Царь царей прибыл, чтобы укоротить твои амбиции, спахбад, — спокойно произнес пуштикбан-салар.

Сердце Тамура замерло. Он посмотрел на север и увидел приближающуюся армию. По меньшей мере пятнадцать тысяч свежих и отлично снаряженных катафрактариев и мидийских копьеносцев двигались по пескам, словно железная змея. Остроконечные шлемы с плюмажами, наконечники копий, развевающиеся гривы и яркие знамена-драфши колыхались над головами. В самом центре плыл штандарт Драфш Кавиан; пурпурное знамя с сияющей золотой звездой было больше всех остальных. Под ним он разглядел безошибочно узнаваемый силуэт всадника, возглавлявшего это войско. Человек, увенчанный позолоченным черепом и шкурой барана. Человек в зелено-пурпурном шелковом плаще. Это был Шапур. Царь царей. Шахиншах всей Персии. Человек, которому он посмел бросить вызов.

Пуштикбан-салар промурлыкал ему на ухо, вдавливая лезвие чуть глубже в кожу.

— Я унаследую Дом Аспафета. Награда за мою верность шахиншаху. Ты, — сказал он, сделав паузу, чтобы воображение Тамура доделало работу, — будешь жить ровно столько, сколько палачи смогут поддерживать в тебе жизнь.

Дыхание Тамура участилось, ледяной пот выступил из каждой поры. Кишки скрутило, и он почувствовал, как их содержимое давит вниз, отчаянно просясь наружу. Слухи о гневе шахиншаха были легендарными. Справедливый к верным. Демон для тех, кто посмел пойти против него. В этот миг в его разуме мелькнул образ: кожа императора Валериана, но не совсем. На этот раз на раме

— Что мне делать, Архимаг... что мне делать? — в панике воззвал Тамур в пустоту.

При этих словах пуштикбан-салар расхохотался, сильнее прижимая лезвие кинжала к коже Тамура.

— Рамак мертв, глупец. Теперь тебя никто не защитит!

С этими словами решение Тамура созрело. Он сам насадил горло на клинок пуштикбан-салара. За мгновением сопротивления последовало глухое скрежещущее ощущение. За жгучей болью пришла теплая влага, мгновенно пропитавшая его грудь, а соленый металлический смрад заполнил ноздри и глотку. Сила покинула члены за считанные мгновения. Он вывалился из седла на дюну, дергаясь в конвульсиях; розовые пузыри раздувались на кровоточащей ране. Он попытался провести пальцами по изображению льва на нагруднике, но они уже онемели.

Пуштикбан-салар посмотрел на него сверху вниз, качая головой и вкладывая клинок в ножны.

— Ты будешь вечно жить в муках Ахримана, — сказал он. — Муках, подобных которым нет.

Когда Тамур провалился во тьму, ужас, казалось, последовал за ним.

***

Паво вытаращил глаза, глядя, как пуштикбан-салар, все еще покрытый кровью Тамура, спустился с травянистой дюны и жестом отозвал крыло саваран Тамура из схватки. Гул битвы стих, когда они отступили, перегруппировавшись на пляже в нескольких сотнях шагов к югу от потрепанного отряда выживших римлян. Затем он посмотрел вверх по береговой линии на север, где армия Шапура спускалась к ним.

Вожак боевых слонов быстро успокоился от ласковых слов и прикосновений плосконосого пайгана.

— Война окончена? — крикнул мужчина через плечо.

— Далеко не окончена, — ответил Паво, выбираясь из хауды и соскальзывая по веревке; руки его дрожали от усталости.

Он с глухим стуком приземлился в кровавое месиво, которое раньше было девственно чистым белым песком пляжа. Сура приземлился рядом. Пара, спотыкаясь, побрела к товарищам. Слабые, покрытые шрамами и кровоточащие руки хлопали их по плечам. Кводрат тоже собрался поздравить их, но осекся, глядя поверх плеча Паво и хмурясь. Паво обернулся, чтобы увидеть причину беспокойства галла; несмотря на то что остальные саваран Тамура отступили, выкрашенный золотом боевой барабанщик остался всего в нескольких футах от легионеров, беспрепятственно колотя по своему инструменту. Его руки дико размахивали, глаза вылезли из орбит, словно в каком-то трансе, он маниакально ухмылялся, высунув язык в экстазе.

Внезапно Кводрат нахмурился, шагнул вперед и полоснул спатой по ремням барабана. Инструмент сорвался с груди барабанщика и рухнул на песок. Кводрат пробил кожу окровавленным сапогом, ломая инструмент.

— Битва окончена, мелкий ты говнюк!

Воодушевление исчезло с лица барабанщика, сменившись растерянностью, а затем и зарождающимся ужасом. Кводрат зарычал и снова поднял меч, заставив человека метнуться по песку прочь, как побитая собака.

— Эта хрень мне все утро мозги долбила, — сказал Кводрат, отшвыривая сломанный барабан пинком. Удовлетворенный, он размял шею, вложил меч в ножны и вернулся в строй к товарищам.

