Взлёты и падения фирмы "Райдэн"

1. Биржевые хитрости

- Лот номер 144, - размеренно произнёс в

микрофон ведущий биржевых торгов. - Кто

продавец лота?

Руку тут же поднял слепой человек в

чёрных очках, стоящий рядом с трибуной

ведущего и точно напротив него. Я уже

давно обратил внимание на этого слепого -

как можно было понять, очень крупного

брокера. Судя по всему, это именно он

владел фирмой "Батов и партнёры",

арендовавшей в зале биржи одно из

центральных мест.

- В лоте 5000 приватизационных чеков. У

кого есть предложения по цене? - ведущий

торгов устало оглядел огромный зал, в

котором толпились мелкие спекулянты

вроде меня, в основном уже закончившие

покупки и продажи.

- Предлагаю 6000 рублей за ваучер, -

мгновенно отреагировал на слова ведущего

стоящий рядом с брокером Батовым человек

- как можно было догадаться, помощник

Батова.

- 6000 рублей за чек раз, 6000 рублей два,

6000 рублей три, - возвестил ведущий. -

Продано. Какой номер у вашего билета?

- Триста сорок четыре, - помощник Батова

показал ведущему торгов входной билет на

биржу.

- Так, хорошо, - ведущий торгов

удовлетворённо кивнул. - А теперь лот

номер 145. Где продавец?

Брокер Батов опять поднял руку.

- Лот номер 145: 10000 приватизационных

чеков, - сообщил ведущий. - Какие будут

предложения?

- Предлагаю 7000 рублей за ваучер, - опять

отреагировал помощник Батова.

- 7000 рублей раз, 7000 рублей два,

7000 рублей три. Продано. Номер вашего

билета?

- Триста сорок шесть, - помощник Батова

показал ведущему торгов ещё один входной

билет.

- Хорошо. Лот номер 146, - возгласил

ведущий торгов. - Кто продавец?

Батов опять поднял руку.

- Лот номер 146, 25000 чеков. Есть

предложения? - спросил ведущий.

- Предлагаю 7500 рублей за чек, -

отреагировал помощник брокера Батова.

- 7500 рублей раз, 7500 рублей два,

7500 рублей три. Продано. Номер вашего

билета?

- Двести один, - помощник брокера Батова

показал ведущему торгов очередной входной

билет.

- Слушай, а ты в курсе, что тут происходит? -

в недоумении спросил я Алёну, мою недавнюю

знакомую, биржевую спекулянтку ваучерами. -

Где они, эти жуткие количества чучеров? И

почему их за такие бешеные деньги покупают

друг у друга одни и те же люди? Разве чучеры

стоят сегодня в среднем не 5000 рублей?

- Да, я в полном курсе, - кивнула мне Алёна,

на мгновение отрываясь от подсчёта

десятитысячных купюр в толстенной их пачке.

- Подожди немного, сейчас всё объясню.

Была осень 1993 года. Мы стояли в главном

зале Российской товарно-сырьевой биржи или

сокращённо РТСБ, где подходила к концу

очередная торговая сессия.

В те времена наиболее популярным товаром

на РТСБ оказались так называемые

"приватизационные чеки" или, как их

почему-то стали именовать журналисты,

"ваучеры". Однако это иностранное слово

народу вскоре надоело, и он переделал

"ваучеры" в куда более близкое русскому уху

слово "чучеры". Ценность ваучеров

заключалась в том, что на несколько их сотен

можно было приобрести на так называемых

"приватизационных торгах" хороший магазин, а

на несколько десятков тысяч - приличный

завод.

Алёна наконец подсчитала деньги и спрятала

их во внутренний карман пальто.

- Они, - показала Алёна на Батова и на его

помощника, - просто дурят своих клиентов.

- И где же эти клиенты? - Я принялся

оглядывать зал.

- Дело в том, - терпеливо улыбнулась Алёна, -

что Батов - он крупнейший брокер на бирже. Об

этом знают все. В том числе и люди, которые в

своих провинциях проворачивают

ваучерную приватизацию крупных предприятий.

Соответственно, когда у этих приватизаторов в

провинции появляется нужда в большом

количестве чучеров, приватизаторы обращаются

сюда, в Москву, к самым крупным брокерам

страны. А потом эти приватизаторы из

провинции подписывают с брокерами договор.

Который, на первый взгляд, выглядит вполне

честным. И очень выгодным для приватизаторов.

Потому что в договоре есть пункт примерно с

такой формулировкой: "Брокер Батов обязуется

продать приватизатору ваучеры по цене,

на 500 рублей меньшей, чем средняя цена на

бирже в определённый день".

- Ни фига себе... - недоверчиво протянул я. -

Неужели это условие выполнимо? Где же Батов

найдёт такие дешёвые чучеры?

- Сейчас всё поймёшь, - уверила меня Алёна. -

Батов обещает приватизаторам такую низкую

цену потому, что он, мол, очень крупный

покупатель. Вследствие чего у него, дескать,

кругом страшенные скидки за опт. Но, кстати,

на самом деле при оптовых покупках акций их

цена - в противоположность обычным товарам

- только возрастает.

- Правда? - удивился я. - Первый раз про

такое слышу.

- Чем крупнее партия акций, тем она ближе по

значимости к контрольному пакету. А он даёт

полную власть над предприятием, - объяснила

Алёна. - Но приватизаторы об этой особенности

торговли акциями, как правило, не знают. И

вообще этим не интересуются. Их заботит

только как можно более низкая цена на чучеры.

Ещё до подписания договора с Батовым

приватизаторы узнаЮт, что РТСБ аккуратно

публикует точные статистические сведения:

сколько ваучеров и по какой цене прошло в

определённый день через открытые торги.

Соответственно, приватизаторы убеждаются, что

это вполне реально: вычислить точную среднюю

цену ваучеров за определённый день. Некоторые

приватизаторы даже специально приходят сюда и

видят, что тут и в самом деле совершается

море абсолютно нормальных, честных сделок.

После этого приватизаторы успокаиваются и

уезжают в свои провинции готовить деньги для

покупки нужной партии чучеров.

- Ага... - с понимающим видом протянул я. - И

что же происходит дальше?

- Ты что, так и не въехал в тему? - засмеялась

Алёна. - Дальше происходит то, что ты сейчас

видишь: в самом конце торгов, когда у всех в

зале кончаются деньги, Батов начинает сам

себе продавать по бешеным ценам гигантские

партии несуществующих чучеров. И, получается,

что вклад реальных чучеров в статистику РТСБ

делается совсем маленьким. И средняя цена

сделок по продаже чучеров взлетает до небес. А

потом Батов приносит провинциальным

приватизаторам биржевую сводку за обговорённый

день и чучеры, купленные по совершенно

нормальной, по реальной цене. Но отдаёт Батов

эти чучеры в полном соответствии с подписанным

договором. То есть со смешной теперь скидкой

в 500 рублей от средней статистической цены.

Бешено взвинченной им же самим.

2. Посредисловие

Люди в целом совершенно правильно считают, что

у нас в стране капитал можно нажить, лишь

применяя жульничество. В целом это, повторяю,

верно: почти все российские состояния получены,

как правило, через разного рода нечестные схемы:

от обмана толп рядовых вкладчиков до

использования служебного положения партийных

или государственных чиновников, депутатов,

директоров заводов и отделений Госбанка,

за счёт силового захвата предприятий и т.д.

Однако мы, учредители фирмы "Райдэн",

представляем собой редкое исключение из этого

почти всеобщего правила. Правда, капиталисты

мы и не шибко крупные. Однако на издание этой

книги денег у нас, слава труду, всё же хватило.

О том, как фирма "Райдэн" появилась и менялась,

я расскажу, пользуясь, разумеется, чисто

личными впечатлениями.

"Райдэн" - это казанская фирма. Но я родом из

Владимира - небольшого областного центра к

востоку от Москвы. И вот как я оказался в Казани.

3. Проблемы жизни в СССР

С 1975 года по 1990 год я работал грузчиком на

довольно крупном владимирском заводе "Автоприбор"

и потому хорошо знаю тогдашние настроения

трудящихся масс. В те времена очень многие

жители СССР вместо поглощения правоверной

информационной жвачки, которой нас пичкали

центральные средства массовой пропаганды,

рупоры правившей тогда КПСС (коммунистической

партии Советского Союза), предпочитали почаще

слушать вещающие из-за рубежа так называемые

"вражьи голоса". То есть что-нибудь вроде

радиостанции "Голос Америки". И хихикали по

углам над политическими анекдотами. Типа

такого:

Леонида Ильича Брежнева (он тогда был самым

главным нашим руководителем, постепенно

впадавшим в старческий маразм) на

пресс-конференции зарубежные корреспонденты

спрашивают:

- Леонид Ильич, а это правда, что вместо вас

по Москве возят чучело с орденами?

- Нет, это гнусные выдумки вашей продажной и

насквозь лживой буржуазной прессы. Потому

что на самом деле по Москве вместо чучела

возят меня.

Сегодня во всё большем количестве появляются

люди, до небес превозносящие жизнь в СССР -

например, гости передач Владимира Соловьёва.

Но эти люди, увы, либо искренние дураки, либо

подкупленные лгуны. В реальности из хорошего

в жизни в СССР была в основном молодость

тех, кто ностальгирует ныне по СССРовскому

режиму. Впрочем, неплохо было и то, что в

стране царили всё-таки не совсем уж дикарские

порядки. Но бедность и лживость тогдашней

жизни лезли в глаза из всех щелей.

Несмотря на ежедневную пропагандистскую

трескотню про власть народа и про диктатуру

рабочего класса, рабочие и остальной простой

народ были надёжно отодвинуты от власти

слоем самовластных управленцев, называвших

себя коммунистической партией Советского

Союза. Реальным самоуправлением я занимался

только в детском садике, где у нас имела

место следующая традиция: каждая общая игра

начиналась с выкриков "Чур, включаю", то

есть беру в игру, и "Чур, выключаю", то есть

отстраняю от игры. Включающим и выключающим

становились, понятно, те, кто выкрикивал

традиционные слова раньше всех.

С конца 1960-х годов в провинциальных

городах СССР с прилавков магазинов исчезло

мясо и мясопродукты - я знаю об этом не

только из собственного опыта, но и на

основании множества разговоров с такими же

бедолагами, как я сам; данные разговоры мы

вели, сидя в электричках, ехавших в Москву, и

стоя в очередях за колбасой и мясом в

московских продуктовых магазинах. Однако во

владимирском "Гастрономе" № 1, в который я

ходил за ежедневными покупками, ещё лет

десять в специализированном зале зачем-то

продолжал существовать мясной отдел - в

отношении продуктов питания всегда

совершенно пустой. Единственное, что

напоминало в нём о мясе - развешанные по

стенам старые плакаты, иллюстрирующие

разделку говяжьих, свиных и бараньих туш.

Тем не менее из двора моего дома иногда

можно было видеть, что половины замороженных

мясных туш у заднего входа в "Гастроном" № 1

всё же разгружают. Но на прилавки магазина это

мясо, повторяю, больше уже никогда не попадало

- его полностью раскупали "нужные люди", то

есть приятели продавцов и директора магазина,

проникавшие в него с заднего, служебного входа.

В связи с этим анекдот:

- Василий Иваныч, что нужно сделать, дабы

наступил коммунизм?

- Нужно, Петька, поставить по два пулемёта у

заднего входа в каждый магазин.

- По два пулемёта? Но почему сразу два,

Василий Иваныч?

- Если поставить только один пулемёт, то он

будет постоянно перегреваться.

И этот дефицит продуктов имел место не только

в СССР, но и в подконтрольных ему странах -

например, в Польше. Именно нехватка

продовольствия и рост цен привели в 1980

и 1981 годах к забастовкам, а затем и к

созданию профсоюза "Солидарность", что

вызвало широкую поддержку в польском обществе.

Но всё же нужно признать, что в последние

годы СССРовского режима с голоду у нас никто

не умирал - даже старые колхозницы с

пенсией 8 рублей (такую колхозницу однажды

показали в телепередаче "Взгляд" - бедная

старушка умоляла власти, чтобы ей подняли

пенсию хотя бы на рубль). Да, мы все

крутились, как могли: ездили за продуктами

типа мяса, колбасы, хороших конфет, овсяного

печенья, козинаков, мягкого творога и т.д. в

Москву, а также "доставали" и караулили товар

(например, утренние творог и сметану) в

повсеместных очередях. В общем, выжить было

можно. Правда, прилагая сверхнормативные

усилия и заискивая перед королями-продавцами.

Помню, когда в советское время я читал в

дореволюционных художественных произведениях,

что продавцы в царской России рассыпаются

мелким бесом перед покупателями, то не мог

поверить такой удивительной вещи. Слава

труду, что "советская торговля", которая была

на самом деле никакой не торговлей, а

сплошным издевательством, бесследно исчезла.

СССРовская действительность вызывала почти

всеобщее недовольство. При мне в её адрес

никто искренне не сказал ни единого доброго

слова. Ведь мы, простые люди, знали, что

достойны куда лучшей жизни. Похожей по уровню

на западную.

Ибо технологически мы от Запада нисколько не

отставали: мы могли делать и делали

практически такие же космические ракеты,

сверхзвуковые самолёты, атомные заряды,

крутые научные приборы, электростанции,

станки и т.д.

Но при всём при этом отечественных предметов

потребления (а ведь любые предметы потребления

изготовить намного проще, чем космические

ракеты или сверхзвуковые самолёты), равных по

уровню западным, в СССР было крайне мало. И

потому при СССРовском режиме имели место не

только повальный дефицит, но ещё и настоящий,

чуть ли не религиозный культ импортного ("Маде

ин Ненаша").

В качестве примера, подтверждающего мои слова,

сошлюсь на сцену из фильма "Берегись

автомобиля", где продавец из коммиссионного

магазина в исполнении Миронова предлагает

покупательнице в исполнении Волчек приобрести

"хорошую отечественную модель" магнитофона, но

покупательница с ходу брезгливо отвергает эту

"хорошую отечественную модель".

(Иногда преклонение перед зарубежным у нас,

увы, даже переходило границы: как я теперь

вижу, лучшие образцы советской музыки

нисколько не хуже западных - однако мы по

инерции считали нашу музыку, равно как и всё

остальное "наше", вторым сортом. Но вот по

поводу того, что почти вся СССРовская

литература и кино с их погаными "соцреализмом"

и "ведущей ролью коммунистической партии"

являются отстоем, мы нисколько не ошибались.)

Жизнь простых людей в СССР была слегка

шизофренической (слово "шизофрения"

переводится как "расщепление души", то есть

двоемыслие: например, шизофреник искренне

считает персонал психбольницы своими

родственниками, но при этом относится к

нему как к медицинским работникам ["Как

управлять Вселенной, не привлекая внимания

санитаров?"]): мы понимали, что производить

качественные вещи - это хорошо, мы сами

гонялись за ними. Но в то же время гордились

тем, что работаем с элементами бойкота, с

протестным наплевательством на конечный

результат. (Именно поэтому, например, все

новые автомашины типа "Жигулей" или "Москвича"

перед использованием нужно было тщательно

осмотреть и сделать ремонт - к счастью,

обычно небольшой.)

Пословицы и поговорки типа "Дураков работа

любит", "От работы кони дохнут", "Работа не

волк, в лес не убежит", "Если хочешь ты

работать - ляг, поспи, и всё пройдёт" и т.п.

являлись для нас не пустыми звуками, а

руководством к действию. Тот, кто работал

добросовестно и бережливо относился к так

называемой "социалистической собственности",

воспринимался окружающими либо как псих,

либо как предатель, пытающийся подлизаться

к начальству.

Рабочий день жителя СССР был, с точки

зрения здравого смысла, странным,

ненормальным: 8 часов житель СССР работал

нехотя и еле-еле (а иногда только

делал вид, что работает), однако затем

ещё 2-3 часа трудился по-настоящему, с

полной отдачей - стоя в очередях за нужными

вещами (агрессивные нравы этих очередей

неплохо передаёт, например, фильм Эльдара

Рязанова "Гараж"). В связи с чем частушка:

Раз моя милашка Нина

Назвала меня свиньёй.

