Writober-2023
12 октября. Внезапно открытое окно (альтернативная сцена)
Апрель 1814-го года
«Что это за люди, что им надо? Не о них ли предупреждал мсье?»
Эрика осторожно выглянула из-за перил вниз. Пришедшие были настроены агрессивно и о чем-то спорили с дворецким. Один из пришедших со всей силы ударил Жана-Луи в живот. Дворецкий упал, и незваные гости беспрепятственно ворвались в дом.
«Бурбоны!» — с ужасом подумала Эрика. Мышкой прошмыгнув в библиотеку, девушка захлопнула за собой дверь и заперла ее на ключ. Ключ оставила в замочной скважине: ни подсмотреть, ни воспользоваться другим им сразу не удастся, придется попотеть.
За дверью раздавались громкие голоса и топот бегущих наверх ног.
Ей надо срочно покинуть дом и попытаться найти мсье. Главное — не паниковать. Мысли оставались четкими и здравыми, хотя сердце предательски выбивало дробь.
Эрика подбежала к камину, схватила кочергу и уже привычно вставила ее в паз, открывающий тайный проход. Щелкнул механизм, освобождая от оков боковую дверцу.
По всему дому слышался шум: «бурбоны» обшаривали комнаты, одну за другой. Чья-то рука дернула дверь библиотеки, но та не шелохнулась. Незнакомец позвал остальных, послышались угрозы и требования немедленно открыть дверь.
Кочерга вернулась на место. Эрика уже хотела нырнуть в проход, чтобы оставить преследователей ни с чем, но вспомнила два главных правила, о которых говорил мсье: забрать карту и распахнуть окно — обманный маневр, чтобы сбить преследователей со следа.
Пока девушка доставала карту катакомб, вторженцы, отчаявшись открыть массивную дверь только лишь с помощью собственных тел, перешли к решительным действиям: притащили что-то тяжелое, чем можно было воспользоваться, словно тараном, и начали ломать дверь. Тяжелая дубовая преграда упорно сопротивлялась, но рано или поздно она не выдержит.
Нижняя щеколда на окне поддалась без труда, до верхней же можно было дотянуться только взобравшись на подоконник. У Эрики это никак не получалось. Тяжелое кресло было слишком далеко, да и на стоящий неподалеку диванчик ее силенок не хватит. Вытащив из книжного шкафа стопку книг, она поставила ее у окна, и лишь с их помощью сумела взобраться на подоконник.
Дверь за спиной трещала и вот-вот готова была сдаться.
Окно распахнуто. Мельком взглянув вниз, девушка быстро отшатнулась назад и, спрыгнув на пол, бросилась к камину. Окинув последним взглядом комнату, словно прощаясь с уже привычной жизнью, Эрика схватила карту и нырнула в тайный лаз. Щелчок запираемого механизма совпал с треском выломанного дверного замка. С трудом переводя дыхание, девушка тихонько открыла фальшивую заднюю стенку и переползла на темную, холодную лестницу, ведущую в катакомбы. Она давно уже изучила ее в те долгие зимние дни, когда была предоставлена самой себе, потому темнота ее не пугала.
Надеясь на то, что преследователи купились не обман, поверили, что она выпрыгнула в окно и теперь разыскивают внизу, Эрика на цыпочках побежала вниз, в кромешной темноте отсчитывая ступеньки, пока не добралась до замурованной двери в подвал, где на широкой площадке стоял сундук со всем необходимым для прогулок по катакомбам.
Нащупав в углу сундука свечку и огниво, Эрика высекла искру и подожгла фитиль. Оранжевый огонек затрепетал на сквозняке, озаряя площадку и несколько близлежащих ступенек теплым светом.
Помимо сутаны мсье в сундуке лежали и «ее» вещи — одежда и обувь, которую носил хозяин дома, когда был подростком. Эрика быстро переоделась в сюртук и кюлоты, натянула сапожки до колен и набросила на плечи плащ: так ее никто не сможет узнать. Осталось только сунуть в голенище маленький кинжал и на всякий случай взять еще пару свечей. Три ближайших выхода из катакомб она уже знала и смогла бы найти даже в полной темноте, но перестраховаться никогда не бывает лишним.
Положив платье в сундук, Эрика спрятала карту за пазуху, стянула волосы в узел и спрятала под треуголку. Теперь осталось пройти через катакомбы и найти мсье.
17 октября. Прерванная молитва
«Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и,
затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне;
и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно».
1756-1776-й годы
— Фредерика, тебя ждут!
— Да, матушка Дитте, еще минутку.
Еще не пожилая, болезненного вида женщина без стука распахнула дверь комнаты. Стоявшая на коленях у застланной шерстяным покрывалом кровати девушка вздрогнула и подняла голову.
Кем была эта женщина, которую Фредерика с детства привыкла называть матушкой, она не знала. Как не знала и того, что происходит вокруг, где они живут, чем зарабатывают на жизнь. Раз в неделю, по воскресеньям, они ходили в молитвенный дом, где слушали проповеди и пели гимны, иногда собирались в доме кого-либо из общины, чтобы за столом, у тихо потрескивающей печки, разбирать слово Божие. Утро каждого дня начиналось с молитвы, с молитвой приступали к трапезе, состоящей из жидкой похлебки и куска хлеба, молитвой день и заканчивался. Из дома Фредерику никогда не выпускали под предлогом того, что она заблудится или ее кто-нибудь обидит. В раннем детстве они часто переезжали с места на место, срываясь посреди ночи, будто от кого-то скрывались. Тогда матушка Дитте подхватывала девочку на руки, усаживала в наемный экипаж, подводу или телегу, и уже потом бежала за их немногочисленным скарбом. Иногда их сопровождали мужчины — Фредерика слышала их голоса, — иногда их единственной компанией был только извозчик. Недолгие переезды всегда заканчивались в самых неожиданных местах — на городских квартирах, в деревенских домах, у морского побережья, в глухом лесу. Менялись звуки, менялись запахи, и лишь одно было неизменным: молитва.
Их скитания закончились в маленькой деревушке. По крайней мере, Фредерике она казалась невероятно маленькой по сравнению с теми местами, в которых им доводилось жить раньше. Впрочем, так как она почти не покидала дома, разницы для нее не было никакой.
Шли годы, девочка стала девушкой, и жизнь ее была похожа на стоячее болото. Иногда Фредерика помогала матушке с готовкой, но в основном все ее время было посвящено лепке фигурок из глины. Матушка Дитте говорила, что они неплохо продаются. В детстве девочка часто спрашивала, кто же ее настоящая мать и кто отец, но матушка Дитте отвечала только, что мать ее была непутевая, потому и умерла, а отцу она такая не нужна, у него уже есть трое здоровых деток от новой жены.
Жизнь Фредерики протекала без тревог, но и без радостей, если бы не один случай…
— А, ты молишься, — нахмурилась женщина, вытирая загрубевшие руки большим клетчатым фартуком. — Ну, помолись, дорога предстоит долгая.
— Матушка, прошу вас, поедемте вместе со мной, я боюсь! — обернулась Фредерика; в ее глазах стояли слезы.
— Тебе надо было бояться раньше, а сейчас твоя забота только одна: Бог ожидает от тебя искреннего раскаяния и духовного служения. Ты должна быть благодарна, чтобы Он не отказался от тебя и простил тебе твои грехи. Покорность и благочестие, полное отречение от себя — вот что тебе сейчас нужно. Иисус все видит и не оставит тебя без присмотра. Вся жизнь христианина должна проходить в покаянии.
— Но почему я должна уезжать отсюда, почему вы не можете поехать со мной? Матушка, я умоляю вас, не бросайте меня, поедемте со мной! — заливалась слезами девушка, но женщина была неумолима.
— Твой долг велит тебе слушаться, Фредерика. Вот тебе Библия, думаю, ты найдешь того, кто будет тебе ее читать. Мне обещали, что с тобой все будет хорошо. Так что не о чем беспокоиться. Возложи свои тревоги и заботы на Бога, и он защитит тебя.
