За гранью

Глава 1 Сколько верёвочке не виться

- Проснись, милый, они пришли!

Сна как не бывало. Открываю глаза и вижу огромные блестящие глаза жены на мраморно-бледном лице. Всё ясно. В комнате, кроме Иолы, ещё двое в фуражках, длинных форменных плащах, отчего-то без петлиц, и с наганами в руках. Поворачиваю голову: у двери вжимается в притолоку полуодетая молодая девушка – наш новый управдом. В прихожей виднеются силуэты ещё нескольких людей.

- Где оружие?

У того, что стоит ближе к кровати, голос хриплый, прокуренный...И чувствуется в нём нервозность. Что ж, вполне оправданно. От такого клиента как я ожидать можно всякого, и этих двоих, судя по всему, явно предупредили, с кем им придётся иметь дело. Эх, будь я в Берлине! Но вокруг – Москва, и вот этим конкретным пешкам бояться нечего совершенно, что бы они себе ни думали.

- В кобуре. Вон там, на книжной полке.

Первый, не отводя от меня ствола, делает жест головой второму, и тот бросается к шкафу. Хватает кобуру, буквально срывает клапан и жадно суёт люгер в карман. Оба представителя власти разом расслабляются, и как то победоносно подбочениваются. Первый облегчённо вздыхает. Это ведь ему, в случае чего, предстояло первому получить пулю.

- Вставайте, одевайтесь. Живо! Понятые! Пройдите в помещение.

Девочка управдом остаётся в простенке, старательно отводя глаза. Ей явно неловко. А вот старый дворник вваливается в комнату вразвалочку, оглядывая обстановку цепким крестьянским взглядом. Сразу видно, что приценивается, что бы стянуть, когда квартиру опечатают. Хотя...Что то в его повадках не слишком естественно – слишком развязно держит себя старик. Впрочем, всё тут же и разъясняется: дворник широко зевает, прикрывая рот густо татуированной рукой, и по комнате разносится крутой сивушно-чесночный запах.

Мне, повидавшему всякое бывшему матросу, наколки на заскорузлых пальцах дворника говорят многое. Это не просто «революционный матрос» со стажем, но и уголовник как минимум с двумя ходками: такие вот перстни на пальцах на свободе не делают. Так что дворник у нас, выходит, из «классово близких». Мне бы сейчас подумать о себе, об Иоланте, а никак не о старике дворнике. Но на жену я не смотрю. Нестерпимо больно видеть её полные слёз глаза и белые дрожащие губы. Она зябко кутается в лёгкий, купленный три месяца назад в Париже шёлковый халатик и выглядит здесь и сейчас совершенно чужеродным элементом. В голове бьётся мысль: как же хорошо, что у нас с Иолой нет детей.

- Не вздумай заплакать, Иола!

- Не бойся милый, я выдержу.

Минуты испепеляющего молчания. Его не передать словами. Вот первый, тот что стоял у постели, шагает вперёд и протягивает листочек.

- Ордер на обыск и арест. Распишитесь

Расписываюсь не глядя. Запоминается всего два момента. Первое, важное: ордер на одно лицо. Иолу сегодня не тронут, но времени у жены мало. Хорошо, что ситуация заранее оговорена, и она знает, что делать, чтобы выйти из-под почти неминуемого удара. Всё же почти десять лет очень активной жизни в Европе, особенно в фашистской Германии, не проходят даром для жён таких, как я. И второе, не знаю уж почему, но накрепко засевшее. Дата. Сегодняшнее число: 18 сентября 1938 года.

Мы не барахольщики, в Союз вернулись недавно, и не привезли с собой баулов с тряпками, потому обыск продлился минут пятнадцать – не дольше. Следователи, или кто это были, быстро, и почти бесшумно принялись потрошить шкафы, столы, полки. В их действиях чувствовался большой практический опыт и профессионализм. Документы откладывали на стол, сразу разбивая на тематические стопки, прочие вещи швыряли на пол в две кучи по совершенно непонятным критериям. Единственно: в одной были только мои вещи, а во второй – ещё и одежда Иолы. Как оказалось потом, первую собирали для меня в тюрьму по утверждённому списку.

- Что за рамы в коридоре?

- Это мои картины! Я член союза советских художников.

- Так, всё снести сюда! Эй, дворник! Сымай и складывай в кучу!