Бабы думали: свинина -

Встали в очередь за мной.

Пока я 15 лет работал грузчиком на заводе,

там неуклонно обострялась проблема с

дефицитными деталями на сборочном конвейере.

Этот дефицит деталей был хроническим - при

всём при том что другие детали с более

выгодными нормативами изготовления

заваливали собой огромные склады. Когда

кто-то рассказал нам, что на японских

производствах запас деталей рассчитан всего

лишь на два часа работы конвейера при почти

полном отсутствии на заводе складов, мы

человеку не поверили.

А с дефицитом деталей дело обстояло так:

когда я начал работать на заводе, там

существовали бланки заказов у

заготовительных цехов деталей, которых

не хватало сегодня сборочному конвейеру,

под общим заголовком "Дефицит". Через пять

лет появились бланки с заголовком

"Сверхдефицит". Ещё через пять лет на

бланках возник заголовок "Аварийные детали",

а закончилось всё бланками с заголовком

"Сверхаварийные детали".

Этим-то за пятнадцать лет весь "прогресс"

производства на нашем заводе и ограничился.

Главным языком совещаний заводского

начальства был мат. Я, правда, на этих

совещаниях не присутствовал, но зато часто

слышал, проходя вечером по коридору

административного корпуса, угрожающие вопли

из безостановочной ругани и угроз,

доносящиеся из кабинета, где шло последнее

дневное совещание. И не исключено, что

иногда дело доходило даже до мордобоя.

На невоенных производствах крайне тяжело

внедрялись новшества. Новаторов сживали со

свету - потому что они, гады этакие, мешали

установленному и уже привычному для всех

порядку. Издевательства чиновников над

изобретателями были постоянной темой

журналов "Крокодил" и "Изобретатель и

рационализатор". В журнале "Химия и жизнь"

учёные с горечью писали, что невозможно

получить новые реактивы для срочного опыта:

от заказа до получения реактивов проходил

год, а иногда и больше.

И это всё реалии не последних десятилетий

СССРовского режима, но и сАмого его

зарождения. В так называемых "Отчётах

академика Капицы" (которые он писАл для

Сталина, держа его в курсе работ над

получением дешёвого жидкого кислорода в

промышленных масштабах) рассказано, как

Капица несколько месяцев заставлял

министерство доставить в его институт

наборы простейших, стандартных винтов и

гаек - для срочного штучного изготовления

которых на каждом производстве в СССР уже

в 1930-тые годы существовал специальный

металлообрабатывающий участок.

У меня был роман с секретаршей из

"Комитета по ценам": так вот она

рассказывала, что вред от всё тормозящих,

тупо назначенных сверху и практически

несменяемых цен прекрасно известен в

самОм этом "Комитете". Но поделать было

ничего нельзя, вопиющее положение со

многими ценами, провоцировавшими дефицит,

сохранялось десятилетиями.

В общем, повышение Саудовской Аравией

в 1985 году квот на добычу нефти - это только

повод для гибели СССРовского режима. А

собственно причина этой гибели -

производственная немощь, которая до 1985 года

худо-бедно маскировалась за счёт нараставшего

экспорта нефти и газа по достаточно высоким

ценам. Когда же вследствие повышения арабами

квот на добычу нефти её цена на мировом рынке

обвалилась, сразу выяснилось, что СССР -

банкрот, уже давно живущий не по средствам.

То есть со значительным превышением

потребления над полезным производством. Иными

словами, падение ценЫ на нефть всего лишь

вышибло последнюю подпорку из-под колосса, уже

давно стоявшего на глиняных ногах. Точнее,

запутавшегося в международных кредитах,

которые мы принципиально не могли отдать.

Сегодня к рупорам СМИ пробилась, повторяю,

куча апологетов СССРовского режима. Но эти

деятели превозносят порядки в СССР в лучшем

случае по причине безмозглости и недостатка

элементарных знаний.

В частности, эти апологеты сталинщины и

брежневского застоя вроде бы искренне

уверяют, что руководству СССР можно было

неким удивительным образом обойтись без

репрессий и что население легко удалось бы

распропагандировать - как можно понять, путём

произнесения вдохновенных проповедей - на

любовь к лагерному режиму.

Сие показывает, что любители проповедовать не

только не имеют представления о реальности,

но и, видимо, просто избегают неприятных для

них знаний о ней. В частности, знания о том,

что проповеди - например, религиозные -

тысячелетиями не теряют свой актуальности: ибо

не оказывают почти никакого положительного

влияния на паству. Ещё раз: душеспасительные

проповеди - это крайне слабое, недейственное

средство улучшения общества, ими невозможно

изменить предпочтения и поведение масс. Даже

если, повторяю, ежедневно произносить их,

проповеди, в течение двух тысяч лет.

Для положительных перемен в обществе нужны не

проповеди, а более фундаментальные

воздействия на людей. Об этих воздействиях

имеют представления в первую очередь те, кто

худо-бедно дружит с наукой. А именно: кто

знает о законах общественного развития. Которые

базируются на почти полной зависимости людей от

орудий.

Ведь люди совершенно нормальным образом (то

есть с этим ни в коем случае не нужно бороться

- даже проповедями) стремятся поменьше работать

и побольше получать. А потому изобретают и

изготавливают в огромных количествах орудия,

помогающие добиться упомянутых целей. Но тем

самым люди из-за собственных стремлений почти

целиком попадают в комфортную для себя среду,

состоящую из орудий - как менее, так и более

прогрессивных.

И самые прогрессивные, то есть наиболее

производительные орудия имеют такие непременные,

обусловленные всё теми же стремлениями людей

поменьше трудиться, побольше при этом получая,

то есть экономические, экономящие людские силы

особенности, что требуют радикального сокращения

разрушительной деятельности людей (попадание

артиллерийского снаряда в реактор атомной

электростанции может испортить жизнь целой

стране, а не одному лишь персоналу

электростанции), уничтожения вредных для

производства границ (самолёты и автомобили

строятся теперь не одним человеком и не одним

предприятием, а фактически целой планетой), а

также отмены безграмотной, эгоистической,

очковтирательской манеры руководства, которая

как раз имела место в СССР. И по причине

которой, например, произошла чернобыльская

авария.

Кроме того, эгоистическая, держимордовская

манера руководства приводит к системному

недовольству населения наличной ситуацией:

ведь население видит, что в распоряжении

страны имеются гигантские производственные

мощности, без пяти минут волшебные палочки, -

но эти волшебные палочки по распоряжению

руководителей общества, тупорылых и

замкнувшихся на себе, на своих узкокорыстных

интересах, хорошо изготавливают только горы

оружия. А также немногочисленные качественные

продукты потребления для самих руководителей

общества (я имею в виду номенклатурные

"Чайки" и прочие "членовозы", и так называемые

"спецраспределители", то есть особые закрытые

для простых людей магазины и базы с дефицитными

товарами).

Для всех же прочих членов общества волшебные

палочки изготавливают либо дрянь, либо

вообще ничего не изготавливают. И потому

пресловутый "дефицит" простым людям приходится

"доставать" "по блату" у "нужных людей" или

предпринимать масштабные экспедиции за ним, за

дефицитом, в столичные города. Либо в

населённые пункты с "московским снабжением".

Держимордовское руководство приводит также к

следующему: вся центральная пропаганда -

тоже, естественно, формальная, тупая, - имеет

результат, диаметрально противоположный тому,

на который рассчитывают держиморды. То есть

любое пропагандистское уговаривание населения

вызывает у последнего лишь желание

сопротивляться, ни в коем случае не верить

пропаганде. И поступать всегда наоборот.

Например, держимордовская пропаганда уверяет:

"Советский - значит лучший". Реакция

населения: "Ха-ха-ха, не будем даже

разбираться с этой отечественной дрянью

(которую мы, бракоделы, заполняющие собой

"Крокодил" и репризы Райкина, сами же вчерась

и сварганили), где достать бы импортное?"

Унтер-пришибеевская обстановка, в которой

наказывается любая инициатива, в том числе и

самая замечательная (напоминаю, что журнал

"Изобретатель и рационализатор" был наполнен

плачем всеми шпыняемых изобретателей), а

поощряется только тупое лизание задниц

начальству, приводит к уходу большей части

населения в глухую рабскую оппозицию.

Соответственно, вся созидательная активность

населения из-за боязни наказания со стороны

всемогущих карательных органов переходит либо

в воровство для тайного свивания гнёздышка на

садовом или на приусадебном участке, либо в

сочинение тысяч анекдотов, высмеивающих

всесторонние нелепости и пороки антинародного

режима.

Поэтому стоит лишь держимордовскому "Акеле"

разок промахнуться (с проигрышем Крымской,

Японской, Первой мировой,

советско-афганской войн, либо с попаданием в

лапы международных кредиторов), как стая

недовольных рабов с огромным "энтузазизмом"

(это словечко из перестроечной репризы

юмориста Хазанова) пытается свергнуть или

реально сметает ненавидимого вожака (вот,

например, народная характеристика генсека

Брежнева: "Брови чёрные, густые, речи длинные,

пустые") с его поста.

Истинное отношение простых людей к

начальству в СССР хорошо иллюстрирует один

из так называемых "садистских стишков", в

своё время ставших в СССР очень

популярными:

Дедушка в поле гранату нашёл,

Дедушка с ней к сельсовету пришёл.

Дёрнул колечко - и бросил в окно:

Дедушка старый, ему всё равно.

Дикость, безумие СССРовского режима проявлялась

ещё и в том, что для него были чрезвычайно

выгодны человеческие недостатки.

Например, пьянство населения фактически

поощрялось СССРовским начальством. Поскольку,

во-первых, монопольные производство и торговля

водкой по бешено завышенной цене приносили

казне огромный доход. Во-вторых, вечно пьяное и

потому бессильное население не могло нормально

взбунтоваться против бездарного режима. А

в-третьих, пьянство работника являлось

угрожающим "крючком", устрашающим поводом для

увольнения работника по 33 статье

"Административно кодекса" в том случае, если

этот работник взбрыкивал против своего

начальника.

На эту тему можно вспомнить слова известной

песни:

Летящей походкой

Ты вышла за водкой

И скрылась из глаз

Под машиной "КамАЗ".

Мелкое сопротивление деятельности КПСС,

причём даже в рядах самой КПСС, имело место

во все времена существования СССРовского

режима - в том числе и задолго до так

называемой "перестройки".

Например, в 1983 году на пост первого секретаря

(то есть главного местного руководителя)

Владимирского обкома КПСС был переведён из

Ленинграда некто Ратмир Степанович Бобовиков.

На первой встрече с новыми подчинёнными, то

есть с руководством Владимирской области,

Ратмир Степанович пообещал с высокой трибуны:

- Я сделаю из Владимира маленький Ленинград...

- Блокадный, что ли? - со злобой выкрикнул

кто-то из глубины зала.

Шутника никто не выдал. Напротив, вскоре на

каком-то торжественном мероприятии с

участием товарища Бобовикова вместо

соответствующего марша или гимна якобы по

недосмотру поставили песню Пугачёвой

"Ленинград, Ленинград, я ещё не хочу

умирать".

Во время выборов 1989 года в народные

депутаты СССР товарищ Бобовиков попытался

выиграть эти выборы в Муроме, одном из

районных центров Владимирской области. Но

муромляне, слава КПСС, прокатили Ратмира

Степановича на вороных.

Возможно, товарищ Бобовиков не был плохим

человеком (хотя внешностью очень походил на

главного героя мультика "Гадкий я"). Его

прежний начальник, первый секретарь

Ленинградского обкома КПСС Б.В.Гидаспов,

уже потеряв все посты, в 2007 году бросился

с моста в воду Невы и спас троих утопающих.

То есть руководителями КПСС в значимом

количестве оказывались и хорошие,

замечательные люди. Но злокачественная

бюрократическая система, то есть могучая

инерция негодных, дурных традиций,

заставляла вредительствовать всех своих

субъектов.

Теперь, оглядываясь на прошлое с высоты

намного большего понимания происходивших

процессов, я благодарю тех хороших людей,

что всё-таки заняли при СССРовском режиме

какую-то часть руководящих постов. Ведь эти

хорошие люди, получается, не дали встать на

руководящие посты записным мерзавцам -

каковых среди членов КПСС было, понятно,

очень много, - и потому в меру сил уменьшали

зло, которое несли стране дикие, допотопные

порядки.

То, что ликвидации СССР с его отсталыми

порядками жаждали почти все его жители,

доказывается, например, тем, что в России

по сию пору имеют место празднования 12 июня

- дня принятия в 1990 году "Декларации о

суверенитете и независимости России". Эта

декларация провозглашает неподчинение со

стороны России (точнее, тогда ещё РСФСР -

Российской советской федеративной

социалистической республики) руководству и

законам СССР. То есть эта декларация по

факту утверждает разрушение СССР.

Данную декларацию за год до так называемого

"Беловежского сговора" приняли вовсе не

Горбачёв и Ельцин, коих сегодня принято

костерить из души в душу, а сам Съезд

народных депутатов РСФСР, сформированный на

совершенно честных всеобщих выборах.

Честных, потому что предвыборные программы

большинства тогдашних кандидатов в народные

депутаты РСФСР содержали как раз обещание

добиться суверенитета РСФСР. Кстати,

"Беловежский сговор" тоже был отнюдь не

опротестован, а подтверждён почти

единодушным (против выступил один лишь

Жириновский) голосованием всё того же

Съезда народных депутатов РСФСР.

А промежуточной причиной гибели СССР являлось,

без сомнения, то, что наше иждивенчество с

течением времени нарастало. Оно нарастало,

разумеется, не как желание побольше

получать, прикладывая поменьше сил (этих

совершенно естественных желаний у людей

всегда в избытке), а как формальное

возрастание в обществе возможностей (увы,

чаще всего нереализуемых) приобретать при

всеобщем уклонении от усердного труда -

ибо такой труд не имел справедливой оценки.

(Приведу здесь известный стишок:

Справа молот, слева серп -

Это наш советский герб.

Хочешь - жни, а хочешь - куй:

Всё равно получишь... ничего.

В виду тут имелось, понятно, не только то,

что за труд получишь мало дензнаков, но

ещё и то, что дензнаки в СССР почти

невозможно обменять на хорошие товары.)

Источниками данного нарастания нашего

иждивенчества были, несомненно, лживая,

псевдонародная пропаганда и стремление

верхов иметь поменьше проблем с низами.

Ведь в обычных эксплуататорских режимах

особой лжи нет. То есть там всем членам

общества открытым текстом сообщают не

шибко приятные вещи типа "Всяк сверчок

знай свой шесток" или "У каждого свой путь,

своё предназначение: император должен

управлять простолюдинами, простолюдины же

должны растить рис, дабы содержать

императора". Менее цивилизованный вариант

этой правды об эксплуататорском режиме

выглядит, например, так:

"Ты рождён, чтобы быть послушным,

Греть мне воду, вставая рано,

Бегать с почтой, следить за конюшней.

Я - властитель твой, обезьяна".

Однако если на знамени общественного

устроения - я имею в виду СССР -

начертано

"Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек.

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек...

...Наши нивы взглядом не обшаришь,

Не упомнишь наших городов,

Наше слово гордое "товарищ",

Нам дороже всех красивых слов.

С этим словом мы повсюду дома,

Нет для нас ни "чёрных", ни "цветных",

Это слово каждому знакомо,

С ним везде находим мы родных" и т.д.,

то хотя бы что-то немногое из данного набора

замечательных провозглашений приходится

воплощать в жизнь. Дабы эти провозглашения

не были вопиющей ложью, каждодневно колющей

всем глаза. И подчёркивающей реально

сословный, господско-холопский характер

общественного устроения.