Паво отдал честь большому центуриону, затем подошел к Галлу, покрытому багровыми пятнами и сверлящему всех хмурым взглядом.

— Вас, возможно, уже тошнит от этого вопроса, командир, но что теперь?

Галл посмотрел вверх по пляжу на приближающегося Шапура.

— Это решать шахиншаху.

Разум Паво пошатнулся. Он посмотрел на больших Зосиму и Кводрата — оборванные, истерзанные призраки самих себя прежних. Он посмотрел на Суру — в неофициальном Короле Адрианополя не осталось больше запала для драки. Трибун Варий и горстка легионеров «Флавия Фирма» точно так же были изранены, оглушены и подавлены видом приближающейся свежей персидской армии.

Шахиншах выехал вперед из огромной колонны, которую возглавлял; лучники в его рядах подняли луки с наложенными стрелами — тысячи их. Его окружали всадники-пуштикбаны в доспехах, которые сами по себе были сокровищем, позолоченные и украшенные драгоценными камнями. Узкоглазый пуштикбан-салар из отряда Тамура выехал вперед, спешился и простерся ниц перед Шапуром. Он говорил ровным тоном, указывая на фигуру Тамура, лежащую в луже крови на травянистом склоне. Шапур смотрел на труп, казалось, целую вечность; морской бриз шевелил его белоснежные локоны и обильно умащенную маслом бороду.

Наконец шахиншах отвернулся и поехал дальше, к окровавленным легионерам. Когда они остановились, безмятежные звуки природы продолжали звучать вокруг, словно не замечая недавней суматохи: шум волн, крики чаек и довольное чавканье пирующих птиц-падальщиков.

Вблизи Паво увидел, что Шапур стар. Его кожа была пятнистой и изрезана глубокими морщинами, а на лице застыло выражение смертельной усталости. Но больше всего возраст выдавали глаза. Они были утомленными, почти пресытившимися жизнью.

— Я устал от вида крови, — произнес он, не сводя глаз с накатывающих багровых волн у ног легионеров. — В мое время наши империи пролили ее целые океаны. И теперь, похоже, я проведу свои последние годы, проливая кровь тех, кто живет в моих собственных землях. Тех, кто пытается захватить мой трон.

Его взгляд снова стал отрешенным, пока к нему не приблизился узкоглазый пуштикбан-салар, зашептав что-то на ухо и указывая на римлян.

Шапур поднял глаза и посмотрел на них. Затем он поднял руку. Кровь застыла в жилах Паво. Один щелчок пальцами, и все будет кончено. Смерть, пытки или возвращение в шахты. Он почувствовал, как товарищи рядом с ним тоже напряглись.

Но Шапур указал на римские триремы.

— Уходите, римляне.

С этими словами он развернул коня и махнул своим всадникам следовать за ним.

Эпилог

Паво сидел, скрестив ноги, на палубе триремы; маленький римский флот поднимался по Евфрату. Парус дарил ему благословенную тень, а над головой перекликались чайки. Он запрокинул голову, закрыл глаза и вздохнул. Был конец августа, прошло всего два дня с тех пор, как Шапур отпустил их с миром. Они были за много миль от того окровавленного пляжа. Но все это все еще ощущалось таким свежим, таким близким.

Он открыл глаза и посмотрел через палубу. Там, в тени борта триремы, сидел Зосима, скребя заточенным кинжалом по пропитанной маслом голове. Последние свалявшиеся пряди упали на палубу судна, и он снова остался со своим характерным темным «ежиком».

— Митра, как же приятно чувствовать ветерок на коже, — усмехнулся большой фракиец, затем перенес лезвие на свою бороду, похожую на щетку, поворачивая другой, хорошо отполированный кинжал, чтобы видеть свое отражение.

Внезапно Паво почувствовал, что его собственные отросшие волосы и борода зудят сильнее прежнего; жар полуденного солнца покалывал кожу. Вчера они остановились в рыбацкой деревушке, чтобы искупаться и смыть худшую грязь битвы, но местами его волосы все еще слиплись от крови. Он похлопал себя по поясу и выругался, не обнаружив

Зосима замешкался и поднял взгляд, словно услышав его мысли.

— Дойдет и до тебя очередь, — нахмурился он, а затем подмигнул.

Паво фыркнул.

— К тому времени он затупится.

В этот момент из-под палубы появился здоровяк Кводрат: умытый, с гладко выбритым подбородком и тщательно ухоженными светлыми усами. Под мышкой он нес две чаши и полбуханки хлеба.

— А, мы открыли свежий бочонок с водой? — спросил Паво.

Кводрат хмыкнул:

— Это не вода, парень!

Паво увидел пенную шапку на напитках.

— Месяцами ни капли во рту не было — по вкусу будет слаще меда! — ухмыльнулся большой галл, подходя, чтобы сесть рядом с Зосимой, и протягивая своему товарищу-центуриону чашу.