— Матушка Дитте, матушка Дитте!
Женщина быстро вышла из комнаты и вернулась с мужчиной, который подхватил девушку на руки и вынес во двор, где стояла карета, запряженная двумя гнедыми жеребцами. Дорога предстояла долгая…
10 октября. Легка, как перышко, и свободна, как ветер
1734-й год
Мир казался Луизе прекрасным и сказочным, ведь в нем было столько интересного и неизведанного!
Почему на листьях бывает роса поутру? Где зимуют бабочки? Как гуси узнают, куда им возвращаться по весне, если у них нет карты? Сколько горошин может уместиться в чашке? Почему солнце всегда круглое, а луна то тонкая, как изогнутая полоска, а то такая же большая, как солнце? А зачем надо постоянно носить душные, напудренные мукой парики, если в них так жарко?
Что ей не нравилось, так это строгий королевский протокол, обилие церемоний, правил и традиций и ограничения все всем, даже в количестве задаваемых вопросов. Позже к этому перечню добавились постоянные молитвы и разговоры о грехах и наказаниях: отец ее, король Кристиан VI, был чрезвычайно религиозным человеком, потому вместе с его приходом к власти в религию ушел и весь двор, а следом — и вся страна. Жизнерадостной и любопытной девочке, а позже юной девушке, в этих жестких рамках было слишком тесно, потому она пыталась бунтовать, вызывая недовольство, а порой и гнев венценосных родителей.
1746-й год
Стремительно, словно маленькая пичужка, юная принцесса впорхнула в столовую, едва поспев к благодарственной молитве, которую по обыкновению произносил Кристиан VI перед принятием пищи.
— Луиза, это уже выходит за рамки приличий, — едва слышно заметила королева София Магдалена после молитвы, недовольно глядя на сияющую от какой-то непонятной им радости дочь. Лакеи наполняли тарелки членов королевской фамилии и их приближенных изысканными кушаньями, все тихо переговаривались друг с другом, потому королева не боялась, что их разговор услышат. — Ты уже не ребенок, пора взяться за ум. Сегодня, после утреннего приема послов, король обсуждал с министрами возможность твоего бракосочетания с Адольфом Фридрихом*.
— А как же его подопечный? Совсем недавно вы рассматривали его кандидатуру в качестве моего жениха, — легкомысленно, как показалось королеве, ответила Луиза.
— Твой отец опасается, что Карл Петер** слишком молод. Когда он станет править страной, в которой постоянно происходят государственные перевороты, твоя жизнь будет в опасности. Тем более, эта варварская страна находится слишком далеко, а нам нужен близкий и сильный союзник. Время сейчас неспокойное, и здоровье твоего отца в последнее время стало гораздо хуже.
— Я не хочу выходить за него, он слишком старый, — серебряными колокольчиками рассмеялась принцесса. — Лучше уж варварская страна и постоянные государственные перевороты.
— Прекращай ребячиться, он старше тебя всего на шестнадцать лет, — оборвала ее королева-мать, заметив заинтересованный взгляд в их сторону.
1749-й год
— Тссс, тише: стража, — прошептала Луиза, выглядывая в едва приотворенную дверь своей спальни, и предостерегающе взмахнула рукой. Младший камер-юнкер короля Бендикс Алефельдт замер в полуметре сзади принцессы и затаил дыхание, осторожно поправляя перевязь со шпагой. — Никто не должен тебя увидеть. Не знаю, зачем братец решил поменять часы ночного караула.
— И почему я не могу просто на тебе жениться… — сокрушенно промолвил Бендикс, обнимая Луизу сзади за талию и зарываясь лицом в пушистые волосы цвета полной луны.
— А давай убежим отсюда, далеко-далеко, где никто и никогда не помешает нам быть вместе, — порывисто обернулась к возлюбленному принцесса и обвила руками его шею. — Поцелуй меня, поцелуй крепко, будто в последний раз.
— Не говори так, любимая…
Сентябрь 1749-го года
— Скажи спасибо, что герцог Саксен-Гильдбурггаузенский согласился взять тебя в жены, потаскуха! — отрывисто бросил Фредерик V, шагами вымеривая комнату сестры, в последние несколько недель ставшей ей тюрьмой. — И знаешь, что этот мальчишка от меня потребовал? Высшие награды страны — и Орден Слона, и Орден Верности, и Орден Данеброга! Ума не приложу, зачем ему понадобилось сразу все! И это не считая денег! Казна пуста…
— Меньше кутить надо, — сквозь зубы огрызнулась Луиза и в изнеможении откинулась на спинку кресла, придерживая рукой заметно округлившийся живот.
-…, а этот негодяй заломил такую цену! Радовался бы, что породнится с королевской семьей!
— Ну да, твои грехи не так заметны…
Фредерик V подскочил к сестре и влепил ей пощечину.
— Как ты со мной разговариваешь, дрянь? Я — мужчина, и я — король. А ты в детстве как была беспутной, такой и осталась.
Луиза отвернулась, молча глотая слезы, и на какое-то время в комнате воцарилась тишина.
— Что с Бендиксом? — едва слышно спросила она, боясь вызвать у брата новую вспышку гнева. Но не тут-то было. Король взвился, словно ужаленный:
— Я требую, чтобы ты отныне и впредь никогда не произносила его имени! Стыд совсем потеряла!
— Что с ним, — громче и настойчивее спросила принцесса, твердо глядя брату в глаза.
— Он в тюрьме, на острове Мункхольм. Больше ты его никогда не увидишь. После свадьбы уедете с мужем в Тюрингию, и чтоб ноги твоей не было в Дании. Там и родишь. Ребенка найдем куда пристроить.
— Не надо, прошу тебя, — едва веря в услышанное, запротестовала Луиза. — Можно же…
— Твой будущий супруг категорически против, — перебил ее Фредерик V.
— Своих же девок ты умеешь пристраивать, — уязвленно сказала Луиза, абсолютно не веря в то, что герцог вообще имел право голоса. Наверняка это решение целиком принадлежало ее брату.
— Ты не сравнивай, — вскинул подбородок Фредерик V. — То — безродные девки, а ты — сестра короля. А, что с тобой говорить, порченая кровь.
— Тебе же твои слова и аукнутся, помяни мое слово, — едва слышно пробормотала Луиза, в изнеможении отворачиваясь к окну.
________________________
*Адольф Фредрик (1710— 1771) — король Швеции в 1751–1771 годах. В 1739 году на несколько лет стал администратором Гольштейн-Готторпа при малолетнем Карле Петере Ульрихе.
**Пётр III Фёдорович (урождённый Карл Пе́тер У́льрих Го́льштейн-Го́тторпский, 1728—1762) — российский император в 1762, первый представитель Гольштейн-Готторпской (Ольденбургской) ветви Романовых на русском престоле.
14 октября. Все в жизни меняется, кроме боли
Ноябрь 1755-го года
Пятидесятилетняя принцесса Шарлотта Амалия была старой девой. Веселая и добрая, всю свою нерастраченную любовь и нежность она изливала на племянников, детей Кристиана VI. После преждевременной кончины с рождения слабого и болезненного короля, на престол взошел его сын Фредерик. Спустя три года его правления, отношение тети к племяннику резко изменилось.
Нет, она не оправдывала легкомыслия племянницы, которая закрутила интрижку с молодым придворным — Луиза всегда была слишком живая и «мятежная», как говорил ее покойный отец, — она осуждала то, что сделал с ней Фредерик. Любовника Луизы он отправил в тюрьму, сестру выдал замуж за первого встречного, наделив титулами и регалиями, молодую чету выслал из Дании в Тюрингию, а сына сестры сразу же после рождения приказал забрать и отдать на воспитание неизвестно кому.
Луиза болезненно восприняла потерю первенца, а спустя три года в тюрьме умер ее возлюбленный. Складывалось впечатление, что это не была случайная смерть.
