В ночь под Яблочный спас

Глава 1

До последнего часа Ефим Кондратьевич не верил, что раскулачивание коснется и его семьи. Как его можно раскулачивать, когда каждый в селе знает, всё у него нажито тяжким трудом трёх поколений – отцом, им самим и тремя его сыновьями. В темень вставали и в темень домой заходили. Сами вместо лошадей плуг таскали. Недосыпали, недоедали, полушку к полушке складывали, чтобы накопить на кобылёнку, потом на коровёнку. Дом ставили, отец надорвался и месяца в новых стенах не пожил – помер. Работников приняли лет пять назад. И то те сами напросились. В ноги упали: «Возьми, мол, Ефим Кондратьевич, хоть просто за харчи, не то с голоду помрём». А ему чужие-то руки не особо нужны были, своих хватало – мать, жена, трое сыновей, две снохи. Но он взял, спас людей от голодной смерти. Они просились за харчи, а он ещё и деньгами приплачивал. И сам работал с ними наравне. Так за что его лишать кровного хозяйства? Да и кто раскулачивать-то будет? Новая власть, окромя двух, почитай, сплошь свои, сельские. Он почти со всеми ими не одну ночь у костра просидел и из одной посудины хлебал в страдную пору. Попервости, бывало, и пшеницы, и ржи у некоторых в долг брал. Так какой же он кулак, если мешки да сусеки на собственном хребту наполнены? А раскулачивают, он слышал, только тех, кто добро нажил на чужом горбу да чужих слезах. А его семья сама достатка добилась. Нет, не верил он, что за его добром придут.

Пришли. Трое местных, один из соседнего села, двое приезжих. Разговор начал тот, что из соседнего села, рыжеволосый.

- Ну что, хозяин, сам скажешь, где хлебушек укрыл или нам поискать?

Говоривший стоял к Ефиму почти вплотную, и от него тошнотворно разило самогоном. Ефим отступил.

- А нашто вам мой хлебушек?

О том, как изымают хлеб, Ефим знал и знал, как обходятся с теми, кто не отдаёт его добровольно или начинает спорить. А потому говорил спокойно, хотя внутри, в душе, задёргалось.

- Как это нашто? Для того, чтобы голодающих рабочих накормить, солдат, которые тебя от бандитов защищают.

- Белый свет большой и прожорлив, ево весь не накормишь, а излишек я уже сдал, вон, - кивнул головой на молча стоящего сельского пастуха, ныне голову новой власти на селе, - он подтвердит.

- А кто докажет, что ты все излишки сдал? – подступил рыжеволосый. – Можа у тебя этих излишек ишо пудов триста!

Ефима начала разбирать злость.

- А мне доказывать никому не надо. Сдал и всё! А ты, собственно, мил человек, кто таков будешь-то, штоб в моём дворе про мой хлебушек спрашивать? Председатель молчит, а ты наперёд его лезешь, своевластие тут чинишь.

- Я-то кто? – ухмыльнулся рыжеволосый. – Я – уполномоченный!

Ефим сморщился и легонько рукой в грудь отстранил его от себя.

Из дома вышли жена Ульяна с младшим сыном Петром и невесткой, женой среднего сына. Ульяна, видимо, догадавшись, зачем в их дворе новая власть, что-то шепнула Петьке в ухо, и тот быстро шмыгнул за дом.

- Эт куда ты мальца спровадила? – спросил у неё один из приезжих сельсоветчиков и намерился броситься за ним вдогонку, но выскочивший из конуры пёс преградил дорогу.

- Ага, - прищурившись, зло проговорил рыжеволосый, - вон вы как! На власть собак натравливаете. – И, опустив руку в карман шаровар, вынул оттуда наган.

- Да погодь ты, - схватил его за руку председатель, - разошелся как медный самовар, - и повернулся к Ефиму: – Ефим Кондратьевич, ты не серчай на иво и на нас. Мы к тебе не с худом. Мы по указу советской власти. В Москве, Петрограде и других городах народ с голоду мрёт, помочь бы надо, а то нехорошо как-то получается, не по… товарищески. Мы тут сытые, а там с голоду мрут. Излишки сдать надо.

Тон у председателя был извиняющийся, приезжим и рыжеволосому это не понравилось, и они аж сморщились.

- Да чо ты иму рассусоливаешь? Он же, кулацкая морда, лучше сгноит хлеб или свиньям скормит, чем людям отдаст! – запсиховал рыжий.

Ефим сделал вид, что не слышал его слов. Хотя «кулацкая морда» и «лучше свиньям скормит» сильно задели за живое. Внутри, под «ложечкой», неприятно похолодело, и мелко затряслись ноги.

- Ты же знаешь, - стараясь придать голосу спокойный тон, обратился он к председателю, - што излишки я все сдал подчистую, по-справедливому лично тебе, при свидетелях. В закромах осталось аккурат до нового урожая.

- А это сколько? – прищурившись, спросил приезжий.

- Ровно стоко, штобы с голоду не умереть, - глядя на председателя, ответил Ефим.

Подошли Ульяна и невестка с грудным ребёнком. Председатель, встав между Ефимом и рыжим, вынул кисет и стал набивать самокрутку. На Ефима он старался не глядеть.

- А поточнее, - не удовлетворился ответом, - в пудах?

- Не мерил.

- Так и запишем, - осклабился рыжий, - зерна у кулака Корнеева немеряно!

Из-за дома, со стороны огорода, выскочили запыхавшиеся сыновья Родион и Петька. Родион, скользнув взглядом по непрошеным гостям, метнулся к амбару. Схватив приставленные к стене вилы, он взял их наперевес и быстрым шагом пошёл на комбедовцев. Петька, недолго думая, последовал примеру старшего брата. Комбедовцы попятились. Рыжий, вытянув руку с наганом, направил ствол Родиону в грудь. Ульяна, увидев смертельную опасность для сына, кинулась к рыжему, повисла на руке с наганом. Тот, не ожидая от женщины такой прыти, дёрнулся, раздался выстрел. Пуля цокнула в землю у самых ног Родиона. Приезжие проворно вытащили из карманов свои наганы. Родион остановился.

- Родя! – вскрикнула жена и, подскочив к нему, припала к груди. – Родя, милый, не надо, брось вилы, они же убьют тебя, подумай о детях!

Разбуженный криком заплакал ребёнок.

- Не боитесь, варнаки, кары Божьей?! – сказано было негромко, но все услышали и повернули головы на голос.

С крыльца дома, опираясь на батожок, спускалась Прасковья, мать Ефима. Благодаря Божьему дару лечить её знали не только в Межозёрном, но и во всём уезде и даже за его пределами. За свои семьдесят с лишком лет не один десяток людей спасла она от неминуемой смерти и не одну сотню от тяжёлых хворей. Обращались к ней с любыми болезнями, и никому она не отказала. Денег за лечение никогда не брала категорически. Вот если продукты принесут и не в руки, а оставят где-нибудь в сенцах, то другое дело. А деньги нет. Уважают бабку Прасковью Корнееву. В молодости, сказывают, она одна могла загрузить телегу кулями с мукой и разгрузить.

Пока Прасковья шла от крыльца, все молча смотрели на неё. Подойдя и неспешно, вприщур осмотрев представителей новой власти, встала напротив председателя. Её узловатые, не по-женски крупные ладони устало легли на верх батожка.

- По чужое добро пришли? – спросила она председателя.

Тот молча отвернулся. Семья у него немалая и какая-то невезучая: то сын осенью в реку угодил, то дочурка отравилась, и у самого то грыжа, то почечуй, то растяжение, то вывих - напасть за напастью. И месяца не проходит, чтоб к Прасковье не обращались.

- Индо совесть-то не съел, раз глаза воротишь. А ты, - обернулась она к другому сельчанину, - запамятовал, как тебя Бог наказывал?

- Дак ить… - развёл тот руками.

- Вы сюда зачем пришли? – зло заговорил приезжий, сунув наган в карман солдатской шинели с обрезанными полами. – Вас советская власть сделала своими полномочными представителями, а вы её указания выполнить не можете! Пасуете в трудную минуту, малодушничаете! Заискиваете перед… классовым врагом! – лицо его побелело, глаз задергался. – А ну, этого, - кивнул на Родиона, - за вооружённое сопротивление арестовать!

Родион, отстранив жену, взял вилы наперевес.

- А ну, возьми, споспробуй!

- Родя!

- А я и пробовать не буду! – И вновь вытащив наган, приезжий взвёл курок. – Пристрелю на месте именем закона! На одну гидру станет меньше.

- Родион, брось, - устало попросил Ефим.

- Я сказал арестовать его! – закричал приезжий.

Комбедчики замялись.

- Вы что, под трибунал захотели?!

- Да погоди ты, Елизар Михалыч, - встрял председатель, - тут ить…

- Вот теперь я вижу, - перебил его приезжий, - почему у тебя самый низкий сбор. Заигрываешь ты с врагами. Мягкотельничаешь! А советская власть тебе доверие оказала, да, видно, зря!

Пёс заходился в лае, ребёнок плакал. На Ефима вдруг напала апатия. Развернувшись, он хотел уйти в дом, но Ульяна придержала его за руку. Ефим глянул на неё, и она что-то тихо шепнула. Он не расслышал, но догадался по губам – дети.

Бабка Прасковья подошла к приезжему в шинели почти вплотную.

- У тебя самово-то дети есь? – спросила она, глядя ему в лицо.

- Это не твоё дело! – зло ответил тот, с ненавистью глядя на спросившую.

- Так ступай в их и стреляй, а в наших не смей! А ежели тебе хлебушка надо – тады сей, расти, жни, молоти. Земли-то-матушки много свободной, на всех хватит, она всех прокормит, кто к ей рученьки прикладыват с душой. А на чужое не зарься! Не то руки отсохнут. И у тебя, и у всего рода твоего! Прокляну, ежели возьмёшь хошь щепоть, так и знай! – сказала Прасковья это всё спокойно и, развернувшись, пошла в дом.

Приезжий ухмыльнулся.

- Руки-то отсохнут у вас от жадности. – И повернулся к уполномоченным: – Собаку пристрелить, этого, – указал наганом на Родиона, - арестовать и приступаем к обыску!

- Всех прокляну! – пригрозила с крыльца Прасковья. – Взвоете от мук! – И, потрясая большим узловатым пальцем, скрылась в сенях.

Местные уполномоченные и председатель стояли молча. Захорохорился только рыжеволосый.

- Извиняй, хозяин, не схотел добром миром, возьмём силом, - проговорил он и, отступив от председателя, направил наган на собаку, выстрелил.

Тайган крутнулся, и пуля прошла мимо. Родион замахнулся вилами, но председатель с Ефимом обхватили его с двух сторон.

- Не смей, Родион! – строго сказал Ефим и повернулся к Петьке. – Запри Тайгана, пускай пошарят!

- Батя! – зарычал Родион, силясь вырваться. – Не пущу!

Жена Родиона, плача сама и успокаивая дитё, убежала в дом. Ульяна загнала в будку остервеневшего пса и припёрла лаз чурбаном.

- Вот и ладушки! Теперь приступаем! – обрадовался рыжеволосый уполномоченный и быстро пошёл к амбару.

Наган не спрятал, держал в руке.

- Давайте, - повернулся приезжий к местным уполномоченным, - помогайте.

Те, понурив головы, даже не шелохнулись. Второй приезжий пошёл к амбару.

- Та-а-ак! – процедил сквозь зубы приезжий в обрезанной шинели, испепеляюще глядя на местных помощников. - Значить отказываетесь раскулачивать?! А за каким тогда хреном вы шли сюда?

- Так ить… Елизар Михалыч, она проклянёт, - сказал один, кивнув головой в сторону дома.

- Сказок испугались?!

- Да уж какие тут сказки, иё вся волость знает… Скажет как пришьёт… Не-е… У меня детки.

Приезжий, поняв, что их не заставить, повернулся к председателю.

- Ну, а ты?

- Елизар Михалыч, - вырвав у Родиона вилы и отшвырнув их в конец ограды, виновато заговорил тот, - я же тебе говорил: он сдал больше всех.

- Понятно! С тобой мы поговорим отдельно. А этого, - он снова кивнул на Родиона, - за вооружённое сопротивление в холодную, под стражу. Сию минуту!

Местные, как бы обрадовавшись уйти со двора, дружно кинулись к Родиону, облепили его со всех сторон и повели со двора.

- Ну, мозгля краснопузая! – прорычал Родион обернувшись. – Погоди, встретимся мы ишо с тобой на узкой тропке!

Обыскивали долго и тщательно: дом от чердака до подпола, все надворные постройки, даже в уборную и ту заглянули. В поленницах дров проверили, землю в ограде и на огороде протыкали, стога прошуршали – пусто! Только двадцатипудовый ларь в кладовой с пшеницей да два мешка муки и всё.

Приезжий, тот что в обрезанной шинели, остался сильно недоволен. Выйдя на середину двора, он медленно, видимо соображая, куда ещё хозяин мог упрятать пшеницу, осмотрел его. Потом неспешно подошёл к понуро сидящему на лавке у дома Ефиму.

- Хочешь сказать, что в ларе – это всё, что у тебя есть?

Ефим молча смотрел в землю.

Не дождавшись ответа, приезжий повернулся к стоявшим уже у ворот помощникам.

- Давайте-ка, мужики, ещё разок пошарим. – И, посмотрев на Ефима, добавил: – Ну, а если найдём, то не взыщи, дядя, арестую за укрывательство как врага и постараюсь, чтоб домой ты больше не вернулся.

Ефим молчал.

- Ну-ну! – угрожающе произнёс приезжий и скомандовал помощникам: – Ищем!

Прошли всё на второй раз, и тот же результат – нет укрытой пшеницы!

- Хорошо, гад, упрятал! – зло сказал рыжеволосый, выходя из бани и отряхивая с одежды пыль

- Так, значит, добром поделиться не хочешь? – вновь подступил к Ефиму приезжий.

Ефим молчал.

- Ну, что ж, дело твоё. – И дал помощникам указание: – Берём половину того, что нашли.

Ефима как шилом ткнули. Резко встав и схватив приезжего за грудки, подтянул его к себе.

- Да ты што, супостат, творишь?! Кто тебе дал право отнимать последнее?! – Лицо Ефима налилось кровью, глаза побелели и расширились.

Приезжий, не ожидая такой реакции, растерялся и в первое мгновение даже испугался. Напарники тоже. Но уже через секунды, придя в себя, они дружно бросились на Ефима, оттащили его от своего командира и повалили на землю. Рыжеволосый, оскалившись, размахнулся и ударил Ефима. Петька, наблюдавший за всем из сеней, метнулся к будке, отпер и спустил Тайгана. Тот молча в несколько прыжков подлетел к непрошеным гостям и впился в ляжку рыжеволосого. Дико взревев, рыжеволосый повалился рядом с Ефимом. Приезжие отскочили по сторонам.

- Не троньте тятьку, гады! – заорал Петька, подбежав к ним и тыча вилами то в сторону одного, то в сторону другого.

На крыльцо выскочили Ульяна и бабка Прасковья. Один за другим прогремели два выстрела. Тайган взвизгнул, отскочил от рыжеволосого и, упав, задёргался в предсмертных конвульсиях.

- Ух, падло, - голос укушенного уполномоченного был жалобным, а лицо испуганным. – Морды кулацкие! Ну, я вам теперь устрою! – Зажав рукой рану, он поднялся и, хромая, пошёл на Петьку.

Вскочивший Ефим преградил ему дорогу.

- Не тронь мальчонку!

Но тронул Петьку приезжий. Воспользовавшись тем, что тот отвлёкся на рыжеволосого, он подскочил к нему и рукояткой нагана ударил по голове. Петька, которому не сравнялось ещё и четырнадцать лет, рухнул на землю без чувств, даже не охнув. Ульяна, вскрикнув, бросилась к сыну. Ефим, не успев понять, что произошло, обернулся на плач, подставив рыжеволосому спину. В следующее мгновение он тоже был оглоушен и сбит на землю. Били Ефима старательно, сопровождая пинки сопением и матами, под проклятия бабки Прасковьи и плач Ульяны.

Глава 2

После полудня, ближе к вечеру, с поля вернулся Макар. По сведённым бровям, прищуренным глазам и играющим желвакам Ульяна догадалась, что сын уже знает о беде в их доме.

Заведя коня в сарай и расседлав, он вышел во двор. Коротко глянул на стоящую на крыльце мать. Медленно и внимательно осмотрел двор. Задержал взгляд на конуре. Следы убийства собаки и драки – кровь - Ульяна успела убрать, смела, а где не получилось – соскребла.

- Кто? – глухо спросил Макар.

По натуре он был человеком немногословным, в деда Кондрата пошёл. Там, где другие могли спросить, объяснить или высказать только набором слов, он успешно выражался одним, и его, как ни странно, все понимали.

Спустившись с крыльца, Ульяна подошла к сыну и, взяв его за руку, посмотрела в глаза. Как любая мать, Ульяна по глазам могла узнать, что у сына творится в душе и что от него можно ожидать. Ясные, светло-коричневые глаза Макара обычно излучали покой и добро и лишь в минуты гнева, что происходило, как помнит Ульяна, всего раза два-три, становились тёмными и злыми. В такие минуты с его взглядом лучше не встречаться: от него становится не то что не по себе, а жутко. Он как бы подавляет, лишает силы.

Вот и сейчас, заглянув в глаза сына и увидев там нечеловеческое зло и решимость, тихо попросила:

- Не надо, сынок.

Макар так сжал кулаки, что они хрустнули.

- Батя как?

- Шибко они ево, но кости, мама посмотрела, слава Богу, целы. В памяти. В дом сам зашёл. Пойдём, увидишь.

- А Петька? – спросил Макар, шагая за матерью.

- Голову рассекли, крови много вышло. Два раза уже блевал.

Макар остановился, тряхнул головой, прорычал:

- Ну, падла! Втройне спрошу!

- Не надо, сынок. Родю увели, и ты туда же. Не надо.

Ефим Кондратьевич лежал в передней на кровати вверх лицом: заплывшие глаза, распухшие губы и нос. На лбу шишка. В доме стоял густой запах трав – бабка Прасковья готовила отвары. Сбросив полушубок, Макар взял табуретку, подсел к кровати. Ефим Кондратьевич слегка повернул к нему голову.

- Как поля? – тихо спросил он.

Убрав взгляд с разбитого родительского лица, Макар скрежетнул зубами.

- Ничо. Хорошо.

Налив в кружку отвара, бабка пошла в дальнюю комнату к Петьке. Ульяна - следом. Дождавшись, когда они уйдут, Макар склонился над отцом.

- Кто?

- Из наших никто, - тихо, почти не шевеля губами, ответил тот. – Приезжие двое и Осиновский, рыжеволосый.

Выпрямившись, Макар облегчённо вздохнул: теперь он знал, с кем сводить счёты. И уже решил, как это сделает. Ефим Кондратьевич осторожно взял его за руку. Макар склонился к нему.

- Пока не вздумай… Пускай уляжется, тогда. Щас там, у их, Родька… Я встану и тогда… Понял?

Из комнаты вышла Ульяна. Макар слегка кивнул головой отцу, мол, понял.

- Уснул, - сказала Ульяна о Петьке и склонилась над Ефимом. – Легчает, аль нет?

- Легшее. А ты дома-то был? – спросил Макара.

- Был.

- А советчики были? – спросила Ульяна, собирая на стол еду.

- Были.

Из дальней комнаты вышли Маруська, жена Родиона, и бабка Прасковья. Маруська заплаканная.

- Пойдём мы с бабушкой в управу, может, отпустят они Родю.

- Погодите, - засуетилась Ульяна, - щас вот Макару ись налажу и тоже с вами пойду.

- Нет! – сухо отрезала бабка Прасковья. – Хлопочи с мужиками, а мы уж и без тебя как-нибудь.

- И чо, - спросил Ефим Кондратьевич, когда мать со снохой ушли, - всё забрали?

Макар мотнул головой – «нет», потом пояснил:

- Половину из кладовой.

- А посевное?

- Не нашли.

- Слава Богу, - облегчённо выдохнула Ульяна. – Садись, поешь, а то целый день ить голодный.

Макар отмахнулся – до еды ли, мол, сейчас.

- Домой.

Заглянув в дальнюю комнату к Петьке, посмотрел на него, развернулся, пошёл.

В дверях остановился.

- Конь пускай у вас, - взял полушубок и вышел.

Родиона отпустили только на следующий день к обеду. Он, не заходя домой, прошёл к Макару. Была суббота, Макар топил баню. С рыком кинувшийся было к распахнувшимся воротам кобель, ростом чуть пониже телёнка, узнал Родиона, запомахивал хвостом. Но с достоинством, не как дворняга, не заискивающе, и не побежал к человеку за лаской, а встал в стороне, мол, если захочешь погладить, подходи сам. Но Родион пронёсся мимо, даже глазом не повёл в его сторону. Недоумённо посмотрев ему вслед, пёс степенно вернулся к сараю и лёг.

Стремительно войдя в дом, Родион с ходу, даже не поздоровавшись, попросил самогону.

- Налей, - велел Макар стряпавшей хлеб жене Катерине.

Вытерев руки о передник, та ушла в куть и скоро вышла со стаканом мутноватого самогона. Родион залпом выпил, кхыкнул. Тряхнул головой. Макар, сбросив сапоги и стянув с себя рубаху, поднялся.

- Чистое исподнее в предбанник положишь, - наказал жене. – Пойдешь? – спросил брата.

- Пошли.

Мылись долго. Попарятся, выйдут в предбанник, отдышатся, глотнут квасу и назад, на полок. Родион хлестал веником брата от души, а Макар его – потише, и старался по тем местам, где не было синяков и ссадин. Родион ворчал:

- Ты, братка, видно, в руках ослаб и глазами? Паришь слабо и местами, словно бабу хворую.

- Дак ить… - смутился Макар.

- Ничо, - успокоил его Родион. – Ты пропарь получше, они и заживут быстрей. А уж моё-то на их головах – никогда не заживёт… Паскуды малохольные… Оне ить меня связанного метелили… трое.