Зосима — все еще наполовину бородатый — отложил бритвенный кинжал, набросился на хлеб, а затем сделал большой глоток эля. Через мгновение Кводрат начал травить байку из более счастливых времен: как однажды он зашел к Феликсу, когда тот спал в казарме и во сне лапал свою подушку, ритмично двигая тазом. Хриплый смех Зосимы сопровождался фонтаном хлебных крошек. Затем оба умолкли, прежде чем поднять чаши за павшего друга, чокнуться и выпить еще.

— Там еще есть — целая бочка, вообще-то, — крикнул Кводрат Паво, кивнув на ступени, ведущие под палубу. — Выпей за Феликса.

Паво кивнул со скорбной улыбкой. Он встал и побрел по палубе к ступеням, ведущим вниз. Там он остановился, увидев Галла, стоящего в одиночестве на носу корабля; пальцы его, как всегда, перебирали фигурку Митры, а шлем-интерциза с плюмажем был зажат под мышкой. Он подумал было заговорить с трибуном, но увидел побелевшие костяшки пальцев, сжимавших идола.

«Каждому нужно побыть одному», — рассудил он.

Он отвернулся и скользнул под палубу, налив две щедрые чаши эля. Когда он снова вышел на солнечный свет, то заметил Суру. Взгляд друга был прикован к пастельно-голубому небу и золотисто-зеленым берегам реки. Пальмы и кустарник жались к кромке воды. Ревущие верблюды, ослы, повозки и семьи брели по тропам вдоль берега, и часто попадались персидские деревни: одни открытые, другие с простейшими укреплениями и мидийскими копьеносцами на зубчатых стенах. Но одинокий перс на носу головного судна выкрикивал слова, пока флот проходил мимо, объявляя волю Шапура: римские корабли должны пройти невредимыми.

— Он мог приказать убить нас там, или даже сейчас, в любой точке этой реки, — пробормотал Сура.

Паво сел рядом с ним, протягивая чашу.

— Шапур? Да, мог бы.

Сура посмотрел на него; привычной наглой ухмылки не было.

— Но мы продолжаем жить. Заставляет задуматься, правда? Мы не умрем стариками, Паво. Однажды мы сгинем, как многие наши товарищи за эти последние годы.

Паво выдержал его взгляд, заметив первый намек на слезы в глазах друга. Этот человек был ему ближе брата, чем кто-либо. Больше всего на свете ему хотелось обнять Суру, но грубый хор смеха Зосимы и Кводрата неподалеку исключал такую возможность.

Он посмотрел на туманный восточный горизонт, ускользающий по мере того, как они плыли вверх по реке. Он провел пальцем по кожаному браслету, который дал ему Отец, и вспомнил свой вчерашний сон: Отец в расцвете сил, высокий, с бычьими плечами, стоит на зеленых равнинах Фракии, широко улыбаясь, и счастье пляшет в его глазах. Слеза навернулась и на его глаза. Он отогнал сентиментальные мысли и ухмыльнулся, как это делал его отец.

— Пей, Сура, — сказал он, толкнув друга локтем, — ибо нас ждет завтрашний день.

Задумчивый вид слетел с Суры, он ухмыльнулся от уха до уха и рассмеялся вслух. Он поднял свою чашу, чокнулся с чашей Паво, и они сделали большие глотки прохладного, сладкого эля.

***

На носу корабля мысли Галла метались туда-сюда. За закрытыми глазами он видел серые, торжественные лица сотен погибших в этой миссии, марширующих мимо него, глядящих на него; их безжизненные глаза задавали ему один и тот же немой вопрос.

Почему ты продолжаешь жить?

Пальцы его дрожали, перебирая фигурку Митры, костяшки побелели, когда он увидел Феликса, шагающего в их рядах. Он зажмурился еще сильнее, пытаясь избавиться от видения. Но затем увидел то, что было еще хуже. Оливия и Марк, бледные, изможденные, тянули к нему руки. Он потянулся в ответ, слабое тепло коснулось его сердца. Их губы двигались, снова и снова.

Почему ты позволил нам умереть?

Эти слова были словно нож в сердце. Видение испарилось, и он увидел лишь бурлящие воды Евфрата впереди. Разум его был пуст, совершенно пуст в течение нескольких ударов сердца. Затем он подумал о пророческих словах Карбо.

В конце концов, мы все должны встретиться со своим прошлым.

***

Когда на десятый день плавания вверх по реке опустилась ночь, они высадились на неохраняемом, ветхом деревянном причале на западном берегу, примерно в восьмидесяти милях к западу от Антиохии. Двое грязных лимитанов без шлемов и кольчуг ждали там, чтобы поприветствовать их возвращение в Империю. Эти двое сообщили, что турма эквитов встретится с ними в тридцати милях вглубь суши, чтобы сопроводить их обратно в Антиохию. Парочка также предложила возвращающимся легионерам остро пахнущую, серую и жирную на вид похлебку из котелка, бурлящего над огнем, но предложение не приняли. Вместо этого отряд сразу же двинулся через пыльную равнину: ноги были свежими после многих дней на триремах.