То есть из-за народолюбивых лозунгов,

оправдывавших существование СССРовского

устроения как якобы всеобще-выгодного,

пришлось, например, в какой-то момент

выпустить из колхозов крепостных, сперва

выдав им паспорта, а затем и дензнаки

вместо палочек-трудодней.

Однако вследствие такого ослабления цепей и,

соответственно, вроде бы появления

возможностей для населения жить лучше - при

одновременном невозрастании производства

качественных потребительских благ - проблемы

в экономическом положении общества только

усугубились. Я имею в виду возникший, а

затем и начавший возрастать дефицит хороших

товаров.

Насколько мне известно, масштабным экспортом

нефти в страны Запада наш режим занялся

после 1963 года, который был отмечен большим

неурожаем (прекрасно помню, что в тот год

мне удалось всего лишь раз поесть белый хлеб,

показавшийся мне тогда удивительно вкусным и

даже сладким).

Продажа нефти за границу в тот год являлась,

безусловно, правильной мерой: от неурожаев

необходимо подстраховываться, накапливая

резервы. Но плохо было то, что вместо

исправления допущенных ошибок, - то есть

вместо системного увеличения производства

хлеба - мы, словно наркоманы, просто сели

на нефтяную иглу.

Ведь нескончаемые попытки КПСС и

правительства СССР увеличить производство

зерна, мяса и т.п. хотя постоянно и

объявлялись главными целями пятилетних

государственных планов, всегда оказывались

совершенно безнадёжными. Из-за чего СССР

стал ежегодно покупать у Канады и у США

пшеницу на десятки миллиардов долларов. Но

с 1985 года из-за уменьшения наших нефтяных

доходов средств на закупку этой пшеницы

перестало хватать, СССР начал занимать

деньги за границей - и в итоге запутался в

зарубежных кредитах.

На СССРовском производстве имелись, конечно,

и очень интересные, высококлассные наработки

- но против антипродуктивной системы,

постоянно бившей хороших, дельных людей по

рукам, что вызывало всеобщую

незаинтересованность, рыпаться было почти

бесполезно. Или уж следовало загонять народ

заградотрядами обратно в крепостное право и

насильственно уменьшать потребление до

древних уровней.

Руководившая нами КПСС, к счастью, тогда уже

расслабилась и потеряла прежний

террористический задор. А потому не хотела

допускать даже малейшего риска народных

выступлений. К тому же поток нефтедолларов

до какого-то момента списывал всё бОльшие

ошибки и дефекты устройства нашего производства

и распределения (помню, территория завода, где

я работал, была завалена нераспакованными и

уже сильно проржавевшими станками и

транспортными средствами типа необычных

погрузчиков. Для чего всё это снабженцы

выпрашивали у центра и привозили на завод -

непонятно. Возможно, сие были наборы

хронически дефицитных запчастей).

Поэтому КПСС и выбрала путь нарастающего

экспорта сырья.

Разумеется, у нас, повторяю, имело место и

развитие производства. Но в первую очередь

оно касалось, к сожалению, военных отраслей.

То есть тех областей производства, которые

не увеличивают благосостояние общества. А мы,

простолюдины, тем временем распускались и всё

больше интересовались Западом с его

потребительскими успехами. И становились всё

более требовательными.

И верхи нам, нашим требованиям в целом

нехотя уступали - главным образом в том,

что повышали нам зряплату. Но от одного лишь

повышения зряплаты количество товаров,

понятно, не возрастает. И при фиксированных

ценах у нас возник дефицит, приведший в итоге

к талонной системе, а затем и к абсолютному

опустению магазинов.

Когда из владимирского "Гастронома" № 1

начисто исчезли продукты питания и

продавщицы принялись скучать у идеально

пустых полок, кто-то додумался усыпать

прилавки магазина книгами Поля Брегга "Чудо

голодания" - видимо, эти книги должны были

заменить собой отсутствующую еду. В связи с

чем анекдот того времени.

В пустой магазин, качаясь от голода, заходит

тощий покупатель и жалобно спрашивает

продавщиц:

- Вы можете взвесить мне хотя бы 200 граммов

еды?

- Можем. Приносите.

Кстати, в это время опустели уже не только

провинциальные, но и столичные магазины.

Соответственно, "колбасные" экспедиции в

Москву стали бессмысленными.

Сегодня любители тоталитаризма с толстыми,

с лопающимися от сытости мордами частенько

принимаются, нажравшись мяса, рассуждать:

как, мол, это было нетрудно - сохранить

СССРовский режим; с какой, дескать, мощью

все жители СССР испытывали непреходящую

гордость за родную державу. В то время,

мол, как преступный "общечеловек" Горбачёв,

дабы получить из рук лукавых западников

Нобелевскую подачку, развалил великую страну.

И это при всём при том что данные сытые морды

в своё время полностью соглашались с

демократическим движением: ведь они не

выходили на улицы протестовать против

уничтожения антинародного режима, а сидели по

углам и молчали. Молчание же, как известно,

- знак согласия.

Так вот в советское время вокруг меня гордость

за страну если кто и испытывал, то, повторяю,

в крайне малой степени. А чем нам было особо

гордиться? Неспособностью державы с самыми

большИми в мире сельхозугодьями обеспечить

себя зерном и мясом (при всём при том что мы

больше всех в мире выпускали тракторов и

комбайнов, - к сожалению, по качеству самых

дрянных, очень быстро ломавшихся - и каждый

день победно трубили об этом)? Или нашим

вторжением в Афганистан и полным провалом этой

затеи? Или пустотой в магазинах? Или низким

качеством почти всего отечественного при

пропагандистской трескотне "Советское -

значит лучшее"?

Чувство гордости (а также высокие культура и

нравственность, способность сострадать

и т.п.) может возникнуть только у

благополучного, только у хорошо

накормленного человека. У вечно же голодного

голодранца в мозгах просто нет места для

чувства гордости. Поскольку мозги голодранца

заняты куда более прозаическими,

приземлёнными чувствами. Да и вообще это

нелепое, ненормальное чувство - гордость у

со всех сторон униженного и обобранного раба.

Конечно, СССР был построен на замечательных,

на гуманистических обещаниях. Но эти обещания

остались в основном, увы, только благими

провозглашениями, то есть так и не были

воплощены в жизнь. Спору нет, в далёком

прошлом у СССР имелись великие достижения

вроде установления максимально

интернациональных порядков, побед над

нацизмом и религиозным (но, к сожалению,

не политическим) мракобесием, первенства в

космосе и в мирном использовании атомной

энергии. Однако питаться приятными

воспоминаниями вместо нормальной еды можно

лишь очень недолго. Нас же, простых людей,

заставляли это делать, увы, десятилетиями.

И ещё крикливо требовали, чтобы мы не

поддавались "вещной болезни", то есть

желанию приобретать нормальную еду, одежду

и т.п.

Для верности повторю: крах СССР был вызван

вовсе не глупостью и не предательством

(которые, возможно, тоже имели место) его

руководителей, а также не происками

зарубежных врагов - о чём сегодня твердят

тупые поклонники СССР и любители замудрёной

болтовни про шпионские заговоры. Ибо глупость

руководителей и происки врагов - это не

заслуживающие внимания мелочи. Вон в тех

же США президентами постоянно оказываются то

дебил, то маразматик, а краха США добиваются

спецслужбы половины стран планеты - но всё

это нисколько не уменьшает устойчивости

американского режима. Так что дело было

именно в системной экономической немощи СССР,

в отсталости его строя, в антинародности, в

эгоистичности настроек его режима. Если

качественных продуктов потребления простым

людям хватало бы, то СССР невозбранно

существовал бы ещё многие десятки лет - при

любой глупости верхов и кознях западных

спецслужб.

То есть мало из последних сил, потеряв

здоровье и молодость, как героический Павка

Корчагин, застроить страну электростанциями,

заводами, железными дорогами, космодромами,

научно-исследовательскими институтами и т.д.,

работа которых, увы, почти целиком направлена

на создание, расширение и совершенствование

вооружённых сил и внутренних войск. Нет,

мощное производство средств производства и

оружия, иметь, конечно, нужно, однако наряду

с ним нужно ещё, как те же США (то есть сие,

оказывается, вполне осуществимо), производить

достаточно много (или даже сверхмного - США

и Канада, напомню, кормили СССР излишками

своего зерна) качественных продуктов

потребления - мяса, колбасы, благоустроенных

квартир, одежды, обуви, видеомагнитофонов,

автомобилей, стационарных телефонов,

интересных (а не унылых и идеологически

выдержанных) книг, фильмов, телепередач и т.д.

Враждебный для КПСС, но вожделенный для нас,

простых жителей СССР, Запад производил всё

это, повторяю, в огромном и всё возраставшем

количестве. В то время как нас ненавистные

коммуняки держали в чёрном теле. При этом

очень плохо скрывая то, что сами потребляют

дефицит - в том числе и заграничного

происхождения - в три горла. Вопреки своим

же призывам излечиться от "вещной болезни".

Именно это лицемерие, двуличие коммуняк нас

особенно и бесило. Мы уж, глядишь,

как-нибудь простили бы им то, что

руководимая ими страна принципиально не

может изготавливать хорошие продукты

потребления, если они, коммуняки, служа нам

примером, сами жили бы в такой же нужде,

что и мы, простые люди. Однако коммуняки,

то есть главные члены КПСС, так называемая

"номенклатура", обитали в элитном жилье,

зачастую даже в закрытых от посторонних глаз

посёлках с вымуштрованной охраной,

передвигались на самых крутых - вплоть до

иномарок - машинах с профессиональными

шофёрами и не стояли вместе с нами в длинных

очередях в полупустых магазинах, а с

удобством отоваривались по льготным ценам в

набитых дефицитом спецраспределителях.

На всякий случай: я вовсе не оборзевший

поклонник роскоши, не капризный поборник того,

чтобы в магазинах было пятьдесят видов колбасы

или сорок марок автомобилей, как сегодня.

Нет, нормальному человеку вроде меня достаточно

и одного вида колбасы - но только, разумеется,

хорошей, как в магазинах Москвы 1970-х и

начала 1980-х годов.

В общем, мой потребительский идеал - это

всего лишь набор товаров на прилавках советской

Москвы. К сожалению, данного не шибко

амбициозного потребительского идеала не было

на 99% остальной территории СССР.

Ради справедливости: в Москве пищевая

промышленность находилась на высочайшем уровне:

московские овсяное печенье, конфеты "Маска",

козинаки, колбАсы "Столичная" и "Московская",

"Лимонад", "Ситро" и "Крем-сода" - это образцы

вкусового качества. Хорошо, что мне довелось

всё сие попробовать. Но в других городах СССР

ничего близкого по уровню к московскому, увы,

не производили. (А на прилавки обычных

магазинов этих других городов ничего из

произведённого дефицита, повторяю, не попадало.)

Кстати, сторонники сохранения СССР, точнее,

его феодального строя, утверждают, что в стране

перед её развалом не было никакого

экономического кризиса потому, дескать, что

ВВП СССР до последнего момента его, СССР,

существования продолжал нормально расти. То есть,

мол, экономика СССР вовсю развивалась и т.п.

Но это утверждение, конечно, либо огромная

глупость, либо бездарное передёргивание фактов.

Да, до сАмого конца СССР его ВВП действительно

продолжал расти, - но только совершенно не в том

направлении, которое было нужно простому народу.

Нам, простым людям, были нужны потребительские

товары, но их, увы, становилось как раз всё

меньше и меньше. А всё больше и больше в стране

становилось гор оружия и средств его

производства. За счёт чего и рос общий ВВП. Но

мы, голодные простые люди, просто физически не

умеем питаться атомным зарядами и

ультрацентрифугами для их производства.

Для ясности: я вовсе не противник тяжёлой

промышленности, я обеими руками за неё, но,

повторяю, наряду с тяжёлой промышленностью

должны быть развиты и промышленности лёгкая с

пищевой. Которые у нас, увы, влачили жалкое - по

сравнению с Западом - существование.

Сегодня горе-теоретики типа Сергея Михеева,

Владимира Соловьёва, Андрея Фурсова и иже с

ними утверждают, что время правления Брежнева

и его последышей было "лучшим в истории страны"

по той причине, что в магазинах, мол, "всё

было". Тем не менее, по словам горе-теоретиков,

неблагодарный народ непонятно почему проявлял

недовольство наличной ситуацией, слушал "вражьи

голоса" и при первой же возможности поддержал

свержение якобы замечательного СССРовского

режима.

Однако непонятное для горе-теоретиков поведение

простого народа в СССР объясняется тем, что у

упомянутых теоретиков очень узок кругозор, зато

имеет место море тупого эгоизма. Ибо во

времена СССР эти горе-теоретики жили отнюдь не

в провинциях нищавшей страны, а непосредственно

в Москве, в столице с её нормальным снабжением.

И как Москва ни была велика, но её население

составляло лишь несколько процентов от населения

остальной страны. Которое московского снабжения

отродясь не видывало и потому испытывало всё

бОльшую злобу по отношению к антинародному

СССРовскому режиму. Повторяю: горе-теоретики при

Брежневе и его последышах с удовольствием ходили

по замечательным московским магазинам и не

обращали никакого внимания на то, как плохо

живёт простой народ на остальной территории

СССР.

А недавно ещё от одного московского по рождению

горе-теоретика я услышал дифирамбы СССР и

утверждение, что, мол, в корнягу оборзевшие

жители СССР капризно хотели иметь "американские

джинсы, кроссовки и журналы" и потому свергли

ненавистный СССРовский режим. Это, как обычно,

тупое враньё. Мы, жители СССР, конечно, слышали

про американские джинсы, кроссовки и журналы,

но целью нашей жизни эти атрибуты московской

роскоши никогда не были, мы за ними не ездили

массово в Москву на электричках, поездах и

междугородних автобусах. Массово в Москву

простой народ ездил только за элементарной едой,

которой сегодня, слава нашему нынешнему

руководству, наконец-то забиты все магазины.

Ну и последнее: если сегодня пустить с прежней

густотой по радио и по телевидению пустозвонные

передачи типа "Ленинский университет миллионов",

натужные, вымученные песни типа "Запишите меня в

комсомол" или "Слышишь, время гудит - БАМ", а

также деревянные репортажи про перевыполнение

плана по обмолоту зяби "в третьем, решающем году

пятилетки", то через полчаса взвоет любой

нынешний СССРник. А кто не взвоет, пусть едет в

Северную Корею. Где, по слухам, СССРовские

порядки не изничтожены до сих пор.

4. Моё знакомство со спекуляцией

Как утверждал некто Николай Ленин,

"спекуляция есть правильная торговля". К

сожалению, в СССР торговля, как отмечалось,

являлась большей частью не "правильной". А

так называемой "советской". То есть и не

торговлей вовсе.

Сие означает, что в СССР официально

приобрести нужные товары было крайне непросто.

А иногда и вообще невозможно. Ибо заведения,

называвшиеся магазинами, обычно либо держали

на полках безусловную дрянь, либо просто

пустовали.

Того же, кто пытался удовлетворять потребности

жителей СССР в частном порядке,

правоохранительные органы преследовали

уголовно. Например, давая немалые тюремные

сроки. А то даже и расстреливая.

********************************************

В одну из суббот 1981 года я отправился за

колбасой и мясом в Москву. Это была очередная

ежемесячная поездка.

Купив билет на электричку, я начал выбираться

из толпы рядом с кассой и вдруг почувствовал,

что в моём кармане шарит чья-то рука. Я

схватил эту руку за запястье, повернулся к

вору и едва успел уклониться от удара в челюсть.

На лице стоящего передо мной карманника

отражались досада вперемешку с яростью. Однако

через секунду вор прекратил вырвать руку и

испуганно заулыбался, глядя куда-то за мою

спину. Я обернулся и увидел двух милиционеров,

направляющихся к кассам.

- Ну что, сдашь меня ментам? - обречённо

спросил меня карманник.

- Следовало бы, конечно, - процедил я в ответ.