Наконец, на шестом году замужества у Луизы появился на свет второй, уже законный ребенок. Может быть, теперь сердце ее горячо любимой племянницы оттает, оправится от потерь и найдет покой и радость в дочери, а она сделает все возможное, чтобы хоть в чем-то быть ей полезной.
— А кто это у нас такая красавица? — с улыбкой проговорила Шарлотта Амалия, в первый раз склонившись над колыбелькой своей новорожденной внучки.
Свой дворец Шарлоттенлунд пожилая принцесса покинула сразу же как узнала, что ее племянница вот-вот станет матерью. Добралась до Хильдбургхаузена она уже тогда, когда принцесса Луиза, а ныне герцогиня Саксен-Гильдбурггаузенская, благополучно разрешилась от бремени.
Луиза стояла у колыбели ни жива, ни мертва, скрестив на груди руки и с тревогой наблюдая за тетей, которая любовалась ее малышкой. Тетя была единственным человеком из всей родни, который соизволил посетить ее на чужбине. Что ей делать она не знала, совета спросить было не у кого, отчаяние душило, а белый свет был не мил.
— Послушай, детка, а что у нее… — обратилась к племяннице Шарлотта Амалия, внимательнее разглядывая младенца.
Луиза обмерла. Это ее наказание. Это расплата за прошлое. Неужели прав был отец, и Бог действительно карает за все прегрешения, которые человек когда-либо совершил? Неужели того, что она вынесла, было мало?
Шарлотта Амалия взглянула на племянницу и тут же похолодела, увидев ее искаженное страданием лицо, подрагивающие губы и глаза, полные слез.
— Ох, девочка моя… — выдохнула она, всплеснув руками, стремительно подошла к молодой женщине и заключила ее в объятия.
— Это Бог наказал меня, — горько и тихо произнесла Луиза, уткнувшись в плечо тетушки и не стараясь сдержать рыдания.
— Тише, тише, Луиза, — Шарлотта Амалия напряженно думала над тем, что можно сделать, поглаживая по спине вздрагивающую племянницу. — Кроме ее отца и слуг еще кто-нибудь знает об этом?
Луиза молча покачала головой. Ей так было необходимо присутствие близкого человека, готового помочь, может быть, вместе им удастся что-нибудь сделать.
— Ну вот и хорошо, — кивнула самой себе Шарлотта Амалия. Не показывайте ее никому: болезненная, мол, девочка, пусть сначала окрепнет. И имя дай в честь брата, чтобы заранее задобрить. А как подрастет, там уже и не до нее будет: ты, наверно, не знаешь, но кронпринц-то наш тоже не вполне здоров…
Январь 1756-го года
— За что, за что он так со мной поступил? — билась в объятиях супруга герцогиня Саксен-Гильдбурггаузенская на следующий день после того, когда ее трехмесячная дочурка исчезла из дома. — Сначала он забрал моего сына, мою Родину, любимого, а теперь отнял дочь! Ни я, ни мои дети не собирались претендовать на трон, почему он и здесь, в другой стране не оставит нас в покое? Почему Бог наказывает только меня, почему не накажет его за все, что он сделал?
Эрнст Фридрих и сам был вне себя от произошедшего. Он уже смирился с тем, что их долгожданная дочь особенная, и ни в чем супругу не винил, хотя злые языки и нашептывали ему, что это может быть следствием нехорошей болезни. Потому нужных слов утешения не находилось, и ему оставалось только стоять, обнимая жену, и слушать.
— Нет, это моя вина, это я не уберегла свою крошку, — Луиза отстранилась от мужа и стала нервно расхаживать по комнате. — Это из-за меня убили Бендикса. И тебя убьют. И меня тоже убьют. Он ни перед чем не остановится. Ненавижу! — воскликнула герцогиня и резко остановилась; глаза ее сверкали, глядя в никуда, словно у безумной. — Нет, я сама, сама убью его… — добавила она едва слышно.
Август 1756-го года
Шарлотта Амалия сидела в своем кабинете в траурном облачении, невидяще уставившись в стену перед собой, и молилась. Перед ней на столе лежало распечатанное письмо, полное боли и горечи — последнее письмо от ее любимой крошки. В письме Луиза сообщила о том, что дочь ее вовсе не умерла, как говорили при дворе — ее похитили. Она строила догадки, кто мог это сделать, искала способы вернуть дочь. А теперь ее нет в живых. И это совсем не похоже на случайное совпадение.
Весть о смерти Луизы пришла раньше, чем ее письмо, и теперь престарелая принцесса молила Бога только об одном: отправиться в могилу лишь тогда, когда сможет найти детей принцессы — ее сына, имени которого она даже не знает, и ее дочь, которую Фредерик V велел признать умершей.
23 октября. Найти вход
И свет во тьме светит, и тьма не объяла его.
Февраль 1814-го года
Не знаю, сколько я был в беспамятстве. Последнее, что помню — то, как Голденберг протягивает мне стакан с водой, и я ее пью. У воды странный, травянисто-анисовый вкус, она прозрачна, и словно тень клубится в ней таинственная эссенция, и придающая ей этот вкус и аромат. С последним глотком меня охватывает сонливость. Невероятные картинки — предвестники сна — вытесняют из головы здравые рассудочные мысли, я едва успеваю поставить стакан на столик у кресла.
Открыв глаза и не увидев вокруг себя ничего, кроме кромешной тьмы, сразу вспоминаю о лабиринте стихий, который должен преодолеть. Проблема в том, что я не знаю, что это будет и как их преодолевать — таковы условия испытания. Я ощущаю странное спокойствие, хотя прекрасно помню с каким предвкушением ждал начала. Возможно, в этом виновато снадобье, которым барон усыпил меня. А может, я слишком стар для того, чтобы трепетать перед неведомым, и меня ведет лишь долг. Досадно.
Я сажусь и машинально проверяю, на месте ли очки. На месте, значит, все в порядке. Одежда тоже вся на мне — и это хорошо, потому как здесь прохладно. Пахнет сыростью, свежевырытой землей и, кажется, глиной, ничего другого не ощущается. Сквозняка нет, словно я в закрытом помещении — совсем не так, как в катакомбах. И абсолютная тишина, ни единого живого существа поблизости. Легкое волнение, которое все же слегка шевелилось в груди, тут же уходит, уступая место безграничному комфорту и покою.
Тьма и тишина… Таким я мог бы представить свой рай, если бы он существовал.
Честно говоря, думал, что будет какой-то ритуал, люди в масках, клятвы и присяга в верности, а меня сначала усыпили, потом закрыли в темной комнате. А в комнате ли? Может быть, это самое начало пути, и мне надо найти отсюда выход, то есть, вход в этот лабиринт стихий? Если тьму считать стихией, с нее и начнем.
Ощупываю пространство вокруг себя: каменный пол, не выдолбленный в породе, а заботливо выложенный из камня, с правой стороны — оштукатуреная чем-то крупнозернистым, с примесью соломы, стена, левая рука хватает пустоту. Осторожно привстаю: а вдруг я в каком-то подобии норы и не смогу подняться во весь рост? Нет, удается встать почти полностью, разве что самая макушка цепляет ровный потолок. Носком ощупывая пол перед собой — вдруг здесь подстроена яма-ловушка? — осторожно пытаюсь пробраться к противоположной стене, но тут же натыкаюсь на нее пальцами. Значит, от стены до стены около двух метров. Подземная комната? Не отрывая пальцев от стены, которые чувствуют шероховатость каждой песчинки, каждого острого сухого стебелька, так же медленно и осторожно продвигаюсь вперед. Пять шагов, десять, семнадцать. Пол ровный, но ощущения замкнутости нет. Может быть, это коридор, или еще хуже — лабиринт? Рисковать нет смысла, буду считать, что это лабиринт: лучше ошибиться, чем ходить кругами в полной темноте без единого ориентира.