Трибун Варий и шестьдесят восемь выживших бойцов «Флавия Фирма» маршировали впереди колонной. Пятеро солдат XI Клавдия следовали за ними, образуя самый жидкий арьергард. Паво, со свежевыбритой головой и подбородком, шагал рядом с Зосимой. Сура и Кводрат шли позади, а Галл шел в одиночестве чуть впереди.

— Далеко ли до места встречи, командир? — спросил Кводрат.

— К утру доберемся, — бросил через плечо Галл.

Пока тянулась ночь, Зосима, Кводрат и Сура затеяли жаркий спор о том, кто кого обжулил в кости прошлым днем.

Галл едва сбил свой неумолимый шаг, бросив взгляд через плечо на эту шуточную перебранку.

— Похоже, они уже устали от мира, командир, — с полуулыбкой заметил Паво.

Галл не ответил. Паво нахмурился. Трибун был немноголословен в последние дни и казался еще более беспокойным, чем обычно. Он ускорил шаг, чтобы поравняться с ним, успокаивая нервы.

— Командир, мы вернулись в Империю, — он кивнул назад через плечо. — Персы, саваран — здесь они нам не угрожают.

При этих словах Галл немного замедлил ход, и его тяжелый взгляд чуть смягчился.

— Саваран сейчас волнуют меня меньше всего.

— Командир? —

Галл поджал губы, словно раздумывая, затем посмотрел на него; лунный свет блеснул в его глазах.

— Ты нашел отца, Паво, вопреки всему. Но, сделав это, ты потерял его. Если бы мы не отправились на восток, он мог бы жить дальше.

— Это правда. Но оно того стоило, — выпалил Паво. Ответ шел от самого сердца. — Каждый шаг по раскаленным пескам. Каждый удар кнута в тех шахтах. Каждый клинок, резавший мою плоть. Отец умер, спасая меня. Он умер свободным человеком, зная, что его сын прошел полсвета, чтобы спасти его. — Слеза скатилась по его щеке, прежде чем он успел остановить ее. — Я встретился с прошлым. Кошмары ушли.

Взгляд Галла стал пристальным.

— Ты встретился с прошлым и нашел отца. Карбо встретился с прошлым и нашел некое искупление, спасая нас. И именно это подгоняет меня, парень. Прошлое. Вот почему я знаю, куда должен направиться дальше.

— Командир? — нахмурился Паво.

Галл серьезно посмотрел на него. Казалось, слова вертелись у него на языке.

Но тут ночной воздух пронзил крик.

— Всадники!

Галл и Паво подняли головы. С запада приближалось облако пыли, призрачное в лунном свете. Это была не просто одна турма эквитов. С ними ехали еще три турмы, одетые в белые туники, с позолоченными копьями.

— Кандидаты? — выдохнул Галл, шагнув вперед.

— Да, и конные лучники в дозоре, — нахмурился Паво, видя закованных в чешую римских кавалеристов, едущих поодаль от основного отряда, чтобы прикрыть их от любой засады.

Кандидаты замедлили ход перед вернувшимися легионерами. Всадники расступились, открывая императора Валента, восседавшего на черном жеребце. Он был одет в белое, плечи окутывал пурпурный плащ, а на голове был боевой шлем, увенчанный великолепным пурпурным плюмажем. Выражение его лица было мрачным.

— Трибун Галл! — рявкнул Валент.

— Император! — отсалютовал Галл.

— Дозорный, которого ты отправил, добрался до меня несколько дней назад. Это правда? Свиток нас не спасет? — спросил Валент.

Галл достал свиток из-за пазухи и передал его Валенту.

— К сожалению, так и есть, Император.

Валент нахмурил лоб, пробегая глазами по тексту, затем взгляд его остекленел, когда он дошел до последних строк.

— Значит, Восток всецело во власти Шапура.

— Нет, Император. У меня нет договора, чтобы подтвердить это, но я подозреваю, что Шапур не посягнет на имперские земли в ближайшие годы, — возразил Галл. — Ему хватает бед в собственном царстве.

Валент нахмурился.

— Откуда тебе это известно?

Галл открыл рот, чтобы ответить, затем оглянулся на Кводрата, Зосиму и Суру позади себя и, наконец, посмотрел на Паво.

— Это долгая история, Император.

Конь Валента нетерпеливо переступил с ноги на ногу, и император кивнул, отмечая состояние людей, которых он отправил на восток месяцы назад.

— Ты расскажешь мне об этом по пути в Антиохию, а затем, когда мы спешно отплывем в Константинополь.

Он хлопнул в ладоши, и кандидаты подвели пятерку коней без всадников.

Паво уловил напряжение в словах Валента.

— Беда во Фракии, Император? — спросил Галл.

— Да, трибун, — ответил он, и взгляд его потемнел. — Готская война бушует как никогда прежде. Варварские племена беспрепятственно переправляются через реку Данубий... и гунны идут тысячами. Наша оборона трещит по швам. Фракия и Далмация на грани краха. Если эти провинции падут, под угрозой окажется сам Константинополь.

Холодок пробежал по коже Паво. Он взглянул на Суру, Кводрата и Зосиму — у каждого из них были семьи, разбросанные по Фракии. Он подумал о Фелиции, оставшейся одной в Константинополе. Как один, они посмотрели на своего трибуна.