- Товарищ Сысолятин! Там в другой комнате мать евойная спит, будить? – спрашивает младший.

- Михеев, ты с дуба рухнул? Оно нам с тобой надо – бабские истерики?! Пусть себе спит. Гражданка, личные вещи из энтой комнаты заберите – сейчас её опломбировать будем.

Но «сейчас» продлилось ещё почти час. На глаза младшему попались стоящие между книг мои фотоальбомы: почти три тысячи лучших фотографий, сделанных по всему миру. Со скукой пролистнув несколько страниц, следователь расплылся в глупой улыбке!

- Тащ Сысолятин! Вы только гляньте! Девки! Как есть голые! А?! Здорово!

Чекисту явно попался один из африканских томов. Оба уселись за стол и уткнулись в альбомы. Понятые стоя дремали у двери. Жена незаметно гладила мне плечи и голову. От стола время от времени раздавались несвязные эмоциональные возгласы.

- Ничё се! Да не эта! Та вот, с краю!

- Чёрные тоже ничего!

- Наших бы в таковском виде по Москве запустить!

- Гы! Законное дело!

Вдруг, взглянув в окно, они вскочили. Ночь кончалась. Быстро светало. Старший, воровато оглядываясь, увязал альбомы в узел из скатерти.

- Это мы забираем! Держать дома эту...парнаграхфию...того! Не положено!

Что ж, альбомы верно сослужили последнюю службу. Пока эти кретины рассматривали картинки, Иола вынесла из комнаты письма матери, обе пишущие машинки, фотоаппарат, и вообще почти все ценные вещи. Мне с собой она собрала узелок с едой. В коридоре я приоткрыл дверь в другую комнату и увидел плечо и руку безмятежно спящей матери. Броситься на колени перед постелью? Или хотя бы здесь, на пороге? «Не положено», внутренне усмехнулся я, и вышел из квартиры.

- Вот! Платок...Сохрани на память! - Жена срывает с головы платок и повязывает мне на шею. Две сильных руки толкают меня в спину. Один, последний, взгляд огромных страшных глаз, и всё.

Всё! Началась новая жизнь!

Наш газик мчится по ленинградскому шоссе. Я сижу между чекистами и смотрю на красивые розовые тучки. Мимо уже вовсю снуют машины и люди. Множество спешащих на работу москвичей, и никто из них не знает, что вот только что, несколько минут назад была бессмысленно разрушена хорошая семья, что мимо них сейчас везут невинно арестованного советского человека, а главное – что человек этот безмерно счастлив!

Глава 2 Допрос

Газик резво гонит по пустому Ленинградскому шоссе, утро, солнышко окрасило тучки в нежный розовый цвет, и мир прекрасен! Кончилось! Наконец-то кончилось вымотавшее всю душу за последние месяцы ожидание неизбежного ареста!

После возвращения из Лондона нам с Иолой выделили просторную светлую квартиру в новом доме, но радовались прекрасной жилплощади мы недолго. Наверное, это происходило и раньше, но уставшие после трудного дня мы, поначалу, не замечали. А когда заметили – каждая ночь стала проходить по одному и тому же сценарию. Спать мы ложились пораньше, чтобы успеть хоть немного отдохнуть, а к часу, примерно, ночи начиналось. Наша квартира на первом этаже, и свет от мощных фар подъезжающих машин пробивается даже сквозь плотные шторы. Он-то – свет, да ещё шум плохо отрегулированных моторов нас с Иолой и будит.

Мы тихонько стоим за шторами, выглядываем на улицу и наблюдаем одну и ту же картину: одна, две, а порой и три машины подъезжают к дому и паркуются у линии недавно посаженных тополей. Из машин выходят чекисты, как правило, группами по два-три человека, а у подъездов их уже встречают дежурные понятые: управдом, дворник, лифтёрша и электромонтёр. Хлопают двери, скрежещет лифт, и на несколько часов всё замирает. Мы не спим. Стоим тихонько, так, чтобы нас не было видно с улицы, и гадаем, кто же сегодня.

Мой собственный тюремный узелок давно собран женой. Да, я ни в чём не виновен, но здесь сейчас явно арестовывают по плану, и личная невиновность роли не играет. Тут действуют совсем иные законы, и, судя по тому, что почти все старые знакомые по заграничной работе «уже там», моя очередь должна вот-вот подойти. Спасает, похоже, лишь прошлое «революционного матроса», да и то... Эпизод этот в моей жизни мягко говоря не укладывается в стандартные рамки, так что...