- Да только времени нет. Ты и без меня скоро

залетишь, Криворучкин.

С этими словами я отпустил незадачливого

воришку и пошёл на перрон дожидаться

электричку.

Занять место на сиденье мне не повезло, и я

встал в проходе вагона, готовясь скучать три

с половиной часа.

- Пойдём в тамбур, покурим, - толкнул меня

кто-то в спину.

Я обернулся: покурить меня звал давешний

карманник.

Чувствуя своё силовое превосходство, я пожал

плечами и от нечего делать вышел в тамбур.

- Меня Толик зовут, - представился новый

знакомый, предлагая мне сигарету.

Я тоже назвал своё имя и сообщил, что не курю.

- Слушай, - с таинственным видом

поинтересовался Толик, - а ты за билет

сколько заплатил?

- Да как и все - два рубля десять копеек: мне

ехать до Москвы, - сказал я.

- А я заплатил только тридцать копеек, -

торжествующе произнёс Толик. - Хотя еду тоже

в Москву.

- Ну, значит, доедешь только до Колокши или

чуть дальше, - хмыкнул я: Колокша - это одна

из ближайших к Владимиру станций.

- Ничего подобного, у меня нормальный билет.

- Толик, хихикая, показал мне стандартный

бумажный прямоугольничек с надписью "2.10" в

нужном месте. - Так что доеду тоже до Москвы.

- Ты что: действительно заплатил только

тридцать копеек? - удивился я. - А в чём тут

хитрость?

- Потом расскажу, - победно пообещал Толик.

Как я вскоре заметил, ему постоянно нужно было

испытывать чувство превосходства. А кроме

того, у Толика всё имело хитрое объяснение.

Например, когда я поинтересовался, зачем

Толик, будучи пойманным за руку, попытался

меня ударить, он с поучающим видом сообщил

следующее:

- Когда бьёшь в морду, то рука из кармана

вылетает сама. И про карман все вокруг сразу

забывают. При том, что "карманка" - это сто

сорок четвёртая статья. За неё дают пять лет

и больше. А драка - это просто "хулиганка".

Чуть ли не самая лёгкая статья. За неё по

первой части дадут максимум год. А могут и

всего пятнадцать суток. Понятно?

- Вроде понятно... - протянул я: полученные

сведения не показались мне шибко полезными.

- А ещё нельзя всё время попадаться на одном

и том же, - добавил Толик. - Иначе поедешь

на "особняк". То есть на зону с особым,

самым тяжёлым режимом. Даже если залетишь по

мелочёвке, но в третий раз. К примеру, если

привлекут за неуплату алиментов первый раз,

то оштрафуют. Второй раз не заплатишь

алименты - дадут максимум условный срок. Но

попадёшься с теми же алиментами в третий раз

- наденешь полосатую робу. Представляешь,

какую подлянку мусорА придумали?

- Представляю... - кивнул я.

- Я тебя путёвым делам научу, -

покровительственно пообещал Толик. - Ты меня

ментам не сдал, а добро нужно помнить.

Мне пришлось опять кивнуть - мол, давай, учи.

- Вот смотри - ты деньги как добываешь? На

заводе небось вкалываешь? - спросил меня

Толик свысока.

- Ну да, - нехотя подтвердил я. - Ящики с

деталями в цехе гружу и вожу на тележке.

- Ящики-то тяжёлые? - поинтересовался Толик.

- Нет, не очень, - махнул рукой я. - От

тридцати до ста килограммов. Изредка бывают

и потяжелее.

- А-а, вон почему ты такой здоровенный: руку у

тебя из пальцев хрен вырвешь... - уважительно

хохотнул Толик. - Ладно, покажу уж, как бабки

влёгкую зашибать. Не боись, по чужим карманам

шарить не нужно.

- А ты почему же шарил? - задал я резонный вопрос.

- Сам не пойму, - признался Толик. - Чёрт

попутал. Я это дело вообще давно бросил. Ладно,

слушай: в Москве есть фирменные магазины

косметики - польской, чешской, болгарской. Бабы

от неё с ума сходят. И платят по два, по три, а

то и по пять рублей сверх госцены. А ещё эту

косметику можно предлагать в парикмахерские -

там её берут оптом. Но, правда, намного дешевле.

Зато можно сразу всё сбагрить. Ну как,

врубаешься?

- Врубаюсь... - подтвердил я.

- Только нужно, конечно, знать, чтО покупать, -

назидательно поднял палец Толик. - А не то

крупно пролетишь. Если накупишь того, что

никому не нужно.

Когда Толик говорил и затягивался сигаретой,

то обильно гримасничал и жестикулировал на

блатной манер.

- Толик, зачем ты строишь рожи? - спросил я.

- Они же привлекают лишнее внимание. И ещё:

можно как-нибудь обойтись без распальцовки?

- На зоне такое называют "весь на пантомиме",

- довольно ухмыльнулся Толик. - Или, короче,

"весь на понтах". И по-другому я разговаривать

уже не могу.

Оказалось, впрочем, что одними лишь "понтами"

выпендрёж у Толика не ограничивается. Когда

мы с моим новым знакомым вышли из электрички

и двинулись по перрону, оказалось, что у него

ещё и крайне неординарная походка, больше

всего смахивающая на стиль передвижения Чарли

Чаплина в его немых комедиях. Заметив, с какой

тоской я смотрю на его манеру шагать, Толик

похвалился:

- На зоне меня за одну только походку

приглашали чифирить.

Поскольку я работал в коллективе грузчиков,

среди которых имелось немало бывших

заключённых (см.

http://extracted-from-internet.com/my_weightlifting.htm#29),

то знал, что чифир - это сверхкрепкий

чай, один из разрешённых на зоне наркотиков.

Сверхкрепкий же он потому, что

пятидесятиграммовая пачка чая заваривается в

одной кружке.

Для Толика всё на свете мерилось зоной.

Например, он постоянно рассказывал - к

счастью для моего понимания, всё-таки почти

не "ботая по фене" (иными словами, не

пользуясь блатным жаргоном), - о зоновских

"прикупках", то есть провокациях, и о том,

как на них нужно правильно реагировать. Это

очень напоминало вопросики с подвохами,

популярные, когда я был маленьким, у

детсадовцев: "Ты за Луну или за Солнце? Ах,

за Луну? Значит, за фашистскую страну. А я -

за Солнце, за пузатого японца. А японец ни

при чём, он кидает кирпичом".

Параллельно рассказам про зоновские порядки

Толик обучал меня ремеслу закупки зарубежной

косметики. Он называл станции метро, куда

нужно попасть, и мы туда ехали. А выйдя из

метро, шли по каким-то улицам.

К сожалению, я оказался очень плохим учеником

и из Толикиной информации мало что запомнил -

возможно, потому что постоянно думал про свою

основную задачу: накупить колбасы и мяса. А

ещё мои уши захлёстывал поток зоновских

историй - часто действительно увлекательных.

Например, Толик с горечью рассказал о большой

редкости порядочных людей: пока его и других

осуждённых везли на зону в "столыпинском

вагоне", все они уверяли друг друга, что ни в

коем разе не пойдут на сотрудничество с

охраной лагеря. Но как только на зону прибыли,

все, кроме самого Толика, вступили в отряд

содействия администрации - причём без особого

давления с её стороны.

В тот день мы с Толиком побывали в трёх

фирменных магазинах: польском "Ванда",

немецком "Лейпциг" и югославском "Ядран".

Там Толик сдержал данное ещё в электричке

обещание и посвятил меня в свою тайну: как

платить за товары в разы меньше официальной

цены.

Всё оказалось основанным на несовершенстве

советской торговли. А именно: хотя тогдашние

денежные знаки подделать было очень сложно,

сии дензнаки непосредственно перед покупкой

обменивались в магазинных кассах на

совершенно примитивные в плане изготовления

чеки. Данные чеки представляли собой куски

кассовой ленты, сделанной из низкосортной,

чуть ли не обёрточной бумаги. Кассовый

аппарат печатал на такой бумажной ленте

цену товара, разделяя разряды рублей и

копеек точкой.

Повторю для примера, как выглядела "ценовая"

часть чека, являвшегося билетом для поездки

из Владимира в Москву: "2.10". То есть два

рубля десять копеек. Этот чек-билет Толик

подделал, как оказалось, следующим образом:

купил два чека-билета ценой "0.10" копеек

и "0.20" копеек, а затем вырезал двойку из

второго чека и аккуратно заклеил ею левый

нолик в первом чеке.

Для таких вырезательно-заклеивательных

операций Толик держал в кармане бумажный

пакетик с куском безопасной бритвы, которую

называл "мойка", и пузырёк с клеем - то ли

канцелярским, то ли клейстером.

В магазинах зарубежной косметики Толик

сперва намечал товары, которые нужно купить,

затем складывал цены этих товаров в единое

число, а потом пробивал в кассе несколько

мелких чеков с нужными для подделки цифрами.

После чего мы с Толиком выходили из магазина,

и в ближайшем подъезде он склеивал чек с

нужной суммой. Затем мы возвращались в

магазин, где Толик в одном из отделов магазина

и отоваривал свой поддельный чек.

- Если меня поймают, то у ментов нет даже

статьи за такую подделку, - победно хихикал

Толик.

Всё же повторять его подвиги меня совсем не

тянуло.

В магазине "Лейпциг" я не знаю зачем купил

тогда за 70 копеек мужской дезодорант "Дюр"

фирмы "Флорена". И он вот уже больше сорока

лет лежит нетронутым у меня в холодильнике -

только сама дезодорирующая палочка сильно

усохла.

Когда Толик закончил покупать косметику, то

поехал обратно на вокзал. Мне же ещё

предстояло срочно загрузиться мясом и

колбасой и затем успеть на последнюю

электричку во Владимир. Перед расставанием мы

с Толиком договорились встретиться на

следующий день, в воскресенье, у Золотых

ворот - это во Владимире очень приметное

место.

Встретившись, мы пошли в ближайшую

парикмахерскую, где Толик стал шушукаться с

одной из парикмахерш. Кивнув, она подозвала

двух своих коллег. Те немного поторговались с

Толиком, а затем забрали его товар и принесли

деньги.

- Смотри: перед поездкой у меня было меньше

пятёры, - похвалился Толик. - А теперь в

кармане больше сороковника.

Вскоре я Толика потерял - скорее всего, он

опять загремел на зону. Однако его способ

очень быстрого - даже если исключить

жульничество с магазинными чеками -

обогащения произвёл на меня, конечно, большое

впечатление.

5. Иркутский "Наследник"

Когда я был ребёнком, моя мать, работавшая на

полторы ставки медсестрой в здравпункте

завода, дома меня одного почти никогда не

оставляла. И потому моё детство прошло в

читальных залах владимирских библиотек.

В начале 1980-х я обнаружил, что стал плохо

запоминать тексты книг и что от их перепрочтения

получаю почти такое же удовольствие, как и от

первого чтения. А ещё через некоторое время

я узнал, что хорошие, то есть подходящие для

перепрочтения книги можно добывать путём сдачи

макулатуры (за двадцать её килограммов давали

талон на покупку дефицитного издания), а также

путём магазинных и личных книгообменов. И,

разумеется, путём покупки книг у спекулянтов.

Вскоре я и сам стал мелким книжным спекулянтом -

но, правда, тратящим все нажитые деньги на

собирание книг. И в итоге они почти вытеснили

меня из дома.

Жаргон владимирских книголюбов тех лет включал

в себя нарочито искажённые названия "базовых"

книг типа "Три Дюмы" ("Три Дюма"), "Две Динамы"

("Две Дианы"), "Тени исчезают в полночь",

"Сименон Гордый" ("Симеон Гордый") и т.д., а

также названия серий типа "рамки" ("Библиотека

приключений и научной фантастики"),

"бээмэлдэшки" ("Библиотека мировой литературы

для детей"), "бэкашки" ("Библиотека классики"),

"бэпэшки" ("Библиотека поэта"), "памятники"

("Литературные памятники"), "академки"

("Academia") и т.п. Кстати, "в размене" цена у

книг была существенно выше, чем "за нал".

Самым крутым книголюбом Владимира считался

Станислав Алексеевич Жинкин - очень приятный

в общении человек, работавший главным инженером

на заводе "Электроприбор". Жинкин собирал

"рамки" с самого начала этой серии,

с 1936 года - когда она называлась ещё

"Библиотека романов и повестей". За нужные ему

книги Станислав Алексеевич никогда не платил,

но зато предлагал крайне щедрые обмены.

Так уж получилось, что Станиславу Алексеевичу

никак не попадалась "рамка" "Наследник из

Калькутты". В то же время эта редкая толстенная

"рамка" имелась у старшего брата Жинкина, Юрия

Алексеевича. Который, в отличие от нас,

свихнувшихся книголюбов, любовью к сериям не

страдал, а ценил книги исключительно за их

содержание.

- Если у меня появился бы простой, несерийный

"Наследник из Калькутты", то я отдал бы свою

"рамку" Станиславу, - сказал однажды Юрий

Алексеевич в моём присутствии. - А пока

книжка нужна мне самому: я люблю её

перечитывать. Вообще, очень хочется подарить

мою "рамку" братишке. Но где найти ей замену?

Сколько стоит сейчас "Наследник" на чёрном

рынке?

- Семьдесят-восемьдесят рублей, - сообщил я.

- Семьдесят рублей на подарок Станиславу ко дню

рождения я уж не пожалел бы. За любого

"Наследника". Пусть даже несерийного - но,

разумеется, в более-менее приличном состоянии.

Этот разговор отложился у меня в памяти. И вот

однажды я случайно забрёл в магазин "Подписные

издания" - общепризнанно бесперспективный в

книгообменном плане - и на верхней полке его

книгообменного шкафа вдруг углядел "Наследника

из Калькутты" - правда, очень необычного.

У меня сразу перехватило дыхание. Стараясь

сохранять спокойствие, я попросил продавщицу

показать мне книгу. "Наследник" оказался

изданным в Иркутске в 1958 году и, кроме того,

почти не имел иллюстраций, которых, например, в

той же "рамке" очень много. (Теперь, кстати,

такой иркутский "Наследник" попадается в сотни

раз реже "рамки" и её несерийной копии,

изданной в Алма-Ате.)

- Это очень хорошая книга, - принялась

просвещать меня продавщица. - Я отдала за неё

"Библиотеку поэта" Руставели.

"БэПэшка" Руставели на самом деле ничего не

стоила. Моё сердце забилось ещё сильнее.

- Слушайте, а что если я принесу вам этого же

"Витязя в тигровой шкуре", но только уже из

серии "Библиотека всемирной литературы"? -

хитро спросил я.

"БэВээЛка" Руставели считалась с рыночной

позиции совсем плохой книгой, потому что стоила

по каталогу 15 рублей. То есть по госцене

никто, кроме самих магазинов, её не покупал.

- О, "Библиотека всемирной литературы"

замечательная подписка. Несите, я поменяюсь на

вашего Руставели, - кивнула мне наивная

продавщица.

Я поспешил домой и через час вернулся в

"Подписные издания", поменялся книгами и

получил при этом от магазина

почти 10 рублей (после сдачи в магазин

книги за 15 рублей мне досталось 12 рублей,

потому что 3 рубля книжный оставил себе

в качестве комиссии). А затем отвёз

"Наследника" к старшему Жинкину. Который

дал мне ещё 70 рублей.

Более удачных обменных операций с книгами я

больше никогда не проворачивал. А навыки в

спекуляции мне потом очень пригодились.

6. Первомайская демонстрация

В январе 1989 года по всему СССР стартовала

агитационная кампания, предварявшая выборы

народных депутатов СССР. До той агитационной

кампании советские люди принимали болтовню

тогдашних СМИ про гласность и про разность

мнений, про необратимость очередной перестройки,

про торжество странноватого "нового мышления"

и т.д. за очередную пропагандистскую трескотню.

То есть никто не воспринимал эти рассказы

всерьёз, считая их привычной ложью наших

правителей.