Стально-голубые глаза Галла сверкнули в лунном свете.

— XI Клавдия, по коням! — скомандовал он, затем бросил суровый взгляд на луну. — Митра, неси нас на запад со всей поспешностью!

***

Они ехали всю ночь без отдыха. Паво молчал; печаль отравляла кровь, пока он чувствовал, как Отец уходит в воспоминания. Близился рассвет, когда он снова взглянул на кожаный браслет. В этот миг он понял, что тот завязан наизнанку. С сухим смешком он накинул поводья на руку, развязал и вывернул браслет, собираясь завязать его снова. Однако пальцы его замерли, и конь замедлил ход, отстав от отряда.

— Паво? — прошипел Сура через плечо, тоже придерживая коня.

Паво едва слышал друга. Сердце его загрохотало, словно перед битвой, когда он раз за разом перечитывал выцветшие слова, вырезанные на коже.

Слова Отца.

Нумерий Вителлий Паво, Хостус Вителлий Дексион. Каждый удар моего сердца — для вас, сыновья мои.

От автора

Последнее из приключений Паво отправило меня в своего рода исследовательскую одиссею — один из самых приятных аспектов написания романа. Однако Сасанидская Персия не так подробно описана в хрониках, как того заслуживает, поэтому при создании «Земли Священного Огня» и вплетении событий древности в повествование возникло немало трудностей. В связи с этим, думаю, стоит прояснить некоторые аспекты истории.

Можно сказать, что Римская империя совершила большую ошибку во II веке н.э. После десятилетий военных усилий римляне фатально ослабили Аршакидскую Персию (также известную как Парфянское царство), что привело к вакууму власти на востоке. Династия Сасанидов воспользовалась этим, чтобы возвыситься, и вскоре принялась реформировать Персидскую империю, превращая ее в хорошо обученную, милитаристскую силу. Они распустили разрушающуюся феодальную структуру и заменили ее чем-то гораздо более близким к римской модели: с военными округами, постоянными армиями и призывом — и все подчинялись через цепочку командования шахиншаху. С точки зрения Рима, это был худший из возможных исходов, так как обновленная Персия представляла собой гораздо большую угрозу, чем та, которую империя с таким трудом пыталась уничтожить.

И действительно, к 377 году н.э. на восточной границе Рима наступили отчаянные времена, а Сасанидская Персия была сильна. Император Валент лихорадочно стремился заключить мир с персами, чтобы безопасно вывести презентальную армию из Персии и отправить ее во Фракию для участия в Готской войне. Утерянный свиток Иовиана и Шапура — это вымышленная предпосылка, но такой документ стал бы идеальным решением проблем Валента. И хотя утерянный свиток является плодом воображения автора, договор 363 года н.э. — это исторический факт.

Всего за несколько дней в июне того года дерзкая попытка императора Юлиана завоевать Сасанидскую Персию потерпела крах. Переправившись через Тигр и предав огню свой флот, чтобы тот не достался персам, он двинулся на сасанидскую столицу Ктесифон. Осада обернулась катастрофой. Саваран неожиданно появились, чтобы

В этих переговорах я изобразил шахиншаха Шапура II свирепым, но благородным и мудрым лидером, несколько уставшим от кровопролития и политических интриг — будучи коронованным еще в утробе матери, этот человек повидал и того, и другого вдоволь. В день переговоров 363 года ему было пятьдесят четыре, и я полагаю, что к тому времени он уже устал от резких и безжалостных действий своего раннего правления, коих было немало. Например, хотя конфликты между Римской империей и Персией, как правило, сосредотачивались на землях Армении и Месопотамии, считается, что однажды Шапур дерзко потребовал, чтобы Рим уступил Персии все земли к востоку от реки Стримон в Македонии! Кроме того, в первые годы своего пребывания в статусе шахиншаха Шапур приказал протыкать плечи захваченным в битве арабским воинам и продевать сквозь раны веревки, чтобы вести их через пустыню в величайших мучениях. Вероятно, это инвектива из римских или враждебных персидских источников, но образ, безусловно, впечатляющий. Признаться, у меня был соблазн подвергнуть XI легион Клавдия подобным мучениям в сцене после битвы в пустыне, когда их заковали в цепи и погнали в Персию. Однако я устоял перед искушением по совету моего редактора (который справедливо заметил, что после такого они, вероятно, никогда больше не смогли бы поднять меч или щит).

Что касается моего изображения судьбы императора Валериана после его пленения Шапуром I в 260 году н.э., то почти наверняка верно, что он оставался в плену в Бишапуре, пока его легионеры были вынуждены строить вокруг него новый персидский город. Слухи о его ужасном конце — кто-то говорит, что с него содрали кожу, кто-то — что сделали чучело, другие утверждают, что его заставили выпить расплавленное золото — исходят в основном от эксцентричного Лактанция, хрониста и имперского советника, родившегося в III веке н.э. Они могут быть недостоверными, порожденными презрением Лактанция к яростно антихристианской позиции персов, но наверняка мы никогда не узнаем. Однако история определенно научила меня никогда не недооценивать то, на какие темные деяния способен человек.