После бани, отдохнув и молча отобедав, вышли на двор. Вынув кисет, Макар подал его Родиону. Закурили. Степенно подошёл и лег у ног хозяина пёс. Макар потрепал его за мощную шею. После бани, плотного обеда и изрядно выпитого первача тело находилось в истоме. И если бы не события последних дней, то мыслей тяжёлых бы не было, и можно бы вздремнуть часок-другой, что и делалось в добрые времена. Но не сегодня. Сейчас сколько бы ни парился и ни принимал первача, тревожные и злые мысли так и роятся в голове.

- Што делать-то будем? – спросил Родион.

- А што? – не сразу переспросил Макар.

- Как што? Вчера забрали хлеб, если смолчим, спустим с рук безнаказанно, то завтра всё хозяйство заберут. А вот ежели оторвём хоть одному кутёнку башку, то в другой раз они наш дом стороной обходить будут. Я думаю, и хлебушек вернуть надо, не для их рта поганого мы его растили, спину гнули. А ишо бы лучше в пасть кому-нибудь из их живому зерна набить, штоб подавился скотина и для нагляду к столбу у управы ихней приколотить гвоздьми. Есть там у их один рыжемордый, больше других ляжками скал, вот иму бы.

Докурив, Макар бросил окурок и затоптал. Помолчал.

- Оно, конечно, ты правильно говоришь. Собака и та будет гавкать, пока не ошшаулишь чем-нибудь. Но тут ить надо и с иного бока смотреть. У их щас какая никакая, а власть.

- Какая власть?!- повернулся Родион к брату. – Ватага голодранцев, дармоедов!..

Макар ухмыльнулся и посмотрел на брата.

- А ты-то давно из голодранцев вышел?

- Оно, конечно, вдвоём мы с тобой навряд ли с ими совладаем, – продолжил Родион, сделав вид, что не услышал реплики брата. – Хотя нет, наших мы можем и вдвоём, как коршуны цыплят поразогнать. Главное это приезжих шлёпнуть, а наши лапотники сами разбегутся…

- Горяч ты, братуха, - перебил Макар. – Горячка-то и мешает тебе думать. А ты прибрось – ну, разгоним нашу ватагу, а дальше што? Через день-другой ишо припрутся. Ежели скручивать их в бараний рог, то по всей волости, а ишо лучше – уезду… Надо с мужиками – хозяевами потолковать. Думаю я, они поддержат. – И заговорил тише: – Ездил я нынче ночь в Лосиху, к Зырянову… Толковали…

- И што?

- Ихны согласны. С сосновскими он встречался – те, говорят, тоже готовы. Сёднешнею ночь мне надо побывать в Шубенке, а он сказал, встретится с савиновскими. Ежеле оне не отойдут в сторону, то вскоре мы, Бог даст, советчиков одним махом в землю вгоним по самую маковку.

- Когда вскоре? – Родиону явно не терпелось.

Пёс поднял голову и настороженно уставился в сторону ворот. Бряцнула щеколда, ворота приоткрылись, и показалась голова Матвея Губанова, одного из самых зажиточных мужиков Межозёрного. Заурчав, пёс вскочил и собрался броситься на пришедшего, но Макар осадил его.

- Фу, Жакан, сидеть, свои.

Пёс, недовольно уркнув, сел, но всё-таки настороженно продолжал следить за Губановым.

- Проходи, Матвей, - пригласил Макар.

Губанов неспешно, опасливо поглядывая на пса, подошёл и сел рядом.

- Ну што, Родион, как там советчики привечают-то? - спросил он.

- А ты сходи, - зло ответил Родион, - и сам узнаешь, чо спрашивать-то.

- Да ты не серчай, я ить так…

- Узнал, што я просил? – прервал его Макар.

- А то как же… Иначе бы я прошёл мимо, – с гордостью в голосе ответил Матвей. – Завтра утром повезут они наш хлебушек в волость, послезавтра в уезд, а уж оттуда, когда – неведомо.

- То не наша забота.

- Охрана будет на каждой подводе по два человека.

- Нам это не надо, - отмахнулся Макар.

- Это как так не надо? – вздыбился Родион. – Да неужто позволим увезти свой хлеб? Макар!

- Цыц! – зло оборвал его Макар. – Не дери глотку-то… щас нам их трогать-то не с руки. Пускай свезут в волость, в уезд, а уж когда повезут далее, вот тогда мы стренем их.

- Дельно, - поразмыслив, согласился Губанов. – Но как мы…

- Зырянов.

Молча закурили.

Весть от Зырянова, владельца маслодельного завода, магазина, нескольких лавок, мельницы и ста десятин земли, об отправлении из уезда обоза с реквизированным хлебом принёс Макару вечером его приказчик. Пока посыльный ужинал и отдыхал с дороги, Макар через старшего сынишку созвал Родиона и Губанова с сыновьями.

Обоз поджидали на лесной дороге. И хотя по лесу она проходила не более четырёх вёрст и от Лосихи недалеко, вёрст пять, а значит была опасность, что выстрелы могут услышать и прислать подмогу, решили нападать здесь. Лучшего места по всему пути нет. Руководил засадой сам Зырянов. Съехалось под его начало более полусотни человек. Вооружены все были хорошо, у некоторых кроме ружей были ещё и наганы.

- Обоз подойдёт в двадцать восемь подвод, - оповестил Зырянов собравшихся. – На каждой подводе по человеку и шестнадцать конных охранников. Вооружены все. Так што силы, почитай, равны. Наперво надо убить первую лошадь и седока, и последнюю тако же – лошадь и седока. В первых стреляете вы, - ткнул плёткой в двух мужиков, - в последнюю вы, - ткнул ещё в двух. Остальные бьём по верховым, штоб не успели смыться. Да смотрите, по пятеро в одного не палите, выбирайте каждый по одному, штоб быстрее дело завершить. С патронами-то как, хватит?

- Ого-го, хе-хе, на неделю хватит палить!

- Эт гоже. У их-то, сказывают, негусто. Ну, с Богом, своё отымать будем, не чужое! – И, перекрестившись, понукнул лошадь.

Собравшиеся хорохорились, пытались казаться бодрыми и смелыми, но чувствовалось – страшновато им. Много курили и говорили так, ни о чём, лишь бы не молчать. Как-никак, а стрелять в людей, да ещё и в односельчан, почти всем придётся впервой. Кто-то хотел для храбрости глотнуть припасённого самогона, но Зырянов отнял бутылку.

- Ты ж после не тока в охранника, - сказал он, выливая самогон, - но и в телегу не попадёшь, а тебя, дурака, как курицу с нашеста снимут. – И ещё раз обратился ко всем: - Смотрите, упустим их щас, потом нам домов своих не видать!

Засели.

Ждать пришлось недолго. Обоз шёл тихо, настороженно. И охранники, и возницы часто озирались. Всё произошло, как и спланировал Зырянов: после первого залпа упали первая и последняя лошади, возницы и больше половины верховых. На несколько секунд в обозе возникла паника, и стрелявшим из засады этого хватило, чтобы произвести ещё один прицельный залп. Силы стали далеко не равны, да и преимущество в позициях было за зыряновцами: из леса стреляли, из укрытий и прицельно. Когда от обоза ответная стрельба прекратилась, Зырянов крикнул из-за сосны:

- Кто сдастся, того отпустим с миром, а кто будет палить, живьём на мурашиную кучу посажу! Ну?

Сдались. Сопровождало обоз сорок два человека – семнадцать были убиты наповал, остальные имели разной тяжести ранения. Отобрав оружие и выстроив их у телег, Зырянов встал перед ними, широко расставив ноги.

- Што, голопузики, - прищурившись, зло заговорил он, - дармового хлебушка захотелось? Грех ить это. Они-то, ладно, - кивнул на приезжих уполномоченных, - а вы-то, - упёрся взглядом в местного мужика, - вы-то ели с моих рук, семена на посев каждый год у меня брали, с моих земель кормились и за всю мою доброту решили меня обобрать? Эт у вас такая голодранская благодарность? Так как мне вас после этого на земле оставлять-то?! – Повернулся к своим товарищам: – Иль оставим? Пусть идут? – Глаза его сверкали волчьей злостью, губы стали тонкими и слегка подрагивали.

- Аким Филимоныч! – упал на колени один из обозников и затараторил: – Ты же обещал отпустить, да и не по своей воле я поехал, видит Бог. Председатель послал, хлеба обещал, отпусти, Аким Филимоныч! Детей ить у меня целая орава. Век Бога молить буду, Аким Филимоныч! – По грязному, заросшему лицу мужика текли слёзы. Из раненого плеча сочилась кровь.

Ещё несколько крестьян последовали его примеру – встали на колени и, перебивая друг друга, стали просить отпустить их. О том, что никто из сопровождающих обоз не должен остаться в живых, было решено ещё накануне нападения. Но сейчас в глазах Зырянова, заметил Матвей, на секунду промелькнуло сомнение. Сзади к нему подступил незнакомый Корнеевым мужик и что-то тихо зашептал в ухо. Выслушав его, Зырянов кивнул.

- Ну что ж, мужики, мы ведь с вами люди свои. Это ить они, - кивнул на молча стоящих приезжих уполномоченных, - сбили вас с панталыку, так?

- Так, так, так!! – согласились мужики.

- А из моих хлопцев желает кто што сказать?

- Позволь-ка мне, Аким Филимоныч, - выступил вперёд Родион.

- Скажи, скажи, - улыбнулся Зырянов. – Тебе-то, чай, после холодной есть што сказать.

Около телеги, пошатываясь от ранения в грудь и ногу, стоял тот самый приезжий в обрезанной шинели, что приходил к Корнеевым. Родион узнал его сразу.

- Ну што, голубчик, - бледнея, проговорил Родион, подходя к раненому, - помнишь, как махал наганом в отцовом дворе? А как меня метелили втроём да связанного, тоже помнишь? - Раненый смотрел на Родиона устало и безразлично. Родион помолчал. Потом спросил: - А как я те обещал встретиться на узкой тропке, тоже помнишь? Ну так вот и свелось! – И, вскинув обрез, выстрелил ему в голову.

Расстреляли всех. Оставлять живыми свидетелей нельзя. Мёртвых стаскали подальше от дороги в ложбину и завалили лапником. Телеги с зерном отвезли в заранее приготовленное Зыряновым место в глубине леса. И по домам.

Макар с Родионом вернулись домой ночью.

Ефиму Кондратьевичу сыновья сказали, что ездили на поля да там, у озера, и подзадержались. Но через день, когда по уезду поползли слухи о нападении на обоз, у Ефима Кондратьевича волосы на голове зашевелились от мысли, что его сыновья душегубство сотворили.

«Не может эдакого быть… не должны они сотворить эдакий грех…» - пульсировало в голове Корнеева старшего. И хотя он сам злой на совдепщиков и готов был их убить собственными руками, но это всё только в мыслях. А вот коснись дела – навряд ли бы у него руки поднялись на человека. Всю жизнь Ефим Кондратьевич жил по Божеским заповедям и ни разу, по большому счёту, не отступил, а уж под старость принимать на душу самых тяжкий грех – нет, Боже, упаси. И никогда бы не подумал, что его дети могут убить человека.

«А может они, и не замарали души? – мелькнула искра надежды. – Мало ли што… ну помогали отбивать хлеб, но жизни-то никого не лишали… - но тут же понял, что пытается себя обмануть. – Нет, невозможно перебрести ручей, не замочив ног».

И самому ему было непонятно, что его в этом случае больше всего пугает: что дети убивцами стали или то, что их за это Господь Бог покарает?

Больше часа отстояв в молитвах перед образами, Ефим Кондратьевич велел Ульяне созвать к нему сыновей и остался с ними с глазу на глаз.

- Пашто без маво ведома?! – спросил он, грозно глядя на сыновей.

Сыновья молча смотрели в пол.

- Макар, я тебе што говорил?

Кудлатая голова Макара склонилась ещё ниже.

- Што, ежели женился, отдельным домом зажил, можно на отцовские слова чхать?! Свого ума палата стала?!

Молчание.

- А у тя, сопляк, - Ефим Кондратьевич повернулся к Родиону, - што, весь умишко в жиденькую бородёнку ушёл? Помяли малость бока, а ты и за берданку скорей хвататься. Оби-иделся!

- Дак…

- Замолчь! – гневно одёрнул его Ефим Кондратьевич. – Думаете, никто не видел, никто не слышал? Концы под лапник, и всё шито-крыто?! Да все знают, што ни вас, охламонов, ни Губановых в тот день в селе не было! – И тяжело переведя дыхание, продолжил: – А Губанов-то, шестой десяток, а дурней младенца. – Немного помолчав, спросил: – Кто вас водил? Зырянов?

Сыновья промолчали.

- Да и без вас знаю, што он. Более некому… Дурак он, хоть и первый богатей… О-ох! Натворили же дел, прости, Господи!.. Учил вас, учил, а вы так и не поняли, што врага бить по пальцам, токо дразнить. О-ох!

- Батя, ну…

- Не нукай, а слушай! Теперь будьте ухо с глазом. Как заслышите, што в село идут чужие, уходите на Стёпушкину заимку, он вас отведёт куда надо. Там покуда схоронитесь. Но штоб ни мать, ни бабы ваши не знали, где вы. Понятно?

- Угу, – дружно кивнули головами братья.

- Сев, - обратился к Макару, - Катька пускай сама ведёт… Из меня-то покуда помощник никчёмный. А вы из дома - ни шагу. Понятно? Каждую минуту штоб начеку были! Господь поможет – пронесёт. Ну а я, как оклемаюсь, оглоблю-то об дурные ваши бошки обломаю. Всё, ступайте!.. Нет… погодите…

Некоторое время Ефим Кондратьевич помолчал, глядя куда-то за окно, потом повернул голову и, глядя старшему сыну в глаза, медленно и негромко спросил:

- Вы тоже стреляли… по… обозникам?

Сыновья молча склонили головы. Похолодела кровь Ефима Кондратьевича, на душе враз стало тяжело, как будто каменюка туда многопудовый завалился.

- Ступайте, - чуть слышно произнёс он.

Но не пронесло. Взяли братьев через два дня, ночью, и сразу увезли в волость. Макара пёс предупредил, и он, пытаясь убежать, принялся отстреливаться, отступая к речке. Но не ушёл – три пули в него всадили и связали. Родиона взяли проще, собаку-то убили, упредить было некому. В дверь постучали, в доме сразу смекнули, что к чему, ворота-то закрыты на запор, как к дверям попали? Родион в окно, а там его поджидали. А о том, что они участвовали в налёте, узнали просто: двое из обоза выжили и дали власти полный расклад - кто был с Зыряновым. Мало кому из участников Зыряновского налёта удалось уйти от ареста.

Дом Макара конфисковали вместе с хозяйством. Ефим вступаться не рискнул. Жена Макара Екатерина ушла с детьми к родителям в деревню Сосновку соседней волости. Маруся, оставив дитё на свекровь, поехала за Родионом в уезд. Начавший было вставать Ефим Кондратьевич слёг снова.

Глава 3

С арестом сыновей и уходом снох все работы по хозяйству в основном легли на плечи Ульяны и Прасковьи. А хозяйство немалое: четыре лошади, четыре коровы, две тёлки, бык, восемь свиней, почти два десятка овец, птица, двадцать десятин пахотных земель и покосы.

Ефим Кондратьевич оклемался только к Троицыну дню. Петька чуток пораньше, но работник из него никудышный – ветром качало. Но Бог дал – отсеялись и сняли урожай. Неплохой. Правда, бывалой радости у Ефима Кондратьевича, да и у жены с матерью не было. Все переживали за Макара с Родионом. Живы ли? Где они, что с ними? Одному Богу известно. И от Катерины с Марусей никаких вестей. Прасковья с Ульяной начинают день молитвой и заканчивают ею. Просят Господа Бога, чтоб отвёл беду от сыновей да снох с внуками и вернул их в родное гнездо.

Так минули осень, зима, настала весна двадцатого года. И вновь по селу прокатилась волна продразвёрстки. Помня урок минувшего года, Ефим Кондратьевич в этот раз и слова поперёк не сказал, когда выгребали зерно. Спокоен был Ефим Кондратьевич ещё и потому, что в лесу, в сторожке, известной только ему да безвестно пропавшему после налёта на обоз с хлебом Губанову, он схоронил около ста пудов пшеницы. Худшее произошло позже. В начале мая по приказу для нужд Красной армии забрали двух жеребцов. Ефим Кондратьевич, чтобы не сорваться и вновь не попасть в беду, ушёл в дом, пал на кровать, сунул голову под подушку и пролежал так до утра следующего дня. А когда встал, Ульяна глянула на него и перекрестилась. За ночь он постарел лет на десять – лицо осунулось и потемнело, глаза ввалились, в волосах - ни единой чёрной волосинки, всё белые. Но зато во взгляде – решимость и злость, как перед дракой.

- Ефим, - умоляюще заговорила Ульяна, - ради Бога и нас, не связывайся ты с имя. Ить плетью обуха не перешибешь. А мы без тебя пропадём совсем… Проживём и с двумя лошадьми.

Поддержала невестку и Прасковья.

- Дак ить рубят гады под самый корень! – вознегодовал Ефим Кондратьевич. – Поначалу - запасы, потом сынов, теперь животину, а там… глядишь и…

- Не успеют, - спокойно сказала Прасковья. – Господь Бог видит, што они творят. Ежели не одумаются, покарает он их!

- Прежде оне нас изведут… Паскуды! – уже спокойнее сказал Ефим Кондратьевич.

С матерью и женой он не согласился, но принимать против власти пока никаких мер не стал.

В канун посевной комитет бедноты вновь проявил свою активность: своим постановлением забрали у Корнеевых половину земли. Заскрежетал зубами Ефим Кондратьевич, потемнела лицом Ульяна, упала на колени перед иконами Прасковья. А комбедовцы с новым председателем прошли спокойно по пашне, выбрали участок плодовитей и застолбили.

- Эт-та земля моя! – сквозь сжатые зубы зло прохрипел Ефим Кондратьевич. – Я за иё деньги уплатил, целик своим горбом подымал и документ на иё имею! Костьми лягу, но вам, разбойникам, не отдам!

Новый председатель был не местный, по слухам, из города: рабочий с завода. Роста невысокого, плотный, по годам, на вид, ровесник Ефима. Но человек он, как уже поняли в селе, смелый и волевой.

- А мы тебя и не спросим, - негромко, но уверенно ответил он Корнееву, глядя прямо в глаза. – Бумага твоя устарела. Подписана она старой, гнилой властью, а наш документ подписан новой, народной властью. Это первое. Второе: в России теперь всё народное. Теперь народ будет решать – кому, где и сколько дать земли или другого чего. Далее – врагам своим народ вообще может ничего не давать. А ты враг! Потому как сыны твои участвовали в налёте на народное добро и в убийстве представителей народной власти. Да и сам ты, как я посмотрю, уж больно рьяно чинишь преграды народным решениям. За это я имею полное право отдать тебя в руки соответствующих комиссий, у которых с такими, как ты, разговор короткий. Ясно?!

Захлестнула Ефима Кондратьевича ярость от наглости новой власти и собственного бессилия. Аж заколотило всего. Это же караул, что творится на белом свете! И будь у него в этот момент в руках ружьё или хотя бы вилы, он бы, не задумываясь, пустил их в ход. Но ни того, ни другого не было. А с голыми руками против оравы не попрёшь, без толку, и одного не придушишь. А отдавать свою жизнь попусту не хочется. Ульяна, по лицу мужа догадавшись, что внутри у него творится чёрт знает что и он может навлечь на их головы новую беду, вцепилась в его трясущуюся руку и оттащила в сторону от комбедавцев.

«Эх! – думал Ефим Кондратьевич ночью, ворочаясь на кровати. – Поспешили Макарка с Родькой, наломали дров, сгубили себя ни за понюшку табаку… Поспешили… Не так надо бы… Не так».

А спросить себя «Как?» - не решался, потому что не знал и не знает – как. Бессонные ночи начались в доме Корнеевых: кто молится, кто на кровати ворочается.

В середине лета в Межозёрном создали коммуну «Новая жизнь». Теперь всё стало общее, народное: скот, поля, плуги, бороны. А после уборки урожая коммуна принялась строить сарай и конюшню.

Ефим Кондратьевич нутром чуял, что спокойной жизни ему в Межозёрном не будет, и решил съезжать.

- Куды? – спросила мать.

- К волкам, в лес, – недовольно буркнул он.

- Седой, а лопочешь как неразумное дитё. Уходить в зиму, это ж на верную погибель. Да и как? Урожай куды денешь? А скотину? Птицу?.. Нет, сынок, не можем мы щас сорваться с места…

Ефим и сам понимал, что сорваться с места — это значит распрощаться с хозяйством. Ну а тут-то оставаться как? Ведь коммунщики не угомонятся, пока не пустят его помиру. Да и куда бежать-то? Кругом сейчас творится то же самое.

- Обождать надо малость, не должон Господь Бог попустительствовать эдакому варначеству. Справдит он мир.

И действительно, вскоре по селу пошёл слух, что с юга, давя Красную армию, движется армия генерала Врангеля. В Воронежской, Саратовской и многих других губерниях против большевиков восстали крестьяне. И, как подтверждение слухам, погромы Советов стали устраивать и в их уезде: где сожгли избу правления и побили комбедовцев, где правленцев вообще расстреляли. В Межозёрном председатель собрал боевой отряд, вооружил чем смог, и стали дежурить по ночам. Но от налёта это не спасло.

В ночь на Успение Пресвятой Богородицы в окно Корнеевых тихо постучали. Нащупав под лавкой топор - другого оружия после ареста сыновей в доме не держали, -Ефим Кондратьевич подкрался к окну. Чуть отведя занавеску, вздрогнул. С улицы, прильнув лицом к стеклу, внутрь дома кто-то пытался всмотреться. В тусклом свете убывающей луны и звёзд виделось только очертание головы в картузе и всё. Из горницы неслышно вышла и затаилась в дверях Ульяна. С полатей соскользнул и, тоже вооружившись топором, встал с другой стороны окна Петька. Вслушиваясь в ночь, Ефим Кондратьевич затаил дыхание. Казалось, прошло не менее четверти часа, силуэт качнулся и ещё тихонько постучал. И хотя этого стука ждали, всё-таки он напугал.