И всё же до моего матросского прошлого докопались!В первый раз это случилось много позже, уже в Лефортовской тюрьме, куда меня перевели из Бутырки. Допрос. Следователь Соловьёв не в духе. Видно, что что-то у него не складывается. Науку допроса и помощи следствию я уже познал, потому веду себя как полагается.

- Начнём в таком разрезе, - говорит следователь, - кушать будешь?

- Буду.

- Вот гад ты, Митюха, ох и гад! И когда тебя уже расстреляют? Чаю хочешь?

- Хочу.

Звонок, появляется милая старушка с подносом, полным бутербродов и двумя стаканами крепкого чаю.

- Тээкс, тээкс... Разберём наши вещественные доказательства в таком ключе... Письма в сторону! Детей и гражданок туда же! – следователь перебирает фотографии, - Так, а это кто?

- Богатый помещик по фамилии Скирмунт. В его поместье я родился. Оно расположено под Севастополем. Там же рос и учился, а в последствии и служил. Я – моряк!

- Морской офицер?

- Нет, матрос.

Соловьев закуривает и скрывается в клубах дыма. Несколько минут мы молчим. Я пью чай, ем бутерброды. Следователь вдохновенно думает.

- Все ясно, - наконец изрекает он. - Все совпало с данными предварительного следствия и негласного наблюдения за тобой задолго до ареста. Тэк-с, тэк-с… От нас, Митюха, не уйдешь. Ни в каком разрезе. Мы любим правду и копаемся долго, проверяем каждую малость, и всегда доходим до цели

Слушай: этот Скирмунт — граф и богач, а ты — его незаконный сын. Внебрачный. Понял? Вроде Пьера Безухова. Читал Толстого, а? Случалось? Так вот ты — обиженный сын, озлобился на отца и всех богачей и назло им поступил в анархисты. Конечно, с поначалу боролся с большевиками, а во время «гражданки» примкнул в этом разрезе к бандам батьки Махно и стал расстреливать коммунистов!

Я опускаю стакан.

- Ты чего молчишь?

- Так неожиданно все, гражданин следователь. Человек живет и ничего не знает за минуту.

- Не знал, а теперь знает! — Соловьев довольно усмехается. В эту минуту он похож на огромную добродушную жабу.

- Ловко?! Ты был в незаконных сынах у графа? Говори! Не стесняйся! Был или нет?

- Случалось, гражданин следователь.

- У батьки воевал?

- Еще как!

- Коммунистов расстреливал?

- Все бывало.

- Порядочек. Счас будешь расписываться в этом разрезе!

Я, как всегда, все подписываю, и допрос длится дальше. Часа в три ночи сделали перерыв. Ни следователь, ни я не знаем, что придумать.

- Гражданин следователь, прочтите что-нибудь из «Правды», а то засну. Почитайте. Давно я уже не слышал живого слова.

- Не положено, да ладно уж… А то в таком разрезе захрапим оба!

Соловьев читает сообщение о том, что секретарь Троцкого Нин организовал в Испании банды анархистов, которые мешают действиям Республиканской армии.

-Тэк-с, тэк-с… - зевнул Соловьев. – Слышь, Митюха, а ты был в Испании?

- Бывал. Чудесная страна и люди. Испанец, гражданин следователь, особый человек, он…

Но Соловьев внезапно оживился: проворно протянул руку через стол, как будто бы ловил на лету жар-птицу.

- Это он!

- Кто?

- Он!

- Да кто? Ничего не понимаю!

- Не в том разрезе мыслишь, Митюха! Нин! Нин завербовал тебя в анархисты через Пражский студенческий союз и забросил сюда для взрыва Кремля!

У меня мигом прошел сон.

- А-а-а, Нин… Д-д-да, конечно! Вспоминаю что-то в этом роде.

- Ну ты и гад! Ну и гад! - Соловьев покачал головой, - Эк приспособился, контра! В глаза мне смотри! Говори, храпоидол! Граф Скирмунт отец тебе или нет? И все прочее — правда? Да?

- Еще как! Я и сам удивляюсь: до чего же граф мне отец, - просто удивляюсь, гражданин следователь! А прочее - правда в доску!