Возвращаюсь назад на те же семнадцать шагов, сбрасываю сюртук, кладу на пол. Хмыкаю над собой: почему-то сейчас хочется положиться на правую руку, и уже правую ладонь я кладу на стену и медленно иду вперед. Пол ровный, но вот ему я как раз не доверяю: слишком много времени провел в детстве в катакомбах и знаю, к каким последствиям может привести излишняя доверчивость. Шестьдесят нешироких шагов — в реальном времени это приблизительно столько же метров — и можно вновь начинать с единицы, чтобы ориентироваться пусть не во времени, потому как я иду слишком медленно, так хотя бы в пространстве. Стена изгибается — то влево, то вправо, но коридор не становится ни уже, ни шире. Действительно, это уже похоже на лабиринт, только слишком банальный и унылый. Кому и для чего понадобилось его выкладывать? Неужели только для того, чтобы устраивать эти нелепые испытания для неофитов?
На сто пятьдесят пятом шагу носок ботинка утыкается во что-то мягкое. Так и есть — это мой сюртук. Я сделал полный круг и вернулся к тому месту, с которого начал. Либо это «остров» вокруг которого я ходил, а нужное мне ответвление будет слева, либо действительно замкнутый туннель, и надо думать, как и где может быть спрятан выход отсюда.
На всякий случай проделываю трюк «правила руки» уже с левой и одновременно с этим пытаюсь прощупать потолок над головой. Сюртук носок ботинка в очередной раз «находит» уже через меньшее количество шагов — иду увереннее и быстрее, зная, что ям на пути нет.
А вот это становится уже интереснее: под ногами каменный пол, я дважды по нему прошел и никакого люка не было, стены и потолок тоже ровные. Как же я здесь оказался? Напрашивается единственное объяснение: вход сюда находится ниже того уровня, которого я касался руками, и, скорее всего, он закрыт, иначе бы я почувствовал сквозняк в стоячем и даже чуть спертом воздухе. Похоже на истину, надо проверить и «прогуляться» по кругу еще два раза, если не повезет с первого, ощупывая стены на уровне колен. Черт возьми, вот почему они расположены так широко!
Как кроты втащили меня сюда, оставили и замуровали.
На всякий случай, оставлю сюртук на прежнем месте: найду выход, тогда и вернусь за ним, а пока пусть полежит. Будет эдакая «нить Ариадны».
Приблизительно на полпути пальцы чувствуют ровную щель. Присев на корточки, прощупываю весь контур тонкого деревянного, судя по звуку, щита, точно вошедшего в паз в стене. Он для конспирации тоже покрыт слоем штукатурки. Повозившись недолго, снимаю очки и поддеваю край щита дужкой — все остальное пришлось оставить у барона, — только тогда получается его извлечь. Протягиваю в образовавшийся проем руку и тут же натыкаюсь на каменную кладку. Это дыра в стене, по краям камень старый, и только центральная часть свежая, цемент еще сырой. Разобрать ее — дело нескольких минут. А за стеной — ну это просто смешно, ей Богу! — еще и земляная насыпь.
Ай да Голденберг, ай да сукин сын, он что, издевается? Мне, конечно, не жалко одежду, которую теперь только выбрасывать, но, черт побери, чтобы пройти его «лабиринт стихий», я должен ползать на коленях и в земле рыться?!
А может, это прохождение стихии «земля»? Я-то ведь под землей, сам, словно слепой крот, должен себя отрыть и выйти на поверхность. Если подумать, довольно логично, но слишком примитивно.
А если кто-то боится темноты или не знает правила лабиринта? Ладно, земля, не земля, а вот испытание на смекалку у барона получилось неплохое.
А вот и свет, странный такой, дрожащий. Энергичней разгребаю остатки земли, чтобы оказаться…
Но сюртук я все же заберу.
21 октября. Море, которое тянется в глубину
Февраль 1814-го года
Стоило Гиллису выбраться из туннеля, как он тут же очутился в просторной пещере, похожей на естественную. Отряхивая одежду от земли и глины, он осмотрелся. По сравнению с кромешной тьмой, которую он только что покинул, здесь было почти даже светло, и свет этот, зыбкий и трепещущий, шел из-под воды: на всю пещеру, от стены и до стены, раскинулось озеро. Узкая полоса суши оставалась только у входа в туннель, с остальных сторон воду окаймляли пологие каменные стены, нависая над ней каменным сводом.
Гиллис подошел к самой кромке и присел на корточки. Вода была прозрачная. Гладкое дно, видное у берега, полого уходило вниз, все глубже и глубже, не давая ответа на вопрос, какова же глубина озера и что является источником света. Озеро простиралось до противоположной стены пещеры, но света было недостаточно, чтобы рассмотреть детали. Зрелище было необычное, загадочное, по-своему красивое. Омрачало эту картину понимание того, что это, видимо, испытание водой, и ему придется преодолевать озеро вплавь.
Гиллис тщательно обследовал крохотный участок суши и стены пещеры, даже землю, которой был засыпан вход в туннель, чтобы найти если и не другой выход, то хотя бы подсказку, но ничего не нашел. И что теперь делать?
Панически он воды, конечно, не боялся, мог даже проплыть несколько метров под водой, зная, что под ногами есть земля и в любой момент можно встать и вдохнуть. Но вот когда ее не было…
Когда под ногами земли не оказывалось, выдержки хватало лишь на пару неуклюжих гребков по-собачьи, после чего неминуемо накрывала паника и невозможность мыслить здраво.
За два года, проведенных в Провансе после усыновления, он бесчетное количество раз был на море. Приемные родители неоднократно предпринимали попытки научить его плавать, но так ничего и не добились. Он с удовольствием плескался на мелководье, кувыркался в воде, мог даже лежать на спине, но только при условии, что под ногами есть дно. Однажды они даже приняли отчаянную попытку научить сына плавать самым что ни на есть радикальным способом: столкнули с лодки в море. Предварительно наглотавшись воды, он с чувством выполненного долга и покорности судьбе камнем пошел на дно. Родители махнули на него рукой, предоставив самому решать, чему учиться, а чему нет. До сего момента умение плавать не было для него проблемой, он представлял бездонную воду только в своих мыслях, когда размышлял о самоубийстве, а теперь ему предстоит испытание, к которому он совершенно не готов.
Гиллис сел на берег и задумался. Барон уверял, что прохождение лабиринта стихий безопасно. С землей он справился смеясь, достаточно было лишь пораскинуть могзами. Значит, и с водой никаких сложностей не будет. Не один же он такой, не умеющий плавать. А раз другие члены Ордена прошли через это, значит, и он пройдет. Может быть, тут даже не глубоко.
Но где же выход отсюда, в стене по ту сторону озера? Или же там, откуда проникает свет? Уверенности в этом не было, но пока не проверишь — не узнаешь. Значит, придется окунуться с головой, чтобы рассмотреть ближе. И если выход действительно там, придется поднырнуть под стену, пройти или даже проплыть под водой, надеясь, что дыхания хватит, и оказаться на той стороне. С этим он должен справиться.
А если озеро глубокое? Тогда придется добираться до противоположной стороны по краю стен: не отвесно же они уходят вниз! Ну, или же держась за уступы и неровности стены, как в детстве держался за борт лодки. Если нет дна, должно быть хоть что-то, за что можно ухватиться — тогда и вода не страшна. Вот только нырять, чтобы разобраться со светом и выходом, придется с открытыми глазами.
А на дворе февраль, вода ледяная…
Встав с земли, Гиллис внимательно изучил обе стены, окаймляющие озеро. Выбрал правую — на ней было больше неровностей и уступов, за которые можно ухватиться, — положил очки в карман сюртука и ступил в воду. На удивление, она оказалась не холодной, а достаточно теплой, словно в озеро выходили горячие подземные источники.