- Кто? – с волнением в голосе спросил Ефим Кондратьевич и на всякий случай отстранился от окна.

- Я это, - негромко ответили с улицы. – Пантелей Губанов. Отвори!

Ефим Кондратьевич помедлил, потом так же шёпотом сказал:

- Ступай к дверям.

- В дом не пойдём, - сказал Губанов, войдя в сени, - потолкуем тут.

- Дык, ну… прям впотьмах? Можа, хоть свечку запалить?

- Сдурел што ли?! На огонёк-то сельсоветчики, как мошкара, слетятся! Да и нечего долго рассусоливать. По делу мы.

- Ты не один?

- Видно, крепко тебя сельсоветчики летось помолотили, коль совсем башка не варит. Я што, умообкраденный в такую пору один шастать?

Ефиму Кондратьевичу тон Губанова не понравился, в добрые времена он бы ему по загривку да за ворота - и весь разговор. Но сейчас смолчал, только насупился и сухо сказал:

- Коли торопишься, так выкладывай дело.

- Про то, как Советы громить зачали по волостям, слыхал?

- Доносили сороки.

- Вот и мы пришли с таким же делом. А к тебе заглянули – надеюсь, и ты с младшим не откажете себе в удовольствии поквитаться за родную кровь. Две пары рук с двумя стволами - подспорье в таком деле хорошее. – И замолчал.

Не ожидал Ефим Кондратьевич такого предложения. Озадачился. Почесал взлохмаченную голову. Отомстить за сыновей, конечно, дело доброе и нужное, но как бы в этом деле не потерять и последнего сына. То, что взялись сельсоветчиков бить, это хорошо, но ещё не известно, чья сила верх возьмёт. Тут разумней будет выждать.

- Сопляк ишо Петька для таких дел. А я стар, в корову с пяти саженей и то вряд ли попаду уж.

- А они в твоих сынов попали.

У Ефима Кондратьевича аж сердце чуть не оборвалось.

- Ты о чём это? – враз осевшим голосом спросил он с надеждой, что неправильно понял намёк.

- Да ты, я слышу, раскумекал, о чём я, – спокойно и, как показалось Ефиму Кондратьевичу, с издёвкой сказал Губанов.

И хотя в сенях стояла тьма кромешная, он сумел сразу схватить гостя за грудки и подтянуть к себе.

- Ты их втянул в это дело, сам сбёг, а теперь глумишься?! Говно щенячье!

Губанов попытался оторвать руки Корнеева от своего пиджака, но они как прилипли.

- Да ты што, Ефим! – испуганно зашептал он. – Я-то тут при чём… они чо, телята … их на верёвке никто не вёл. За своё добро ить они… да и не одни…

- Што ты об них знаешь? Где они?

- В губернии их… ишо зимой… да отпусти ты меня.

Ефим Кондратьевич подтянул его ещё ближе.

- Што зимой?

- Што, што… таво… расстреляли.

Корнеева как кувалдой вдарили: в голове зашумело, руки, ноги сделались как варёные. Пол, показалось, закачался. Ефим Кондратьевич вышел на крыльцо, сел и, обхватив голову руками, стал тихонько раскачиваться из стороны в сторону. В горле ком, в голове гуд.

«Расстреляли, расстреляли …» - пульсировало в голове. Не хотелось верить Губанову, но и пропустить его слова мимо ушей - тоже не получилось. Столько времени прошло, а от Макара с Родионом ни весточки. Почему? Может, как раз потому и нет вестей, что их самих уж нет. Нет, не должно быть такого, не прогневил он Бога так, чтоб он у него разом двух сынов забрал. Нет!

Рядом присел Губанов.

- Должон ты отомстить за детей! Втройне спросить с коммунщиков надо, штоб неповадно им было, гадам! Ну?

Ефим его не слышал. Губанов потряс за плечо:

- Собирайся, пошли!

- Уйди! – громко и зло прорычал Корнеев.

Губанов аж подскочил.

- Вы чо орёте?! – выглянул кто-то из-за дома. – Рехнулись? Всех собак переполошите!

Махнув на Ефима рукой, Губанов шмыгнул за дом, в огород. Немного погодя из дома неслышно вышли Ульяна с Петькой.

- Зачем он приходил? – тревожно спросила жена.

- Не бабьего ума дело, – не сразу ответил Ефим Кондратьевич. – Ступайте в дом… Одному мне побыть надо.

«Не дошли знать молитвы до Бога, - подумал он. – Не дошли… А может, сбрехнул Губанов, штобы я с им пошёл? С иво станется… Господи, пусть будет так… Ить не можешь ты детей забрать наперёд родителей…»

До утра просидел Ефим Кондратьевич на крыльце, ворочая тяжёлые и горькие думы. А в селе в ту ночь был переполох: ближе к рассвету заполыхал со всех четырёх углов дом Губанова, в котором с осени минувшего года находилась управа коммуны. И почти одновременно с домом загорелись новые конюшня и коровник. Поднялась стрельба, залаяли собаки. Где-то зазвенело разбитое стекло.

Утром, едва забрезжил рассвет, во двор Корнеевых ворвались вооружённые комбедовцы. Увидев сидящего на крыльце в исподнем Ефима, они остановились и на какое-то время замешкались. Потом дружно подбежали к крыльцу, навалились на Ефима, повалили на землю, заломили руки за спину, стали вязать.

- Што, - зло захрипел сосед сына Макара, - разоболокся до исподнего, успел, дык думаешь, мы и поверим, што ты дома был, паскуда кулацкая!

Кто-то больно саданул Ефиму под рёбра.

- Господи! – в отчаянии закричала с крыльца Ульяна. – Што же вам от нас надо-то, а?! Когда же вы, ироды, оставите нас в покое!?

- Может, и иё забрать?

- А што, можно, – согласился второй. – Так оно даже лучше будет. Рубанём зараз всех под корень и будем жить спокойно.

И оба направились к крыльцу.

- Не надо! – остановил их тот, что вязал Ефиму руки. – Для начала побалакаем с хозяином, а они никуда не денутся.

Мужики с неохотой вернулись, подняли Ефима и, подталкивая в спину, вышли за ворота. Ульяна было собралась идти следом, но свекровь остановила её.

- Займись хозяйством, я сама пойду.

Из всех построек усадьбы Губанова от пожара уцелела только баня – стояла далеко, в конце огорода. Вот к ней и привели связанного Ефима. Около бани было людно. Хмурые мужики молча курили. И по правую сторону бани, и по левую рядами лежали мёртвые мужики, видимо, те, что нападали, и те, что защищались - все вместе. Ефим старался на них не глядеть. Присев у стены, он опустил голову и стал ждать, когда и его положат рядом с теми, для кого эта ночь стала последней. Он почему-то был уверен, что его непременно расстреляют. И, на удивление для самого себя, ждал кончины спокойно.

- Господи! – воскликнула шедшая от калитки Прасковья. – Што творится на свете Твоём! Эвон сколь душ за ночь жизни лишили. Господи! – И стала часто креститься.

Посмотрев на мать, Ефим невольно мельком глянул на мёртвых и вздрогнул: в левом ряду лежал Губанов. Ефим задержал на нём взгляд – пиджака нет, рубаха изодрана и в крови, голова повёрнута набок, рот чуть приоткрыт, на щеке царапина.

- Ну што, шкура мироедская?! – Вновь набросился на Ефима сосед Макара, перехватив его взгляд. – Зришь дружков-то? Вот с ими рядышком мы тя щас и уложим!

Его ненависть Ефиму была непонятна. Сколько он его знает, без малого это лет тридцать, и ссоры-то между ними никогда не было. Бранного слова друг другу за всё время не сказали – не за что было. А вот выручать его Ефим выручал – то лошадью, то семенами, да и к матери, Прасковье, не один раз приходил лечиться. А сейчас, поглянь, как с цепи сорвался. Непонятно. Ефим на него и внимания-то шибко не обращает, гавкает и нехай гавкает. Его сейчас другое мучает: неужто правда Макара с Родионом расстреляли?

Из бани, пригибаясь в низких дверях, вышел сельский коновал Прохор. Увидев Ефима, связанного и в исподнем, удивлённо вскинул брови.

- А Ефима-то на кой ляд припёрли? – пробасил он.

- Как это на кой? – вскипел сосед Макара и пихнул Ефима в бок. – За участие в налёте на общественное хозяйство.

- Ты вот што… самовар, - нахмурился Прохор, - шибко-то не своевольничай! Мы с Демьяном, он нынче у меня ночевал, можешь справиться, Ефима ишо до пожара на крыльце видели. И когда заполыхало, выскочили, он всё так же сидел.

И, наклонившись, помог Ефиму подняться, развязал руки.

- Ступай домой.

Прохора в селе уважали. Мужик он был умный, рассудительный. Слов на ветер не бросал, и на сельских сходах к его мнению всегда прислушивались. Зачастую шли к нему за советом. И не только беднота, но и зажиточные мужики. Он со всеми держался наравне – ни перед кем шапку не ломал и свысока ни на кого не смотрел. И сейчас, когда он отпустил Ефима, никто и слова против не сказал, даже сосед Макара смолчал, только зыркнул на Ефима волком и всё.

- Дай Бог тебе здоровья! – поблагодарила Прасковья Прохора и, поклонившись ему в пояс, посеменила за Ефимом.

Хоронили убитых коммунщиков всем селом. От Прасковьи, ходившей на похороны, Ефим узнал, что приезжего председателя тоже убили. Вот потому-то, видимо, и командовал у бани Прохор-коновал.

В эту ночь банда Губанова, хотя по домыслу Ефима, руководил налётом Зырянов, нанесла новой коммуне большой урон: в конюшне и коровнике погибла немалая часть животины и почти всё заготовленное на зиму сено. И чтобы как-то восполнить потерянное, точнее уничтоженное, добро и сохранить коммуну, местная власть, во главе которой теперь стал Прохор-коновал, постановила изъять у зажиточных единоличников половину скотины и кормов, но с оговоркой, что это им зачтётся. Но вот как, где и когда – не пояснили. Каждому обобранному выдали скреплённую подписями правленцев расписку – чего у него изъяли и сколько. Ефим брать не стал, взяла Ульяна.

- Мало ли, вдруг сгодится.

Ефим ухмыльнулся: «Ага, мол, сгодится, до ветру сходить».

Глава 4

Почистив сарай, дав корма скотине и подновив лаз в погреб, Ефим сел передохнуть – одышка стала мучить последние дни. Обвёл взглядом просторный, огороженный плотным забором двор. Задержал взгляд на собачьей конуре.

«Надо завести собаку, – подумал. – Подпадёт дорога в Песчаное, зайду к тому же мужику, можа, ишо ево сука принесла… хорошая порода: крупная и умная… верная».

Из огорода доносился тихий голос Прасковьи, она что-то рассказывала начавшему неуверенно ходить правнуку, сыну Родиона. Полтора годика малому, а уж год как сирота.

Из сеней к погребу с кринками прошла Ульяна. Глянув на неё, Ефим вдруг подумал, что последнее время в доме всё делается молча. Мать, жена, Петька, он - все работают по хозяйству как прежде, но только молча. Раньше, до отделения Макара в самостоятельное хозяйство, да и после этого, в доме никогда не было безмолвия. Хотя и попусту не молотили языками, но всегда был говор и часто - смех. А сейчас… Да…

Размышление прервала брякнувшая щеколда ворот. Ефим вздрогнул. Из-за последних событий бряцанье щеколды для него было как голос беды. Он даже подумывал снять её и сделать простой деревянный засов. И в этот раз щеколда оповестила о беде. Во двор вошли Прохор-коновал, двое сельчан – членов правления и двое приезжих. Тот, что в неприглядном пиджачонке, приходил и в прошлом году, выгребать зерно и арестовывать Родиона. А вот второго, в военной форме, Ефим видел впервой.

И опять сердце забилось в нехорошем предчувствии. Из погреба вылезла Ульяна. Увидев гостей, она быстро подошла к Ефиму и встала рядом.

- Здоров будешь, Ефим! – подойдя, пробасил Прохор-коновал.

Ефим не ответил. Не то что не хотел, а не смог: горло сдавило и язык онемел.

- С постановлением мы к тебе, уездным, - продолжил Прохор, - вот, товарищ из губчека, Пахомов, привёз сёдни, щас и зачитат.

«Всё, - мелькнуло в голове у Ефима, - щас или арестуют, или последнюю лошадёнку с коровами уведут. Конец!»

Ульяна опустилась рядом. Беспрерывно бегая взглядом по лицам пришедших, она почему-то вдруг принялась быстро вытирать руки о передник.

Ефим ошибся. В этот раз уездным постановлением или приказом, он не расслышал, у него забрали дом. Под новую управу.

- Сам понимаешь, - объяснял Прохор-коновал, - колхозу щас новую управу до слякоти не поставить, девять мужиков при налёте полегло, трое раненых лежат. Когда одыбаются, одному Богу ведомо. А работать колхозу надо. Да и товарищам – Пахомову с Зудиловым - где-то жить надо. А у тебя семья… щас … небольшая…

- Товарищ Прохор, - перебил его товарищ из губчека, - зачем долго говорить…

- Нет! – оборвал его Прохор-коновал, - мы власть, пришли к человеку, я, как представитель власти, должен всё обсказать с толком. Дабы не было у ево обиды на нас, а понял он всё. Необходимость это щас такая… В общем, Ефим, семья у тебя щас небольшая, и мы решили, што избы Семёна Ахромеева тебе хватит. Ну а ежели надумаешь строиться – лес дадим. Так што…

Ульяна, уткнувшись в передник, зарыдала в голос. В начале известия Ефиму сделалось дурно – в голове зашумело, ком в горле встал, в глазах помутилось, а сейчас всё это в одну секунду ушло, и он стал спокоен. Поднявшись, он посмотрел в глаза Прохору. Тот был спокоен.

- Так… значит, ты щас у нас за власть-то? – дрожащим голосом спросил Ефим.

- Народ избрал.

Ефим какое-то мгновение подумал.

- А ежели я в артель эту, ли как там у вас, запишусь, всё одно выселите?

- Дак ить ты не пойдешь в колхоз.

- Эт ты прав. Токо не уразумею я, Прохор, вот што… Да умолкни ты! – гаркнул на жену. – Ступай в дом! – И вновь повернулся к Прохору. – Растолкуй мне: на прошлой неделе у Губановской бани ты мне руки развязал и домой отпустил, для чего? Штобы сёдни петлю на шею накинуть и затянуть?

- Не дело ты говоришь, Ефим. Мы ить тя не на улицу гоним, а переселяем в другую избу. И хозяйства твово не трогаем. Так про каку таку петлю ты говоришь?

- А пашто именно мой-то дом? Ить вон…

- Он у тя аккурат под управу, и товарищам места под жильё хватит.

Ефим заиграл желваками.

- А пускай-ка твои товарищи…

- Это постановление уездной советской власти и одобрено… - начал было товарищ из губчека, но Ефим оборвал его.

- Никакая власть не имеет прав выбрасывать меня из моёва дома. – Губы его посинели, затряслись.

Положив ему на плечо свою ручищу, Прохор встал меж ним и приезжим.

- Да пойми ты, Ефим…

Но Ефим пошёл в разнос.

- Знаю я эту власть, ей токо дозволь в карман залесть, она тя нагишом оставит! Добродетели! В Ахрамееву избу меня, эк… Давайте уж зараз в Губановскую баню, ить всё одно туда загоните иль к стенке выставите и на гору отволочете за ноги.

Ефим бы легче перенёс, если бы забрали последнюю лошадь. Но дом! Дом это – всё!

- Не дури! – пробасил Прохор-коновал и сжал Ефиму плечо.

Ефим стряхнул его руку.

- Я не дурю! Но ты, Прохор, знаешь, што тятя помер, ставя этот дом. И гонишь меня из ево!

На шум из огорода, ведя правнука за руку, вышла Прасковья. Послушав разговор, она зашла в дом.

- Этот дом мой! – почти кричал Ефим в лицо Прохора. – И никто! Слышите – никто не имеет таких прав, штоб выгнать меня из ево! Ни ты, ни он! – ткнул пальцем трясущейся руки в сторону товарища из губчека. – Ни власть ваша! Будь она трижды проклята, коли несёт людям смерть да разоренье!

Прохор с губчекистом попытались оборвать Ефима, но бесполезно, он уже не владел собой.

- Да я лучше спалю ево, чем дозволю нечисти в своих стенах ютиться. И сам в ём сгорю!..

Губчекист схватил его за грудки.

- Так вон ты как?!

Ефим с необычным для него проворством и силой тоже схватил его и тряхнул так, что с того слетела фуражка. Пришедшие тут же гурьбой накинулись на Ефима, оттащили его от губчекиста.

- Эх, Ефим, Ефим! – покачал головой Прохор-коновал, связывая ему за спиной руки сыромятным ремнём.

На крыльце с поднятой над головой иконой Христа появилась Прасковья.

- Проклинаю всех! – необычно громко заговорила она. – Всех, у каво руки подымятся на разор нашего двора! Пускай Господь покарает всех до семова колена, кто силком войдёт в наш дом! Штоб корчились ироды в муках страшных! – И, развернувшись, ушла в дом.

На короткое время все, кто был во дворе, замерли. Местные были поражены поведением бабки Прасковьи. Сколько они ее знают, она худого слова-то никому не сказала, не то что проклятья. А слово у неё сильное – лечит она не только отварами и настоями, но и наговорами. Заменжевались местные, по лицам стало видно, что появилось у них желание убежать с этого двора.

- Этого, - кивнул губчекист на Ефима, - в каталажку, чтоб чего не натворил. – А вы, - обратился к ставшей какой-то отрешённой Ульяне, - готовьтесь завтра переселяться. А чтоб тоже чего не натворили, оставим на ночь караульных.

И добавил уже от ворот:

- Имейте в виду: вредить советской власти – себе дороже.

Избушка Ахромеева стояла на отшибе села. И после налёта банды Зырянова она стала бесхозной. Ахрамеева в ту ночь убили на конюшне. А жил он бобылём, потому как дюже сильно любил брагу и самогон. И от этой любви избушка, да и не только она, а вообще вся усадьба (если можно так назвать вросшую в землю по самые окна избушку, покосившуюся от старости не то сараюшку, не то курятник, и такой же завалившийся, а местами отсутствующий плетень), имела жалкий, умирающий вид.

Переезд из хорошего, в три комнаты, не считая передней, дома в эту халупу сильно сказался на бабке Прасковье. Приплелась она в новое жилище кое-как. Остановилась посреди ограды, повела кругом взглядом, что-то прошептала бескровными губами, перекрестилась, вошла в избушку, легла на сундук и больше не вставала.

Ефим внешне выглядел спокойно. Но каких усилий ему стоила эта маска, известно только ему да Богу.

Губчекист, выпуская его из каталажки, напутствовал:

- Теперь я с тебя глаз спускать не буду и как только запримечу, что ты удумал что-то, – пристрелю.

Он бы сделал это и вчера, да Прохор, отдать ему должное, горячо вступился. Он и корма перевезти помог, хотя Ефим не просил. А уходя с Корнеевского нового двора, как и в прошлый день, положил Ефиму на плечо свою лапищу и сказал:

- Не серчай, Ефим… Понимаю ить я… время тако пришло… Хошь ты и на виду всего села сбросил лапти, да уж дюже завидущ люд у нас. Не прощает он, когда свой вперёд забегает… да што я тебе толкую, ты сам уж полвека прожил… ну, а коль оказался позади коня, то не дёргай ево за хвост… Ну, а я чем смог – помог, теперь сам смотри, товарищ из губчека слов зазря не говорит. Теперь ты – ягнёнок, он – волк. Чуть в сторонку… Ну, будь здоров.

- Будь и ты, - только и смог ответить Ефим.

Умом он понимал, что Прохор спас ему жизнь и что разорение не его рук дело, а вот душа ставила Прохора в один ряд с губчекистом. Про себя Ефим твердо решил, что уйдёт в отряд Зырянова. Знать бы, где он, сегодня бы ушёл, и уж тогда пусть не ждут пощады все, кто на его двор приходил от имени новой власти. За сыновей, за скотину, за землю, за дом, за всё будет отмеряно сполна! От представления будущей мести аж скулы свело и кулаки сжались до хруста. А семью, чтоб новая власть на них не отыгралась, он знал, куда отправить. А пока надо обустраиваться на новом месте, не основательно, а так, временно. На тот случай, если к Зырянову не удастся скоро уйти. На дворе сентябрь, со дня на день дожди налягут, потом морозы, а в сараюшку только коровы впритирку входят. Надо подумать, куда остальной скот укрывать.

Прикинул Ефим – сарай ставить не успеть, да и ни к чему, жалко на временное и время и деньги. Решил обойтись омшаником. Осмотрел сараюшку и задумался. Надежды на неё никакой, больно ветхая, в любую минуту может завалиться. Почешется конь о стену, и рухнет она горемычная. Что делать? От такого жизненного поворота руки опустились, ни за что браться неохота. Но жить-то надо. Даже из-за одной мести, но надо. Решил: сделает омшаник, а у сараюшки опоры подведёт. А может быть, если к Зырянову уйдёт, то и это делать не понадобится.

Но работал и делал омшаник Ефим на совесть, по-другому не умел. Не отставал от отца и Пётр. Работу бросали только когда на село опускалась ночь или темнело от усталости в глазах. А вечером, когда заходили в дом, взгляд Ефима непроизвольно обращался на мать – Прасковью. Её жалостливо-горестный взгляд рвал и без того кровоточащую душу Ефима. Перед матерью, да и перед всей семьёй, он чувствовал себя опозоренным и виноватым за то, что не смог отстоять родительский дом, за то, что им теперь приходится ютиться в полуразвалившейся халупе. И хотя мать ни разу не упрекнула его ни в чём (наверняка и в мыслях этого не имела), а вот при ней тяжелей ему становилось. Хоть домой не заходи.