Что касается религии: зороастризм — это гордая, благородная и древняя (возможно, древнейшая из всех) монотеистическая религия старой Персии. Во времена Сасанидов человека, занимавшего пост архимага, почитали почти так же высоко, как самого шахиншаха. В персидском обществе архимаг и его маги воспринимались как едва ли не божественная каста. Они управляли храмами Огня, возглавляли веру как потомки самого Зороастра и служили гражданскими наставниками общества — вершили суд, учреждали трибуналы и школы. Однако, как и в любой религии, возносящей людей на посты с почти монархическими полномочиями, злоупотребление властью всегда вызывает обоснованные опасения; именно эту тему я исследовал в своем изображении вымышленного архимага Рамака. Надеюсь, добросердечные зороастрийцы, которых Паво и его товарищи встречают на своем пути, обеспечивают в этом отношении некий баланс.

Относительно рабства: отношение персов к нему было скорее сдержанно-негативным. У них были домашние рабы, но существовал и свод правил: рабов нельзя было бить, у них были «выходные», и они могли стремиться к свободе. Однако теория и практика редко находятся в гармонии, и маловероятно, что осужденным на каторгу в глубинах соляных шахт предоставлялись те относительные привилегии, которыми пользовались рабы на поверхности. Соляные копи Далаки вымышлены, но на территории Персии был обнаружен ряд соляных рудников эпохи Сасанидов. Вполне вероятно, что такие шахты существовали на солончаках близ Персидского залива и у подножия гор Загрос, где изобилуют соляные ледники. Считается, что римских военнопленных обычно отправляли на такие рудники, посылали обрабатывать землю или заставляли строить города для их персидских господ.

Касательно моего изображения города Бишапур, я должен отметить, что, хотя храм Огня и дворец действительно стоят рядом (как видно на аэрофотоснимках руин), там не было заметного холма-акрополя, на котором они могли бы возвышаться. Я добавил его для усиления драматического напряжения и как символ отстраненности Рамака и Тамура от своих подданных.

Наконец, некоторые читатели усомнились в моем изображении императора Валента как проницательного и старательного человека, особенно учитывая тот дурной свет, в котором его выставляют некоторые первоисточники (прежде всего Аммиан Марцеллин), описывающие его как омерзительного, жестокого, грубого, кривоногого и страдающего ужасным заиканием. Я склонен смотреть на эти отчеты критически: большинство из них кажутся слишком личными и отнюдь не конструктивными. Кроме того, основная их часть была написана после катастрофической битвы при Адрианополе, в которой Валент погиб вместе со значительной частью восточных легионов. Немногие летописцы сочли бы за благо превозносить мертвого императора в свете этой катастрофы, и я полагаю, что более точный портрет Валента оказался погребен под этим прискорбным наследием. Это отнюдь не значит, что я считаю Валента образцом добродетели — ни в коем случае. Он определенно демонстрировал склонность к разжиганию войн и безжалостность, чему свидетельством служат жестокие сожжения маратокупренов.

Здесь можно было бы обсудить гораздо больше (первый черновик этой заметки занимал почти пятнадцать страниц), но я надеюсь, что это даст некоторое представление о фактах, лежащих в основе вымысла. Если я разжег ваше любопытство к изучению истории — тем лучше!

Итак, пока персидская граница скрывается в закате, люди из XI Клавдия должны вновь обратить внимание на распри во Фракии. И у Паво с Галлом есть пища для размышлений помимо Готской войны. Надеюсь,

Искренне ваш,

Гордон Догерти

Глоссарий

Аквилифер— старший знаменосец с орлом римского легиона.

Ала (мн. ч. алы)—  подразделение римской кавалерии, насчитывающее от нескольких сотен до тысячи всадников.

Арабский лимес— восточная граница Рима, граничащая с Арменией, Персией и Сирийской пустыней. Этот лимес включал в себя Страту Диоклетиана и тянулся с севера на юг от Сирии вплоть до Аравии.

Ахриман— зороастрийский темный дух и антитеза Ахура Мазды. Ахриман символизирует все злое, именуемое в зороастризме «ложью».

Ахура Мазда— Владыка света и мудрости, Ахура Мазда — высшее божество зороастризма, олицетворяющее все благое, известное в зороастризме как «истина».

Ацетум— жидкость, похожая на уксус, использовалась для очистки и стерилизации ран.

Баллиста— римское метательное артиллерийское орудие (стреломет), которое применялось на поле боя преимущественно для поражения живой силы противника.

Бенефициарий— морской офицер, ответственный за административные обязанности на корабле.

Букцина— прародитель трубы и тромбона, этот инструмент использовался для объявления ночных страж и различных других целей в лагере легиона.

Валетудинарий— медицинское здание в римском лагере или форте.

Вексилляция (мн. ч. вексилляции)— отряд римского легиона, сформированный как временная оперативная группа.

Виа Игнатиа— дорога, построенная во II веке до н.э., идущая от Диррахия на Адриатическом море через всю Фракию до Константинополя.