- То-то! - удовлетворенно рокочет Соловьев. – Настоящий чекист держит следствие в руках! Знаешь ты про диалектику? Я выдвигаю тебя на первую страницу «Правды», делаю тебе громкое дело, а ты помогашь мне: начальство любит людей, работающих с напором и с огоньком. Оно в долгу не останется. Ну, понял теперь? Вот тебе и диалектика!

К утру куча протоколов с разными датами, что должно было доказать длительность следствия, упорство шпиона и мастерские приемы следователя, написана и подписана. Мы оба довольны: получилась складная и красивая история, настоящий живой экспромт на тему дня!

Вдруг дверь сзади меня раскрывается. Соловьев вскакивает, вытягивается и щелкает каблуками:

- Тащ Народный Комиссар, допрос арестованного шпиона Быстролетова ведет следователь капитан госбезопасности Соловьев.

Ежов подходит к столу. Я изумился: так сильно он поседел и пожелтел за это время. Стал другим человеком.

- Признается?

- У меня все они признаются. Работаю в таком разрезе, тащ Народный Комиссар!

- Правильно. В пользу скольких держав?

- Четырех, товарищ Народный Комиссар.

Ежов косо смотрит на меня, щурится. Наши взгляды встречаются. Узнал? Нет! Глаза пустые.

- Мало. Ежов уходит, и следователь грузно оседает на стул.

- Сильно сдал Николай Иванович: поседел, пожелтел…

- А ты его знаешь?

- А то.

Через несколько дней Соловьёв встретил меня плачущим голосом и только одним вопросом:

- Когда тебя расстреляют, гад?

Он долго смачивал под краном лоб и виски и плаксиво повторял:

- Когда тебя расстреляют?

Мы сели.

- Ты у белых был?

- Нет.

- А у Махно?

- Нет.

- Подлец! Рассуждая в таком разрезе - обыкновенный подхалим! Представить себе такого даже нельзя… Откуда ты только свалился на мою шею?

Он машинально вынул было из стола мамин архив, потом вдруг вздрогнул, до отказа выдвинул ящик и с силой швырнул туда оба пакета в коробке.

- Скажи, где ты жил за границей?

- Вы же знаете, гражданин следователь, - в Праге. Окончил там первый университет. Второй - в…

- И кто там жил из наших белых?

- Эсеры.

Соловьев долго и мрачно размышлял, то глядя в потолок, то рисуя на листе бумаги кружки и линии. Потом произнес загробным голосом:

- Ты эсер.

- Я? А как же! Точно: эсер.

- Гадина ты, Митюха, вот кто. В этом разрезе просто падло. Тэк-с, тэк-с…

Мы помолчали.

— Кто ты?

— Эсер.

— На суде как будешь говорить в таком разрезе?

— Эсер.

— Точно?

— Как в аптеке! Эсер!

— Это правда?

— Эсер.

— Ну, смотри, как наловчился! Долбит, как дятел! Тэк-с, тэк-с. Чай пить будешь?

— С лимоном, гражданин следователь. И с бутербродами.

— Обыкновенная подлюка. Советского рубля за чай с лимоном не стоишь!

И вот мы сидим и работаем. Вместе. Дружно. Но на этот раз Соловьев пишет вяло - история получается короткая, серенькая, шаблонная: это все он мог бы написать с самого начала! Ведь начальство так и указало оформить как студента. Но чувство прекрасного и яркого, любовь к экзотике и громким именам завлекли беднягу в дебри вдохновенного творчества: он припутал генерала Туркула и анархиста Нина, Испанию и Болгарию, князя и графа… Но безудержные взлеты ввысь оказались ненужными… Составить громкое дело не удалось. Прогреметь на весь Союз тоже.

Теперь Соловьев угрюмо скреб пером и записывал мои скучные показания: меня умерший до моего прибытия в Прагу студент, якобы бывший эсером, завербовал в эсеровскую организацию, созданную при Союзе студентов граждан СССР двумя офицерами чехословацкой полиции по фамилии так и так (я назвал их двумя чешскими похабными словами). Оба завербовали меня в чехословацкую разведку, и за тысячу крон в месяц я сообщал им публиковавшиеся в советской и чехословацкой печати цифры планов экспорта и импорта. Это я сделал из злобы на советскую власть за то, что она отобрала у меня в Анапе лучший в городе дом на Пушкинской улице, номер 51 (такого там нет, что легко можно доказать справкой из Анапы). Я сам вербовал своих знакомых в террористическую организацию, а именно в 1936 году передал в Анапе бомбы бывшей графине Елизавете Робертовне де Корваль, которая спилась и умерла на десять лет раньше, и мадам Ассиер, уехавшей с белыми за границу еще в 1918 году при эвакуации Новороссийска (Соловьев хоть тут дал волю своему пристрастию к громким именам). Вот и все. Коротко и куце — не дело, а кот с обрубленным хвостом. Я сам обиделся, но делать было нечего: все - и никаких гвоздей. В этом разрезе я был потом похоронен по третьему разряду. Тэк-с, тэк-с…