- Хошь бы помереть скорей, - однажды тихо проговорила Прасковья.

У Ефима от таких слов аж внутри всё сжалось.

- Ты чо, мать?.. До весны, Бог даст, дотянем, а там пятистенок поставим… Выправимся как-нибудь.

Сказал и сам себе не поверил.

- Нет, сынок, теперь уж не выправимся… а зимой помру – вам мученья, в мёрзлую-то землю хоронить… надо щас, пока земля тёплая.

К концу сентября, в дожди, когда работы с омшаником осталось на пару дней, Прасковья померла. Встали утром, Ефим с Петькой землю на накат омшаника таскать, Ульяна завтрак готовить и между делом подошла к свекрови, справиться: как она? Тронула за плечо, а она уж и окоченела. Видать, с вечеру померла.

Хоронили Прасковью в день великомученика Евстафия. День стоял погожий. Холодно, но ни дождя, ни ветра. Проводить Прасковью в последний путь пришло почти всё Межозёрное. Навряд ли в селе найдётся семья, в которой бы она кого-нибудь да не лечила. Это одна причина, главная. Вторая – Ефим был одним из трёх мужиков, на чьи деньги в селе поставили перед войной с Германией новую церковь. А тех, кто ставил церкви, в народе всегда уважали.

Похоронили Прасковью рядом с мужем – отцом Ефима – Кондратом.

Едва отвели девять дней, как захворал внук. То ли простудился, то ли зараза какая пристала. Чем только его Ульяна не отхаживала, и врача из волости Ефим привозил – лучше не стало. Помучился малец и помер. Похоронили его уже в мёрзлую землю. Ефима как медведь поломал. Ни сил, ни желания жить не стало.

«Всё! – думал он, глядя на иконы. – Нету боле Корнеевых! Чую и нас Ты, Господи, скоро приберёшь. Токо поскорей бы уж, а то невмоготу эдак жить. За што Ты с нами так? Ить всю жизнь наш род верил в тебя всей душой. Никто и никогда не возроптал на тебя, какие бы Ты нам дни ни слал. Всю жизнь мы подчинялись воле твоей и верили, што всё, што Ты ниспосылаешь – всё справедливо, заслуженно… А ты вон как… под самый корень весь род. За што?.. Молчишь?.. Иль это новые испытание? Ежели так, то перегнул ты палку, сломался я…»

Ульяна тоже слегла. И если бы не Петька, скотина бы с голоду подохла, и сами бы они околели от холода. Всё по дому делал он – и печь топил, и еду варил, и за скотиной ходил. И всё молча. Всё-таки пятнадцать лет, понимает, какое горе на семью обрушилось.

Первой пришла в себя Ульяна. Наутро, после дня Введения, она села на лавке, посмотрела в красный угол, вздохнула слабенько, но горько.

- Ну… што, отец?.. Хватит лежать… у нас ить Петька ишо… ево хоть надо…- и заплакала душой и глазами, а лицо и не дрогнуло.

Глава 5

Зима для Корнеевых была долгой и тяжёлой. Избушка с виду вроде бы ничего, целенькая, но на поверку оказалась такой холодной, что протапливать её приходилось по два раза на дню. А в бураны и морозы и этого было мало. Ни стены, ни потолок тепла не держали. В крещенские морозы было: встали утром, а в ведре на табуретке у двери вода замёрзла. Но холод это одна беда. С ним бороться можно. А вот нехватка корма для скотины – это страшней. В холод полуголодная скотина не выживет. Был бы ещё сарай как сарай, а то так, одно название. И чтобы не потерять хозяйство, Ефиму Кондратьевичу пришлось забить корову, часть свиней, овец, птицы. Оставил столько, сколько вошло в омшаник. И, слава Богу, до весны дожили. Но на душе ни у Ефима Кондратьевича, ни у Ульяны от этого легче не стало. Майское солнце они встретили безрадостно, совершенно седыми и осунувшимися. И хотя оба понимали, что жить надо, но за жизнь не цеплялись, потому как не знали, как жить. Разве может в полный цвет жить дерево, если у него большую часть корней и ветвей обрубить? Хотя человек не дерево. Но в этом опять же есть и преимущества, и недостатки.

Жене Ефим Кондратьевич о том, что узнал о сыновьях прошлым летом от Губанова, не сказал. Понимал – надежда видеть их живыми даёт ей силы в жизни. Да он и сам надеялся, что они живы. Мало ли что мог брякнуть Губанов, чтоб сманить его на убийство совдепщиков.

А по поводу как жить… тут сложно.

Вышел Ефим Кондратьевич на середину двора, осмотрел его в который раз неспешно и захотелось завыть, закричать во всё горло. Но вместо этого он опустился на чурочку и тихо заплакал.

Сзади неслышно подошёл Пётр.

- Ничо, батя, - сказал он, положив руку на отцово плечо, - не реви, встанем мы на ноги. Лишь бы Родька с Макаркой возвернулись скорей.

Вытерев скупые мужские слёзы, Ефим Кондратьевич тяжело вздохнул, поднялся.

- Теперь, сынок, видно не зажить нам так, как жили досель… времена не те, да и силы тож… Навроде как вылезли из нужды, вздохнули малость, по-людски и сызнова… - Посмотрев на избушку, добавил: – Туды жа… знать на роду нам написано мыкаться.

Но по лету, когда дошли слухи, что новая власть разрешает частникам торговать, он воспрянул духом. Сразу прибросил, хватит ли укрытого зерна для постройки амбара или сарая? На что-то одно хватало. Его, зерна-то, хоть и немного, но оно в цене! А тут ещё и бывший батюшка, Ферапонт, в компаньоны напросился: с церкви-то доход упал, а семья у него, дай Бог, – восемь ртов! Одними отпеваниями да крестинами не проживёшь. Вот он, зная трудолюбие и рабочую хватку Ефима Кондратьевича, и привязался: «Давай, мол, вместе землицу возделывать. У тебя инструмент есть, лошадка. А я, - говорит, - схожу в Совет, поплачусь там, попрошу земли добавить, а урожай с той земли поровну поделим».

Отродясь Ефим Кондратьевич в компаньонах ни с кем не работал. И сейчас не по нутру ему это. Но, чтобы не обидеть батюшку, пообещал подумать. И, как оказалось, правильно сделал. Едва батюшка вышел за ворота, как Ульяна подсела рядом и стала надоумливать:

- До следующего-то года ещё дожить надо, а вот этот-то год две пары крепких рук мужицких нам сгодятся, штоб стайку до холодов поставить.

- А чем ему платить-то?

- Урожай, по всему видать, будет не ахти какой. Хозяйство у батюшки – одни куры. За то сыновей трое, один другого шире. Вот ты и сговорись с им, штоб они нам сарай поставили, а ему посули на Матрёну кабана да овечку. Мясо-то ноне в хорошей цене, а для их сараюшку поставить – што барану два раза чихнуть.

Мысль жены понравилась Ефиму Кондратьевичу. Батюшка предложение одобрил.

- А што?! – сказал он, погладив довольно-таки выпирающий живот. – Топорами махать мои оглоеды могут, а кабанчика с овечушкой нам до самого Сретенья хватит. А ежели поста придержаться, то и того далее.

И к Покрову новый сарай у Корнеевых стоял. Молодцы парни! Даром что поповичи, работали как заведённые. И то ли руки у них лёгкие оказались, то ли Господь смилостивился, но хозяйство у Корнеевых стало прибавляться: весной обе свиньи опоросились, у гусей хороший выводок выпарился, овцы окотились. А по зиме следующего года – тёлка отелилась. И поля не подвели. Одним словом, хозяйство стало поправляться, и Ефим Кондратьевич решился на новый дом – хватит в халупе ютиться. Ставить, конечно, не такой, как с отцом – крестовый, а небольшой – пятистенок. Чтоб и самим место было, и Петьке, когда приведёт молодуху. И, самое главное, чтоб новую власть не разозлить хорошо устроенным хозяйством. Чтоб в глаза двор не бросался и зависти не вызывал.

За два года опять же с помощью поповичей дом был поставлен. Ставили по всем старорусским канонам: когда укладывали первый венец, Ульяна зарубила курицу, окропила место. Под брёвна первого венца Ефим Кондратьевич самолично положил монету, клочок шерсти, щепотку зерна и несколько шариков ладана – как символ богатства, семейного тепла и святости дома. Всё то же самое было заложено и под подушку окна и под матицу. Закладку символов Ефим Кондратьевич делал, когда работники садились на отдых или уходили обедать. Верил – помогут символы. Ведь в том-то доме помогали. А то, что отобрали дом, так бывают промахи везде. Случается и что обереги от нечистой силы не спасают. Да вроде как и власть одумалась: сначала отобрала всё у мужика и торговать запретила, а теперь – торгуй, кустарничай, создавай предприятия. А некоторые небольшие предприятия, что были ранее отобраны, вернули бывшим хозяевам. Вон, Михалевскому мельницу вернули, в волости Лимишевскому – шерстобойку. Глядишь, жизнь-то и наладится. Вот ещё бы Родион с Макаром вернулись. Пятый год о них ни слуху ни духу.

Влазины в новый дом Ефим Кондратьевич сделал перед Покровом. После освященья дома быстро перетащили вещи из халупы и сели за новый, уставленный едой стол. В честь такого события забили барана, чему батюшка Ферапонт был несказанно рад.

- Вот, гляжу я на тебя, Ефим Кондратьевич, - говорил он, обгладывая баранью ногу, - и умиляюсь. Добрый ты хозяин, и Господь Бог тебя за это дюже любит. Не опустил ты руки после разора хозяйства, и он тебе воздаёт, помогает поднять ево заново.

Приятны Ефиму Кондратьевичу слова батюшки, но понимает он – неспроста тот ему хвалу поёт. Видно, опять какое-то дело замыслил и хочет его вовлечь.

С приходом новой власти и НЭПа батюшка Ферапонт на выдумки стал горазд. Открылись у него доселе невиданные способности предпринимателя: земли выпросил, две лавки открыл – одну в волости, другую в своём селе. Хозяйство завёл: корову, свиней, овец.

Ефим Кондратьевич однажды упредил его:

- Больно круто ты, батюшка, развернулся, смотри, как бы раскулачивать не пришли.

На что тот, усмехнувшись в окладистую бороду, ответил:

- Я, Кондратич, налог плачу справно и сполна. И дары кой-кому не забываю делать ко праздникам. Так што ни к чему им меня разорять. Да и не кулак я. К тому ж НЭП в стране.

Доглодав кость, вытерев укрытые меж пышными усами и бородой губы и сытно отрыгнув, батюшка отвалился к стене. От сытного обеда и крепкого, настоянного на берёзовых почках самогона-первача глаза его осоловели.

Не впервой Корнееву довелось сидеть с батюшкой Ферапонтом за одним столом, а всё равно он ему удивлялся: съел не меньше пяти фунтов мяса, разносолов чёрт знает сколько и первача выкушал почти штоф, и только глаза посоловели. Он, Ефим Кондратьевич, давно бы загнулся или от переедания, или от вливания первача. Хотя, конечно, батюшка покрупней его комплекцией-то, но всё-таки горазд он за столом трудиться.

- Вот што я мыслю-то, - после недолгого молчания заговорил батюшка, - то, што мы с тобой на ноги хозяйства поставили, то хорошо. Потому как Богоугодно: сами живём и другим даём. Намедни я с одним переселенцем беседовал, дюже хороший человек, да вот второй год не может из нужды вылезти. Приехал, говорит, к вам лучшей доли найти, а не случилось. Вот я и думаю: может, мы ему с Божьей помощью жизнь-то и облегчим?

- Эт как и чем?

Ефим Кондратьевич знал, что батюшка Ферапонт не из тех, кто от щедрот душевных способен бескорыстно помогать, а потому заинтересовался.

- Работу дадим.

- Хм! – усмехнулся Ефим Кондратьевич. – Штоб потом совдепы пришли и как эксплуататора бедного люда под микитки и к чёрту на кулички?!

- Да не, Кондратич, Бог с тобой! Об чём ты?

- Тады какую ж ему работу?

Отвалившись от стены, батюшка приблизился к Корнееву.

- Он знатный пасечник. Где взять пчёл я знаю. У тебя омшаник пустует. А пчёлами ни в нашей волости, ни в соседних – никто не занимается. Значит, медок у нас будет пользоваться большим спросом и за хорошую денежку. Сбывать будем через мои лавки. А пчёл, штоб не быть эксплуататорами, как ты боишься, мы как бы дадим ему в аренду. А?.. И никакой эксплуатации.

Ефим Кондратьевич на время задумался.

«На словах-то, - подумал он, - оно красиво выходит, заманчиво, да…»

- А чего же он в колхоз-то не идёт?

Батюшка вновь отвалился к стене. Подцепив с тарелки груздь, сунул его в рот. Прожевал.

- А нашто ему колхоз? Помереть с голодухи он и дома может, без колхоза. А дав ему пчёл – и ему подсобим, и себе прибавка в кармане без лишних забот. Ну?

Ефим Кондратьевич почесал затылок – заманчиво чёрт возьми!

- Пчёл-то когда брать? – неуверенно спросил он.

- Весной, - ответил батюшка, - в зиму опасно, вдруг перемрут. – И, взяв четверть, разлил по стаканам самогон. – Давай, выпьем по русскому обычаю, штоб дело было успешным!

С наступлением НЭПа жизнь в Межозёрном заметно изменилась. Местные мужики, кто раньше ходил в середнячках и попал под раскулачивание в первые годы воцарения советской власти, вновь активно принялись поднимать свои хозяйства. Некоторые колхозники повыходили из колхоза и тоже стали пытаться самостоятельно обзаводиться хозяйствами. Колхоз разваливался. Местную власть это не устраивало, но поделать она пока ничего не могла – по стране шагал НЭП. А верховной власти, по всей видимости, наплевать, на каких полях мужик пашет и сеет – налог платит и ладно! А налог такой, что оборони Господь Бог, если не жульничать, то уплатишь и ложись помирай. Но на то и в озере щука, чтоб карась не дремал. Помогали мужикам отыскивать лазейки от налога и появившиеся в Межозёрном переселенцы из Центральной России. Они-то люди более образованные.

Ефим Кондратьевич, вновь погрузившись в заботы по хозяйству, потихоньку оттаивал душой и становился прежним: деятельным, жадным до работы. Всё ему чего-то надо было пилить, стругать, строить. И в круговерти он и не заметил, как Петька вырос и стал мужиком.

Ужинать они сели засветло. Шёл Великий пост и на столе было только постное: солонина, отварная картошка и хлеб. Насытившись, Ефим Кондратьевич облизал ложку и отложил. Выпив клюквенного рассола, собрался выходить из-за стола.

- Тять, - обратился к нему Петька, склонив голову над чашкой.

- Ну?

- Я жениться собрался, - выпалил он и, сунув в рот ложку капусты, стал быстро жевать.

Ефим Кондратьевич, начав было подниматься с табурета, опустился обратно и удивлённо уставился на сына. Только сейчас он рассмотрел, что у того уже проклюнулись усики и бородка. В плечах добро развернулся и кулаки с хороший половник. Ещё не мужик, конечно, но уже и не юноша. Вспомнил, что ему сравнялось двадцать лет. А Макара, старшего сына, женил, когда ему было восемнадцать. Родиона так же. Знать, и ему, Петьке, пора подошла. Но вслух разыграл удивление:

- Тю! Мать, ты слыхала?

- Чай, не глухая, - спокойно ответила Ульяна, убирая со стола пустую посуду. – И слава Богу, што сам додумался, а то бы на веревочке вести пришлось.

Ефим Кондратьевич удивлённо посмотрел на жену. Его такое быстрое согласие не устраивало. Для порядку, он считал, надо построжиться малость: «Мол, как это так, жёлторотик ты эдакий, завёл шашни с какой-то юбкой и даже не посоветовался с родителями? Понюхался с ней по закоулкам и на тебе – женюсь! Не-ет, мил человек, эдак дело не делается! Ты скажи: кто она, чья дочь, а мы подумаем, посмотрим. Потом решим – благословлять или отлуп дать».

Деланно насупив брови, он заговорил тихо, но твёрдо:

- Бабу-то в дом, привести ума шибко много не надо. Дак ить токмо баба не ухват: не поглянется - не выбросишь. И получится, как в народе говорят: поспешил – людей насмешил. А ну как косорукая окажется: ни щей тебе сварить, ни грибов насолить, ни латку посадить. Вот и будешь потом век сопли по усам тереть… так-то, брат… Я-то мать взял, она хошь и моложе меня на пять годов, а в руках у иё любое дело спорилось.

Ульяна благодарно глянула на мужа.

- А ты про свою так сказать можешь?

- Могу! – ответил Пётр и, подняв голову, смело посмотрел отцу в глаза.

- Хм! – недоверчиво усмехнулся Ефим Кондратьевич. – Так чья она?

- Твоего товарища, батюшки Ферапонта дочь.

Вот тут Ефим Кондратьевич удивился от души. И Ульяну как оглоушили. Некоторое время в избе стояла тишина. У батюшки было три сына и три дочери, и потому Корнеев, придя в себя, спросил:

- Которая из трёх?

- Средняя. Арина.

Опять наступила тишина.

- М-мда, - задумчиво произнёс Ефим Кондратьевич и растерянно покрутил головой. – Не чаял я, што Господь в родню попа пошлёт.

- А што? – спросила Ульяна подойдя. – Девка она, я знаю, мастерица. И лицом пригожа. Не баловница. Да и про семью плохого не скажешь.

- Што верно, то верно, - пробормотал Ефим Кондратьевич, - баклуши не бьют, голым задом не сверкают и пустого брюха не чешут. Слава Богу, развернулся батюшка – всем бы так.

Свадьбу, по настоянию батюшки Ферапонта, сыграли славную: два дня не смолкала в Межозёрном гармошка. Батюшка тащил к столу всякого, кто появлялся у ворот.

- Первую дочь замуж отдаю! – басил он на всю улицу. – А потому пущай все радуются со мной!

Глава 6

Появление Арины в доме Корнеевых подействовало на них благодатно. Ульяна приняла её как дочь. Арина отвечала ей взаимностью. За какое бы дело Ульяна ни принялась, Арина тут как тут. А иногда и опережала Ульяну – бралась за дело первой. И всё у них выходило дружно и с улыбкой. Наблюдая за их отношениями, Ефим Кондратьевич отмечал, что ни с одной снохой Ульяна так близко и горячо не сходилась. Видно, сильно по душе ей пришлась Арина. А может, оттого что Петька последний и сноха последняя, некому больше душевное тепло и внимание отдавать. Так или иначе, но сноха в доме стала ближе, чем сноха.

Хозяйство Корнеевых крепло заметно. Во дворе появилось почти всё, что было и в том, первом: сарай, амбар, дровяник, баня, курятник. Правда, поставлено это всё было без былого размаха, но основательно. По-другому Ефим Кондратьевич сам не умел и сына не учил. А почему без размаха, да потому, что боялся Ефим Кондратьевич достатком в глазах власти зависть разжечь. Увидят, что снова зажил по-человечески, опять с раскулачиванием прибегут. Хотя многие в селе, в том числе и сват Ферапонт, были полностью уверены, что новая власть одумалась и решила жить с хваткими крестьянами в миру да согласии, он в это не верил и остерегался. И, как потом оказалось, не напрасно. В декабре двадцать седьмого года власть стала навязывать за хлеб свои, невыгодные мужику цены. Ефим Кондратьевич со сватом Ферапонтом смекнули – конец пришёл НЭПу. Быстро убавили активность в делах, а чтобы хлебушко вновь, как в двадцатом году, не достался власти бесплатно, продали его. Нет хлеба – нет и спроса. И тоже провернули дело вовремя. В феврале власть взяла крестьянина за горло. И сильнее сдавила тому, у кого хозяйство было в достатке или около того. Потрепали нервишки и Ефиму Кондратьевичу, и батюшке Ферапонту. Устраивали у них обыски, а не найдя излишков, вызывали на допросы, грозили арестом. Но ни тот, ни другой не отдали хлеб. Нету! Вы же, мол, искали и не нашли, потому как нету. Потрепали их, постращали и отпустили. Конечно, строжились всерьёз только на Ефимом Кондратьевичем, над Ферапонтом же больше для виду, потому как батюшка с местными большевиками отношения имел панибратские - баловал их дарами, частенько распивал с ними самогон. Вот это и спасло.

К весне руководство власти в Межозёрном поменялось, и батюшка Ферапонт, не сумев наладить с новым комитетом отношения, как с прежним, съехал из села. Даже не попрощался. Арина по этому поводу проплакала чуть ли не три дня.

Ефим Кондратьевич, чтобы избежать неприятностей в дальнейшей жизни, после долгих и мучительных раздумий и посоветовавшись с женой, решил вступить в колхоз. Душа, конечно, не лежала на это дело, хоть в петлю лезь. И ноги не шли к управе. Но жить ради последнего сына и надежды увидеть старших надо было. И он побрёл. Но зря. Вышел, как оказалось, какой-то документ, который запрещал брать кулаков в колхозы.

- Да какой же я кулак? – изумился Ефим Кондратьевич.

- Хороший, - съязвил новый председатель.

После похода в управу у Корнеева появилось предчувствие чего-то нехорошего. Тревожно стало на душе. Только вроде бы жизнь утряслась, пошла более-менее спокойно, и на тебе – опять кулак! А уж если душа заныла - а ей Ефим Кондратьевич верит, ни разу не обманывала, – то жди «подарков». С большим нетерпением дождался он морозов, чтоб забить скот. Петька вздыбился:

- Ты чо, батя, рехнулся!? Разводили, разводили - и бить?