Гарпакс— абордажный крюк-кошка, выстреливаемый из морской баллисты; впервые был применен в поздней Римской республике. Позволял имперским галерам цеплять быстроходные вражеские суда и подтягивать их для абордажа.

Гата— священные гимны зороастризма. Считается, что семнадцать из них были сочинены самим Зороастром.

Гунд— дивизия, состоящая из одной тысячи персидских воинов.

Декурион— командир турмы римской кавалерии.

Джашан Шахревар— зороастрийский Праздник Железа, прославляющий минералы и металлы; отмечается в 4-й день 6-го месяца (21 августа по григорианскому календарю).

Дирхам— серебряная монета Персидской империи. Долгое время после того, как римская монета была значительно обесценена, дирхам оставался чистым серебром — показатель переменчивой удачи обеих держав.

Драфш— военные штандарты армии Сасанидской Персии. Под каждым знаменем маршировали или ехали группы из ста человек — каждое такое подразделение также называлось драфш. Подобно римскому орлу, драфш обычно венчался крылатым Фаравахаром, а с перекладины свисало яркое знамя с изображением какого-нибудь свирепого существа.Драфш Кавианбыл королевским штандартом Сасанидов с изображением золотой звезды, сияющей на пурпурном фоне. Его несли перед персидскими армиями, когда сам шахиншах выступал на войну.

Дромедарий— быстрая и выносливая, легкобронированная римская кавалерия на верблюдах, использовавшаяся преимущественно в пустынных регионах, таких как Сирия и Египет. Этих всадников обычно набирали из местного населения.

Император— титул римского правителя.

Интерциза— железный шлем, состоящий из двух половин, соединенных характерным гребнем, напоминающим плавник, и большими нащечниками, обеспечивающими хорошую защиту лица. Иллюстрация на обложке служит хорошим примером шлема этого стиля.

Кандидаты— лично отобранные телохранители римского императора и преемники старой преторианской гвардии.

Катафрактарии— маневренная тяжелая кавалерия Сасанидской Персидской империи. Эти всадники носили высокие шлемы с плюмажем и чешуйчатые доспехи; их кони также были защищены чешуйчатыми попонами и наголовниками. Считается, что некоторые всадники носили кольчужную защиту на конечностях. Они либо атаковали с копьями, прикованными цепями к конской броне (для инерции и устойчивости в эпоху до изобретения стремян), либо изматывали врага издалека как конные лучники. В IV веке Рим нанимал множество таких всадников в имперские ряды.

Кафизма— ложа с видом на арену, обычно предназначенная для членов царской семьи или высокопоставленных сановников.

Квадрибургии— прочные квадратные римские форты, получившие распространение к концу IV века н.э. Характеризуемые выступающими угловыми башнями, эти сооружения свидетельствовали о переходе империи к все более оборонительной стратегии в те времена.

Клибанарии— сверхтяжелая ударная кавалерия Сасанидской Персидской империи. Всадник и конь были закованы в железо, а жизненно важные участки имели двойную защиту из латных пластин (clibanariusбуквально означает «металлическая печь»). Они также носили характерные железные маски, поножи и рукавицы. Хотя эти всадники могли сражаться лишь короткое время из-за веса доспехов и жары внутри них, на поле боя они часто решали исход дня, разрывая вражеские ряды на куски. Их основным оружием было копье на цепи.

Комес доместикорум— глава личной гвардии римского императора.

Комитаты— римские полевые армии. «Плавучий» центральный резерв легионов, готовый быстро выдвинуться для устранения прорывов границы. Эти легионы считались элитой поздней римской армии.

Контуберний— группа из восьми легионеров (десять контуберниев в центурии). Эти солдаты жили в одной палатке и получали взыскания или награды как единое целое.

Либурна— небольшая, быстрая и маневренная галера всего с одним рядом весел.

Лимес— римские границы, укрепленные фортами, военными дорогами, заставами и стенами. Эти рубежи охранялись легионами лимитанов.

Лимитан— лимитаны были пограничными солдатами, легкой пехотой с копьями, которые служили в легионах, размещенных вдоль границ империи.

Махаут— всадник на слоне (погонщик), сидящий на шее животного и управляющий им с помощью ряда голосовых команд и трости с железным наконечником.

Мидийцы— мидийская династия когда-то правила всей Персией, но к концу IV века их земли стали лишь одной из сатрапий империи Сасанидов. Тем не менее они продолжали поставлять в сасанидские армии крыло отлично вооруженной и обученной пехоты с копьями.

Митра— языческое божество, особенно любимое легионами — вероятно, это как-то связано с поверьем, что Митра родился с мечом в руке! В конце IV века н.э. христианство укрепилось в большинстве крупных населенных центров империи, и последних поклонников Митры можно было найти только в отдаленных районах, таких как лимесы. Считается, что культ Митры произошел от персидского Митры, бога света и мудрости.

Опцион— заместитель командира римской центурии. Лично выбирался центурионом.