И вот в начале марта 1989 года я, вернувшись

вечером с работы, пошёл в наш Дом культуры

"Химзавода" - чтобы подпортить парой острых

вопросов официальное течение предвыборного

собрания одного из кандидатов в народные

депутаты СССР. Кандидата звали Анатолий

Петренко. https://supsov.narod.ru/HTML/D1515.HTML

И в итоге он те выборы выиграл. При

огромной народной поддержке. Ибо оказалось,

что Петренко - самый ярый критик

существовавшей тогда системы власти.

Это я обнаружил прямо на предвыборном собрании

- кстати, крайне немногочисленном, поскольку

не поддержанном комитетами КПСС.

Та предвыборная кампания Петренко просто-таки

распоясала владимирский народ. Сторонники

Петренко стали агитировать за него, например,

даже стоя в очередях.

С рассказом об удивительном Анатолии Петренко

и о его смелых обличениях наших правителей я

на следующий день в обеденный перерыв пришёл

в 11 цех к своему другу - фрезеровщику Сашке

Чикину.

- Меня уже давно бесит наше лживое руководство,

- выслушав меня, хмуро сообщил Сашка. - И

хватит, видимо, это скрывать: на первомайскую

демонстрацию обязательно выйду с транспарантом

против КПСС.

Я остолбенел от Сашкиной решимости: моего

протестного настроения хватало пока только на

то, чтобы злобиться на КПСС, сидючи на кухне,

да хихикать над антисоветскими анекдотами. Ну

и, конечно, читать книжки, разоблачающие

относительно недавние беззакония нашего

антинародного режима: "Повесть о пережитом"

Дьякова, "Годы и войны" Горбатова, "Барельеф

на скале" Алдан-Семёнова и др.

- Сашка, а давай выйдем на демонстрацию вместе,

- сразу воодушевился я, - и понесём твой

транспарант вдвоём?

Сашка, конечно, согласился. Но, как оказалось,

сам лозунг для транспаранта ещё не был придуман.

Тогда я пошёл за советом обратно в свой цех к

Володе Муравьёву - очень дельному человеку,

который имел два высших образования, но из

диссидентских, протестных соображений работал

слесарем.

После долгих, многодневных обсуждений более и

менее радикальных вариантов Володя

порекомендовал написать следующий лозунг: "Мы

за реставрацию Советской власти".

Сегодня эти слова кажутся совершенно блёклыми.

Но когда мы пришли на первомайскую

демонстрацию 1989 года и развернули наш

транспарант, в колонне завода "Автоприбор"

спереди и сзади от нас образовалась пустота

длиной метров сорок.

Каждые пять минут к нам подскакивали

разнообразные партработники и с гневом

спрашивали: кто надоумил нас изготовить и нести

несогласованный лозунг, и что он означает?

Разве у нас в стране, мол, не Советская власть?

На это мы с Сашкой с удовольствием отвечали,

что никакой власти выборных Советов в нашей

стране нет. Поскольку их давно подмяли под себя

никем не выбираемые, а назначившие сами себя в

руководители чиновники партийных комитетов.

Партработники кричали, чуть ли не выпрыгивая из

штанов, что мы несём полную чушь. Потому,

видимо, что являемся матёрыми провокаторами на

службе у врагов Родины.

- Вы кем работаете? - раз за разом с подозрением

задавали нам вопрос партаппаратчики.

- Я - фрезеровщик 11 цеха завода "Автоприбор", -

представлялся Сашка.

- А я работаю грузчиком в 16 цехе "Автоприбора",

- говорил я и, в свою очередь, спрашивал

партаппаратчика: - А кем работаете вы?

После этого вопроса все партаппаратчики со злобой

отбегали. И понятно, почему: КПСС называла себя

партией рабочих, рабочего класса. То есть как

раз таких людей, как Сашка и я. А вот

партаппаратчики принадлежностью к рабочему классу

похвастать не могли. Поскольку были чинушами. То

есть при сравнении классовой принадлежности

выявлялось наше с Сашкой полное превосходство.

Получалось, что партчиновников, маскирующихся под

рабочих, обличают два настоящих гегемона.

Возможно, чиновников смущало ещё и то, что мы с

Сашкой довольно крупные ребята. И физически

развитые: Сашка - бывшей борец, я же занимался

штангой и за пару лет до описываемого момента жал

лёжа 140 кг и приседал с весом 200 кг (нужно

признать, что физкультура и спорт в СССР являлись

тем немногим, что было развито на зависть

остальному миру). Разумеется, на чиновников

действовали не сами наши габариты, а то, что мы

походили на мускулистых рабочих с агитационных

плакатов, которые в советское время висели на

всех углах, призывая строить коммунизм, ответить

делом на заботу партии, перевыполнить пятилетний

план и т.д. То есть сама наглядная агитация

призывала уважать таких, как мы.

Через некоторое время нас попросили оставить

автоприборовскую колонну и занять место между

нею и колонной завода "Точмаш". Чтобы

напряжённость не росла, мы согласились и пошли

между хвостом одной колонны и головой другой. В

промежутке, размером не меньше ста метров.

Редкие прохожие на тротуарах таращились на нас,

а потом либо испуганно отворачивались, либо,

смеясь, кивали и показывали большой палец.

У стадиона "Торпедо" к нам подошли люди в штатском

и, предъявив удостоверения сотрудников КГБ,

порекомендовали отойти в сторонку. Оказалось что

для нас, никак не реагирующих на бессильные угрозы

партократов, приготовили встречу с ветераном войны.

К несчастью для комитетчиков, дедок был уже в

стельку пьян и вместо нормальных уговоров изрыгал

только проклятья.

- И тебя, - тыкал он пальцем в Сашку, - и тебя, -

показывал он на меня, - я поставил бы к стенке.

На Сашкин вопрос, в каких войсках дедушка служил,

ветеран ничего не ответил. Очень похоже, что

войну он провёл в заградотрядах, то есть не

рисковал жизнью на передовой, а, угрожая

расстрелом, гнал на передовую простых

красноармейцев. Когда мы спросили об этом

напрямую, стоявшие рядом комитетчики смутились и

пошли по своим делам.

Мы дождались прохода колонны "Точмаша" и заняли

место между нею и колонной ещё одного завода -

"Электроприбор". И дошли так до Золотых ворот.

И там нас уже наконец остановили милиционеры -

пообещав пойти на физический контакт. Но, как

впоследствии выяснилось, эти ребята в себе

полностью уверены не были: примерно километром

дальше, на площади Свободы, где демонстрантов

приветствовало с трибун руководство области и

города, дежурили пожарная машина и фургон со

спецназом.

Забегу немного вперёд: мы с Сашкой участвовали

ещё в двух демонстрациях - 7 ноября 1989 года

и 1 мая 1990 года, - но эти наши выступления

воспринимались всё менее и менее протестными.

А потом демонстрации по тоталитарным поводам и

с тоталитарным содержанием во Владимире вообще

прекратились. Кстати, на каждую новую

демонстрацию Сашка был вынужден изготавливать

транспаранты уже то из чёрной, то из синей

ткани, потому что традиционный для транспарантов

красный сатин из магазинов, как и многое другое,

успел тогда исчезнуть.

А ещё в апрельский субботник 1990 года мы ночью

втихаря повесили над крыльцом нашего завода

плакат "Пятилетку - за три дня". И потом стояли

на пути рабочих на территорию завода со

склеенным из картона большим "Ленинским

брёвнышком", которое для хохмы предлагали

поносИть вместе с нами всем желающим. Но к

нашей субботнической акции никто так и не

присоединился. Ведь на самом деле в субботниках

последних лет СССР не было уже ничего "ленинского"

и "коммунистического", то есть бескорыстного: за

участие в субботнике начальство давало покорным

работникам отгул.

7. Неформалы объединяются

В городе о нас с Сашкой пошли слухи. Однажды

меня в цехе нашёл какой-то мужчина и с

таинственным видом передал телефонный номер.

Я тут же отправился в кабинет к мастерам

нашего цеха, у которых стоял городской

телефон, и позвонил оттуда по переданному

номеру.

С другого конца провода мне ответил Виктор

Поплавский, кандидат химических наук и

неформальный марксист.

http://www.dslib.net/macro-molekuly/issledovanie-processov-poluchenija-acetatov-celljulozy-v-prisutstvii-formaldegida.html

Через него мы с Сашкой познакомились с двумя

другими неформальными марксистами - с

хирургом из Коврова Виталием Елисеевым,

"врачом-экстремистом", как его величало

начальство, и со слесарем тракторного завода

(а по образованию военным переводчиком с

фарси) Николаем Пестышевым, старым

диссидентом.

http://artofwar.ru/k/kljukin_gennadij_nikolaewich/memuaryobudushem.shtml

Пестышев провёл пять лет в спецпсихушке

(иными словами, в психиатрической больнице с

тюремным режимом - увы, именно так жестоко в СССР

подавляли слишком смелое инакомыслие) за то,

что послал в Политбюро ЦК КПСС письмо с критикой

в адрес генерального секретаря Л.И.Брежнева.

Каждый пункт данной критики был подкреплён

многочисленными цитатами из классиков, то есть

из сочинений Маркса, Энгельса и Ленина. Семья

Пестышева, к счастью, оставленная жить в Москве,

куда Николаю запрещалось въезжать в течение

многих лет, поддерживала связь с самыми

передовыми тогдашними протестантами - например,

издававшими диссидентские журналы "Колокол" и

"Жернова".

Эти трое наших марксистов - Пестышев, Елисеев и

Поплавский - и стали ядром нарождавшихся во

Владимире неформальных организаций: отделений

"Мемориала", "Союза избирателей" и "Народного

фронта".

Мы же, прочие неформалы, были разношёрстной и,

увы, не всегда здравомыслящей толпой. Например,

один из представителей местного неформалитета в

конце концов начал называть себя "владимирским

казаком" и стал носить соответствующие наряды.

При всём при том что на Владимирщине казаков

отродясь не водилось.

К троим нашим марксистам мы, прочие неформалы,

относились двойственно: с одной стороны,

признавали их лидерство и восхищались

теоретической подкованностью. Но, с другой

стороны, они казались нам малость ненормальными.

Потому что марксизм считался идеологией

ненавистной КПСС, чьё господство и требовалось

свергнуть. А манера наших марксистов спорить

друг с другом, наизусть выдавая заумные цитаты

из классиков, выглядела точно странноватой.

Весь же остальной неформалитет читал, понятно, не

классиков марксизма-ленинизма, а "АиФ", "Огонёк",

"Новый мир" и прочие издания, ставшие в конце

восьмидесятых - начале девяностых годов жутко

протестными. Изюминками данных изданий были

выступления Гавриила Попова, Анатолия Собчака,

Леонида Абалкина, Павла Бунича, Юрия Афанасьева,

Святослава Фёдорова, Тельмана Гдляна, Абела

Аганбегяна, Отто Лациса, Роя Медведева, Николая

Петракова, Станислава Шаталина, Николая Травкина,

Андраника Миграняна, Егора Гайдара и других

тогдашних властителей дум. (Кстати, в основном

тоже марксистов. Или даже членов КПСС. А то и

бывших сотрудников газеты "Правда" и журнала

"Коммунист".)

Эти люди вызывали у меня и у прочих неформалов,

понятно, сплошное восхищение. А вот кто никому

вокруг меня не нравился, так это Борис Ельцин с

его опойной рожей и клоунской манерой говорить. В

Ельцине вызывало неприятие прежде всего то, что

он был слишком похож на алконавта Георгия Буркова.

И, как в итоге выяснилось, действительно являлся

безнадёжный алконавтом, пьяно выступавшим в

американском конгрессе, пьяно упавшим с моста

и т.д. Однако Ельцина вроде бы совершенно искренне

поддерживали наши кумиры-демократы Собчак, Попов,

Станкевич и др.

Почему они, образцы свободомыслия, ума, эрудиции

и красноречия считали этого недавно

перекрасившегося (из-за конфликта с Горбачёвым)

косноязычного партаппаратчика своим лидером - было

совершенно непонятно. Тем не менее, подчиняясь

негласной "демократической дисциплине", я задвинул

свои предпочтения и оценки подальше и тоже стал

агитировать за Ельцина, изо всех сил оправдывая

непонятки, в которые тот время от времени попадал.

И нет сомнений, что действовал я тогда совершенно

правильно. Потому как против партократов нужно

было выступать единым фронтом - иначе они могли

победить.

Кстати, сегодня в данном плане (в плане опасного

сепаратизма) главный вредитель для демократического

движения России - это Григорий Явлинский. Который

тупо и бесконечно капризничает по важнейшим для

объединения прогрессивных сил вопросам. Так что

если он не купленный провокатор, то точно самый

полезный для наших чинуш чистоплюй.

8. Сашкина акция

Любимые занятия штангой (см. мой

сайт http://olympic-weightlifting.ru) я был

вынужден бросить из-за многочисленных травм.

Сильнее всего меня беспокоил поясничный отдел

позвоночника, повреждение которого я каждодневно

обострял, работая грузчиком. К счастью, до

какого-то момента меня спасали

противовоспалительные лекарства.

Однажды я зашёл в аптеку на улице Полины Осипенко,

чтобы в очередной раз запастись

противовоспалительными бутадионом и реопирином. И,

стоя в очереди, услышал разговор между незанятной

продавщицей и странным мужчиной - как можно было

понять, её братом.

- Вижу, Валя, у вас во Владимире полный застой, -

сочувственно говорил мужчина. - Начальство

скрутило вас в бараний рог, и вы пикнуть не

смеете. А вот мы в Воркуте уже поставили

начальство на должное место.

- Простите, - послушав этот разговор, вступился я

за родной Владимир, - но застой у нас не совсем

полный. Потому что мы всё же немного

противодействуем начальству. Например, владимирцы

выбрали на Съезд народных депутатов очень

протестного человека. А ещё мы с другом малость

испортили коммунякам Первомай: пронесли по

городу транспарант с несогласованным лозунгом.

- Ребята, идите с такими разговорами на улицу, -

испуганно попросили нас аптекарши.

Мы с мужчиной вышли на улицу, и провожая меня до

дома, он рассказал о том, что происходит в

Воркуте.

На следующий день я побежал к Сашке передавать

полученные сведения.

- Представляешь, воркутинские шахтёры

самоорганизовались, разогнали старые профсоюзы и

выбрали стачечные комитеты. А потом угрозами

забастовок вынудили улучшить условия труда. И

заставили считаться с собой даже партаппарат

Воркуты: теперь жильё в городе распределяют не

чиновники, а совет рабочих. А ещё там какой-то

парень приковался цепью к большому флагштоку

перед зданием горсовета и несколько недель так

голодал.

- Как же этот парень выжил на морозе? - удивился

Сашка. - Воркута ведь за полярным кругом, верно?

- Во-первых, была уже весна, а во-вторых,

голодающего поддерживал весь город. Люди

разводили рядом с парнем костры.

- А зачем он вообще голодал? - спросил Сашка.

- Требовал справедливого решения конфликта с

начальством шахты.

- Ну и как, добился своего?

- Нет, так и не добился. Но зато потом парня

выбрали депутатом горсовета.

Через какое-то время у Сашки заболел отец, и на

лечение потребовались деньги. Поэтому мой друг

начал искать место с более высокой зарплатой.

На заводе "Точмаш" Сашке как опытному

фрезеровщику пообещали платить в месяц почти

на сто рублей больше, чем на "Автоприборе". Но

лишь при условии, что Сашка перейдёт на новую

работу срочно, в течение недели.

Сашка подал заявление на увольнение. Цеховое

начальство это заявление пообещало тут же

подписать, поскольку было радо как можно

быстрее избавиться от смутьяна.

Однако заместитель директора "Автоприбора" по

кадрам, узнав о Сашкиных проблемах, остановил

процедуру срочного увольнения. И явно из

вредности потребовал, чтобы фрезеровщик Чикин

перед расчётом отработал, как положено, два

месяца. Более денежная работа для моего друга

стала, таким образом, таять в тумане.