Но пока до всего этого было ещё очень, очень далеко. Наш ГаЗик лишь подъезжал к тюрьме.

Глава 3 Ночь в клубе

Первоначальное оформление на Лубянке не заняло много времени, и вскоре меня перевели в Бутырскую тюрьму. Камера длинная, с двумя окнами в дальнем конце, и забита людьми, что называется, под завязку. Арестанты разместились здесь не только на трёхъярусных нарах, но и на полу. На грязных, давным-давно не мытых окнах решётки, да ещё и длиннющие металлические козырьки на улице, так что солнечного света в камеру почти не проходит: под потолком тускло краснеют три лампочки. Первое впечатление – подстава! Меня засунули сюда, чтобы запугать!

Вокруг ни одного приличного костюма. Лица серо-желтые, испитые, некультурные, безобразные… Тщетно ищу я вокруг хоть одно интеллигентное, умное лицо! Справа и слева лишь раздутые желтые морды, каких я и не видывал на улицах. Откуда собрали этот сброд? Я явно в камере для уголовников! Меня посадили к пьяницам, ворам и разбойникам!

Вдруг в коридоре раздается резкий звонок. В дверях откидывается форточка, и дежурный кричит в камеру:

- Подъем! Подъем!

Разом около сотни неподвижных тел оживают: все натягивают на себя лохмотья, у многих в руках мелькают полотенца, куски мыла. Кто-то кричит сиплым голосом:

- Дежурные! К парашам! Приготовиться! Вылить воду из чайников и кружек! Живо!

- Эй, староста! Иди к дверям — принимай новорожденного!

Вдруг две руки крепко обнимают меня за шею, чья-то голова опускается мне на грудь и затряслась в беззвучных судорожных рыданиях.

- Дима… Прости… Прости…

Голос до боли знакомый. Но передо мной криво стриженая, довольно грязная голова, грязная желтая щека и край глаза, из которого на мой новенький амстердамский костюм градом катятся слезы.

- В чем дело? Кто вы такой?

Я внимательно смотрю на рыдающего. Кто это? Провокатор? Желтое отекшее лицо с полосами слез на небритых щеках кажется мне незнакомым. Он держит в руках фанерку со списком людей и огрызок карандаша.

- Не узнаешь? Я Котя! Котя Юревич!

Котя?! Мой лучший товарищ по университетским годам в Чехословакии… Розовый, голубоглазый, белокурый! Всегда такой подтянутый и чистенький! Этот отекший оборванец - Котя?! Не может быть!

- Дима, прости: я дал на тебя показания! Подтвердил, что ты завербовал меня в террористическую организацию!

Мимо теснятся к дверям вонючие желтолицые люди. Запах карболки, порошка против клопов, мочи и пота сводит с ума.

- Староста! Принимай пайки! Сколько?

- Семьдесят пять и один новенький, всего семьдесят шесть.

- Точно!

В четыре руки надзиратели подают из коридора хлеб, Котя берёт пайки с прилавка-форточки и быстро передаёт их дневальным, цепью выстроившимся от дверей к столу. Потом по рукам пошел сахар, проплыли четыре пузатых жестяных чайника, и форточка захлопнулась.

- А сигареты? Вчера утром я получил пять!

- Гвоздики дают только во Внутренней, на Лубянке. По-нашему в «Голубом отеле»: там стены выкрашены в голубой цвет. В остальных тюрьмах курево можешь купить в ларьке за свои деньги.

Котя быстро и ловко работал руками: раздавал хлеб, сахар, чай. Только теперь я чуть-чуть стал узнавать в нем прежнего своего Котю - толкового, умелого, ловкого.

- Я тебя сейчас устрою на нарах рядом с собой, около окна. Ты будешь лежать на дереве, а не на плитках, и дышать свежим воздухом. Забирай свой узел, и идем!