Подводная часть скалы действительно какое-то время служила ему дном, по которому можно было передвигаться, потом резко закончилась. Он попытался ухватиться за стену, но мокрые пальцы соскальзывали с шероховатой поверхности, хоть и позволяя не уйти под воду, но не позволяя передвигаться. Оттолкнуться было не обо что, а до конечной цели оставалось еще несколько опасных метров. Он развернулся лицом к стене, чтобы использовать обе руки, и тут — о чудо! — в метре от края рука его наткнулась на вбитую в стену железную скобу. Ухватившись за нее, чтобы отдышаться, Гиллис мысленно поблагодарил Голденберга за предусмотрительность. Он прищурился, чтобы разглядеть, есть ли такие скобы и дальше, но не смог, потому как они были в нескольких сантиметрах ниже уровня воды и увидеть их было невозможно. Оставалось довериться и проверить эмпирически.
Как он и предполагал, скобы шли по периметру всего подземного озера, в расчете на то, что не все умеют плавать. Дело сразу пошло быстрее, и уже через пару минут Гиллис добрался до места, где находился источник света, и с удивлением обнаружил, что эта стена не природного происхождения, а сложена из камней вручную, как искуственная перегородка. Осталось опустить голову вниз, чтобы рассмотреть, там ли выход или ему придется искать в стене скрытую пружину или механизм, открывающий вход.
Глаза обожгло водой, резко и неприятно, но в колеблющейся размытости ему сразу удалось разглядеть широкий грот всего в полутора метрах от поверхности, откуда и шел свет. Он поднял голову и попытался нашарить выход носками ботинок, но они ткнулись в какую-то преграду, мягкую и податливую. Что это может быть? Гиллис вдохнул, цепляясь за стену опустился вниз и наткнулся на тонкую железную сеть, закрывавшую вход.
Черт возьми, это еще что за фокусы?
Пытаясь высмотреть дыру или прореху, он опускался все ниже, перебирая сеть руками, пока не достиг самого дна, потом по ней же поднялся на поверхность, чтобы отдышаться и подумать. Навскидку, озеро было глубиной едва ли больше пяти метров, а ширина проема — семи. Ему придется опуститься на дно еще три или четыре раза, чтобы обследовать всю сеть. А если выход скрыт в самой стене, какая-нибудь незаметная ниша или дверь? Сколько еще придется нырять?
Гиллис мысленно выругался, вдохнул и, сместившись левее, вновь опустился вниз. Вторая попытка тоже окончилась ничем, но вот на третий раз практически в самом центре «арки» его пальцы нащупали край сетки, а саднящие и режущие глаза рассмотрели широкое отверстие, ведущее на ту сторону. Вскарабкавшись по сетке наверх, чтобы глотнуть побольше воздуха, Гиллис опустился вниз, «нырнул» в отверстие на другую сторону, освещенную яркими огнями — и тут же оказался в круглой трубе из железных прутьев, диагонально идущей вверх. А точно ли она выведет его на поверхность? Не ловушка ли это, ведь он даже развернуться в ней не сможет, чтобы вернуться назад? Размышлять было некогда, оставалось только довериться барону и, перебирая прутья руками, двигаться вперед.
Дыхания хватило впритык. Приподняв голову над водой и опираясь руками и ногами на прутья, Гиллис отдышался, наслаждаясь каждым вдохом, и мысленно похвалил Голденберга за точный расчет. Передохнув, решил надеть очки, чтобы осмотреться.
Стены этой части пещеры были ярко иллюминированы факелами и светильниками, а напротив него, по ту сторону озера, полыхал огнем выход. Но не огонь испугал Гиллиса, а то, что до края озера, как и до любой из стен, было метров десять. Он находился в самом центре водной стихии, и кроме как за трубу, из которой он вылез, держаться было уже не за что.
Столько он никогда не проплывет…
— Вот и смерть моя пришла, — качнул головой Гиллис, думая о том, сколько еще придется просидеть на трубе — пять часов? десять? сутки? — пока его хватятся и придут, чтобы вызволить? Сколько еще из желающих вступить в Орден так бездарно провалили задание? Но лучше уж не вступить в Орден, чем утонуть.
Сев на край трубы поудобнее и уверив себя в том, что попросту дождется «спасателей», Гиллис напряженно всматривался в берег. Неужели нет никакой подсказки для таких, как он? Капли на стеклах ничуть не мешали, а вот резь в слезящихся глазах затрудняла возможность увидеть все.
И тут он увидел на берегу небольшой колышек с натянутой веревкой, уходящей под воду. Веревка была привязана почти у основания, а колышек стоял у самой кромки, потому сразу его разглядеть не удалось. Вот и подсказка! Ему надо всего лишь найти второй ее конец, чтобы ухватиться и подтянуть себя к берегу. Даже если веревка привязана где-то под водой, она все равно поможет, ведь по ней, перебирая руками, тоже можно добраться до берега.
Прикинув мысленно расстояние, сколько сможет проплыть до берега, прежде чем нырнет за веревкой, и как это лучше сделать, гребками по-собачьи поверху или же под водой, Гиллис вернул очки в карман и оттолкнулся ногами от трубы, чтобы придать телу максимальное ускорение. Мокрая одежда тянула ко дну, но расстояние между ним и берегом уменьшилось метра на три. Он вдохнул поглубже и нырнул на самое дно, пытаясь разглядеть конец веревки. Наткнулся на нее почти сразу — она была туго натянута и уходила на самую глубину. Пришлось вновь поработать руками. Когда дыхание было уже на исходе, его колени ткнулись в каменное дно.
Добредя до берега, Гиллис сразу направился к огню, полыхающему в дверном проеме.
22 октября. Всегда есть выбор
Февраль 1814-го года
Когда все остается позади, неизменным является единственный исход: могила. Потому Гиллис совершенно не удивился тому, что, пройдя все испытания, оказался в комнате, посреди которой стоял открытый гроб. Одна свеча стояла в голове, другая — в ногах. Крышка гроба была откидная, так, чтобы можно было самостоятельно закрыть гроб, а рядом с гробом на широком низком столике стоял таз с водой, лежало полотенце и новая одежда. Голденберг предупреждал, что ритуальная смерть — неотъемлемый атрибут вступления в Орден, но Гиллис никак не ожидал, что это нужно трактовать буквально. За сегодня он уже и так столько раз мог умереть — утонуть, сгореть, разбиться или пораниться насмерть, — что лечь в гроб воспринимал, скорее, как отдых, чем испытание. Тем более можно смысть с себя пыль и грязь и переодеться в чистое и сухое. Но он так за сегодня устал, что, пожалуй, обойдется и без чистой одежды, и без ритуального омовения.
Гиллис подошел к гробу и залез внутрь. Набросил на себя шелковое покрывало, убрал из-под головы подушку, устроился поудобнее, расслабив тело и выбросив все мысли из головы, и только потом закрыл крышку.
Несколько минут ничего не происходило, легкая сонливость начала овладевать его сознанием, как вдруг он услышал стук: в крышку гроба вбивали гвозди. Ну, видимо, это тоже элемент ритуала. Потом гроб качнулся, словно его приподняли. Странное ощущение, чем-то напоминало то, как его выносили на носилках с поля боя, только менее координированное, более хаотичное. И тут пришло понимание, что его опускают вниз. Но и это его не испугало. Не испугало даже то, когда на крышку гроба стали сбрасывать землю. Сначала это было слышно явственнее, потом все глуше и тише, а потом и вовсе наступила полная тишина. Та же самая тьма и тишина, как в туннеле, где он очнулся несколько часов назад. Часов? Складывалось впечатление, что прошел день, а то и два, хотя Гиллис понимал, что это ощущение субъективно.
И что же ему сейчас делать? Вряд ли Голденберг собирается его убить, ведь все испытания, которые он сегодня преодолел, были не столь и опасны, если раскинуть мозгами. Везде был логический выход и подсказка. Значит, и здесь будет то же самое. Оставалось выбрать, искать способ освободиться или же остаться здесь и ждать, пока его освободят. Конечно же, его освободят, но он и сам может разобраться с этим, если захочет. Вот только полежит немного в тишине и спокойствии, отдохнет…
Было удивительно то, что воздух не заканчивался, а значит, здесь есть вентиляция. Гиллис прощупал локтями и коленями стенки гроба, пальцами — крышку и дно, а потом поднял руки к подушечке над головой. Стянув ее вниз, он толкнул пальцами верхнюю часть, и оказалось, что там — ткань, а не деревянная стенка. Надавив на нее с усилием, он оторвал ее от бортов и сдвинул вниз. протянутые вверх руки не встретили никакого сопротивления: перед ним был очередной лаз, в который следовало протиснуться. И в этот раз это было довольно неудобно, ведь он лежал на спине, а согнуть ноги в коленях для толчка не получится.