Едва дело до кулаков не дошло. Больше месяца не разговаривали, дулись друг на друга. За стол садились и то в разное время. Потом вроде остыл Петька, но всё одно, нет-нет да кольнёт: поблазнилось, мол, всякое, порушил хозяйство. Но чуял Ефим – не поблазнилось. Не подвела его душа и в этот раз. В июне пришли описывать хозяйство. А месяцем позже обложили таким налогом, аж в глазах потемнело. И опять в доме настали дни безмолвия. Вставали молча, друг на друга не глядя, управлялись с хозяйством и ложились молча. А хозяйство-то осталось: кобыла, корова, две свиньи да две овечки. Одному на час работы. И потому каждый искал себе дело, чтоб подальше от других и подольше побыть одному. Только Арина с Петром держались вместе, но тоже больше молчком.

Ефим Кондратьевич благодарил Бога, что надоумил он его вовремя скотину сократить да кубышку пополнить. На чёрный день. А в том, что он грядет, ни он, ни Ульяна не сомневались. И цель у них теперь была одна: как бы Петьку с Ариной уберечь. Часто Ульяна со снохой застаивались в молитвах перед иконами до полуночи, иногда и дольше. Молили Бога отвести беду от их дома.

Чуть позже Ефим узнал, что в июне переписывали хозяйство не только для начисления налога. Главное в переписи было – это определить у кого хозяйство кулацкое, а у кого нет. Новая власть указом ввела нормы, в которых чётко расписано: какое хозяйство считать кулацким, а какое бедняцким. Вот те бабка и Юрьев день. И в который раз Ефим отблагодарил Бога, что надоумил забить скот, а то быть бы беде. Семь дворов в селе признали кулацким, и четыре из них, которые попытались встать на защиту хозяйства, сослали куда-то. Всех. И седых, и грудных. Посадили на телеги в чём были и под конвоем в неведомое. А всё добро отошло колхозу. Ефим Кондратьевич каждый день ждал, что явятся с таким делом и к ним. Сон пропал, еда в рот не лезла. И не известно, чем бы дело кончилось: или бы с ума сошёл, или на управу с вилами кинулся. Вмешался Петька.

- Вот што, батя, - разговор он завёл в конце августа, - единолично нам больше жить нельзя. Всё одно доконают они нас. Ежели уж своего голодранца, председателя-коновала арестовали и засудили за якобы покладистость к кулакам, то про нас-то и речи вести не к чему.

- Ну и што делать?

- В колхоз вступать.

- Нет, сынок, дороги нам туда нету.

- Ты ходил, теперь я схожу.

Взбесился Ефим Кондратьевич, побагровел лицом, глаза кровью налились.

- На поклон пойдешь!? У тебя чо, гордость с вонью вышла? Ты уж их на спине тогда по селу повози да лапти им оближи! Опозорить меня хошь?

И опять чуть дело до драки не дошло. Но Петька всё-таки пошёл к председателю, и в колхоз его записали. Ефим Кондратьевич молчал, дулся, но внутренне одобрил поступок сына. Правда, животину, которую чуть ли не на руках растил, холил, лелеял и теперь отдавать на общее пользование, жалко. Умом понимал, что надо, что это залог, чтоб оставили семью в покое и позволили жить и умереть в стенах своего дома, а душа противилась. Тогда Ефим решил, что дождётся весны, продаст дом и уедет туда, где его никто не знает и он никого. Хотя и поздно начинать жизнь заново, как-никак, а шестой десяток лет на закате, но делать нечего. Здесь не жизнь, так и будешь до самого гроба трястись. И помрёшь раньше отмеренного Богом срока.

Желание уехать обострилось зимой, в феврале, когда из села сослали под конвоем ещё две семьи. Но тут Петька заартачился: Арина на сносях, через месяц-полтора родить должна. Плюнул Ефим в сердцах, матюгнулся в три колена: ни раньше, ни позже! Чуть не пять лет пустым пузом звенела, а сейчас надумала! В самый неподходящий момент. Да яти их мать! Всё на раскоряку. Всю жизнь надеялся, что хоть под старость поживёт в покое да достатке. Ага! Накось – выкуси!

- Ничо, - скрипнул зубами Ефим Кондратьевич, – не царевна, и в телеге родит.

Но Петька, корнеевская порода, ни в какую. Нет, и всё тут. Вы, мол, езжайте, а мы тут останемся. У Ефима Кондратьевича так и зачесался кулак звездануть Петьку в ухо, но сдержался. Ни к чему драка в доме. А в марте в газете, сосед сказал, товарищ Сталин осудил работу местных властей, обозвал их деятельность «перегибом в коллективизации». Вслед за статьёй вышло постановление ЦК ВКП(б) «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении». И председатель в колхозе опять поменялся. Разрешили выходить из колхозов. А колхозникам, по «Примерному уставу сельскохозяйственной артели», разрешалось сохранять часть собственности – дом, усадьбу, одну корову и несколько голов мелкого скота. Вроде бы опять разрешили вздохнуть. Но за вздохом следует выдох.

В начале апреля ночью дом Корнеевых огласился криком внука. Пополнение в семье, наследник, продолжатель рода. Ефим Кондратьевич радехонек.

- Фунтов восемь, а то и больше, - прикинула Ульяна вес внука. – Богатырь!

- Посередь Корнеевых малохольных небывало, – самодовольно изрёк Ефим Кондратьевич. – Порода у нас кряжистая, крепкая.

И вроде бы вновь жизнь наладилась. Перед началом посевной из колхоза вышли многие мужики. Колхоз практически умер. За ужином Петька спросил отца, выходить ему из колхоза или нет? Ефим Кондратьевич долго молчал. Потом, опустив глаза, ответил:

- Тут я тебе не советчик. Ты с имя боле моёва якшался и лучше знаешь, как и што. Смотри сам.

- А я думаю, - вступила в разговор Арина, - так наоборот, пока там развал, разброд, надо верх брать. Погорланить, посуетиться, глядишь и в правление изберут, а там и в председатели. Грамотных-то там раз-два и обчёлся. А тут: грамотный, из колхоза в трудные дни не побежал, да ещё и радеешь больше других.

Пётр с Ефимом Кондратьевичем переглянулись.

«Вот те и попова дочь! – подумал Ефим Кондратьевич. – Баба, а дело толкует. Пробьётся Петька во власть, кто тогда иво кулаком обзовёт? Дельная мыслишка… Токо ить, как известно, у палки-то два конца. Председателей вон как часто меняют, а куда старых девают неведомо. Он ить за весь колхоз головой в ответе… и за исполнение всех указав и законов… нет, ни к чему во власть вставать… ниже сидишь, дольше проживёшь».

Но вслух своих мыслей высказывать не стал, поостерегся, что опять ругань вспыхнет. Решил – люди они взрослые, умные, пускай сами решают.

И в посевную, и летом, и в жатву Пётр чуть ли не сутками пропадал в колхозе. Вкалывал, что называется, за троих. А колхоз трещал по всем швам. Урожай сняли – без слёз не глянешь. В скотных дворах тоже дела не лучше – ни привесов, ни надоев. Вдобавок ещё и покос кто-то поджёг, и трёх лошадей отравили. Пётр все эти минусы использовал, чтоб погорланить принародно, показать свою заботу о народном хозяйстве. И дозаботился: на годовом собрании его избрали в правление и бригадиром поставили. Но избрали скорей всего не из-за активности и радения за народное, а просто больше некого, вернее, не из кого выбирать: половина пьянствует, а большинству – день прошел и слава Богу. Вот его и избрали.

Развал колхоза в свою пользу оборачивал и Ефим Кондратьевич. И опять же по совету снохи.

- Тогда вас не приняли в колхоз, - сказала она, - а сейчас, когда оттуда все бегут, возьмут с радостью.

И действительно – приняли.

Председатель, выслушав просьбу Корнеева, усмехнулся: тебе, мол, надо уже на погосте место примерять, а ты в колхоз.

Ефим Кондратьевич нахмурился, но смолчал. На собрании за принятие его в колхоз проголосовали единогласно.

И опять же вовремя. В октябре 1931 года частника «защемили» ещё крепче: запретили частную торговлю, и снова тихонько, но жёстко стали сталкивать людей в колхозы. А всем, кто выходил из колхоза раньше, припомнили это.

Чувствовалось, государству колхозы нужны, а потому оно сделает всё, чтобы они были и чтобы в них пахало всё крестьянство. А кто не желает, тому создать все условия, чтобы он единоличным хозяйством не мог существовать.

В следующем году, с наступлением голода во многих регионах страны, правительство пошло на хитрость. Чтобы поддержать городское население, оно создало колхозные рынки, на которых уже не частники, а колхозы продавали городу излишки сельхозпродукции. И волки сыты – и овцы целы. Но ненадолго. Только колхозы стали подниматься, как их обязали на госпоставки по ценам государства. А колхозники уж раздухарились, планы давай строить: нынче купим это, на тот год то-то и то-то. Забыли видно: загад не бывает богат.

Ефим Кондратьевич скрипел зубами: это ж чистой воды обдираловка! А толку-то? Хоть заскрипись, а ничего не изменишь, и вслух сказать не моги. И работа в колхозе тоже – норма выработки большая, а оплата с горстку. И никуда не денешься. По всей великой России, теперь Советскому Союзу, так. Разве что в глубь бора вёрст за сто уйти да там обосноваться? Через год-другой волком завоешь. Да оно и здесь впору начинать выть. Жизнь стала не в радость.

Дома шум и колготня только от маленького Ванятки. Взрослые, когда все вместе, молчат как буки. А если начнут разговаривать, то обязательно зацепятся за тему наступивших времён, и разговор дойдёт до ругани. Петька почему-то последнее время стал всё больше и больше защищать советскую власть. Не то чтоб яро, а так, потихоньку, но твёрдо. Ефима Кондратьевича это злит.

- А ежели тебя в председатели поставить, дак ты и аллилуйя власти запоёшь?!

- А што делать? – спокойно спрашивал Петька. – Другой власти нет, выбирать не из чего. Да и потом, в народе же говорят –любая власть от Бога.

Ефим Кондратьевич аж зеленел от злости. А что сделаешь? Не заткнёшь же ему рот и дубасить не будешь, тридцать лет мужику. Да и прав он.

А Ванятка был для всех отдушина. Любимчик. Рос он здоровым и бойким. Всё ему интересно, и во всё надо нос сунуть. Ни одно дело по дому без него не обходилось. А рот так ни на минуту не закрывается – лопочет и лопочет. Ефим Кондратьевич смеётся: хорошо, мол, что молчит хоть, когда спит.

Осенью Петька съехал в свой дом. Два года ставили. Ефим Кондратьевич с Ульяной были против – к чему вам эта возня? Наш дом новый, обжитой двор, мы уж старые, не сегодня-завтра Богу души отдадим, а вы живите, хозяйничайте. Но Петька упёрся – конём не сдвинешь: поставлю свой дом и всё! Делать нечего: засучил Ефим Кондратьевич рукава и с бурчанием за топор. Небольшой домик поставили, но ладный.

С отделением сына в доме Корнеевых-старших муха пролетит – слышно. А особенно зимние вечера убивали Ефима Кондратьевича, уж больно долгими они казались. По дому, по двору бродил как неприкаянный. Не знал, чем занять голову и руки? Пусто стало не только в доме, но и в душе. Обострилась боль о старших сыновьях: где они сгинули? Где их жёны и дети? Они-то хоть живы иль нет?

Печалило ещё и то, что с Петром не стало никакого взаимопонимания. Быстро он отдалялся от Ефима Кондратьевича. Почему? В чём причина? Ить в нём течёт его, Ефима Корнеева, кровь, а со стороны как вроде чужие люди. Не понять, почему расходятся их дороги. Хотя, где она у него, Ефима Кондратьевича, своя-то дорога? Куда она ведёт? Нет никакой дороги. Жизнь стала никчёмной. Сколько раз за последние годы спрашивал он себя: для чего живёшь? И не было ответа. Так, несмело шевельнётся где-то – для сына, мол, для внука. А что ты им своей жизнью даёшь? Чем она им полезна? И тоже нет ответа. После таких думок впору идти в сарай и голову в петлю.

Вот раньше, до революции, был смысл в жизни: поставить хозяйство, завести дело, сколотить капитал. Чтоб дети и внуки жили по-человечески – в добротных домах, одежду носили без заплаток, стол сытный, и от людей тогда будут почёт и уважение.

Весна 1937 года принесла в дом Корнеевых ещё одно несчастье. В день Марии Египетской, четырнадцатого апреля, вечером, Ефим Кондратьевич с Ульяной засиделись необычно долго: сам чинил сапоги, а Ульяна перебирала сеянку. А когда наметились тушить лампу да ложиться спать, в дверь кто-то забарабанил. Стук был поздний и нетерпеливый. Корнеевы переглянулись – в глазах обоих появилась тревога. Поздний стук в дом теперь пугал всех, потому как в большинстве он был связан с арестом.

Корнеевы замерли. Стук не утихал. Ефим Кондратьевич подошёл к двери и, высунув голову в сени, спросил:

- Кто?

- Деда! – раздался из-за двери встревоженный голос внука. – Я это, Ванятка! Отпирай скорей, деда! Отпирай!

Сердце у Ефима Кондратьевича враз зашлось, и в голове застучало. Опрометью выскочив в сени и впустив внука, он ввёл его в дом. Взволнованный голос Ванятки, перепуганное лицо и одежда – валенки, шапка, надетая задом наперёд, шубёнка на голом теле, - сразу дали понять, что в доме Петра что-то неладное.

У Ульяны подкосились ноги, и она быстро опустилась на табуретку около печи. Ефим Кондратьевич пригнулся к лицу внука и, пытаясь унять в голосе волнение, спросил:

- Ты чо эт по эдакой темени полкаешь с голым брюхом?

- Беда у нас! – выпалил Ванька. – Милиция к нам приехала. Много-много. У ворот брички.

Тут и у Ефима Кондратьевича ноги заподгибались. Но он овладел собой.

- Ну-ну, – слегка похлопал он по спине внука. – Не лотошь, не лотошь. – И, пройдя к лавке, сел. – Ты потихоньку обскажи, чо там у вас… за гости? А милиция… ну… мало ли… батька твой бригадир, можа, по делам приехали.

Ванька перевёл дух, немного успокоился. Снял шапку и сел рядом с дедом.

- Повезут они тятьку с мамкой куда-то.

- Кто сказал?

- Они.

- Кто?

- Ну… эти… милиция.

Ефим Кондратьевич глянул на жену. Та, склонив голову и сложив руки на фартуке, сидела ни жива ни мёртва, окаменело смотрела куда-то в ноги внука.

С печи спрыгнул кот и, важно перебежав комнату, осторожно, но по-хозяйски взобрался к Ваньке на колени.

Кхыкнув, Ефим Кондратьевич поднялся и, подойдя к вешалке, трясущимися руками медленно стал одеваться.

- Уложи внука спать, - не оборачиваясь, сказал он Ульяне, - а я дойду, узнаю, што там стряслось.

Из переулка, выходящего на улицу, на которой стоял дом Петра, Ефим Кондратьевич выходить не стал. Прижавшись к углу плетня, он затих и стал всматриваться вдоль улицы. Где-то вверху улицы, ближе к центру села, слышался скрип и громыхание бричек. В домах темно, ни огонька. На улицах тихо.

Разумом Ефим Кондратьевич ещё дома понял, что произошло с Петром и снохой, а вот душа не верила, билась в ней надежда, что напутал что-то маленький Ванька, не милиция приехала к Петьке, а кто-то из знакомых. А если и милиция, то по какому-то другому вопросу, а не с арестом. За что его, Петьку, арестовывать? В колхозе он на лучшем счету, не вредит, под себя не гребёт. Нет, здесь что-то не так, какая-то ошибка.

Дождавшись, когда стихнет шум бричек, Ефим Кондратьевич пробрался к дому сына. Дверь дома была заперта на щеколду, заткнутую гнутым зубом бороны.

«И Арину забрали!» - смекнул Ефим Кондратьевич.

Зайдя в дом, он нащупал на печке спички, зажег лампу. В доме был беспорядок – значит, проводили обыск. С растревоженной душой и нехорошими мыслями он вернулся домой. Внук уже спал. Поведав Ульяне о том, что видел и что думает по этому поводу, Ефим Кондратьевич затих, задумался. Ни ему, ни Ульяне заснуть в эту ночь не получилось. Вопросов тьма, а ответов ни одного. Что могли сделать сын со снохой такого, что их арестовали? Что теперь будет с Ваняткой, с ними?

Утром из управы пришли и за Ефимом Кондратьевичем. Увели. Допрашивали в управе до самого обеда. Сначала ласково, вкрадчиво, задавали путаные вопросы. Потом следователь перешёл на грубый тон и конкретные вопросы, скорее даже не вопросы, а утверждения, от которых Ефима Кондратьевича бросало то в жар, то в холод.

- Ты знал, что твой сын замышлял покушение на советскую власть?!

- Ты знаешь всю его группу, которая готовила переворот?!

- Кто вам передавал инструкции? Из Америки, Англии или Германии?!

- Где хранятся документы по покушению и оружие?

- У кого список группы?!

- Ты знаешь, как сын вредил колхозу, и что именно сделал вредного ты?!

Ефим Кондратьевич, хоть и понимал, что всё – это конец, но брать на себя того, чего не делал, не желал. Отрицал всё: ни его сын, ни он ничего и никогда против советской власти не замышляли. Никакой группы нет. Ниоткуда и никаких инструкций не получали, всё это наветы, вражеские оговоры.

- А разбойничьи дела старших сыновей? А?

Ефим Кондратьевич на это промолчал.

Промурыжили его до обеда и отпустили. Потом вызывали ещё несколько раз, но он твёрдо стоял на своём. И следователь со словами: «Ладно, подыхай пока, кулацкая морда, дома!» - отвязался.

Позже Ефим Кондратьевич узнал, за что поплатился Петька: в начале апреля в колхоз пришёл закон, запрещающий выход из колхоза без согласия администрации. И Петька якобы в сердцах возьми, да и ляпни: «Вот, мол, новое крепостное право». И, видимо, кто-то донес это кому следует.

Глава 7

Отметались последние бураны, отлютовали морозы. Пришла весна. Потемнели и стали оседать сугробы. День заметно пошёл на прибыль.

С приходом весны, как водится, повеселел и народ.

Жизнь в Межозёрном оживилась. По вечерам то в одном, то в другом месте села стали раздаваться переборы гармошки и весёлый молодёжный смех. А с появлением первых проталин молодёжь переберётся на опушку и там до самой глубокой осени каждый вечер будет распалять костры, раскачивать, до замирания сердец, качели, петь песни, устраивать пляски и влюбляться.

Иван Корнеев в молодёжных гуляньях не участвует. Не тянет его. Да и не приглашают. По складу характера он замкнутый и молчун. Друзей у него не было никогда: ни в школе, ни сейчас в бригаде. Занятий и увлечений, которые бы его с кем-то сближали, тоже никаких. Раньше: школа – дом, теперь: дом – работа – дом. По натуре Иван хозяйственный и работящий. Без дела никогда не сидит: или что-нибудь мастерит, или ремонтирует, или просто убирается по двору. Дед Ефим Кондратьевич и бабка Ульяна на внука не нарадуются: спокойный, не пустомелит, мастеровой. Настоящий хозяин. После окончания семилетки, когда он пошёл работать в колхоз, Ефим Кондратьевич одобрил это и вечером, после ужина, завёл такой разговор:

- Видим мы, Ванятка, што мужик ты толковый растёшь. Наша в тебе кровь. Да и единственный ты остался, кто продолжит наш, корнеевский род. – И, тяжело вздохнув, на мгновение задумался, опустил мохнатые брови. – Мы с бабкой старые. Сколь ишо Бог даст потоптать землю-матушку, неведомо. А потому обвыкаться тебе надо, самому хозяйничать. Вот и зачинай при нас. Хозяйство хошь и невелико, а всё ж ума-то требует… С этого часа ты в доме хозяин. Решай все дела сам. Правильно решишь, мы смолчим, а коль где ни то маху дашь, поправим. Потом, когда мы помрём, один останешься, легче будет.

Три года назад состоялся этот разговор. Спокойно воспринял его Иван, однако хозяином себя после него не почувствовал. А вот сейчас, когда предстояло уехать из дома на четыре года, взяло волнение – на кого всё оставлять? Деду под восемьдесят, бабке за семьдесят. Не дай Бог, пока он служит, помрут. Что с хозяйством станет?

Ещё раз обойдя двор, Иван поднялся на крыльцо. Сгустились сумерки. Небо заполнялось звёздами. Свежий апрельский воздух бодрил и радовал. С ближнего к лесу края села, прозванного сельчанами забегаловкой, под звонкий перебор гармошки послышалась песня. Среди нескольких голосов Иван узнал голос одноклассницы Маши Беспаловой. После окончания школы она уехала учиться в город и приезжает только на лето, а сейчас начало апреля, а она вон поёт.

«Видно, Кольку приехала провожать», - подумал Иван.

И на душе вдруг стало как-то сиротливо, тоскливо. Его-то, кроме деда с бабкой, никто не провожает, и никто ждать не будет.

Маша ему нравилась и нравится сейчас. А вот он для неё как бы и не существует. Да и вообще как-то странно: красотой Иван не обделён, статью тоже, по силе был первым в классе, а потом и в школе. Но девчонки почему-то к нему равнодушны.

Чуть слышно скрипнула сенная дверь, и на крыльцо вышел дед Ефим. Несмотря на то, что ему семьдесят восемь лет, он ещё крепок и подвижен. В сенокос идёт с Иваном наравне.

Встав рядом и послушав доносящуюся из «забегаловки» песню, дед ухмыльнулся:

- Хм. И чему голодрань радуется? – зло сплюнув, сел на ступеньку.

Иван опустился рядом.

- Дед, как-то давно, мне помнится, ты обещал рассказать про наш род.

- А што про иво рассказывать-то? – не сразу ответил Ефим Кондратьевич. – Был род, да не стало, срубили под самый корешок.

Помолчали.

- Значит, правду люди говорят, - сказал Иван, глядя на звёздное небо.