Мы проталкиваемся к окну и влезаем на нары.

- Это знаменитый человек, бывший генеральный конструктор наших самолетов, Андрей Николаевич Туполев, - шепотом говорит Котя и глазами показывает на бродягу, лежащего рядом с ним. Он ночью был на допросе и теперь, видишь, сразу улегся спать.

- Андрей Николаевич, слышите, надо подвинуться!

Под тряпьем кто-то зарычал, но не шелохнулся.

- Эй, товарищ генеральный конструктор! Подвиньтесь!

Котя деликатно чешет спину Туполева носком башмака, и тот, нехотя, сдвигается. На освободившееся место я постелил пальто, у края пахнувшего карболкой настила, получше укрепил свой вещевой мешок, предварительно вынув мыльницу и зубную щетку, и все было готово. Мой новый дом… На месяц… На год… Кто его знает!

А вечером начались тюремные развлечения. Чтобы не сойти с ума, каждый из нас рассказывал что-нибудь из своей прошлой жизни. Больше всего поощрялись истории захватывающие и смешные. Сегодня герой дня я – ведь я новичок! Что ж, мне есть что порассказать.

Воцаряется тишина. Глядя в пространство поверх стриженых голов и серо-желтых лиц, я вспоминаю былое, уже ставшее фантастической нереальностью:

Подтяжки, розовые и голубые… Пестренькие носки… Что это? Ах, да - витрина…

Бессмысленно и бездумно смотрю, ноги парализованы, руки дрожат.

Провал… Конец… Вот она - гибель!

Когда мы расстались в парке, и я направился к выходу, помню, как из-под фонаря навстречу качнулась длинная фигура в низко надвинутой шляпе. И заглянула в лицо. Занятый своими мыслями, я не обратил на это внимания, но при выходе обернулся - сзади опять она, несомненно она - длинная фигура в низко надвинутой шляпе.

Неужели все кончено? Город, улицы, люди - они останутся завтра и через год и всегда, а вот я - погиб… Вычеркнут из жизни… Живой труп… Что-то противно дрожит и сжимается в желудке. Даже тошнит немного! Не увижу товарищей больше!

В карманах адресов и фамилий нет, - я проверил перед свиданием в парке. Москвы тоже не увижу… Один! Впереди только коротенький путь безнадежного сопротивления и одинокая смерть на рассвете в каменном мешке маленького дворика. «Пусть ему наденут на шею веревку, пока он не будет мертв, мертв, мертв».

Я невольно ощупал шею, но пока ее украшал белый галстук безукоризненного вечернего костюма - предполагался деловой и очень ответственный ужин. Фрак… Умираю в шутовском наряде! А между прочим, лакированные туфли куплены в Париже и на них фабричное клеймо! Эх, проклятье! Узнают, что я прибыл из Франции - вот и возможное начало нити, по которой опытная рука размотает клубок! Но ведь такие же туфли можно купить и здесь! А все-таки… Эх… «Точно труп, наблюдаю бесстыдные тени в раздражающем блеске курящихся свеч…» «Точно труп, наблюдаю»… «Точно труп»… «Труп»… «Тр»… Откуда это? Из Брюсова? Привязался в такой момент! Нашел время… Нет, никого не увижу! «Точно труп»…

И снова медленно плыву вперед в тяжелых волнах черно-желтого тумана. У полицейских на груди горят фонари…

Усилием воли заставляю себя действовать. Нужно проверить, убедиться: может быть, ничего и нет? Наверное даже, что ничего нет! Ошибка! Нервы! Роняю на быстром ходу платок, оборачиваюсь, чтобы поднять его, и вижу, как две фигуры тоже замедляют шаг: высокий, худой - в шляпе и маленький, плотный - в котелке. Красная бульдожья морда - ее не было в парке. Теперь их двое. Я пойман!

Страшная правда грубо наступает, Надежда, последняя из богинь, нас покидающих, мужественно обороняется. Нет, не все потеряно! Первое — не теряться, второе - немедленно начать ответные действия. Что мне нужно делать? Не показывать шпикам, что наблюдение замечено, энергично стряхнуть его, замести следы. Словом, бороться и еще раз бороться. «Точно труп»… К черту Брюсова! К черту труп! Я не умер и, пока жив, остаюсь бойцом великой армии, неудержимо и победно рвущейся вперед!