Гиллис порадовался, что не переоделся, все все равно опять вымажется в земле, и стал потихоньку отсюда выбираться. Сантиметр за сантиметром — и вот он уже покинул свою деревянную темницу и очутился в широкой металлической трубе, гораздо шире, чем он рассчитывал, по которой было очень удобно ползти, перевернувшись на живот. Через минуту труба закончилась закрытым люком. Открыть его никак не получалось.
Может быть, это конец его пути, его там ждут и надо всего лишь постучать?
28 октября. Будущее - это бриллиант, который еще нужно отшлифовать
10 января 1814-го года
Охранник вводит меня в кабинет и оставляет наедине.
— Добрый вечер, Гил, — улыбаюсь я, но он не встает мне навстречу.
— Здравствуй, Жозе, — жестом подзывает к себе и предлагает сесть на стул для посетителей. Это меня удивляет, словно он, совершенно без повода, вновь увеличил дистанцию.
— Я вызвал тебя, чтобы сообщить одну вещь.
— А, теперь, чтобы вызвать меня к себе, вам нужен повод, — слегка разочарованно тяну я, пытаясь его уязвить, но он никак на это не реагирует. Взгляд его серьезен и сосредоточен, и меня это начинает напрягать. — Как прошла охота? — пытаюсь я разрядить обстановку, и его взгляд оживает.
— Вот насчет охоты я и хочу с тобой поговорить, — прищуривается Гиллис, внимательно глядя на меня. — Ты не сказал, что твой отец и сестра любят охоту и уже неоднократно участвовали в ней вместе с бароном.
— Стало быть, они тоже там были? — теперь уже и я заинтересован.
— Да, — кивает начальник тюрьмы. — И у меня для тебя есть послание.
— От Катрин? — я давно не видел сестренку, потому очень рад хотя бы тому, что Гиллис говорил с ней, словно я сам заочно пообщался с ней. Но вот его серьезный и встревоженный вид мне совсем не по вкусу. — Надеюсь, с ней ничего не случилось?
— Нет-нет, с ней все в порядке, — усмехается он, а затем добавляет: — Относительно.
И это еще хуже, чем если бы он все выложил сразу. Что с ней, она больна, ее ранили, ее покусали собаки? Вот же, мастер интриги, черт!
Мое встревоженное молчание, наконец, достигает цели, и он продолжает:
— Отец не говорил тебе, что Катрин выходит замуж?
Как, неужели отец согласился? Люди настолько разных политических взглядов никогда бы за один стол не сели, а тут он дает разрешение на брак.
— За племянника министра де Сюсси, — заканчивает он.
— Что? — вскакиваю я со стула и невольно начинаю расхаживать по кабинету. — Как за племянника министра?
— Ты сначала обрадовался, — изрекает он.
Видимо, лицо мое посветлело и выдало мою радость, когда я услышал новость о замужестве Катрин. Наблюдателен, ничего не скажешь! — злюсь я на него.
— Значит, тебе был известен другой претендент на ее руку и сердце?
— Конечно же, был! Бедная Катрин! А может, она сама захотела выйти замуж за де Сюсси? — падаю я на стул, подогнув под себя ногу, и через стол тянусь к начальнику, надеясь, что он подтвердит мое подозрение.
— Нет, граф хочет выдать ее за насильно, — вимательно смотрит на меня Гиллис, сложив перед собой руки. — Между прочим, из-за тебя.
— Из-за меня! — с негодованием вспыхиваю я, откидываясь на спинку.
— Из-за того, что ты в тюрьме, и она уже не представляет интереса для большинства охотников за приданым.
— Хоть какая-то польза от моего заключения, — хмурюсь я, и тут же спохватываюсь: — Но де Сюсси же заинтересовался ею.
— И граф тут же решил ее отдать за него.
— Для того, за кого Катрин действительно хочет выйти замуж, мое заключение — не помеха.
— Я так понимаю, для него помеха — ваш отец? — спрашивает Гиллис, и я киваю. — В твоих силах помочь ей, если, конечно, ты хочешь принять в ней участие.
— То есть, как это? — непонимающе смотрю я на него.
— Ты можешь оспорить решение отца и через суд добиться статуса ее опекуна. Тогда отец не вправе будет отдать ее замуж против воли, и она целиком и полностью будет зависеть только от тебя. Как я понимаю, ты любишь ее и хочешь ей добра.
— Конечно, я хочу, чтобы она была счастлива, — я пытаюсь найти в его словах подвох — не со злого умысла, а по неведению о положении дел в нашей семье, — но Гиллис предельно открыт, никакого тайного плана в отношении меня, Катрин или нашего отца.
— Я договорюсь со стряпчим, чтобы он подготовил все нужные документы, и постараюсь побыстрее устроить вашу встречу.
— Но что вам от этого, Гил, — явно я чего-то не знаю, но это, похоже, не его тайна, потому как я читаю в его лице нежелание говорить об этом.
— Скажем так: я обещал помочь ей, и не могу нарушить своего обещания.
— Знаете, Гил, я бы хотел увидеться с сестрой.
— В чем проблема, — усмехается он. — Станешь ее опекуном — и тогда она сможет приходить к тебе тогда, когда захочет, и отец ей уже будет не указ.
24 октября. Этого никто никогда не делал
10 января 1814-го года
Наконец, этот долгий и насыщенный день остался позади, но несмотря на усталось, Гиллису никак не удавалось уснуть. Он думал о словах Дезара, о словах Голденберга, доктора, Шамиран — и это все сплылось в одну сплошную какофонию, которая, как водоворот, утянула его на самое дно, и только там отпустила, окутав сном.
И увидел он во сне свою мать, молодую и красивую, как видел ее в последний раз, в детстве. И сам он такой же, как тридцать лет назад — пятилетний мальчишка. Он хочет поговорить с ней, но женщина удаляется, уходит в другую комнату. Он хочет догнать ее, чтобы спросить, почему же она его бросила?
Но он не может сдвинуться с места — ноги не слушаются, как это часто бывает во снах, потому кричит ей вслед, задает свои вопросы через все комнаты и преграды, не надеясь на ответ.
— Я послала тех людей, чтобы они присмотрели за тобой, — раздается у него прямо над ухом. Он оборачивается — и вот она, его мама. — А забрать я тебя не могла, потому что это было опасно. Злые люди хотели убить меня, и убили бы тебя, если бы я только упомянула о том, что у меня есть сын, потому что мы представляем для них опасность.
— Злые люди? Я знаю только одного злого человека — моего отца. Но он уже мертв и не сможет больше сделать нам больно. Мы спасены.
— Отец? — удивленно спрашивает мама и, за секунду до того как раствориться бесплотным туманом, добавляет: — Это не отец…
31 октября. Весь мир - это то, что мы думаем о нем
Написано по мотивам моих книг и зарисовок
и игры Hearthstone.
Альтернативный май 1814-го года
Иллидан Ярость Бури томился в добровольном заточении в доме Майев. Темная эльфийка Песнь Теней, которая долгое время добивалась его внимания и расположения, наконец, получила над ним единоличную власть. Иллидан сам сдался ей, когда не смог осуществить месть, к которой стремился, и едва не погубил шамана Тралла, который, как оказалось, ни в чем не был виноват. Да, он разыграл Иллидана ради одному ему понятной цели, превратил черное в белое, а белое в черное — он любитель таких рандомных превращений на усиление, — но это не повод, чтобы его убивать. Иллидан еле успел остановить свои разящие клинки, «железный кулак правосудия», как сказала бы Майев. И теперь он страдал от того, что не смог выполнить свое истинное предназначение и найти свою истинную цель — повелителя демонов, высасывающего жизнь и кровь своих жертв, чтобы черпать магические силы, здоровье и долголетие.