- Пристегнёшь меня вот этими цепью и замком к

турникету проходной? - спросил меня Сашка,

когда я в очередной раз пришёл к нему в цех.

- А то здесь все наотрез отказываются.

Выяснилось, что Сашка сделал уже и табличку,

которую собирался повесить себе на шею. На

табличке было написано "Я в собственности у

господина замдиректора".

На следующий день, когда утренний наплыв

заводчан, шедших на работу, кончился и

закрылись все турникеты, кроме дежурного, мы

с Сашкой вернулись из своих цехов в зал

проходной. Там я плотно завязал на Сашкином

поясе узел из цепи и пристегнул эту цепь

надёжным замком к толстой стальной трубе

одного из закрытых турникетов. Труба же

турникета была обоими концами вмурована в

бетонный пол.

Вахтёры, конечно, всполошились, но слишком

поздно: я ушёл с единственным ключом и для

верности зашвырнул его через забор в

протекающую рядом с проходной речку Ирпень.

В течение той смены я каждый час возвращался

в проходную, дабы полюбоваться на дело своих

рук. Всякий раз вокруг моего друга суетились

люди: одни с ним спорили, другие пытались

снять цепь.

За полчаса до завершения смены Сашка пришёл

ко мне в цех: начальство в конце концов

отыскало профессиональных спасателей, и те

легко справились с толстой цепью. Они

использовали огромные кусачки для

перерезания стальной арматуры при завалах.

Однако пока спасатели ещё не прибыли, Сашку

атаковали не только партократы с завода и

из города, но и комитетчики, и, конечно,

милиция. Последняя даже обыскала Сашку на

предмет припрятанного ключа от замка.

Что было особенно здорово, Сашкину акцию не

удалось утаить от населения города: кто-то,

видимо, нарушил служебный долг и позвонил

во владимирские СМИ.

Приехали и с местного радио, и из двух

областных газет. Взятое у Сашки

радиоинтервью в эфир, к сожалению, всё же

не пошло, зато газеты осветили происшествие

на нашем "Автоприборе" по полной программе.

Газета "Призыв", орган обкома КПСС, озаглавила

статью про Сашку "Фарс с цепями". Статья

представляла собой, понятно, бессильное

тявканье подзаборных шавок.

А вот "Комсомольская искра", уже начавшая

выдавливать из себя раба, написала про Сашку

сочувственно. Что отразилось и в заголовке её

материала: "Автоприборовский Прометей". Эта

публикация была даже украшена фотографией

моего бунтующего друга, обвитого цепью.

*********************************************

Переход Сашки на более денежную работу так и

не состоялся. А вскоре его отцу уточнили

диагноз - к сожалению, в худшую сторону: рак.

Лечить который оказалось уже бесполезно.

Что же касается протестной таблички "Я в

собственности у господина замдиректора", то

она долго хранилась у меня в шкафчике в

раздевалке, но потом потерялась.

Теперь, к сожалению, это не очевидно, но

в 1989 году слово "господин" для всех в

стране имело ещё чисто издевательский,

обвинительный смысл. И потому якобы

революционная выходка Владимира Ворошилова

из "Что? Где? Когда?", вдруг начавшего

претенциозно именовать знатоков "господин

Друзь" или "госпожа Гандилян", показалась

всем нормальным людям откровенно дурацкой.

Увы, никому из нас так и не предоставилась

возможность съязвить в ответ: "Никшни,

холоп Ворошилов".

Как ни печально, но к рупору очень часто

пробиваются вопиющие бестолочи. Которые не

могут уяснить себе, что если есть господин,

то должны быть и несчастные холопы, над

которыми господствуют. А также, естественно,

порют на конюшне.

Очень жаль, но люди, пробившиеся к рупору,

нередко лишь воображают себя шибко передовыми.

А на деле дико отсталы и рабы по натуре. Вся

их жажда перемен сводится к переползанию

из-под сапога старого угнетателя под сапог к

угнетателю новому. Лизание задницы этого

нового угнетателя мнится бестолочам

патриотичностью, а дозволение прославлять его

кажется свободой.

9. Журнал "Марксист"

Осенью 1989 года лидеры владимирского протеста

- Пестышев, Елисеев и Поплавский - съездили в

Москву на конференцию неформальных марксистов.

И привезли оттуда множество самиздатовских

материалов.

Самиздат тогда расцветал, и те авторы, что не

могли опубликоваться в центральной прессе,

печатали свои тексты на заводской и институтской

множительной технике. А затем распространяли их

среди единомышленников. Поэтому у нас, у

читателей, имелся неплохой выбор.

Мне тогда фактически навязали папку с кучей

материалов на белой и на папиросной бумаге. На

тексты, набитые цитатами из классиков, я,

разумеется, даже смотреть не стал, не хотел

вникать в эту занудную муть. Из остальных же

материалов моё внимание привлекли два.

Первый содержал малопонятную, но всё-таки

заинтересовавшую меня программу достижения

коммунизма, а также перечисление его ключевых

признаков. Возможно, эти листочки у меня даже

сохранились, но найти их, увы, уже невозможно.

Помню, что одним из признаков коммунизма в них

было названо "превращение производства в

природный процесс".

Второй материал представлял собой стопку из

ста с небольшим листов папиросной бумаги, густо

усеянных размытым машинописным текстом. Это

называлось журналом "Марксист" № 6-7. Я начал

читать в нём статью "При каком строе мы живём?"

и быстро нашёл там ответ на давно интересовавший

меня вопрос.

В мировой истории имеет место, на первый взгляд,

очень странная вещь: при античности уровень

развития многих обществ был неизмеримо выше, чем

в последующие Средние века. Которые даже

получили название "Тёмные". То есть в эти

"Тёмные века" немногочисленные дикари (например,

средневековый Карл Великий завоевал лангобардов

всего лишь полуторатысячным войском, в то время

как античный Дарий для битвы при Гавгамелах

выставил против Александра Македонского как

минимум двести пятьдесят тысяч воинов) прозябали

рядом с огромными и прекрасными сооружениями

древности, рассчитанными на обслуживание

огромных толп. А затем будущие титаны

Возрождения - возрождения как раз античности -

типа Леонардо и Микеланджело учились, копируя

замечательные античные статуи и считая

древнеримские сооружения творениями не людей, а

ангелов.

Однако такого перехода от огромных достижений

к почти беспросветной дикости, по идее, быть

не должно: ведь общество с течением времени,

как правило, растёт численно, а также

накапливает знания и предметы материальной

культуры. К дикости же людей обычно возвращают

либо жесточайшие завоевания-истребления, либо

масштабные природные катастрофы. Но ни

первого, ни второго с Древним Римом, с Древней

Грецией, с Древним Египтом и т.д. изначально

вроде бы не происходило.

Тем не менее, повторяю, средневековые общества

почему-то дико деградировали. Правда,

советская наука по традиции, тянущейся ещё от

классиков марксизма, требовала считать эту

деградацию переходом к более, дескать,

прогрессивным порядкам: от рабовладения - к

феодализму.

Так вот журнал "Марксист" предлагал избавляться

от догм. В частности, от ошибок, допущенных

классиками. И, например, признать одинаковыми

общественное устройство Древнего Рима времён

Республики и общественное устройство южных

штатов Америки до отмены рабства. Ибо в обоих

этих случаях имели место демократия в

политической сфере при лидерстве крупных

землевладельцев, преобладание в экономике

развитого рынка, а также доминирование в

производстве рабского труда. При всём при этом

наша официальная пропаганда, используя ошибку

классиков, требовала считать строй в южных

штатах США капиталистическим, а строй в

древнеримской Республике - рабовладельческим.

Иными словами, почти самой отсталой общественной

формацией. (И моя беда - то есть капитуляция

перед загадкой деградации средневековых обществ

- была как раз в том, что я слишком верил

официальной пропаганде, относился недостаточно

критично к её зомбирующим заклинаниям.)

Александр Хоцей - живший в Казани издатель,

редактор и основной автор "Марксиста" - цитат

из классиков почти никогда не приводил

(несмотря на то, что проштудировал собрания

сочинений Ленина и Маркса-Энгельса). И

именовал то, что применял при изучении

реальности, материализмом, материалистическим

подходом. То есть неуклонным подвёрстыванием

знаний под практику, под материальный мир. А

также призывал без сожаления избавляться от

заблуждений, менять более ошибочные модели

реальности на менее ошибочные.

Увы, мы, люди, очень часто поступаем как раз

наоборот: пытаемся корёжить практику сообразно

усвоенным догмам. То есть явно не

соответствующим реальности, но тем не менее не

подлежащим пересмотру, намертво затверженным

убеждениям. Именно это и происходит, когда

капитализм древнеримской Республики, игнорируя

бросающиеся в глаза факты, заставляют считать

"рабовладельческим" строем.

Кстати, сама "рабовладельческая" формация -

это тоже досадная ошибка, непоследовательность

классиков (Александр Хоцей обнаружил сие, как

я узнал в дальнейшем, ещё учась в Казанском

университете). Ибо формации зависят от

характера доминирующих в обществе орудий,

основных средств жизнеобеспечения:

натурального (орудия таковы, что каждый

работник изготавливает ими все продукты,

необходимые для его жизни, и избыточно

независимых работников здесь связывает в

общество в первую очередь бюрократия, феодалы,

то есть самовластные управленцы), товарного

(орудия таковы, что каждый работник

изготавливает ими всего один продукт, но зато

в большИх количествах, и работников тут

объединяет в общество в первую очередь рынок,

арена обмена продуктами) или общественного

(орудия таковы, что каждый работник

изготавливает ими в огромных количествах лишь

часть одного продукта - например, кольцо для

поршня для двигателя автомобиля, - а весь

сложный продукт, то есть целый автомобиль,

изготавливает сразу всё общество [или даже

много обществ], и тем самым работников

связывает в общество прежде всего совместное

производство почти каждого продукта).

Внесистемная же "рабовладельческая" формация

придумана классиками, увы, на основе способа

принуждения работника - в данном случае на

основе рабства (которое имело место как при

капитализме, так и при феодализме - например,

в Латинской Америке времён "Рабыни Изауры").

Но ведь существовали и другие широко

распространённые способы принуждения

работников - например, кабала, барщина,

отработка и т.д. К счастью, никто пока не

настаивает в связи с этим фактом на

существовании новых, невиданных доселе

общественных формаций типа "кабальной",

"барщинной" или "отработочной".

Что же касается средневековой деградации -

которую Маркс и Энгельс, вопреки очевидности,

объявили прогрессом, переходом к якобы более

прогрессивному общественному укладу - то она

имеет следующее объяснение. Если коротко, то в

Древнем Риме и Древней Греции люди добились

слишком больших для того времени (точнее, для

того уровня развития орудий) успехов в

эксплуатации природной среды. И в итоге за это

поплатились. Ведь население Древнего Рима

продолжало бурно расти даже тогда, когда Италия

уже давно не могла снабжать себя хлебом и во

всё бОльших объёмах выкачивала его из нищающих

провинций. Природная среда как бы "надорвалась"

и в конце концов не смогла содержать прежнее

количество людей на прежнем уровне потребления.

Подобное уже случалось в истории - например,

первобытные люди в Европе и в Северной Азии

научились охотиться на мамонтов и на прочих

крупных животных палеолита настолько хорошо,

что полностью их истребили. И, столкнувшись с

бескормицей, тоже вынужденно откатились в

плане численности и культуры далеко назад.

Что же касается общественного строя,

существовавшего в СССР, то, как утверждала

статья в "Марксисте", это был никакой не

социализм. А феодализм, то есть

бюрократический, монархический строй с

несменяемым, не выбираемым снизу

руководством - такой же, какой имел место

ещё в Шумере и в Древних Египте, Иране,

Индии, Китае, а также в государствах майя,

инков и ацтеков, в Византии, на Руси и т.д.

Соответственно, обстановка в нашем

производственно развитом СССР требовала не

деградации в виде перехода от прогрессивного

социализма к отсталому капитализму, а,

наоборот, развития. То есть перехода к

прогрессивному капитализму (до коммунизма

же нам, увы, ещё крайне далеко) от

допотопного феодализма.

Пока я читал напечатанные в "Марксисте"

материалы, случилась замечательная вещь: моя

дурость несколько уменьшилась.

До того момента я как любитель протестовать

был откровенно диковат. То есть в спорах и

при агитации слишком часто полагался на эмоции,

на р-р-революционный напор. Но, увы, не на

разум, не на логику, не на знания, не на

отстранённое от эмоций убеждение.

Кроме того, до знакомства с материалами

"Марксиста" мне жутко нравилась замудрёнщина -

лишь бы у неё был разоблачительный оттенок.

Если обличающий наших правителей материал из

"Огонька" или "Нового мира" автор излагал

непонятными для меня, но зато учёно

выглядящими словами, то я прямо-таки кайфовал

при чтении. То есть мой тогдашний бестолковый,

неразумный, доразумный настрой был печально

близок к чисто религиозному фанатизму. Который

к положительным переменам чаще всего не

приводит.

Тексты же "Марксиста" не содержали пустой

замудрёнщины, а также жонглирования модными

тогда выпендрёжными словечками типа

"парадигма", "маргинальность", "этатизм",

"харизма", "сакральный", "менталитет" и т.д.

Мой друг Сашка Чикин шутил по поводу

последнего словечка:

- На митинге с плакатами над головами стоИт

неформалитет, а его с дубинками в руках

окружает менталитет.

В текстах "Марксиста" всё, повторяю, было

выражено непретенциозно и понятно. Например,

там, где замудрёнщики употребили бы свой

"менталитет", в "Марксисте" применялось

выражение "склад ума". Вместо слова

"сакральный" писалось "священный", вместо

"маргинальность" - "крайность позиции",

вместо "этатизм" - "государственничество"

и т.д.

Но главным являлось, конечно, то, что

"Марксист" постоянно подбивал читателей ни

в грош не ставить личные авторитеты и

доверять лишь практике и отражению её

связей - логике.

В итоге я стал выписывать журнал "Марксист"

сразу в двух экземплярах, оба которых давал

читать всем желающим. Но, к моему огромному

удивлению, замечательные материалы

"Марксиста" высоко оценил только мой друг

Сашка.

Пестышев, Елисеев и Поплавский считали

журнал легковесным, недостаточно опирающимся

на наследие классиков. Остальные же

владимирские неформалы не могли одолеть,

как правило, даже одной страницы "Марксиста":

стоило им лишь встретить слова типа

"эксплуатация" или "угнетение" - которые в

своей пропаганде широко применяла и

ненавистная КПСС, когда критиковала Запад, -

как принимались правоверно ругаться и

захлопывали журнал.

А зря. Ведь он полон замечательных

обществоустроительных идей. Например,

Александр Хоцей предложил несколько небывало

демократичных вариантов партийного

строительства. А также такую систему

самоуправления, при которой руководители

общества принципиального не могут

узурпировать власть.

Идея тут следующая: пусть законодательные,

исполнительные и судебные органы формируются

как угодно: хоть выборами снизу раз в

несколько лет, хоть назначением по жребию

или по очереди. Но только эти органы должны

быть отстранены от распоряжения основными

средствами насилия. То есть от распоряжения

армией, внутренними войсками, ОМОНом и т.д.

Для контроля же над этими основными

средствами насилия граждане страны раз в год

выбирают на один срок (и при необходимости,

естественно, легко отзывают) особый комитет,

никак не связанный с обычными управленцами.

Этот особый комитет занят, повторяю, только

руководством армией и пр. А остальным

обществом, соответственно, не руководит ни в

малейшей степени.

Исполнительные же, законодательные и

контролирующие структуры управления обществом

тут по большому счёту безвластны, поскольку

основные средства насилия им не подчиняются.