То, что меня не арестовали на месте свидания, показывает только на опытность этой пары, - долговязого и маленького, и на большое значение, придаваемое мне и моей деятельности. Выходит, что, по их мнению, арест в парке дал бы мне возможность или выкручиваться с надеждой на успех, или же геройски умереть, никого не выдав. Они теперь прилипли насмерть и надеются на моих плечах войти в нашу конспиративную квартиру и разом получить в руки все нити. Ладно! Здесь опыт наткнется на опыт и настойчивость на настойчивость. Посмотрим, кто кого!

Нужно действовать! Чтобы сбросить наблюдение, я сейчас спокойно дойду до Оксфордского универмага, быстро пробегу по бесчисленным зданиям и коридорам, перескочу с лифта на лифт, выбегу прямо в проходящее такси, петлями промчусь по городу, переменив при этом раз пять машину, заверну в тихий парк и проверю себя в безлюдных аллеях. Потом - спать. Завтра - на самолете через границу. Обедаю в Париже!

И, по мере того, как складывается план из давно привычных приемов, и в голове возникают образы хорошо знакомых мест, - появляются уверенность в успехе, вера в себя, непобедимый оптимизм борца за большое дело, восстанавливаются силы и бодрость. Распустил я себя! Стыдно!

Истеричная торопливость уступает место чувству уравновешенной, злобной силы. Быстро и жадно выкуриваю сигарету. Иду вперед. Магазин… Мимо… Станция подземки… Не годится - нагонят у кассы… Две девушки проходят, громко смеясь… Хорошенькие… Жаль, но не время!

Вдруг в грязных волнах тумана обозначается и растет с каждым шагом зарево разноцветных огней - большая реклама вспыхивает и потухает и снова вспыхивает… Знакомое место - подземный дансинг! Трехэтажный подвал, где танцуют сотни людей… Толпа молодых мужчин во фраках. Как и я… Мышцы напрягаются. Сердце бешено стучит. И мгновенно вылетают из головы умные планы! Нет человека, есть нетерпеливый зверь, - он готовится к прыжку…

Крадусь, касаясь стены правым боком. Вход близко. На мгновенье гаснет реклама. Резкий поворот. Рывок вперед. И когда яркие цветные огни вспыхивают снова, дверь уже закрыта за мной золотоливрейным швейцаром…

Сдав в гардероб пальто и шляпу, я подхожу к зеркалу и вижу бледное лицо и безумно блестящие глаза. На этот раз спасен. Стираю с лица холодный пот, оправляю фрак и спускаюсь вниз по роскошной лестнице, украшенной статуями и цветами. Площадка верхней галереи. Сквозь спертый жаркий воздух, пыль и дым откуда-то далеко снизу глухо доносятся ритмичное шарканье тысячи ног, музыка и ровный гул толпы. Вспышки разноцветных огней освещают тяжелые переливы мутных волн на просторах огромного зала, похоже, что туман проник и сюда.

Молодые люди во фраках и девушки в бальных платьях курят и смеются, отдыхая от сутолоки на паркете. Я вижу веселые лица, обманчивую красоту женщин большого города и ощущаю взрыв животной радости: да, да, — я опять увернулся от удара, спасен, буду жить!

Как славно устроен мир! Мне тридцать лет, в одном кармане топорщится пачка денег, в другом настороженно дремлет пистолет, а вокруг столько хорошеньких женщин… Музыка… Танцы… Эти два идиота, долговязый в шляпе и красномордый в котелке, сейчас мечутся в тумане, теряясь в догадках, куда я исчез! Пока я ужинаю в дансинге, шпики продрогнут на улице, а в полночь, когда они будут уныло торчать над кружкой дешёвого пойла в одном из окрестных пабов, я спокойно выйду и отправлюсь спать! А самый смех, что приятное времяпрепровождение в ночном кабаке - борьба и победа! Сейчас, сидя в элегантном баре, я вколачиваю гвозди в гроб старого мира! Да, чудесная штука - жизнь!

Усаживаюсь за столик, не спеша вынимаю портсигар, с чувством закуриваю, и заказываю легкий ужин: полдюжины устриц и чашечку черепахового супа-желе.

- Кофе. Вино?

- Да, бутылку сухого мозельского, или пусть это будет старый «Ниренштейнер» в ведерке со льдом. Но не переморозьте его, мэтр!