А Майев… Что ж, эльфийка-тюремщица нашла свою жертву, и теперь радовалась, как капризный ребенок, получивший желаемую, хоть и строптивую игрушку. Игрушка не хотела резвиться и развлекаться с ней, потому от нее приходилось всего добиваться силой и шантажом. Конечно, в искусстве шантажа ей было далеко до старшего брата Иллидана, друида-собаковода Малфуриона, но пока ей удавалось с ним справляться.
Чего же Майев хотела от Иллидана? Того же, чего хотят все женщины — любви. А поскольку вкусы Песни Теней были довольно специфичны, то и запросы у нее были высоки. Впрочем, в этом была вина самого Иллидана, под чары которого попала Майев в те далекие времена, когда сама была его пленницей. Теперь роли поменялись, Иллидан целиком и полностью принадлежал ей, но — вот те раз! — он резко изменил свои предпочтения.
Нет, он, конечно, периодически вспоминал Тиранду, любовь свою, но теперь место его погибшей возлюбленной заняла новая пассия, юная волшебница Джайна. И если с мертвой Тирандой Майев еще могла мириться, то эта мелкая выскочка, балующаяся своими файерболами — к счастью, она пока еще не баловалась файерболами Иллидана, а то ей бы несдобровать! — доводила темную эльфийку до белого каления.
Ах, если бы только Иллидан сказал правду, повинился и принял свою судьбу, тогда Майев с истинно эльфийским благородством смогла бы простить ему и прошлое, и измену — но нет, он с упорством безумца продолжал твердить лишь о том, что его дело еще не закончено, и на первом месте стоит поиск предводителя демонов, чьим черепом он бы с удовольствием украсил свой письменный стол.
А тут, как снег на голову, свалилась эта чертова дуэль! И вызвал Майев на дуэль не кто иной, как жалкий старикашка Андуин! В том, что это старикашка, у Майев сомнений не было, но в этом как раз и заключалась проблема: раз он старик, стало быть, очень хитер, опытен и коварен, и значит, может представлять для нее угрозу.
Первым делом Майев пожаловалась об этом своему пленнику Иллидану — а почему нет, сейчас ближе него у нее никого нет. Иллидан со всем цинизмом возмутился тому, что она не готова, заявил, что томился во тьме целую вечность — и то помнит, как владеть оружием, потребовал свои адские клинки и обещал научить ее некоторым боевым хитростям.
Майев, зная вспыльчивый нрав Ярости Бури, не сказала ему, что второй ее задачей было сообщить о предстоящей дуэли своей сестре, охотнице Сильване Ветрокрылой, и ее наставнику, шаману Траллу, и они вот-вот должны были прибыть в дом Майев. Впрочем, пока у них было немного времени, можно было и поразмяться немного с Иллиданом; поразмяться не в том плане, как она бы предпочла, а просто помахать своими клинками, поучиться новым приемам и в целом приятно провести время.
— Ты не готова! — в очередной раз воскликнул Иллидан, прижав к полу Майев. Песнь Теней только млела от близости охотника на демонов, текла от одного взгляда на его клинки, полыхающие зеленым адским пламенем, и точно так же полыхающие глаза Иллидана, но делала вид, что усердно старается запомнить все, что он ей показывает. И тут раздался стук в дверь.
Иллидан встрепенулся, пробормотал сквозь зубы: «Зло приближается» и стал в стойку, готовый атаковать любого. Майев сделала предостерегающий жест рукой и пошла открывать дверь. Как она и думала, это была ее сестра и учитель Тралл.
— Приветствую тебя, — обронил мудрый Тралл, пряча в прищуренных глазах лукавую искорку.
— Здравствуй, друг, — сердечно поздоровалась Майев. Точно так же она хотела поприветствовать и младшую сестренку, но та ее опередила:
— Здравствуй. Надеюсь, это заслуживает моего внимания?
Гости вошли в комнату, где притаился недоверчивый Иллидан, и он, со слепу не разобравшись и воскликнув свое коронное:
— Демоны? А-а! Демоны! — бросился, размахивая своими клинками, на вошедших.
— Стихии, направляйте меня! — грозно изрек шаман, воздвигая на пути Иллидана огненные, земляные и водные тотемы, в то время как юная охотница вскинула лук.
— Я все вижу! — близоруко сощурился Иллидан, понимая, что ошибся, и добавил: — Ты обладаешь истинной силой.
— Не гневи меня, — любовно обронила Майев, потрепав Иллидана по щеке. — Скоро придут остальные гости. Что они подумают, если ты опять набросишься на них?
— Кто еще придет? — насторожился Иллидан, жалея, что его зрение рассчитано на демонов, а во всем, что касается обычной жизни, он должен полагаться исключительно на эльфийку.
— Придет наш друг и юная волшебница, — ответил за Майев Тралл.
— Джайна? — неровно задышал Иллидан, пропустив мимо ушей упоминание о каком-то друге.
— Не та ли Джайна, ради которой ты решил меня бросить? — ощерилась Майев, готовая вцепиться Иллидану в волосы.
— Угомонись, сестра, — перехватила ее руку Сильвана. — Ты обещала во всем слушаться шамана, и если он позвал Джайну, значит, на это были причины.
— Ну, я ей покажу, — сквозь зубы процедила Майев, сверля недовольным взглядом загадочно улыбающегося Тралла.
Новый стук в дверь заставил мстителя вновь встрепенуться, но на этот раз он сдержался и не извлек свои клинки. Майев, кинув взгляд на Иллидана, подошла к двери.
— Приветствую тебя, — проскрипел старческий голос Гул`дана, и всех в комнате невольно обдало холодом, а зеленые глаза Иллидана вспыхнули ярче.
— Здравствуй, — эхом за ним доброжелательно поздоровалась Джайна.
— В чем же цель нашего собрания, — тоном заговорщика спросил Гул`дан, когда все сели за большой обеденный стол.
Майев сверлила взглядом Джайну; та, не понимая, в чем дело, мило улыбалась всем подряд; Тралл бросал косые взгляды то на Иллидана, то на Джайну, а то и на Песнь Теней; а Ярость Бури с трудом справлялся со своими ощущениями, которые твердили, что зло уже приблизилось, в то время как вокруг были только друзья.
— Меня вызвали на дуэль, — наконец, озвучила проблему Майев.
— И кто же этот глупец? — окончательно взял инициативу в свои руки Гул`дан.
— Андуин, — коротко ответила Песнь Теней.
— Андуин? Я слышал, он на стороне Света, — мягко встрял в разговор Тралл.
— Чем же ты насолила ему, сестричка? — колко вставила Сильвана.
— Это месть, — подал голос Иллидан, продолжая параллельно думать о своем.
— Со Светом у нас разговор короткий: его душа познает муки!
Слова, произнесенные Гул`даном, оказались той недостающей частью, которая позволила мозаике сомнений и догадок в голове Иллидана сложиться в единое целое. Неожиданно для него него самого, он вскочил, выхватил свои клинки и бросился на Гул`дана.
— Умри! — прокаркал тот, выхватывая из-под полы череп Ман`ари.
Демоны преисподней, один за другим, материализовались из ниоткуда, заполняя комнату. Тут уже все присутствующие повскакивали со своих мест и начали сражаться с демонами.
— Стихии уничтожат тебя, — сопровождал словами свои заклинания Тралл.
— Моя магия сокрушит тебя! — восклицала Джайна в лицо каждому демону, в кого запускала огненные шары или ледяные стрелы.
Сильвана молча стреляла из лука, иногда поминая про каких-то собак, которых надо спустить, а мастер клинков Майев, лишь притворявшаяся, что не готова, расшвыривала демонов направо и налево, разя их клинками скверны.