Ведь власть - это способность заставить,

принудить, навязать своё желание-решение. В

человеческом обществе данная способность

обеспечивается, как известно, в конечном

счёте через насилие или через угрозу его

применить. Соответственно, без поддержки

военизированных структур переворот в свою

пользу не совершишь. Об этом известно с

древнейших времён, что отражено, например, в

римской максиме "Telum dat ius" ("Оружие даёт

право") и в цитате Мао "Винтовка рождает

власть".

А если у структуры, управляющей обществом

- например, у исполнителей - всё-таки

появляется потребность применить где-либо

основные средства насилия, то эти исполнители

обращаются с просьбой к избранному народом

особому комитету. Который уже и решает:

отдавать ли приказ военизированным

структурам? А если отдавать, то какой?

Повторяю: военизированными структурами тут

распоряжаются вовсе не люди, управляющие

обществом. А особый коллективный орган.

Отдельно сформированный народом. При помощи

частых перевыборов, кадровых назначений. И

потому покорный, подчинённый только народу.

А вовсе не структурам, управляющим обществом.

При обычной же демократической системе всё

устроено по-допотопному. А именно:

средствами насилия могут распоряжаться сразу

все три ветви управления обществом. А

узурпировать власть, отнять её у народа им

мешает, как принято считать, их конкуренция,

их "сдержанность" и "противовесность".

Но тут всегда есть немалая вероятность,

опасность, что "противовесные" ветви

управления всё же сговорятся и совместно

подомнут под себя народ, направив на него

войска. Тем более что даже на раздувшемся

от самомнения Западе исполнительная и

судебная ветви управления чаще всего не

выбираются народом. А тупо назначаются

законодателями, а то даже и исполнителями. И

тем самым полностью зависят от них. А значит,

никогда и не попытаются их "сдержать".

10. Агитация против коллективного договора

Рабочих "Автоприбора" потихоньку начали

охватывать протестные настроения. Поэтому нас с

Сашкой выбрали делегатами на ежегодное

профсоюзное собрание завода. На таких собраниях

большинством делегатов утверждаются договоры

администрации с остальными работниками.

Эти договоры называются коллективными. Они

содержат разрешения или запреты на бОльшую или

меньшую эксплуатацию рабочих и на больший или

меньший произвол администрации.

К сожалению, делегатами на заводских собраниях

по принятию коллективных договоров почти всегда

оказываются представители самОй же

администрации. А также её холуи, так

называемые "профсоюзные активисты".

Не стало исключением и то собрание, на котором

оказались Сашка и я. Как мы с ним ни

протестовали, как ни брыкались, подконтрольное

начальству собрание проголосовало за

стандартный договор, который разрешал

принуждать рабочих трудиться сверхурочно в

любые смены и во все выходные. Но в то же

время позволял администрации единолично

распределять всю сверхплановую прибыль - ежу

понятно, в чью пользу.

Раздосадованные проигрышем, мы с Сашкой

всё-таки не сложили оружия и прямо в тот же

вечер вернулись с собрания на завод. Ведь по

вечерам и даже по ночам завод не пустует и

не останавливается, а продолжает выпускать

продукцию.

Соответственно, мы решили, не мешкая, собрать

под нашей разоблачительной петицией как можно

больше подписей работников второй смены. А с

утра, опередив профсоюзных активистов,

отнести эту петицию в заводскую многотиражку,

газету "Автоприборовец".

Дело в том, что редакторша многотиражки хотя

ещё продолжала во многом слушаться

руководителей завода, но, как и большинство

представителей тогдашних СМИ, всё сильнее

колебалась и обретала трепет перед народом. А

потому наряду с прежней гос.пропагандой

иногда печатала уже и наши разоблачительные

заметки, обычно заканчивавшиеся грозными

словами типа "Александр Чикин и

ещё 68 подписей".

Стало быть, мы с Сашкой пришли в пятый цех -

самый большой на "Автоприборе". Работницы

цеха сидели по обеим сторонам конвейеров и

прилежно собирали автомобильные датчики

уровня бензина, спидометры, тахометры и прочие

приборные доски. Возможно, работницы о нас с

Сашкой даже слышали, но в лицо точно не

знали.

Мы двинулись с листами нашей рукописной

петиции вдоль самого большого конвейера: Сашка

с одной стороны, я с другой.

Я по очереди подходил к женщинам своей стороны,

представлялся и, приблизившись, дабы мою речь

не перекрывал шум станков и шипение сжатого

воздуха из пневматических прессов, простыми

словами и без нажима рассказывал о только что

закончившемся собрании. А затем объяснял, какой

отвратительный, антирабочий коллективный

договор на нём принят. После чего зачитывал

нашу протестную петицию и предлагал поставить

под ней подпись. Но женщины одна за другой

отказывались это сделать. И вообще поглядывали

на меня с явным подозрением.

Разговаривая с очередной, четвёртой по счёту

работницей, я стал краем глаза посматривать,

что происходит на Сашкиной стороне: может

быть, женщины пятого цеха просто не доверяют

чужакам?

Но у Сашки работницы, напротив, буквально

кидались подписывать петицию. И потому он

уже ушёл далеко вперёд.

Когда, несмотря все на уговоры, мне отказала

в подписи и четвёртая работница, я плюнул на

бесполезное занятие и пошёл смотреть на

Сашкины действия во всех подробностях.

Действия эти оказались следующими. Сашка

подходил к ещё не обработанным женщинам и уже

издали без каких-либо вступлений-объяснений

принимался, размахивая руками и бешено

сверкая глазами, громко и беспорядочно

костерить начальство, в очередной раз

объегорившее своих несчастных подчинённых.

Поначалу женщины с понимающими улыбками

переглядывались и перемигивались по поводу

очевидной Сашкиной психованности. Однако уже

через полминуты дикий Сашкин напор полностью

их завораживал. Женщины вскакивали с рабочих

мест и принимались вторить моему другу, точно

так же гневно размахивая руками. А затем

подбегали к листку с петицией и ставили

подписи.

В какой-то момент я заметил, что Сашкин

листок подписывают и те женщины, которых не

удалось уговорить мне. Когда одна из них

вернулась на своё рабочее место, я подошёл к

ней и спросил: почему она не поставила

подпись сразу на моём листке?

- Так ведь вы говорили непонятно что. А этот

парень сразу всё нормально объяснил.

Вскоре мы с охрипшим Сашкой уже выходили из

пятого цеха, унося заполненные подписями

листки.

- Слушай, Сашка, - поделился я сомнениями с

другом, - тебе не кажется, что мы достигли

намеченного всё-таки не совсем правильно?

Ведь самоуправление требует от людей

взвешенных, хладнокровных решений. А напором

и надрывным криком человека можно склонить,

судя по всему, к очень разным поступкам. В

том числе и к объективно ему невыгодным.

- Ты имеешь в виду, - с трудом проговорил

охрипший Сашка, - что я мог убедить женщин

подписаться за что-нибудь вредное для них?

Ну нет, это невозможно.

Я рассказал Сашке, что спокойное убеждение на

работниц вообще не действовало. А, наоборот,

вызывало лишь недоверие.

- Ладно, - устало махнул рукой Сашка, -

главное, что мы всё-таки собрали подписи. И

завтра, быть может, попортим кровь начальству.

Но я с тех пор стал всё чаще задумываться о

том, какими средствами мы добиваемся перемен

и будет ли у этих перемен успех.

11. Зеркальные превращения

Занимаясь собираем личной библиотеки в первой

половине 1980-х, я познакомился со Славой

Димашовым - очень простым в общении и в то

же время начитанным, грамотным парнем,

примерно моим ровесником. Димашов ни от

кого не скрывал, что служит в КГБ, но о

своей работе, разумеется, никогда не

рассказывал.

Слава фанател от серии "Библиотека поэта" и

собрал её почти всю, кроме самых тяжёлых

томов: сборников произведений Пастернака и

Саши Чёрного. За эти книги Димашов предлагал

целые подписки типа восьмитомника "Тысяча и

одна ночь", десятитомника Жорж Санд или

двадцатитомника Вальтера Скотта. Однако

"бэпэшки" Пастернака и Саши Чёрного были уже

давно расхватаны, и расставаться с ними

никто не желал.

Перестав собирать книги, которые почти

вытеснили меня из дома, я Славу из виду

потерял. А когда случайно встретил уже

в 1989 году и рассказал о своём новом

увлечении - борьбе с КПСС, - Димашов

отреагировал на мой рассказ следующими

словами:

- Не стоит быть таким непримиримым. КПСС -

это здоровый организм. Мы в КГБ все

коммунисты, беспартийных у нас нет. Тем не

менее в нашей партячейке очень прогрессивные

настроения. Вот увидишь: КПСС демократизирует

себя сама. И станет лидером положительных

перемен.

Я со Славой, разумеется, не согласился,

сказав, что КПСС, как показывает многолетняя

практика, только могила исправит. Поскольку

это чисто бюрократическая, самоназначенная

структура. Которая без внешнего давления от

власти никогда не откажется. А вот

освободившийся от ига КПСС народ сможет

замечательно управлять своей жизнью и без

бюрократов-коммуняк.

Слава терпеливо улыбнулся и развёл руками:

было очевидно, что меня, такого озлобленного,

всё равно не переубедишь.

Прошло около полутора лет. За это время мы,

неформалы, с огромным энтузиазмом учредили

такие замечательные организации, как

"Владимирский народный фронт" и

"Владимирский союз избирателей". Вот только

первые же их заседания стали и последними:

больше "Народный фронт" и "Союз избирателей"

ни разу, увы, не собрались.

Причём произошло сие вовсе не из-за происков

злокозненной КПСС - диктатуру которой в

стране вскоре законодательно отменили. А

просто по причине нашей общей рабской

пассивности.

Мы, доморощенные любители демократии, были,

увы, коварно обмануты нашим народом. Который

первое время со страшной силой интересовался

самоуправлением и политикой - что внушало

всем нам самые радужные надежды.

К сожалению, с не менее страшной скоростью

наш народ в подавляющем своём большинстве

"устал от политики" и начал считать её

"грязным делом". Но закавыка в том, что

демократия - это вовсе не усилия окрылённой

благими намерениями кучки защитников народа.

А грамотные политические действия самогО же

народа по отстаиванию собственных интересов.

Последнего мы от народа так, к сожалению, и

не дождались. Ибо наш народ оказался

состоящим, увы, почти полностью из людей, не

представляющих жизни без привычных цепей,

без священного трепета перед начальством.

В двух заключительных номерах "Марксиста"

Александр Хоцей обо всём об этом с грустью и

написал. А также предсказал, что не

завоёванная народом, не выстраданная и потому

не ценимая им демократия очень скоро будет

ликвидирована. И что всё в стране вернётся в

прежнюю бюрократическую колею. Но только уже

с кромвелистско-бонапартистским оттенком.

Иными словами, с настроем властей опираться в

значительной мере всё-таки на частных

собственников, на буржуазию. А то ведь в СССР

любая буржуазность, то есть

частнособственническая, предпринимательская

деятельность, напоминаю, преследовалась

уголовно.

Мало этого, Александр оценил такое возвращение

к правлению бюрократии, то есть самовластных

чиновников, как благо. Поскольку альтернативой

ему могла стать, увы, лишь гражданская война.

(И сегодня можно видеть полную правоту

Александра: три обломка СССР - Украина, Грузия

и Армения - имеющие несвоевременные для них, а

потому разрушающие себя демократические режимы,

погрузились в долгие националистические

конфликты и лишились части своих территорий.

При всём при том что остальные обломки СССР -

с так и не состоявшейся, с быстро, с вовремя

ликвидированной демократией - изнуряющих

гражданских войн худо-бедно избежали и

территорий не лишились.)

Мы с Сашкой тоже видели, что вместо роста или

хотя бы сохранения уровня самоуправленческих

настроений российского общества из его самых

тёмных углов, пользуясь появившимися свободами

слова и собраний, выползают всевозможные

националисты, множатся казаки и прочие злобные

клоуны, жаждущие с кем-нибудь сцепиться.

Поразмыслив над статьями Александра и

внимательно присмотревшись к действительности,

мы с огромным огорчением были вынуждены с ним

согласиться.

А потому оставили прежние надежды и трепыхания.

И занялись сугубо личными делами: Сашка начал

ремонтировать свой старый дом, а я увлёкся

сочинением повести "Демократия LTD"

- http://extracted-from-internet.com/democracy_ltd.htm.

Её сюжет навеяла Сашкина шутка. Однажды он

прочитал в газете, как он её называл,

"Владимирские ведьмости" очередную тупорылую

статью с призывами "возродить Россию".

Сашка отправил "Ведьмостям" письмо, в котором

дал несколько ценных советов по поводу

"возрождения России": нужно, мол, в противовес

действиям Советского Союза, застроившего страну

заводами и электростанциями, разломать

Днепрогэс, закопать Беломорканал и т.д.

Только тогда, дескать, в полной мере и

возродится то, что называлось Россией. Ведь в

настоящей, то есть в дореволюционной России

не было ни ГЭС, ни АЭС, ни шоссе, ни

аэропортов, ни космодромов, ни всеобщего

образования. А значит, логика "возрождения

России" требует всё это срочно ликвидировать.

Соответственно, в моей повести сюжет привёл

именно к такому всеразрушающему финалу, к

возрождению настоящей, допотопной России.

Основатель издательства "Текст" Ольгерт Либкин,

которому я принёс повесть, отверг её не сразу,

а некоторое время колебался: может, всё-таки

стоит опубликовать?

*******************************************

Немного отвлекусь на рассказ о паре

происшествий, связанных с написанием повести.

Во время этого написания в моей квартире в

какой-то момент полностью пропало

электричество (а ещё раньше оно исчезло у

меня только в прихожей, но тогда я просто

повесил в прихожей старую ёлочную гирлянду,

воткнутую в розетку в ванной комнате).

Я пожаловался на наступившее полное

отсутствие света в моей квартире в наше ЖЭУ

(жилищно-эксплуатационное управление), и

мне пообещали прислать электрика. Электрик

долго не приходил, а придя, только развёл

руками: ему, мол, нечем ликвидировать

поломку, нужных электрокомплектующих нет.

Из-за этой проблемы я две недели писал свою

"Демократию LTD" при свечах. И на страницах

первой копии "Демократии", которую продолжаю

хранить, так и остались капли парафина,

упавшего со свечек на бумагу.

К счастью, мой друг Сашка - мастер на все

руки. Узнав о моей беде, он смело полез

в электрический шкаф в подъезде и сразу

разобрался, в чём дело.

Оказалось, что моя квартира запитана

электричеством через два автоматических

предохранителя, один из которых обслуживал

только прихожую, а другой - всю остальную

квартиру. И Сашка обнаружил, что

предохранитель, ответственный за прихожую,

совершенно исправен, но просто от его

контакта отошёл провод, которым он,

исправный предохранитель, был подсоединён

к домовой электросети. Второй же

предохранитель, ответственный за остальную

квартиру, сам вышел из строя - видимо,

перегорел.

В электротехнических магазинах, по недоброй

СССРовской традиции, не продавалось

никаких автоматических предохранителей и

даже уже обычных электрических пробок.

Однако Сашка вышел из затруднения следующим

образом: он поменял предохранители местами.

То есть хороший предохранитель от прихожей

занял место плохого предохранителя от

остальной квартиры. И в результате у меня

везде опять зажёгся свет (прихожая же, как

и прежде, освещалась ёлочной гирляндой).

Разумеется, у любого нормального советского

человека, жившего тогда примерно в тех же

условиях, что и я, тут должен возникнуть

закономерный вопрос: а откуда у меня в те

времена взялись лампочки? Ведь их в

электротехнических магазинах, разумеется,

тогда тоже давно уже не продавали.

Всё дело в том, что Сашка выручил меня и в

данном вопросе: ребят из его цеха заставили

демонтировать старые агитационные устройства

- звёзды, флаги и т.д. - для праздничного

освещения завода. Эти осветительные

агитационные устройства, понятно, состояли

из лампочек - обычных, бытовых, на 40-60 ватт.