Сказал с умыслом, надеялся, что дед зацепится: «Что говорят, кто говорит?» - и поведает о семье. А Ивану очень хочется знать прошлое своей семьи – родителей, деда с бабкой, прадеда, чтобы разобраться в своём настоящем. Чтобы найти ответы на вопросы, которые мучают его давно: почему его звали кулачонком, почему не приняли в пионеры, за что арестовали мать с отцом и где они и что с ними. И вообще, где вся их родня?

Когда был маленьким, хотел сдружиться с соседскими детьми, но они дразнили его кулачонком и гнали от себя. К матери и отцу он обычно не шёл, они постоянно были заняты, а шёл к деду или бабке, плакал и спрашивал:

- Пашто они меня дразнят и не берут с собой играть?

Вместо ответа его гладили по голове и успокаивали:

- Плюнь ты на них. Нехорошие они. Играй один, так спокойней.

И сколько Иван ни пытался расспросить деда или бабку о своей семье уже через несколько лет после ареста родителей, ничего не получалось. Они или отмалчивались, или ловко уводили разговор в сторону, на другую тему. Вот и сейчас не клюнул Ефим Кондратьевич на внукову наживку.

- Пойми ты, дед, - после недолгого молчания заговорил Иван. – Ить не ради праздного любопытства я спрашиваю тебя о семье. Не маленький уж. В понедельник в армию ухожу. Должен же я когда-то узнать, что и почему. Что у меня за плечами-то и как мне жить. Проясню прошлое, ясней будет настоящее.

Мимо по улице в сторону центра, к клубу, переговариваясь, повизгивая и похохатывая, прошла ватага молодёжи.

Тяжело вздохнув, Ефим Кондратьевич посмотрел на внука.

- Ни ты, Ванятка, ни я, ни отец твой, никто из Корнеевых – люду не враги. Это они нам враги.

- Это как так? – изумился Иван.

- А вот эдак, Ванятка. – И, немного помолчав, попросил: – Поди-ка, выгляни за ворота, не топчется ли кто там ушастый.

- Да нет, Соболь уже бы дал знать, - усомнился Иван, но за ворота всё-таки выглянул.

От сознания, что сейчас перед ним откроется семейное прошлое, его охватило волнение.

- Никого, - слегка осипшим голосом успокоил он деда, усаживаясь рядом.

- Уж сколь годов минуло, - негромко заговорил Ефим Кондратьевич, склонив голову, - а меня всё обида и злость снедают. Будь моя воля, сам бы вот этими руками всех, кто приходил и хапал наше добро, убил бы. Ить они знали, Ванятка, што нажито-то оно потом и кровью…

Голос Ефима Кондратьевича дрогнул, и он умолк. В наступившей тишине Иван услышал, как дед сглотнул.

- Думал я, подавятся они нашим добром. Нет, не подавились. Нажитое заграбастали, и ишо мало оказалось. Крови захотели. Дядек твоих – Макарку и Родиона в двадцатом сослали и там, весть дошла, расстреляли… А родителей твоих, ты помнишь… В тридцать седьмом…

Оцепенел Иван. Сердце, казалось, вот-вот выскочит.

- За что? – от волнения сменившимся голосом тихо спросил он.

Вместо ответа Ефим Кондратьевич тяжело вздохнул и ещё ниже опустил голову.

Со стороны клуба послышались залихватские переборы гармошки, и звонкий женский голос запел частушку.

Ночь накрыла село.

Глава 8

- Вы ужинать-то буите? – спросила бабка Ульяна, неслышно появившись за спинами внука и мужа.

На голос хозяйки из будки, звякнув цепью, вылез Соболь. Из центра, от клуба, слышалась песня о том, как «на позицию девушка провожала бойца». Запрокинув голову, Иван посмотрел на усеянное звёздами небо. Смотреть в небо он любил. Оно почему-то всегда вдохновляло его на мечтания, в которых он был всеми уважаем и любим. Везде, всегда и во всём был самый-самый, все им восхищались, все газеты писали о нём, и Маша Беспалова любила его и уважала пуще других. И каждый раз было тяжело и горько спускаться из звёздных мечтаний в земную действительность. Для него она однообразна и безрадостна. Но сегодня после рассказа деда небо на мечтания не вдохновляло. В душе было как-то непонятно: не то пусто, не то истоптано. А скорее всего и то и другое враз.

- Ну, хватит сидеть-то, ступайте в дом, - подогнала бабка Ульяна, - а то щи простынут, буите холодные хлебать.

«Выходит, - размышлял Иван, запирая ворота на засов, - не кулачонок я, и дед с бабкой не кулаки, а самые что ни на есть настоящие крестьяне. Тогда за что же их записали в кулаки в родной деревне, где каждый знает каждого как облупленного? Непонятно. Мутно как-то всё в жизни».

И от этой непонятности на душе становилось ещё тяжелее.

Домой заходить не хотелось. Нужно было побыть одному, и Иван пошёл по двору: проверил, заперты ли двери сарая, бани, лаз погреба, калитку в огород. О рассказе деда старался не думать, потому как возникало много вопросов, которые некому было задать, а самому на них ответа не найти.

В воскресенье, в десять часов утра, правление колхоза организовало в клубе торжественные проводы призывников. Собралось почти всё село. Клуб, построенный ещё в довоенное время, не был рассчитан на такое сборище народа. Желающие посмотреть торжество плотно заполнили зал, подоконники и даже дверные проемы. Неугомонная ребятня, не сумевшая пробиться в зал, но жаждущая посмотреть проводы, в отчаянии насалась вокруг клуба в поисках решения, как бы осуществить своё желание.

На сцене длинный стол, застеленный красной материей, за столом - шестеро призывников, председатель, парторг и представитель района. По бокам сцены висят портреты Сталина и Ленина. У всех, находящихся за столом, вид торжественный и важный.

Зал гудит. У публики настроение праздничное.

Иван сидит за столом с краю. Веселья и радости он не испытывает. Да и вообще в клуб он пришёл с нежеланием. А зачем ему это надо? Почувствовать себя лишний раз чужим и никому не нужным? Этого никому не хочется. И не будь это обязательным, он бы сюда и ногой не ступил. Ну а раз пришлось быть, то он держал марку: весь его вид – прямая спина, расправленные плечи, гордо поднятая голова - спокойный и волевой, поверх голов - взгляд, говорили, что ему наплевать на то, кто и как к нему относится. Глядя на него, можно было подумать, что главный виновник торжества - это он. Так держать себя на народе его приучил дед.

Ефим Кондратьевич сидел в самом последнем ряду и тоже с краю. Он пришёл с одной целью – поддержать дух внука. Глядя на него из-под лохматых, свисающих бровей, он радовался: «Ишь, как восседает-то – орлом! Видна наша, корнеевская порода. Молодец, Ванятка, пускай зрят дворняги, што рядом с породистым сидят!»

Рядом с Ефимом Кондратьевичем мужики шумно вспоминают, кто и в каких войсках воевал или просто служил. Женщины разговаривают тише и иногда промокают кончиками платков выступающие слёзы. Они боятся отпускать парней на службу. А ну как ещё война с кем-нибудь?

Первым слово держал председатель. Речь его, как показалось Ивану, была длинной и бестолковой – всё смешал в одну кучу: и войну с призывниками, и революцию с пшеницей и надоями, и Сталина с тракторами. То ли волновался, то ли пред районным представителем захотел блеснуть красноречием.

«Ну, - подумал Иван, - расплёл куделью. На собраниях, видно, не наговорился».

Если рядовые сельчане для Ивана были пустым местом, и ему безразлично, поздоровается с ним скотник или нет, косо на него взглянет доярка или прямо, то начальство, даже самое маленькое – бригадиров, он ненавидел. Когда учился в школе, ненавидел учителей и директора за то, что те не замечали его достоинства сами и не обращали на них внимание других учеников. Подтянется он, бывало, на турнике десять раз, учитель скажет – хорошо. Следующий ученик подтянется столько же раз, но учитель отмечает это уже по-другому: молодец, мол, Петя. И ставит его в пример: смотрите, ребята, какой Петя молодец, надо подтянуться восемь раз, а он десять! Равняйтесь на него, накачивайте мышцы. Вот так везде и всегда. Поначалу это сильно обижало Ивана и после школы, прибежав домой, он плакал, рассказывая деду с бабкой свою обиду. Бабка молча гладила его по голове, а дед наставлял:

- А ты наплюй на их! Нехай не замечают. Это, Ванятка, оне от зависти рылы-то воротят и пущай воротят, а ты всё одно гни своё и будь поперёд всех в силе-то! Держись пред ними, как петух посередь цыплят!

Иван успокаивался и округлял глаза: это как? Дед растолковывал. Иван не понимал, но кивал головой – понял, мол. Но понял он это только лет в двенадцать.

В колхозе всё было так же, как в школе. Для нового коровника валили лес. Иван, пятнадцатилетний паренёк, за день свалил и обработал восемь сосен, и Козлов, сорокалетний мужик, с большим стажем и опытом, девять. Остальные члены бригады по семь сосен. И бригадир нет чтобы поддержать молодого новичка, закрепить в нём эту активность, запел хвалу Козлову – учитесь, мол, мужики, как надо работать!

Вечером дома дед преподал урок.

- Колхоз не школа, - сказал он. – За пустую похвалу рвать кишки и гнуть хребёт ни к чему. Тут, Ванятка, будь похитрей: и вперёд не лезь, и сзади не плетись. Потому как передним - гроб, а задним - тюрьма. А ты держись серёдки – и долго проживёшь.

Этот урок Иван понял с первого раза.

Председатель перечислял достоинства и трудовые достижения каждого призывника подробно, кроме Ивана. О нём сказал вскользь, и этого, кроме самого Ивана и Ефима Кондратьевича, никто не заметил. Но Иван и ухом не повёл, хотя в душе кольнуло и потемнело.

После бурных аплодисментов выступил товарищ из райкома. Он говорил громко, с выкриками, и беспрестанно размахивал руками.

«В огород бы его хорошо было поставить, - подумал Иван, - всех бы ворон распугал».

Райкомовцу аплодировали громче. Парторг колхоза говорил длинно и в основном то же, что и председатель, и райкомовец. Но ему аплодировали так же. Неистово хлопали в ладоши, когда председатель вручал призывникам небольшие новенькие чемоданчики.

После торжественной части объявили небольшой перерыв, а потом - концерт, специально подготовленный кружком колхозной самодеятельности.

Спустившись со сцены, Иван протиснулся к выходу. На улице, чуть в сторонке от дверей, его поджидал дед. Некоторое время шли молча. Оказавшись на улице, Иван почувствовал в душе облегчение и тепло. Распахнув телогрейку, он наслаждался свежим весенним воздухом, пригревающим солнцем. Под ногами похрустывали остатки снега.

«Недельки через две-три просохнет, - подумал Иван, - и в лесу будет здорово: зелено, свежо, в ложбинках снежок, а я уже буду далеко. – И удивился, что думает об этом легко, без сожаления. – Неужто все уезжают так: спокойно?»

Он-то уезжает спокойно, потому что давно ждал и желал этого. На новом месте, среди новых людей он надеется обрести новую жизнь, в которой будут друзья, подруги, уважение. И если так произойдёт, то назад, в Межозёрное, он больше не вернётся. Вроде родное село, по всем улицам и переулкам он может пройти с закрытыми глазами. За восемнадцать прожитых лет ни разу дальше полей не выезжал, а не чувствует его родным. Вроде как в гостях.

Навстречу, слегка пошатываясь, в распахнутой фуфайке, с фронтовыми медалями на застиранной гимнастерке, вышагивал кузнец Гаврила Тонких.

- Здоров, Кондратич! – ещё издали пробасил он. – А вы чо эт не в клуб? Там ить щас новобранцев чествовать будут. – И встал посередине дороги, широко расставив ноги.

Ефим Кондратьевич, остановившись напротив, усмехнулся. От Гаврилы густо разило брагой.

- Припозднился ты малость, Гаврил, уж отчествовали. – И дед кивнул головой на новенький чемодан в руках внука. – А вот на песни и пляски в самый раз поспеваешь.

- Ёшь твою за ногу, опять мимо наковальни! – махнул Гаврила рукой и внимательно посмотрел на Ивана. – Внук-то у тя вылитый Петька.

- А в каво же иму и быть-то как не в отца. Ну, бывай, - и, обойдя кузнеца с двух сторон, Корнеевы так же неспешно, пошли дальше.

- И вы бывайте, - ответил кузнец им вслед.

- А он что, батю знает? – спросил Иван деда.

- Знат, Ванятка. – И, помолчав, добавил: – Он один из тех, кто приходил по наше добро… Раскулачивать…

Иван оглянулся. Кузнец всё так же стоял и смотрел им вслед.

- Сколько ж иму лет-то было?

- Отец твой с пятого года, а он постарей лет на шесть, считай.

Дома Иван, быстро переодевшись из парадной одежды в рабочую, полез на крышу сарая. Надо было помочь деду сменить несколько прогнивших досок, в остальном вроде бы Иван везде приложил хозяйскую руку, и до его прихода деду не нужно заботиться ни о постройках, ни об изгороди. Дров на две зимы хватит с любыми морозами. Только одно заботит Ивана: деду семьдесят восемь лет, случись что с ним, как бабка Ульяна одна будет жить до его прихода? Она всего на пять лет помоложе мужа. Оно вроде дед-то ещё крепкий – куль муки с земли берёт сам, но всё одно, годы-то немалые, да и жизнь прожита не у Христа за пазухой.

Дед как бы подслушал его мысли.

- Ты, Ванятка, - заговорил он, отложив топор, - вот ишо што: возвернёшься со службы-то, и ежели с нами што.… Ну, ежели помрём, дом-то не бросай. – И, немного подумав, добавил: – А можа, и наоборот, продай да и съезжай куда подале. Тут, ты сам видишь, мы чужие. Хотя корнеевский род в этих местах один из самых старых.

Помолчали, думая каждый о своём.

- Дед, а работников вы в каком году наняли?

- В пятнадцатом. И не наняли, а я ж те говорил, они сами пришли. Война была. Голодно. А у нас урожай был хороший: и пшенички, и ржи, и картошки. Да оно и в другом, к тем годам мы неплохо развернулись. Вот токо прадеда твоего, тятю моёго, жалко шибко, так не пожил по-людски. Всю жизнь ни головы, ни рук от земли не отрывал, а токо дом поставили, он и помер.

- Это в каком году?

- В девятом.

- От чего помер-то?

- От надсады. Дом-то ставили для себя, брёвна на низ в обхват уложили и всё сами. Мать моя лекарка была знатная, от всех болезней и наговоры, и травы знала. Вся округа у ней перебывала, сколь народу на ноги поставила - не счесть, а вот тятю не сумела. Видно, порвалось у иво внутри што-то, жила какая-то. И тут уж никакие отвары, никакие наговоры не помогут. Он и помер.

- Семья большая была?

Ефим Кондратьевич призадумался, шаркнул грубой ладонью по доскам, разметая стружку.

- Когда новый дом взялись ставить, семеро осталось: тятя с матушкой, я с Ульяной, да моих ребятишек трое… До того большая семья была… Нас, ребятишек, у матушки было шестеро… Я второй был. Марьюшка, последняя, едва бегать начала, как померла – подавилась. Родителей дома не было, а мы чо, мы сами ишо без ума в голове. Она глаза закатила, не дышит, мы думали, играется. Ох, тятя нас потом и дубасил, што не уберегли мы иё… Митенька с Аниськой погодки были. Тятя с матушкой на подёнку ушли, Матвей, старшенький, теперь уж и не припомню, где был, а они возьми да убеги в бор по ягоды. И не возвратились. Тятя собрал мужиков и всю ночь с факелами по бору ходили, кричали. Да где уж там, сгинули… Матвея как в солдаты забрали, так с тех пор ни слуху, ни духу. Теперь-то, поди, уж и в живых нету. А Устюшку, вскоре после того как меня тятя оженил, высватал какой-то заезжий богатей. Шибко она ревела, не хотела за иво идти. Да дело уж было сделано: тятя за иё сто рублей взял. По тем временам деньжищи были! Тятя сразу двух лошадёнок взял и земли. В пользу деньги пошли – с их-то и пошло наше хозяйство. А до того-то вспомнить страшно: ни жрать, ни одеть. – Ефим Кондратьевич умолк.

На другой край крыши села ворона. Покосилась на людей, покрутила головой и кругами, осторожно стала подходить к сидящим. Подковыляв до ближайшей стружки, посмотрела на неё одним глазом, потом другим, попробовала клювом – несъедобно. Улетела.

- И што с ней стало? – спросил Иван.

- С кем? С Устиньюшкой-то? А кто ж иё, Ванятка, знает. Гульнул он, купчик-то, у нас вечерок, споил улицу, а наутро скок в экипаж и фьють! Увёз он нашу Устюшку с концом. – Тяжело вздохнув, Ефим Кондратьевич взял топор, встал. – Давай достелем да обедать пора.

Иван встал.

- И что, она ни разу не объявлялась и вестей не подавала?

- Нет.

- А земли, дед, много у нас было?

- Перед войной, в четырнадцатом, только пахотных пятнадцать десятин. И хозяйство тогда уж было - дай Бог каждому: шесть лошадок, пять дойных коров, свиньи, овечки… - Тяжело вздохнул. – Всё было.

- А как управлялись-то?

Ефим Кондратьевич хмыкнул.

- Што как? Матушка с Ульяной по дому, а я с сынами да двумя невестками в полях. Оно, конечно, тяжко было, ну-к… зато в рот никому не заглядывали. – И добавил: – И Бога не забывали. Церковь-то, в которой щас читальня или как там иё…

- Библиотека, - подсказал Иван.

- Вот.… И фельдшерская, я и ишо двое крепких крестьян в складчину поставили. Старая-то церквушка совсем завалилась, батюшка службу боялся вести… За год до войны поставили.

Иван удивлённо смотрел на деда. Его поразило услышанное и то, что дед разговорился.

Глава 9

Из армии Иван вернулся в начале июня. День стоял солнечный, безветренный. Аромат разнотравья, кустарников, деревьев приятно дурманил, радовал, волновал. Хотелось встать, закрыть глаза и дышать, дышать полной грудью. Казалось, эти запахи, это солнце и вообще это время лечат душу, наполняют её радостью и любовью. А телу придают силу и бодрость.

Сойдя с поезда, Иван сразу зашагал в сторону Межозёрного. И хотя путь был неблизкий – восемнадцать километров, ждать попутной оказии он не стал. Толи будет она, толи нет, а домой хочется попасть скорее. Да и восемнадцать километров для солдата - это не расстояние, так - разминка.

Шагая по полевой дороге, Иван осматривался и всё никак не мог налюбоваться. Поля, колки, лесополосы – всё радовало, всё было приятно и глазам, и душе.

Четыре года назад, когда их, шестерых призывников, увозили вот по этой же самой дороге на службу, он радовался, что уезжает, и надеялся, что больше сюда не вернётся. А вот теперь шёл и радовался, что возвращается.

Не успел он миновать и четверти пути, как его догнал грузовик. Иван не оборачивался и не махал, чтоб он остановился. Грузовик, чуть обогнав Ивана, затормозил.

- Што, служилый, последний марш-бросок делаешь? – весело спросил шофер, высунувшись в окно.

- Навроде того, - в тон ему ответил Иван, разглядывая весёлого незнакомца.

- А то садись, подброшу на своей «ласточке» до родных мест с полным комфортом и со скоростью света. И зазнобу быстрей увидишь, а то заждалась поди бедненькая, все глазоньки просмотрела.

- Не откажусь, - принял предложение Иван и не спеша забрался в кабину.

- Межозёрский будешь? – спросил шофер, рывком тронув «ласточку». - Или дальше?

- Межозёрский.

- Я тоже Межозёрский, но вот тебя што-то не припомню. Ты чей?

- Корнеев.

- Внук Ефима Корнеева?! – удивился шофер.

- Угу.

- Ну ты и вымахал! – И шофер вновь с любопытством ещё раз осмотрел Ивана. – Меня-то забрали в сорок втором, когда у тебя ещё сопли с губы свисали. А домой я вернулся в июле сорок восьмого. Три года ещё после войны не выпускал автомата из рук. А тебя когда призвали?

- В апреле сорок восьмого.

- Десять лет значит не виделись мы, вот и не признал я тебя. А ты-то меня помнишь?

- Нет.

- Тонких я Колька! – гордо назвался шофер.

Иван промолчал.

Братьев Тонких - трое, славились они в селе силой и задиристыми характерами. Ни одна драка в селе не обходилась без них, и зачинщиком почти всегда был кто-нибудь из них. Дрались умело и отчаянно. Колька был младший. Все они, включая отца, прошли войну. И, насколько знает Иван, вернулись домой при медалях и орденах. А вот про Кольку Иван не знает, пришёл без него, но наверняка не отстал от братьев.

Перед въездом в село Иван попросил остановиться.

- Надо, - сказал Колька, - я тоже, когда домой шёл, постоял здесь, полюбовался и токо потом двинул к дому.

Село какое было, такое и осталось. Только коровник новый появился, а так всё по-прежнему. Поставив чемоданчик, подарок колхоза, Иван сел на него, задумался. Разговор с Колькой Тонких почему-то сбил настроение. Вроде и разговаривали хорошо, как старые знакомые, а вот ушёл настрой и всё. И мысли появились неотрадные: как его встретят сельчане? Если как прежде, то тогда однозначно – съезжать из села. А если… Впрочем, чего гадать-то! Решительно встав, зашагал в село.

Дом Корнеевых стоял на другом конце от въезда из райцентра. И, чтобы ступить на родной порог, Иван прошествовал через всё село. Не просто прошёл, а именно прошествовал: приосанившись и слегка задрав подбородок. День был будний, и в основном все были на работе, а те, кто встретился - несколько стариков да старух, поздоровались с ним, как ему показалось, сухо. И никто из них, вопреки его ожиданиям, не остановил его, не завёл разговора и не обратил внимания на два значка на гимнастёрке. С восхищением и любопытством во взглядах встречала его лишь ребятня. Но это для Ивана было не в счёт.