И только Иллидан и Гул`дан ничего не видели вокруг, будучи заняты друг другом.
— Как тебе моя сила, мерзкий падальщик? — едкими репликами пытался сломить дух мстителя Гул`дан в перерывах между заклинаниями тьмы.
— Ты посмел заговорить со мной? — отбрасывая заклинания своими клинками, не сдавался в словесной перепалке Иллидан. — Твой череп принадлежит мне, смирись!
Очередное заклинание чернокнижника ударило по ним обоим, нанося урон, но Иллидан зарычал и, извернувшись, нанес Гул`дану сокрушительный удар.
— В тебе столько ненависти, столько сокрытой мощи, — со злорадным, но нескрываемым восхищением произнес Гул`дан, походя высасывая жизнь из подвернувшегося ему под руку демона. — Прими свою судьбу. Твоя душа принадлежит мне.
— Моя магия сокрушит тебя, — раздалось над ухом Гул`дана: он не заметил, как Джайна, отрезанная демонами от остальной группы, оказалась прямо за ним и послала ему в спину огненную глыбу.
Все было кончено. Демоны, не управляемые более чернокнижником, один за другим исчезали из комнаты.
— Похоже, мне снова придется все делать самому, — выдохнул смертельно раненый Гул`дан, исчезая вслед за своими подопечными. На месте тела остался только одинокий череп.
На сегодня заседание по поводу предстоящей Майев дуэли можно было считать оконченным.
18 октября. Повелитель ада
Продолжение зарисовки прошлогоднего Райтобера:
https://author.today/reader/223751/1999207
Альтернативный июнь 1814-го года
Неумолимо текло время, и только одно было постоянным: цепь, которую составили собравшиеся на спиритический сеанс гости Голденберга. Неожиданно шум и возню неорганизованных пререканий прорезал чей-то зловещий смех. Пламя свечей вздрогнуло, а в комнате засквозило ледяным холодом, словно открыли форточки в зимний мороз. Собравшиеся притихли, вздрогнули и заозирались, а над столом возникла огненная клубящаяся субстанция.
— Кто посмел потревожить меня, смертные?
— Кто ты такой? — бесстрашно, хоть и чуть запинаясь, произнесла Гелла, в то время как пес под столом жалко заскулил.
— Я — Повелитель Ада, — с апломбом ответствовал дух. — Вы так и не определились с тем, кого вызвать, потому я воспользовался вашим порталом на правах сильного.
— Вообще-то, я думал, что это как раз я — повелитель Ада, — негромко обронил Гиллис.
— А я думал, что я, — переглянулся с ним Беттанкур.
— Свято место пусто не бывает, — наклонившись к Ариан, пошутил Голденберг. — Надо было хотя бы Тутанхомона вызвать.
— Я все слышу, — воскликнул Повелитель Ада, невидимой рукой хватая Голденберга за горло.
— Эй, отпустите его, — возмутился Беттанкур, привставая на месте: придется ему сейчас приводить в чувство банкира, делая искусственное дыхание, или все обойдется?
— Так он сам этого хочет, — возмутился Повелитель, но Голденберга отпустил. — Ну, хорошо, как-нибудь, в следующий раз. Вы знаете, для чего я здесь? — вновь обратился он ко всем присутствующим.
— Убить барона? — осторожно спросил Жозе, думая о том, куда бежать, если Повелитель примется за него.
— Нет, — рассмеялся Повелитель. — Я здесь, чтобы исполять желания.
— О, это было бы здорово! — обрадовался Дезар, потирая руки.
— Плохие, — продолжал Повелитель.
— Ну, за этим дело не станет, — вновь ухмыльнулся Дезар, переглядываясь с Гиллисом, которого опередил своей репликой.
— А сколько будет желаний? — скрипнул зубами Гиллис.
— Свои, — закончил Повелитель и расхохотался.
Гости настороженно переглянулись.
— И какие же у вас желания? — осторожно спросила Гелла, которой этот расклад тоже не нравился. К тому же, она чувствовала свою ответственность за происходящее.
— А вот какие: я придумаю вам судьбу и заставлю играть по своим правилам.
— Что значит, придумаю судьбу и заставлю играть? — хмыкнул Голденберг, потирая шею. — Никто не вправе придумывать судьбу человека, каждый должен иметь свободу выбора.
— Ошибаешься, — громыхнул Повелитель на всю комнату, и некоторые свечи потухли. — Что я скажу, то вы и будете делать. Впрочем, к некоторым из вас у меня есть особая симпатия. Например, к нему, — Повелитель указал пальцем на Гиллиса.
— Это значит, у меня будет больше шансов, чтобы самому вершить свою судьбу? — спросил Гиллис.
— Это значит, что я буду контролировать каждый твой шаг, дурилка ты картонная.
— Почему вдруг? — возмущенно выпалил Гиллис.
— Да сиротка ты у нас болезная: мать в детстве умерла, отец — нехороший человек, с позвоночником проблемы, легкое не дышит, еще и зрение плохое. И заметь, все это — исключительно благодаря мне.
— Ну, спасибо тебе за симпатию, демон! — чертыхнулся Гиллис, ловя на себе сочувственные взгляды.
— Не переживайте, Гиллис, вы тут не один такой, — похлопал его по плечу Жозе. — Вот у меня тоже мать в детстве умерла.
— А моих родителей казнили революционеры, когда мне было три года, — поддержала его Ариан.
— А у меня вообще всех родственников и друзей убили, всю деревню вырезали и сожгли, — сказал Голденберг.
Дезар открыл рот, чтобы и на свою судьбинушку пожаловаться, но его перебил Беттанкур, до этого молчавший.
— Постой-постой, — обратился он к Повелителю, — что значит, все — благодаря тебе?
— А то и значит, — отрезал демон. — Ты вот жертвы мне приносишь, потому тебя и не трогаю.
— Я их приношу исключительно во имя науки! — с чувством оскорбленного достоинства воскликнул Беттанкур.
— А остальные слишком чистенькие и правильные, — закончил Повелитель.
— Любопытно, — все же вставил свою ремарку Дезар. — Де Сад, видимо, тоже так считал, когда писал свои «Несчастья добродетели».
— Но согласитесь, страданиями душа совершенствуется, разве я не прав? — иронично возразила ему бестелесная субстанция. — Это еще что! Знали бы вы, что я еще вам приготовил!
— Изыди, демон, уйди туда, откуда пришел, — возвысив голос, речитативом, словно заклинание, пропела Гелла.
— Уймись уже, слепая, на тебя у меня пока нет никаких планов. Ты и появилась-то лишь из прихоти.
— Так, пора с этим заканчивать, — решительно встал со своего места Гиллис и обратился к Голденбергу и Гелле одновременно. — Как эти ваши сеансы завершаются? Я не намерен сидеть и участвовать черт знает в чем. Хочу побыстрее избавиться от этого зарвавшегося, надоедливого…
— Поосторожнее с выражениями, начальник, — перебил его Повелитель и добавил вкрадчиво: — От меня в твоей жизни очень многое зависит. И не только в твоей — всех вас вместе взятых. Ведь я — ваш Автор. И если я с самого раннего детства провел вас через столько мучений и страданий, неужели вы думаете, что дальше будет легче? Дальше будет только хуже, помяните мое слово!
Последние слова Повелителя потонули в молчании присутствующих.
— Он ушел, — осторожно заметила Гелла-Мириам. — Я больше не чувствую его присутствия.
Орей жалобно заскулил, тычась мордой в руки провидицы.
— И что теперь делать? — нерешительно спросила Ариан.
— Что делать? Жить, — в сердцах выдохнул Гиллис, боком садясь на свой стул.
— И жить так, будто мы ничего этого не видели и не слышали, — тихо добавил Голденберг, обводя присутствующих взглядом. — Пусть он и Автор, но у нас есть собственная… свобода воли.
— Точно! — поддержал барона Жозе. — Уж мы-то ему покажем!..
Спасибо за чтение
Вернуться к книге