Лампочки были, конечно, очень старыми и потому

быстро, за пару недель перегорали. Но Сашка

притащил мне их очень много, целый мешок.

Кстати, в последние годы жизни во Владимире

я питался в основном купленными ранее в

большом количестве детскими молочными смесями,

которые у меня оставались ещё со времён

серьёзных занятий штангой.

********************************************

И вот однажды я вновь встретил Славу Димашова

- который, напоминаю, когда-то призывал меня

поверить в радужные перспективы КПСС,

настроенной якобы вполне прогрессивно. И

которого я, напротив, уверял, что КПСС

является вторым названием класса нашей

бюрократии. А потому ей никогда не удастся ни

реформировать себя, ни по своей воле

отказаться от власти. И что она будет

только мешать народу жить счастливо.

- Эти коммуняки, - с горечью говорил теперь

Слава почти моими прежними словами, -

порядочными только притворялись. А на деле

оказались перевёртышами. Поэтому я уволился

из Комитета. Не хочу иметь ничего общего с

этой лживой организацией.

- Слава, - попытался я успокоить Димашова,

точь-в-точь как полтора года назад он сам

успокаивал меня, - других людей в нашем

обществе, увы, нет. А ведь ножки нужно

протягивать по одёжке. То, что вокруг нас

многие лгут и ловчат, придётся спокойно

принять. И жить дальше.

- Да ты, смотрю, просто перекрасился,

переметнулся на сторону негодяев, - гневно

прищурился Слава, отступая от меня. - Ах, ну

да: я же читал твои примиренческие статейки

в "Комсомольской искре". Тебя, похоже, купили,

правильно?

- Нет, Слава, я всего лишь вижу, что наш

народ совсем не готов к демократии. Поэтому

наилучшим выходом для нас будет возврат к

прежним порядкам. К власти бюрократии, к

радикальному сокращению слишком опасных пока

для нас свобод слова, собраний, забастовок...

В противном случае страна обязательно

развалится и все передерутся. Передерутся

насмерть. А вообще, зря ты ушёл из КГБ: теперь

там, получается, стало одним нормальным

человеком меньше...

- Не хочу даже слушать тебя, ренегата, -

непримиримо прошипел Слава и уверенно зашагал

прочь.

12. Приложения к "Марксисту"

К середине 1990 года боли в пояснице обострились

у меня до такой степени, что я дважды по месяцу

лежал в больнице. А потом, потеряв физическую

возможность работать грузчиком, уволился с

завода.

Через некоторое время мы со знакомыми книжными

спекулянтами организовали так называемую

"платную библиотеку", представлявшую собой

замаскированную продажу книг: человек, получая

в нашей "библиотеке" дефицитную книгу, платил

залог, равный рыночной цене книги. А потом мог

её не возвращать. И, как правило, не возвращал.

Но вскоре подозрительной "платной библиотекой"

заинтересовались налоговые органы, и мы её

срочно ликвидировали.

Следующие несколько месяцев я сидел дома и,

тратя последние накопления, сочинял текст

"Обуреваемый жадностью" -

http://extracted-from-internet.com/meanie.htm.

А также переписывался с Александром Хоцеем по

поводу непрояснённых вопросов дофеодальной

истории - что впоследствии поспособствовало

написанию им книг "Теория общества" -

http://library-of-materialist.ru/theory_of_society/theory_of_society1/theory_of_society1-1.htm.

Прекратив издавать журнал "Марксист", Александр

выпустил три приложения к нему. Особенно мне

понравились "Замечания по истории философии",

http://library-of-materialist.ru/history_of_philosofy.htm,

где упор сделан не на хронологию появления

разных философских идей, а на последовательность

попыток людей познать основные свойства Мира.

Из этого же текста я уяснил, что философия возникла

как онтология, то есть как наука о свойстве

существовать. И только потом многочисленные

бестолочи сделали всё возможное, чтобы

философией люди стали считать пустое,

бесплодное мудрствование на какие попало темы.

Приведу в качестве примера пару по-настоящему

философских, то есть чисто онтологических

рассуждений.

Мир, то есть сразу всё-всё-всё существующее,

не сотворён, не ограничен творением и вообще

не имеет никаких границ потому, что

существующее можно ограничить только

несуществующим. Но несуществующее - это то,

чего нет, что просто отсутствует. И потому

не может что-либо собой ограничивать.

Материя, то есть просто существующее, любое

существующее, бесконечна делима потому, что

существование - это общее название действия.

И проявления. А для возможности действия или

проявления необходимы то, что действует, и

то, на что оказывается действие. Или то, что

проявляется, и то, что обнаруживает это

проявление. Следовательно, необходима

различность, раздельность, граница между

действующим и воспринимающим действие. А

также между проявляющимся и обнаруживающим

проявление.

Стало быть, любая порция материи, дабы

существовать, дабы не представлять собою

ничто, внутри себя должна быть разделена.

Потому что, повторяю, существовать можно

лишь при условии разделённости, при

возможности проявлять себя через действия.

Современные же горе-физики утверждают, что,

мол, "кварки и электроны не имеют размеров".

И тем самым приравнивают кварки и электроны

к первочастицам. То бишь к тому, на чём

остановилась делимость. К тому, где имеет

место её конец.

На самом же деле кварки делимы так же,

как делимы молекулы, атомы и элементарные

частицы. И фундаментальных взаимодействий,

соответственно, не четыре, а бесконечно

много. Ибо на каждом уровне бесконечной

делимости материи имеется своё особое

взаимодействие-связь разделённого.

Нет сомнений, что когда-нибудь физики

всё-таки наконец "откроют", что кварки

имеют размеры и вполне делимы, и получат за

это якобы эпохальное открытие очередную

Нобелевскую премию. Хотя на самом деле

подобные "открытия" заслуживают только

сочувствия.

13. "Ваучерные" надежды

Осенью 1992 года в России началась давно

обещанная властями раздача населению так

называемых "приватизационных чеков".

Которые журналисты, как отмечалось, сразу

перекрестили в "ваучеры". Ценность ваучеров,

напоминаю, состояла в том, что на них можно

было приобрести на специальных торгах

предприятия, оставшиеся от СССР, то есть

магазины, заводы, шахты, гостиницы и т.д.

И я почувствовал тревогу - с одной стороны,

не упустить бы своё счастье: страна радикально

меняла устройство, и у меня появлялся, скорее

всего, единственный в жизни шанс достичь

благополучия за счёт предпринимательства.

Однако, с другой стороны, в качестве

стартового капитала я мог использовать только

свою однокомнатную квартиру. Которую в случае

неудачи потерял бы.

В итоге я нашёл ребят, которые оценили мою

квартиру в 500.000 рублей. Но в связи с платой

за обналичку дали 360.000 рублей. А ровно

через год мне предстояло либо

вернуть 1.250.000 рублей, либо расстаться с

квартирой.

Такие условия по тем гиперинфляционным

временам являлись чрезвычайно мягкими:

ребята, давшие мне деньги, "прокрутив" их,

за год могли получить гораздо больше,

чем 1.250.000 рублей.

Я был на 100% уверен, что ваучеры после их

раздачи населению сразу с бешеной скоростью

пойдут в рост. И потому все полученные под

залог квартиры деньги потратил, как и

намечал, на покупку приватизационных чеков.

14. Поездка в Казань

Мне уже давно хотелось посмотреть на

удивительного издателя и основного автора

журнала "Марксист": из чего сделан этот

человек, если ему в подмётки не годятся даже

наиболее раскрученные интеллектуалы планеты?

Поэтому я напросился к Александру Хоцею в

гости и в самом начале декабря 1992 года

отправился в Казань.

Помню, в поезде я тогда встретил военного,

который говорил, что едет из Чечни. Где, в

частности, вместе с коллегами выкатывал из

грузового самолёта лимузин, салон которого был

набит пачками денег для кого-то из

руководителей мятежной республики.

А двое мужчин с большими баулами рассказывали,

что возвращаются из Польши. Куда ездили, дабы

менять наши бинокли и приборы ночного видения

на тамошние шмотки.

Когда поезд прибыл в Казань, я вышел из него с

большими опасениями. Дело в том, что в те

времена всем жителям недавно распавшегося СССР

было хорошо известно про так называемый

"казанский феномен". То есть про разгул в

городе молодёжных преступных группировок. С

которыми правоохранительные органы ничего не

могли поделать.

Газеты писали, что толпы одетых в телогрейки

парней с железяками в руках средь бела дня

"делят асфальт". То есть насмерть бьются за

криминальный контроль над районами Казани.

"Как же бедные казанцы выживают в такой дикой

обстановке?" - ломала тогда голову вся страна.

Я позвонил Александру домой из

телефона-автомата и узнал, что мне нужно

сесть на трамвай номер девять и ехать до

остановки "Соцгород". Улицу же, дом и квартиру

Александра я помнил наизусть. Ибо постоянно

слал ему письма.

Зайдя в трамвай, я обнаружил, что у половины

его окон выбиты стёкла, и потому салон со

свистом продувается декабрьским ветром. На

оставшихся стёклах висели бумажки с жалобными

просьбами не выкручивать оставшиеся лампочки,

поскольку, мол, их напряжение не совпадает с

бытовым.

"Всё понятно, - сразу смекнул я, - население

города изнемогает в неравной борьбе с

распоясавшимися громилами".

Тем не менее до квартиры Хоцея мне удалось

добраться без происшествий. Дверь открыл сам

Александр - худощавый светловолосый человек в

очках с сильными отрицательными стёклами.

Именно так, по моим представлениям, и должен

был выглядеть автор блестящих текстов

"Марксиста".

Когда я с сочувствием спросил Александра:

каково, мол, это несчастным казанцам - терпеть

разгул оборзевших группировщиков, которые не

щадят даже городской транспорт? - Хоцей

ободряюще улыбнулся.

- Слухи про казанскую братву и про её погромы

сильно преувеличены. В последнее время у нас

просто всё само разваливается. Не исключение и

трамвайное хозяйство.

Оказалось, что у Александра семеро детей и что

он работает на почте доставщиком телеграмм. Но

намерен оставить это место, дабы полностью

переключиться на более выгодное занятие:

торговлю акциями. Александр продавал тогда

акции "Пермавиа" - Пермского моторного завода.

1991-1992 годы были временем бурного перехода

страны на рыночные рельсы. Ещё в 1990 году в

городах появились частные магазины, где лежали

замечательные товары по, увы, бешеным,

недоступным ценам. И потому эти частные

магазины почти не изменили экономическую

обстановку в стране.

В 1991 году инициативные люди увлеклись

продажами гигантских партий полуфабрикатов и

конечных продуктов типа ста тысяч

автомобильных шин или десяти тысяч тонн жмыха.

Люди бродили с кипами контрактов на подобные

сделки и искали покупателей. Но покупатели

упорно не находились. Поэтому инициативные люди

щедро раздавали копии своих контрактов с

расчётом на то, что человек, взявший копию,

найдёт-таки покупателя и затем вернётся к

держателю оригинала контракта. Что позволит

им обоим отхватить гигантскую прибыль.

Инициативный человек, получивший копию

контракта, делал с неё свои копии и тоже

раздавал их. Поэтому папки с копиями контрактов

у всех инициативных людей были распухшими,

толстенными. И бесполезными: ибо сделки почти

никогда не заключались. В связи с чем про

горе-продавцов говорили, что они "гоняют воздух".

Затем наступило время бирж. В каждом городе,

едва только появлялась возможность арендовать

крупные залы у государственных предприятий,

стали открываться биржи. Насколько бездарными

и случайными оказались первые владельцы этих

бирж, показывает пример Москвы: РТСБ

(Российскую товарно-сырьевую биржу) открыл

убогонький Константин Боровой, а биржу "Алиса"

ещё раньше открыл больной на всю голову

двадцатитрёхлетний Герман Стерлигов.

Но нельзя утверждать, что все тогдашние биржи

были мертворождёнными: например, в какой-то

день 1992 года биржа в Улан-Удэ перекрыла по

объёму сделок столичную РТСБ.

Александр Хоцей включился в коммерцию как раз

вовремя, когда люди уже перестали "гонять

воздух". То есть акции "Пермавиа" находили

немало покупателей.

Мы с Александром съездили на казанскую биржу,

размещавшуюся в так называемом "Молодёжном

центре". Там я познакомился ещё с одним

любителем журнала "Марксист" - Марселем

Шамсутдиновым.

Марсель - крепкий тридцатилетний парень с

весёлыми глазами и непокорным чубом - за год

до описываемого момента чуть не стал

депутатом Верховного Совета Татарстана.

Причём соперничать на тех выборах пришлось с

действующим главой Казани.

А теперь Марсель стал биржевым брокером.

Впрочем, как я понял, не слишком успешным.

Ибо сильно склонным к авантюрам.

Когда мы вернулись к Александру домой, его

там ждал Мунир Галиев, тоже один из казанских

марксистов. Я о Мунире уже слышал и даже

читал одну из его статей.

Какой-то пустой фантазёр, подписавшийся

"Искрин" (это был явный намёк на ленинскую

"Искру"), разослал по стране текст,

нашпигованный тоскливыми прожектами. Мунир не

оставил от прожектов "Искрина" камня на камне

и подписал свой разгромный ответ

"Огнетушителев".

Высокий и худой, Мунир походил на индейца из

фильмов киностудии ГДР "Дефа" - но только на

индейца коротко стриженного и очень грустного.

Александр и Мунир ушли в маленькую комнату о

чём-то беседовать, я же немного пообщался с

детьми Александра.

Они были замучены правильным воспитанием и

отличной учёбой, а потому со скептическими

улыбками выслушали мои уверения, что дабы

детство оказалось полнокровным, нужно получать

не только пятёрки и четвёрки, но также и

тройки, и двойки, и колы. И ещё замечания в

дневник. В разумных пределах, конечно.

Впоследствии я для вдохновляющего примера даже

привёз в Казань свой дневник за девятый класс.

Где имелись оценки на любой вкус. Но Александр

и его жена Людмила мои дифирамбы двойкам и

колам, разумеется, не одобрили.

Дети предложили мне посоревноваться в

армрестлинге. И мальчишки втроём после долгой

борьбы положили-таки мою руку. Их победную

радость по данному поводу я поддержал потому,

что в 1987 году в секции тяжёлой атлетики

Владимирского тракторного завода показывал

очень неплохие по тем временам результаты в

армрестлинге. И вообще медленно, без

подталкиваний брал через сторону с упором

локтя в живот 45 кг правой рукой на бицепс -

с сАмого низа до плеча. А двухпудовую гирю

мог таким же образом взять на бицепс больше

двадцати раз.

Пока мы развлекались, между Александром и

Муниром состоялся, как оказалось впоследствии,

судьбоносный разговор.

Александр посетовал, что нехватка денег не

даёт ему вплотную заняться написанием давно

задуманных книг на политэкономические,

онтологические и гносеологические (гносеология

- это наука о познании) темы. Поэтому сейчас,

коль скоро появились возможности разбогатеть,

нужно, мол, попытаться радикально улучшить своё

материальное положение. Путём, понятно,

торговли, перепродажи ходовых товаров. И если

удастся нажить достаточное состояние, то можно

будет спокойно вернуться к прежним занятиям.

А затем Александр предложил Муниру присоединиться

к задуманному предприятию.

Мунир спросил: понимает ли Александр, что дабы

новое дело оказалось успешным, придётся полностью,

с головой в него уйти и надолго, возможно, на

многие годы забыть о любимых науках?

Александр пожал плечами - он был давно готов к

такому повороту судьбы.

- Саша, я опасаюсь, что, погнавшись за наживой,

мы забудем о прежних увлечениях. И уже не

вернёмся к ним, - покачал головой Мунир. - Где

гарантия, что коммерция не сделает нас своими

рабами?

- Ну нет, мы уже сложившиеся личности, -

уверенно отмёл все сомнения Александр. - Таких

коммерцией не испортишь.