«Значит, - с горечью подумал он, подходя к дому, - всё будет как прежде».

На скрип ворот из будки с лаем выскочил Соболь.

- Соболь! – ласково позвал его Иван. – Ах, ты змей эдакий, своих забыл?

Пёс на мгновение замер, а потом виновато стал ластиться.

Поставив на крыльцо чемоданчик, Иван подошёл к нему.

- Ну што, дружок, постарел однако тоже, - поглаживая и потрёпывая ластившегося пса, заговорил Иван.

Изловчившись, пёс несколько раз лизнул Ивана в лицо.

- Ну-ну! – отпихнул его Иван. – Давай уж обойдёмся без поцелуев.

- Ваня! – раздалось от крыльца.

Обернувшись, Иван увидел бабку Ульяну. Четыре года на первый взгляд внешне её как бы и не коснулись. Проворно спустившись с крыльца, она засеменила к внуку.

- Миленькой ты мой, – зашептала она, всхлипывая, обнимая и целуя его. – А я уж и не чаяла увидеть-то тебя… Всё переживала – не дождусь… Родненький ты мой!

Иван обнял бабку, поцеловал. В горле запершило, глаза запощипывало, но сдержал себя, не дал слезам выкатиться. Негоже солдату нюни распускать.

Из огорода появился дед.

- Ну, хватит вам лобызаться да мокроту разводить!

Подойдя, он легонько отстранил бабку, обнял внука, отклонился. Осмотрел.

- Возмужал! В нашу породу! – В голосе его чувствовалось самодовольство и гордость.

- Ну-ка, жимани! – И он протянул Ивану свою лопатообразную ладонь.

Иван, улыбнувшись, взял её и медленно стал сжимать пальцы. Не хотелось обижать деда, думал свести к ничьей, но дед давил не отпуская. Иван удивлённо поднял брови и попытался резко сдавить руку деда, но не получилось. Ефим Кондратьевич, ухмыльнувшись в совершенно седые усы, давил руку внука, как клещами. Тогда Иван решил взять его измором.

- Ты чо, старый, сдурел! – вмешалась бабка Ульяна. – Внук с дороги, а иму играться загорелось! Ну-ка, пошли в дом.

Пока бабка собирала на стол, Ефим Кондратьевич поведал внуку колхозные новости: сменили председателя – бывшего арестовали за вредительство. Также арестовали фельдшера, двух учителей и несколько простых колхозников. В селе новый участковый – приезжий, смотрит вприщур. Ему, Ефиму Кондратьевичу, намекает на прошлое, к себе вызывал не единожды. Спрашивал: не объявлялся ли кто из сынов или снох, или, может, весточку какую присылали.

- Я иму, мол, што ты, мил человек, их ить как забрали в двадцатом, так ни слуху ни духу, вам-то, мол, лучше знать, где оне и што с имя. Дак он осерчал, паскуда: «Ты, мол, кулак, на мою работу не тычь, а отвечай за своё!». Ну, я иму и ответил: «Совесть моя пред народом и Богом чиста, внук вот служит. Рёвом меня не испужать. А прошлое, што оно? Како было, таким и останется – не поменяешь, не поправишь. Да и править нечо. Он аж позеленел змей! «Как это, мол, нечево! А людей на себя работать заставлял? Чужими руками тыщи наживал, хоромы строил? Думаешь, мы всё простили и забыли?» – Помолчав, Ефим Кондратьевич вздохнул и махнул рукой: – Ну иво к чёрту. Давай-ка лучше к столу да отметим твоё возвращение… Мне-то уж бояться нечо. За тебя переживал: кабы, думаю, Ванятке, они там не напакостили. А мне-то што? Што так, што эдак - скоро в землю. Девятый десяток идёт… Хватит мыкаться… Негоже так: дети давно в земле, а я всё по ей топчусь.

Не получилось радостной встречи, о какой мечтал Иван в поезде. И самогон не помог.

За столом Ефим Кондратьевич расспросил внука о службе: что да как, самому-то, слава Богу, служить не довелось. Поинтересовался значками: медали, мол, это или нет? За что наградили? Иван отвечал без охоты, хотя, возвращаясь домой, думал похвалиться своими отличиями в военном деле. Теперь передумал, вернее, настроение пропало. Заметив это, дед отстал с расспросами.

Ульяна молча смотрела на внука, изредка тихонько вздыхала да время от времени кончиком старенького платка промокала выступающие слёзы. Потом, когда, разомлев от выпитого, дед завалился спать, она, убирая со стола, сказала:

- Вот бы отец-то с матерью порадовались глядя, какой ты ладный стал. - И вновь промокнула слёзы.

Вечер и весь следующий день Иван ждал, что к нему придут или одноклассники, или из бригады кто, или вообще кто-нибудь. Ведь не было такого, чтоб вернулся домой солдат, а к нему не собрались поговорить, выпить. Даже к тем, кого не очень уважали, и то шли, потому как пить на дармовщинку многим без разницы у кого, лишь бы наливали. Никто не пришёл. Даже те, кто ради дармового стакана самогона десять вёрст пробежит, и то не пришли. Соседи делали вид, что не замечают Ивана. Такое отношение давило душу, и было непонятно: почему и за что они к нему так? Обозлился Иван.

«Ну что ж, не хотите, как хотите! – решил он. – Сам я навязываться никому не собираюсь».

К концу второго дня Иван не выдержал.

- Дед, - обратился он к Ефиму Кондратьевичу, - кого со мной призывали, все пришли?

Ефим Кондратьевич, сидя на ступеньке крыльца, чинил сапог.

- Окромя Уланова, все, - не отрываясь от дела, ответил он.

- Ну и как? У их-то были встречи?

- Ты про гулянки спрашиваешь?

- Вообще! – Иван понимал, что дед догадывается, о чём он спрашивает, но юлит, и начал злиться.

Ефим Кондратьевич, отложив сапог, вприщур посмотрел на внука.

- Гулянки были, до самого утра бесились с перепою. И на кажной гулянке кому- нибудь да рыло расквасили. А тебе што тоже хочется гулянку устроить?

- Да не в гулянке дело, дед! – Засунув руки в карманы штанов, Иван стал прохаживаться по ограде. – Понять хочу, почему они от нас рыло-то воротят? Чем мы им не по нраву? Ну, про тебя ладно, из-за твоего прошлого, а я-то чем виноват?! Родился в советское время, в школе, в колхозе, в армии ничем не хуже других Родине служил и служу… Даже лучше многих… Так чего они от меня-то косорылятся?

Губы Ефима Кондратьевича скривились в злой улыбке.

- Што, шибко охота в их компании плясать? Так поди в управу, встань на колени и скажи: отрекаюсь, мол, от деда-кулака, родителей-врагов народа. Примите, мол, в свои ряды и билет партейный дайте! Глядишь, и примут.

Иван побледнел, на скулах вздулись желваки. Дед медленно встал, и взгляды их встретились. Первый раз в жизни они смотрели друг на друга со злостью.

По улице прогромыхала телега и остановилась около ворот дома Корнеевых. Бряцнула щеколда, и во двор вошёл низкорослый, с обветренным лицом, в запылённой фуражке и старом выцветшем пиджаке мужчина. Соболь вскочил и, дёргая цепь, остервенело залаял на вошедшего.

- Здорово были! – поочерёдно пожал руки Ефиму Кондратьевичу и Ивану.

- Цыц! – рявкнул Ефим Кондратьевич на пса.

Тот покосился на хозяина, недовольно проурчал, неохотно вернулся к будке.

- Стало быть, ты и есть солдат? – обратился пришедший к Ивану. – Хорошо! А я ещё вчера хотел заглянуть к вам, да замотался, домой вернулся затемно.

Иван догадался – перед ним новый председатель.

- Василь Филипыч! – воскликнула появившаяся на крыльце бабка Ульяна. – Что ж эт ты в ограде-то стоишь? Проходи в дом, угостись в честь прибытия солдата.

- Спасибо, тётка Ульяна, за приглашение, да некогда столоваться, сама знаешь – пора страдная. На минутку заглянул я, солдата повидать да узнать его планы на жизнь. – И снова обратился к Ивану: – В колхоз вернёшься или в город подашься?

- Да … - замялся Иван. – Коль возьмёте, так чего ж не вернуться… К земле-то я как-то привычный… Родная она.

- Верно говоришь! – улыбнулся председатель. – Молодые и сильные руки нам щас – во как нужны! – И ребром ладони он провёл по горлу. – Отдыхай недельку, поправь хозяйство и приходи. Ну, будьте здоровы! – И, спешно пожав хозяевам руки, ушёл.

- Заполошный он какой-то, - промолвил Ефим Кондратьевич, дождавшись, когда председатель отъедет.

Глава 10

Уходя в армию, Иван надеялся, что там, среди новых людей, у него начнётся новая жизнь и он в Межозёрное не вернётся. И это будет правильно, зачем возвращаться туда, где ты не нужен, где душа не радуется, где ни ты никого не любишь, ни тебя никто не любит. Кроме, конечно, деда с бабкой. Их Иван любит. Но в первый же год службы он понял, что любит своё Межозёрное: село, речку, лес, озёра, небо, поля. Любит и обязательно туда вернётся. Тогда к нему пришла уверенность, что когда он вернётся, жизнь у него и отношение с сельчанами пойдут совершенно по-другому. Еще в учебке за силу и ловкость он стал пользоваться уважением как у командиров, так и у товарищей. Нравился всем и его деловой, практический (многие называли его – колхозный) подход ко всему, что ему поручали и что он делал. И он знал, что колхозу и деду с бабкой за его успехи отправлялась благодарность. Но вот только у деда-то она висит на стене в рамочке, а про ту, что пришла в колхоз, председатель днём, когда приходил, даже и не заикнулся. Ивана это слегка задело. Подумал: «Приди на кого другого, на всё село бы растрезвонили!».

За ужином спросил деда, знают ли они, что на правление тоже приходила благодарность.

Ефим Кондратьевич удивлённо вскинул брови:

- А их-то за какие шанежки благодарить? Они што, растили тебя аль рублём помогали? Хм! Обо всех похвалах, што приходили на наших солдат, председатель, слух доходил, сам-то я ить не хожу ни в контору, ни в клуб, на собраниях извещает. Сказывают, даже зачитывает. А штоб о тебе на колхоз приходила, не слыхал я.

«Значит, - подумал Иван, - ничего не изменилось. Хоть и родился я здесь, а не ко двору».

Радостное настроение и надежда на новую жизнь в селе улетучились.

- Дед, а может, мне уехать отсюда?

- Пашто?

- Дак… - немного помедлив, неохотно ответил Иван, - понимаешь… в армии у меня были друзья, уважение, грамоты вон, значки за отличную службу, а тут… неохота мне, дед, как раку-отшельнику жить. Я друзей хочу иметь, чтоб было с кем в праздник посидеть, выпить, поговорить. А так… ну что это за жизнь?! Вот вы с бабкой всю жизнь одни, как в клетке, – хорошо?

Насупился Ефим Кондратьевич.

- Да нет, Ванятка, не всю жизнь мы сычами-то, нет. С девятнадцатого года, как понаехали с городу уполномоченные партийцы, намутили против нас народ. А до этого-то, у-у-у! – От воспоминаний Ефим Кондратьевич даже лицом просиял. – Кажный праздник был у нас праздником! Гулянки устраивали такие, ажно дом ходуном ходил. Ночь, бывало, у одного пляшем да столуемся, наутро к другому идём, потом к третьему. Дружно жили… Любили мы с бабкой попеть, поплясать, повеселиться, да щас бы не отказался. Но никогда допьяна не напивались. Стаканчика два, для лёгкого тумана и всё!.. У нас ить кулаков-то на селе настоящих не было. Крепкие мужики, хозяйственные – были, как Губанов, Очищалкины, Плетнёв, ну и вот мы, Бог дал, стали на ноги. Потому и жили все дружно… Я вот, ить уж сколь лет прошло, а всё никак в толк не возьму, как и кто нас в кулаки-то записал? Первый раз нас приезжие ободрали, а в другой и опосля, на их глядючи, свои пошли, приезжие токо в сторонке стояли, посматривали. Понравилось, видно. – Тяжело вздохнул. – Ну, а уезжать… оно, можа, и правильно... только обожди маленько. Схоронишь нас с бабкой по-человечески, тогда уж и съезжай. Охота, чтоб косточки-то лежали в родной земле, рядом с родными… Потерпи. А можа, и наладится ишо тут.

На работу вышел, как и договорились с председателем, через две недели. Определили его, как бывшего танкиста, в МТС.

- Молодые, толковые сейчас там нужны, как никогда. Сам понимаешь – уборка на носу, технику надо готовить. Её хоть у нас и негусто, и не ахти какая, но… одним словом, покажи, танкист, чему тебя Родина за четыре года научила!

На станции Ивана встретили не с распростёртыми руками, но радушно. Заведующий МТС сразу отвёл его к бригадиру.

- Принимай, Акинфич, пополнение! Настоящего танкиста!

- Пополнение – эт хорошо. А што танкист – ишо лучше. – И внимательно, по- стариковски щурясь, осмотрел Ивана. – Корнеев, штоль, Ванька?

- Он самый, дядь Андрей, - ответил Иван.

Бригадир, Андрей Акинфич Беспалов, жил на соседней улице. Семья его была многодетной – девять детей. Самая последняя – дочь Маша, ровесница Ивана. Когда-то она Ивану нравилась, и он мечтал стать её мужем. В армии он о ней часто вспоминал. Бывало, даже представлял, как, вернувшись домой, отобьёт её у Кольки, одноклассника, сделает предложение, и заживут они счастливо и дружно. И все дни, как пришёл домой, ждал с Машей встречи. Но не случалось. Сейчас, в разговоре с её отцом, подмывало спросить, как, мол, она, где? Но постеснялся.

- Ну што ж, - задумчиво произнёс бригадир, - если тот самый… эт хорошо, што домой вернулся, а не пошёл по земле колесить, как некоторые. С виду ты ладный, а какой в работе – посмотрим.

Позже Иван узнал, кого бригадир имел в виду, говоря «как некоторые», - своих сыновей. Из девятерых детей у него было три сына, и ни один из них, отслужив в армии, не вернулся домой. Пошли, как он выразился, по земле колесить.

Потянулись у Ивана трудовые будни. Отношения в бригаде, да и вообще с односельчанами, сложились так: «здорово» – «до свиданья». И он воспринял это, как нежелание людей общаться с ним. Но, присмотревшись к бригаде, через какое-то время, Иван отметил, что такие отношения между всеми членами бригады. Своими наблюдениями он поделился с дедом.

- А ты внимательней по сторонам-то посмотри, - сказал тот, перестав разводить зубья пилы. – Это не токо у вас в бригаде – по всему селу и, я думаю, по всей стране. И давно. При новой власти бояться друг дружку стал народ. Раньше-то, я те рассказывал, в селе у нас все жили как на виду. Друг от друга отродясь не таились – ни в делах, ни в словах. А как стали большевики у власти, всё – скукожился народ, народишком сделался. А как иначе-то? Сказал в глаза кому правду – вражина власти, в каталажку тя. В колхоз не вступаешь – тоже враг и тоже в каталажку. Да, - махнул рукой, - чо про это говорить. Сходи просто вечерком к соседу побалакать – враз какой-нибудь заговор против власти прилепят, и опять в каталажку, а то и хуже… к стенке. Сколь народу переарестовали да перестреляли – одному Богу ведомо. И большей частью по наветам. Власть-то она, ежели со стороны поглядеть, правильно делает – убирает недовольных и кто иначе думает. По-другому говоря, делает из народишка послушное стадо. А послушное стадо для пастуха благодать! У нас-то щас, как согнали три деревни, поди, узнай, у кого што за пазухой. А как стемнеет, я уверен, народишко-то к участковому и бежит. Ить откуда-то он всё про всех знат? А кто доносит? Днём-то вроде все весёлые, добрые и по душам поговорят. А дураки-то открывают душу вместе со ртом, вываливают с языка всё, што в голове, а на утро ево под микитки и - на Пятую колонну или на рудники. Вот и обособился народишко, боится друг дружку. Бегут на перегонки, спасая свои грязные жопы, штоб угодить власти. Авось зачтётся, што соседа сдал... Как-то давненько ты меня спрашивал, мол, пашто нас сторонятся? А пото и сторонятся, што боятся. Зайди или заговори с Корнеевыми – тут же донесут куда надо: общался с кулаком. А штоб угодить, ишо и приплетут, мол, слышал, как власть поносили… Измельчал народишко, запугали. Вот и мотай на ус: меньше говоришь - дольше проживёшь… на свободе.

«Стар дед, за ворота не выходит, - подумал Иван, - а башка-то, поглянь, варит!»

С Машей Беспаловой Иван встретился случайно на крыльце конторы. Он выходил – она входила. От неожиданности Иван встал как вкопанный. Кровь хлынула к лицу, заволновался.

- Маша! – обрадовано проговорил он, успев отметить, что она изменилась: повзрослела, стала ещё красивей, женственней.

- Здравствуй, Иван, - спокойно, будто вчера последний раз виделись, произнесла Маша. – Ну, как работа?

- Да… - глуповато улыбнувшись, пожал плечами Иван.

Внезапная встреча с любимой девушкой и её холодность ошарашили. О горячей, радостной встрече он и не мечтал. Да он вообще не представлял, какая у них будет встреча, хотя ждал её. Но чтоб вот так…

- Что? – серьёзно спросила Маша. – Не нравится? Поди тоже подумываешь в город сбежать? Чтоб по субботам в беленькой рубашке ходить на танцы да в кино?

И в тоне, и во взгляде, как показалось Ивану, промелькнула насмешка. Но в том и беда, что показалось. После рассказов деда о раскулачивании Иван стал подозревать, что все в селе думают: Корнеевы кулаки и мироеды. И Маша, сказав сейчас о белой рубашке, наверняка, намекнула о прошлом семьи: вот, мол, твои предки наживались на чужом горбу, ходили в белых рубахах и тебе тоже так хочется? И тут же решил не остаться у Маши в долгу, ущипнуть её за душу.

- К белым рубахам не привыкший, потому как нет родителей начальников. А про танцы и кино тебе лучше знать, родни-то у тебя в городе немало живёт. – Намекнул о братьях и, спрыгнув с крыльца, зашагал к мастерским.

Внутри от обиды и злости всё клокотало. Хотелось вернуться и наговорить Маше кучу всяких дерзостей, довести её до слёз, чтоб знала как…

«Надо же а, - досадовал Иван, - столь лет не виделись, а она не успела «здрасте» сказать, как с намёками полезла, оскорблять. Нет, чтоб по-человечески, по-душевному, мол, чо да как. Расспросила бы меня, про себя бы рассказала, так она как ехидна…»

И тут вдруг у него мелькнула мысль: а с чего это он решил, что она намекнула белой рубашкой на прошлое его семьи? Сказав: «Поди тоже подумываешь в город сбежать? Чтоб по субботам в беленькой рубашке ходить на танцы да в кино?», - может, она имела в виду своих братьев?.. Точно! Ведь сам Андрей Акинфич за это своих сыновей осуждает. А Маша комсомолка, активистка, отучилась в городе, вернулась домой, в село. Значит, не может она не осуждать братьев! Их это она имела в виду! И на душе у Ивана стало легче.

«Тьфу ты, чёрт! – ругнулся он и остановился. – Может, вернуться к Маше и объясниться?.. Да нет… ещё подумает… нет, пускай в следующий раз ясней выражается. Без обиняков. А то я к ей с улыбкой, а она, видите ли, с намёками сразу». – И, махнув рукой, зашагал дальше.

После этого Иван стал ежедневно ждать встречи с Машей. Но страдная пора так уплотнила дни, что есть приходилось чуть ли не на ходу. Надо было успеть и на работе, и дома. Посвободней стало только к концу сентября, когда начали ставить технику на зимовку. А в начале октября Иван узнал: Маша с Колькой сыграли свадьбу. Ни к чему теперь ждать с ней встречи.

Потянулись долгие и нудные осенние, а затем зимние вечера. А оттого что общаться Ивану приходилось только с дедом и бабкой, они казались ещё длиннее и нуднее. О чём со стариками можно разговаривать молодому парню? Они живут прошлым, а в настоящем только интересами своего двора – скотиной да урожаем с огорода. Больше их ничего не интересует и с ним не о чем говорить. А он молодой, хоть немного, да повидал жизнь, пока в армии служил, и ему хочется крутиться в этой жизни, участвовать в её вареве. Но здесь, в Межозёрном, как ему кажется, это не получится. К нему не идут, его не зовут, а пойти к народу сам он не может, гордость не позволяет и боязнь, что будет отвергнут. Мысль о смене места жительства стала кружить в голове всё настойчивей и настойчивей.

К весне Иван совсем ушёл в себя. Бывали даже целые дни, когда он не произносил ни слова. В бригаде этого не замечали – он и раньше-то не особо общительным был. И, чего греха таить, Иван стал ждать смерти деда с бабкой. Не будь их, он бы в первые же дни по возвращении из армии собрался и уехал из Межозёрного. Но старики есть, и их не бросишь.

Шли дни, недели, месяцы. Минул пятьдесят третий год, за ним пятьдесят четвёртый, пятьдесят пятый. Страна кипела. Много произошло в эти годы событий: умер Сталин, расстреляли Берию и иже с ним. Отменялись налоги, снижались цены. В село провели радио, электричество. Колхоз стал совхозом. Кинулись осваивать целину и рьяно сеять кукурузу. Вместо арестованного дотошного участкового появился новый – большой любитель самогона и браги. Жизнь менялась, шла вперёд. Но Иван на все эти перемены и события, как говорится, и ухом не вёл. Он ждал дня, когда сможет уехать из Межозёрного.

Иногда вечерами Ульяна стала приставать к нему с женитьбой.

- Ванюш, жениться ить тебе пора. Вон, посмотри, все твои сверстники уж семьями обзавелись, а ты всё холостякуешь… Ходишь как в воду опущенный. И нам умирать спокойней будет, когда ты при жене-то будешь.