- Добрый вечер! Не скучно одному?

Серые глаза зовут и предлагают, накрашенный рот изображает обворожительную улыбку. Она прикуривает от моей сигареты, чтобы нагнуться и показать за глубоким вырезом нежные розовые груди.

И тотчас же то, что уже вошло в кровь и стало вторым «я». Ударом хлыста поднимается бдительность. Напрасно сел!.. Это профессионалка. Такие имеют великолепную память. По акценту поймет, что я иностранец… Уже навязал себе улику… С первых же минут… Но голос дисциплины и осторожности тонет в волнах радостного возбуждения: полно трусить, заяц я, что ли?!

Мы ужинаем вместе, и алкоголь, пронизывая возбужденный мозг, вносит покой и свет. Я гляжу через столик в блестящие подведенные глаза, но ее веселая болтовня не доходит до сознания. Э-э, ничего опасного нет… Сейчас десять часов. В полночь я выйду отсюда… Восход солнца увижу с высоты орлиного полета, сидя в красном сафьяновом кресле сверхмощного «Золотого фрегата». Обед - в Париже, и, держу пари, это будет неплохой обед! Поздно вечером, ложась спать в зеркальном купе белого экспресса, открою окно - какой свежий ветерок, как пахнет цветами и снегом! Поррантрюи! Швейцарская граница! Накрахмаленная девушка протянет мне с перрона чашечку горячего шоколада со взбитыми сливками и пачку свежих газет. А днем спущусь к берегу синего озера… Италия. Изола Бэлла. В лазурном мареве утопают горные кипарисы и белые мраморные дворцы… Да, да, - как прекрасна жизнь, когда широкий мир покорно стелется у ног, как услужливый коврик, по которому человек-борец твердо шагает от победы к победе!

Гляжу искоса по сторонам - никто не смотрит. Тогда, наклонившись к ней, обнимаю податливое тело:

- Идем танцевать, бэби!

Гаснут прожекторы, разрезавшие дымные просторы зала разноцветными полосами света, и медленно зажигаются стеклянный пол и колонны. Перебегающее нежное пламя теперь снизу освещает бурлящую в такт музыке толпу. Огромный зал погружается в соблазняющий полумрак. Шелковый голос вкрадчиво, с притворной скорбью поет: «Аста люэго, миа эстрелья!»

Второе «я», вновь ударом хлыста пробуждает бдительность. И на этот раз осторожность торжествует, может быть, потому, что нервный подъем сменился усталостью. Я не раб этого мира, но его победитель и разрушитель.

- Завтра, ровно в десять, я приду сюда. За вами!

Она испытующе смотрит мне в глаза - привыкла к обманам, бедняжка! Я кладу в розовую ладонь деньги и, улыбаясь, повторяю сладко:

- Завтра… В десять… До свиданья!

Пусть ждет. Иногда не мешает оставить ложный след…

А все-таки я сегодня поступаю опрометчиво. Зачем этот ужин, танцы, женщина? Нужно забраться в пустую ложу и отдохнуть два часа - до двенадцати. Устал от беготни в тумане!

Некоторые ложи заперты изнутри, в других сидят люди. Наконец нахожу одну - темную и пустую, неслышно ступая по ковру, захожу и опускаюсь на диванчик.

Но едва я вытянул ноги, как захотел спать. А почему бы и нет? Я собрался запереть дверь и тут только заметил, что на столике передо мной сервирован дорогой холодный ужин на две персоны. А на диванчике лежит плащ, который богатые дамы накидывают поверх вечерних туалетов - груда драгоценного меха и парчовой ткани. Я вскочил — недоставало скандала с полупьяным молодым джентльменом, если тот вдруг пожелает щегольнуть перед своей дамой увесистыми кулаками. И это в момент, когда меня ищут!

Но только я собрался выйти, как вдруг заметил еще что-то и остановился, пораженный ужасом. На барьере ложи лежала отрубленная голова!

- Здорово получилось! Как в хорошем романе! - приглушенно зашумели зэки, когда я замолчал и закурил.

-И оборвали вы, как полагается, на самом интересном месте.

- Получается настоящий авантюрный рассказ про шпионов: вы достигли задуманного, Дмитрий Александрович.

- Нет, - решительно качнул я головой. - У меня три совсем другие цели.

- Какие?

- Поймете сами. Если нет, значит, я плохой рассказчик! Но на сегодня – всё!