Пайган— эти пехотинцы-крестьяне были отбросами персидской армии и использовались в основном для создания численности на поле боя или как масса копий, вокруг которой могли маневрировать саваран, загоняя врага. Они не имели доспехов и сражались лишь с плетеными щитами и копьями. Считается, что некоторых пайганов даже заковывали в цепи, когда гнали на войну вместе с армиями.

Плюмбата— метательный дротик, утяжеленный свинцом, который носили римские легионеры; длиной примерно полметра. Каждый легионер носил три таких дротика, закрепленных за щитом. Они метали их (броском сверху или снизу) во врага перед тем, как вступить в бой на мечах или копьях. Для точного броска требовался определенный навык, но дротики имели огромную дальность полета — почти девяносто футов.

Примипил— главный центурион легиона. Назван так, потому что его собственная центурия выстраивалась

Принципия— расположенная в центре римского форта или походного лагеря, принципия служила штабом. В постоянном форте принципия представляла собой квадратное строение с тремя крыльями, окружающими плац. В этих крыльях размещались штандарты легиона, казна с жалованием и религиозные святыни, а также различные административные помещения.

Пропонтида— современное Мраморное море.

Пуштикбан— элита всадников саваран, отобранная для службы в качестве личных телохранителей персидского шахиншаха и его спахбадов. Эти люди были закованы в броню, подобно клибанариям, и носили характерные крылатые шлемы.

Саваран— эта могучая кавалерийская сила была бьющимся сердцем сасанидской персидской армии. Считается, что она состояла из четырех дивизий по десять тысяч всадников, каждой из которых командовал спахбад. Сила саваран заключалась в разнообразии всадников, включая легких быстрых разведчиков, маневренных и искусных конных лучников, закованных в железо мощных катафрактариев (лучников-копьеносцев) и почти неуязвимую ударную кавалерию клибанариев.

Спата— римский прямой меч длиной до одного метра, предпочитаемый римской пехотой и кавалерией.

Спекулаторы— теневая тайная полиция, действовавшая во времена Римской республики и империи. Они, как правило, сосредотачивались на внутренних делах и внутренних угрозах, доставляя зашифрованные послания, занимаясь шпионажем и совершая убийства по приказу.

Страта Диоклетиана— восточная граница Рима была обозначена великой пустынной дорогой, пролегавшей с севера на юг через Сирию и построенной во времена императора Диоклетиана. Дорога знаменовала собой конец империи и начало коварной ничейной земли — Сирийской пустыни. Вдоль дороги, примерно через каждые двадцать миль, стояли форты-квадрибургии. Некогда великий торговый город пустыни Пальмира также стоял на этой дороге, хотя к концу IV века н.э. он был лишь тенью своего былого величия и служил главным образом штаб-квартирой для восточных легионов комитатов.

Термы— римские бани, включающие раздевалку (аподитерий), холодную комнату (фригидарий), теплую комнату (тепидарий) и горячую комнату (кальдарий).

Тессерарий— в каждой центурии легиона был один человек, служивший тессерарием. Он подчинялся опциону, и его главными обязанностями были организация ночных караулов и хранение паролей.

Трибун— старший офицер легиона. В конце IV века н.э. трибун обычно командовал одним или несколькими легионами лимитанов или комитатов.

Турма— самое маленькое подразделение римской кавалерии, насчитывающее тридцать всадников.

Фабрика— мастерская римского легиона, расположенная внутри легионерского форта или лагеря. В фабрике трудились умелые ремесленники и мастера — инженеры, плотники, каменщики, каретники, кузнецы, художники и другие умельцы; используя такие приспособления, как плавильные печи и водяные резервуары, они производили оружие и снаряжение для легионеров.

Фалера— золотой, серебряный или бронзовый чеканный диск, который римские солдаты носили на нагруднике во время парадов как своего рода медаль.

Фальката— изогнутый клинок, используемый для нанесения рубящих ударов поверх вражеских щитов.

Фаравахар— крылатый ангел-хранитель, символ зороастризма, который многие считают древнейшей монотеистической религией. В Сасанидской Персии этот символ был тесно связан с царским троном и властью шахиншаха.

Фоллис— крупная бронзовая монета, введенная около 294 года н.э. в ходе денежной реформы Диоклетиана.

Фундиторы— небронированные римские пращники, которые участвовали в перестрелках застрельщиков перед началом основной битвы.

Хауда— повозка или кабина, закрепленная на спине слона.

Хорреум— римское зернохранилище и склад для других припасов, таких как вино и оливковое масло.

Хрисмон— одна из ранних форм христограммы, использовавшаяся ранней христианской Римской империей. Она образуется путем наложения первых двух букв греческого написания слова «Христос» — Хи (X) и Ро (P) — таким образом, чтобы получилась следующая монограмма.

Шамшир— персидский прямой меч длиной до одного метра — похожий на римскую спату.

Шахиншах— буквально «Царь Царей». Это был титул персидских императоров, означавший их власть над всей Персией, включая различные сатрапии и вассальные государства.

Эквиты— римская легкая кавалерия, используемая для разведки и прикрытия флангов марширующей колонны легионеров.