Поначалу Иван спокойно отмахивался, потом его это стало раздражать и, чтобы не сорваться, не нагрубить бабке, только она заводила разговор на эту тему, он вставал и молча уходил.

В канун ХХ съезда Иван сильно поранил руку и пошёл к фельдшеру. За всё время проживания в родном селе он первый раз пришёл на фельдшерский пункт. До его ухода в армию медпункт находился в конторе, в отдельной угловой комнатке. Теперь же он располагается в отдельном новом доме: коридор, приемная и перевязочная. В коридоре пахнет лекарствами. В приёмной этот запах ещё гуще. За столом пожилая женщина. Рядом, с торца стола, незнакомая девушка. Обе в белых халатах и колпаках. С укрупнением колхозов в Межозёрное съехались из двух ближних деревень, и теперь половина села незнакомых. Пожилая что-то рассказывала молодой. С появлением Ивана она умолкла. Иван остановился у порога. В замазученной одежде оказавшись среди больничной чистоты, он почувствовал себя неловко, не в своей тарелке.

- Вы с чем? – спросила пожилая, поправив колпак.

- Вот, - и, распахнув накинутую на плечи телогрейку, показал раненую руку.

Женщина проворно подошла и, бегло глянув на рану, повела его в перевязочную.

- Тамара, - позвала она молодую помощницу, - пойдём, будешь сама обрабатывать. По-доброму-то тут бы швы наложить надо. Да ведь до райцентра сможем ли мы сейчас добраться?.. Ничего, организм молодой, так заживёт!

Обрабатывая и перевязывая рану, Тамара то и дело поглядывала на Ивана и спрашивала:

- Не больно? Голова не кружится?

Иван мотал головой – нет. А сам глаз не мог оторвать от лица Тамары. Вроде бы ничего особенного: русые дугой брови, маленький аккуратный носик, тоненькие и алые губки, щечки с румянцем и округлый подбородочек. Вот только глаза показались ему особенными, столько в них Иван увидел тепла и нежности, что у самого в душе потеплело. И ресницы – длиннющие и чёрные, таких ресниц он никогда не видел. И руки, нет, лучше будет сказать ручки – какие-то не деревенские, белые с небольшими тонкими пальчиками, нежные, чувствительные.

«Прям как у городской неженки», - подумал Иван.

И ему вдруг захотелось, чтоб она прикоснулась своими ручками не только к пораненной руке, но и к лицу, шее, груди … И ещё сильнее самому захотелось приласкать Тамару, поцеловать. От таких мыслей аж во рту пересохло, и сердце взволнованно забилось.

Из медпункта Иван вышел вспотевший.

«Надо же, а?! – подумал он, встав на крыльце. – Красивая какая пигалица… Чёрт возьми… Куда Машке Беспаловой до неё… Неужели у неё тоже есть ухажёр? Или муж? Наверняка. Дорогие камни ничейными не бывают».

Сомнения-то сомнениями, но Тамара крепко запала в душу, и на первой же перевязке Иван пошёл в разведку:

- Вы из города или здешняя? Што-то я вас не припомню.

- Из Овражной. Пока училась, колхоз перевели сюда, к вам. Но это и хорошо. Всё равно мне здесь работать. В Овражной-то у нас фельдшерского пункта не было. А в городе я жить не хочу. Я природу люблю.

К радостному удивлению Ивана Тамара легко пошла на контакт и оказалась словоохотливой. Иван использовал это.

- Хорошо вашему мужу – доктор на дому.

- У меня нет мужа.

На сердце Ивана полегчало, но не совсем.

- Ну не мужу, так кавалеру, - в ожидании ответа сердце замерло.

Тамара улыбнулась и игриво глянула на Ивана, видимо, догадалась, к чему он ведёт такой допрос.

- И кавалера, к сожалению, нету, не успела ещё завести.

На сердце у Ивана стало легко и радостно.

На вторую перевязку он подгадал так, чтобы быть последним и напроситься проводить её до дома, где она квартировалась. По дороге Тамара поведала ему о своей семье. Оказалось – отец у неё погиб на фронте, мать померла год назад, когда она училась в городе. Родни ни близкой, ни далёкой нет.

Глава 11

Иван влюбился. Думы о Тамаре не выходили из его головы, можно сказать, целыми днями. Просыпаясь, он думал о ней, и засыпая тоже. Настроение стало бодрым, весёлым.

- Наконец-то, - произнесла бабка Ульяна, дождавшись, когда Иван в очередной вечер ушёл из дома в село вечеровать, - нашёл Ванятка себе зазнобу. – И, повернувшись к образам, троекратно перекрестилась.

Ефим Кондратьевич тоже об этом догадывался, но решил проверить жену:

- Эт хто тебе нашептал? – равнодушно спросил он, подшивая валенок. – Ветерок? Иль по углям в печи узнала? А може, кот на хвосте приволок такую весть?

Повернувшись, Ульяна внимательно посмотрела на мужа. Прожив с ним почти шестьдесят четыре года, она изучила его до такой степени, что по одному выражению лица понимала, когда он дело говорит, а когда игру играет. Сейчас, она поняла: играет.

- А ты сам-то не видишь? Лицом просветлел, есть стал с аппетитом, а одёжу как стал оглядывать?.. Ну да и слава Богу… Дай-то Бог, штоб сладилось у их дело. Может, ишо и правнуков понянчу.

Пока у Ивана болела рука, он каждый вечер ходил встречать Тамару с работы и провожал её до дома. А если погода стояла прогулочная (не было ветра и мороз не особо докучал), то они шли за село и там, любуясь звёздным небом, подолгу разговаривали, доверяя друг другу свои сокровенные мечты. В село обычно возвращались, когда на ферме заканчивалась дойка.

Прошла зима, побуйствовал март, обвесившись сосульками, заплакал апрель. Сугробы темнели и оседали на глазах. Весна пришла дружная. К концу апреля снег остался небольшими полосками только по-за строеньями да в оврагах и ложбинах. И вновь по селу вечерами заголосили гармошки, захороводилась молодёжь. На опушке, взметая к небу снопы искр, заполыхал костёр, заскрипели качели.

Теперь Иван с Тамарой стали видеться реже. Рука зажила, и он вышел на работу. В МТС всю зиму готовились к посевной, но, как всегда, что-то упустили, не доделали, и вот теперь вечерами навёрстывали упущенное. Ивана это злило. Душа рвётся к Тамаре, а тут – то плуг, то борона, то сеялка. И тракторы, почти треть, отказались заводиться – кашлянут, чихнут и замолчат. Бригадир сыплет матами, заведующий на рёв исходит. Они прошляпили, а он, Иван, теперь как проклятый должен от темна и до темна пластаться. Чёрт бы их побрал! А он настроился сделать Тамаре предложение. И который день из-за этого металлолома, так он называл про себя пятнадцатисильные тракторы, он не может выполнить свое решение. До конца апреля осталось два дня, а жениться в мае не хочется. Слышал он, в народе примета бытует: женишься в мае – век маяться будешь. Ждать до июня? Там тоже пора будет не менее жаркой. И Иван пустился на хитрость: сославшись на сильное недомогание, отпросился у бригадира сходить в медпункт. Беспалов хоть и покосился с недоверием, но всё ж таки отпустил.

Прибежав домой, Иван быстро умылся, переоделся и к дверям.

- Ванятка! – окликнул дед.

- Чево? – нетерпеливо спросил Иван.

- Ежели ты с ей по серьёзному, то домой-то приведи, покажи. Не бойся, не съедим, а вот што за человек – увидим. Прожили-то поболе твоёва, в людях разбираемся.

Иван усмехнулся.

- Дед, ты что, за мной по пятам ходил? – И уже из сеней, закрывая дверь, добавил: – Приведу, увидите!

- М-м-да, - протянул Ефим Кондратьевич и, поднявшись со старенькой расшатанной табуретки, вышел на улицу.

Из скворечника слышался скворчиный гомон. Задрав голову, Ефим Кондратьевич понаблюдал за беспокойным семейством, улыбнулся.

- Ишь ты... суетятся-то как… ну-ну.

Пройдя к сараю, сел на чурку, подставив лицо ласковым лучам заходящего солнца. Тепло. Благодать. Громыхнув цепью, подошёл и положил голову на колени Соболь.

- Што, старик? Тяжело стало ноги таскать? – спросил Ефим Кондратьевич пса, погладив его по голове. - Понятно. Твои десять собачьих лет, эт што наши человечьи восемь десятков… Да… задержались мы с тобой на этом свете.

И почему-то вдруг вспомнилось, что в эти же дни, тридцать один год назад, женился его младший сын Пётр, отец Ивана.

Иван подошёл к медпункту, когда Тамара выходила из него. По парадной одежде Ивана и его взволнованному виду она, видимо, догадалась, с каким намерением он пришёл. Взгляд её заскользил по земле, а щёки залились таким румянцем, что, казалось, ожечься можно, прикоснувшись.

До проулка шли молча. Там Иван нежно тронул её за руку.

- Пойдём на речку? Там сейчас так красиво: разлив, берег зеленеет! Пойдём?

Чуть поразмыслив, Тамара согласилась. До самых сумерек бродили они по берегу, взявшись за руки. Тамара рассказывала о книгах, которые она прочитала, пока училась в городе, о своих желаниях, мечтах. Рассказывала красноречиво. И глаза у неё при этом светились каким-то детским счастливым огоньком. Казалось, что сейчас она не здесь, на берегу, а там, в своих мечтах. Иван слушал и, улыбаясь, любовался ей. И всё думал, как сделать предложение? И боялся – вдруг откажет. Отказа ему не вынести. От волнения он даже не замечал, что начинал сжимать Тамарину ладонь.

От реки к дому, где квартировала Тамара, можно было пройти двумя путями: по-за селом, а потом прямо по проулку, или по улицам, через село, мимо дома Корнеевых. Но так путь длиннее. Раньше они всегда возвращались первым путём, а сегодня Иван предложил по селу.

- Почему? – удивилась Тамара.

- Зайдём ко мне, я тебя со своими стариками познакомлю, - от волненья голос Ивана немного дрожал.

Тамару волнение Ивана забавляло, и она улыбалась. Иван от её улыбки терялся ещё больше.

- Для чего знакомиться-то? – изобразила удивление Тамара.

И тут Иван неожиданно для самого себя выпалил:

- Выходи за меня замуж!

Сказал быстро и без чувства, не так, как представлял: взять её за руку, привлечь к себе и сказать ласково, глядя в глаза: «Тамарочка, милая моя, я люблю тебя, и без тебя мне жизни нет. Я хочу всю жизнь быть с тобой, а потому, Тамарочка, выходи за меня замуж». Вот так он представлял это, а получилось чёрт те что! Он готов был сквозь землю провалиться или на крайний случай убить себя.

Тамара заглянула ему в глаза.

- А ты меня любишь?

- Люблю! – с трудом переведя дыхание, ответил Иван и кивнул головой.

Встав к Ивану вплотную, Тамара осторожно положила ему на грудь голову.

Новоиспеченный жених расценил это как знак согласия, неуклюже обнял её и, вдохнув запах её платка, закрыл глаза. Он ликовал.

Бабка Ульяна в стареньком с латками фартуке хлопотала у печи. Ефим Кондратьевич посередине комнаты, на полу, под тусклой лампочкой, садил на чопики перемычки к ножкам нового табурета. На открывшуюся дверь среагировала только бабка Ульяна, но и то мельком. Видно, не рассмотрела, что Иван не один.

- Дед, ты чево это гостей задом встречаешь?! – голос Ивана был радостным.

Бабка Ульяна, увидев гостью, засуетилась: стряхнула с фартука что-то невидимое, поправила нормально повязанный платок, переставила с места на место ухват.

Ефим Кондратьевич обернулся, посмотрел, не шутит ли внук, затем неспешно встал, отряхнул штаны на коленях.

- Гости – эт хорошо. Мы добрым людям завсегда рады. Милости просим, - и указал рукой на стул у стола.

Пока Ульяна собирала на стол ужин, Ефим Кондратьевич с дотошностью, присущей людям, немало пожившим и повидавшим на своём веку, выспрашивал невесту внука о её семье. Его интересовало всё: кто родители, откуда, чем занимались, какое хозяйство. И даже додумался спросить, каких пород у них были коровы, свиньи. Тамара поначалу растерялась и даже побледнела от такого допроса и, повернувшись к Ивану, спросила взглядом, чего, мол, это он? Тот сквасил мину, что, мол, поделаешь, старик наскучался по новым людям, побеседуй, побалуй…

С недавних пор Тамара расспросов о своей семье страсть как боится. Спроси Ефим Кондратьевич года два назад её о семье, она бы оттараторила ему как по писанному. А сейчас нет. Как только спросят о родне, у неё враз мысли путаться начинают, язык костенеет. И всё из-за предсмертного рассказа бабушки. Дело было так.

Отца своего Тамара почти не помнит. Три годика ей было, когда он, со слов бабушки Анны Константиновны, добровольцем ушел на Финскую. И то ли там погиб, то ли на Отечественной. Ни похоронки на него, ни весточки от него. Как в воду канул.

Мать Тамара помнит хорошо, но дочернего чувства почему-то никогда к ней не испытывала. Да и не мудрено. Сколько помнит себя Тамара, то всегда рядом с ней была бабушка – купала, одевала, кормила и даже играла с ней только бабушка. И спала Тамара до школьных лет с бабушкой. И не помнит Тамара, чтоб мать хоть косу когда-нибудь ей заплела или приласкала. Ни разу не было такого. А почему? По сей день для Тамары это непонятно. И даже когда в один из зимних дней сорок второго года мать ушла на работу и больше не вернулась домой, Тамара только один раз, на следующий день, спросила бабушку: «А где мамка?»

- Откуда мне знать, где её черти носят! – раздражённо ответила бабушка.

И Тамара больше никогда не спрашивала о матери и вспоминала о ней с каждым днём всё реже и реже.

Дед был кротким, работящим и постоянно пьяненький. Не помнит Тамара случая, чтоб он когда-нибудь ругался или с кем-нибудь спорил. Любое бабушкино указание он спешил исполнить тотчас же. И лицо у него, казалось Тамаре, постоянно улыбалось. Когда они оставались одни, без бабушки, дед тут же подсаживался к Тамаре и начинал с ней играться или рассказывать сказку. Голос у него был тихий, ласковый. Тамара страсть как любила его слушать. Но стоило появиться бабушке, как дед оставлял внучку и принимался за какое-нибудь дело. При жене он не уделял внучке внимания. То ли она не дозволяла, то ли по другой какой причине. А Тамаре почему-то всегда было жалко деда. Он и помер-то тихо, за работой: колол дрова, умаялся, видно, и присел на завалинку отдохнуть. Тамара с бабушкой убирались в огороде. С четверть часа прошло, а дед всё сидит, прислонившись спиной к стене дома. Бабка глянула раз, другой, потом не выдержала, прикрикнула: что, мол, до белых мух сидеть собрался! Дед даже не шелохнулся. Бабка к нему, а он уже не дышит.

А к бабке, Анне Константиновне, у Тамары всегда было какое-то двойное чувство: и любовь, и боязнь. Любовь за ласку и сказки, а боязнь за строгость к деду с матерью и суровые взгляды и грозный голос на ослушавшегося. В отрочестве к этим двум чувствам добавились удивление и интерес, вызванные знаниями и поведением бабушки. Любопытно было Тамаре, откуда женщина-крестьянка хорошо знает грамоту, арифметику, может рассказывать о музыке, и такая начитанная, когда в доме, кроме Библии, нет других книг? Тамара спрашивала: «Бабушка, откуда ты про всё знаешь?»

Анна Константиновна отвечала всегда коротко: «Бог дал»

А ведёт себе бабушка как: на людях кроткая, печальная, вся какая-то сжавшаяся, говорит чуть ли ни шепотом. А дома: осанистая, вид строгий, голос волевой. Почему? Не понять. А спросить боязно. Не менее странными казались и поучения её: с ребятишками на улице не играй, они дураки, перед учителями и начальством будь кроткой и покорной (и постоянно добавляла – пока). Но всего чаще она наставляла Тамару никогда и никому не говорить, о чём думаешь, не высказывать свои мысли, ни с кем не разговаривать о делах домашних. О том что делается и говорится дома, никто не должен знать. А когда Тамара закончила семилетку, то и того чудней стала поучать Анна Константиновна: жениха приглядывай недоумка, но работящего и при власти чтоб был.

Тамара тогда уже стала посмелей и не боялась задавать вопросы: «А нашто мне недоумок-то?»

- Им править проще, - поясняла бабка. – Сама хозяйкой в доме будешь.

И всегда приводила пример: «Вон, видишь, сверстница-то твоя, Тонька Ромочкина, со Степкой Мошкиным якшается, думаешь, по любви? Да где уж там! Он ведь страшной, как леший, и умом обкраденный, но зато сын председателя! А она молодец, хоть и молодая, а понимает, что выйдет за него и будет всю жизнь как сыр в масле кататься: сытая, обутая, одетая в хорошем доме и работенка, как у жены начальника, будет чистая. В тепле и с приличным заработком»

И как-то незаметно для себя Тамара стала идти, вернее, входить в жизнь с бабушкиными мерками: дружбу заводила с детьми руководства колхоза, начальству поддакивала и улыбалась. В общественной жизни принимала активное участие, хотя в душе комсомольская кутерьма была ей противна. Анна Константиновна одобряла её показушную активность. А вскоре и начальство отметило её деятельность – отправили в город учиться на фельдшера. Бабушка обрадовалась:

- Ну вот, видишь, как славненько замутила ты им глаза: теперь у тебя будет работа в тепле, чистоте и уважении. – И немного подумав, добавила: – Вот ещё бы мужа найти, чтоб деньги в дом носил хорошие и под каблуком сидел, и можно считать, жизнь у тебя сладилась… А ещё лучше будет, если ты мужа-начальника в городе найдёшь. Там-то настоящая жизнь: театры, рестораны, а здесь, в глухомани, свиньи кругом.

Подивилась Тамара – откуда бабушка, крестьянка, может знать про какие-то рестораны, театры? Но спрашивать, зная ответ загодя, не стала.

Жениха в городе Тамара, конечно, не нашла. Да и не искала. Считала: не в её одежонке и не с её крестьянской породой лезть в невесты к городским начальникам. Познакомится с парнем из представительной семьи, он спросит о её родителях, что ей отвечать? Отец, мол, вроде как погиб на фронте, мать невесть где. Нет, лучше не позориться и не унижаться. Да и потом, если и найдёт жениха, а остаться в городе всё равно не сможет: учиться-то её колхоз отправлял, а значит она обязана вернуться и отрабатывать.

По возвращении из города домой Тамара была потрясена тем, что случилось с бабушкой в её отсутствие: у Анны Константиновны парализовало всю левую сторону - лицо перекосило, рука и нога повисли плетьми. Из осанистой и властной бабушка превратилась в калеку. Тамара, как увидела бабушку, расплакалась.

- Ничего, - успокаивала её Анна Константиновна, - вот замолю грехи и отпустит.

- Да уж какие у тебя грехи-то, - вытирая слёзы, отмахнулась Тамара, - так… курицам головёнки отрывала да на родных строжилась… Разве ж это грехи? Люди смертоубийством занимаются и то ничего.

Бабушка промолчала. Но перед иконами она теперь становилась по нескольку раз на дню, подолгу шептала молитвы и клала земные поклоны.

После Нового года Анне Константиновне, действительно, полегчало: рука стала наполовину сгибаться, и пальцы пошевеливаться, правда держать ещё ничего, даже кусочек хлеба, не получалось. Но выздоровление пошло. Бабушка повеселела – прощает Господь Бог грехи. Легче стало на душе и у Тамары. Но радость была недолгой. Не прошло и месяца, как Анну Константиновну парализовало второй раз. Тамара хотела отвезти её в город, в больницу. Но та наотрез отказалась – хочу умереть дома.

Произошло это в канун Сретенья Господня, а после Благовещенья у Анны Константиновны отказала вторая нога и пропало зрение. Тамару морально это подкосило сильно. Смотреть на бабушку без слез она не могла. Анна Константиновна, чувствуя, что мучает внучку, стала молить Бога о смерти. Но и эта молитва не скоро дошла до Бога. А тут ещё внутри появилась и стала расти какая-то боль. Поначалу Анна Константиновна превозмогала её, а потом терпеть стало невмочь, и она запостанывала сквозь зубы. Тамара с разрешения врача стала делать ей обезболивающие уколы. Но они помогали на короткое время. В конце мая обессилевшая от постоянной борьбы с болью Анна Константиновна вечером подозвала к себе Тамару и поведала ей такое, после чего та и стала бояться вопросов о своей семье.

Оказалось, что сама Анна Константиновна не крестьянка, а дочь московского дворянина, офицера царской армии, отправленного на службу в Барнаул в наказание за оскорбление старшего по званию. А её муж, Тамарин дедушка, барнаульский заводовладелец. И не случись переворот в России, не была бы Тамара фельдшером в колхозе, а жила бы в каменном особняке в Барнауле или того лучше – в Петербурге. Но переворот в корне изменил жизнь Анны Константиновны и её единственной дочери, матери Тамары.

В девятнадцатом году большевики арестовали деда и в этот же день к бабушке с предложением стать его женой пришёл один из руководителей местной партийной организации. Анна Константиновна было возмутилась, но деятель спокойно сказал, что мужа её увели не просто под арест, а на расстрел, и скоро придут за ней и дочерью. Но если она согласится стать его женой, то он перепишет её на свою фамилию, и они будут в безопасности. После короткого раздумья, бабушка, желая сохранить жизнь ребёнку, согласилась. Да и выбора у неё другого не было. «Жених», как пить дать, не выпустит её из дома.

Несколько месяцев жизнь была спокойной. Потом муж издалека так, ненавязчиво, стал выспрашивать о золоте и прочих семейных драгоценностях. Где мол, они? Ведь при обыске-то, кроме незначительной суммы бумажных денег, ничего не нашли. Анна Константиновна заволновалась. Драгоценности в семье были и немало. И бывший муж с наступлением смутных времён упрятал их, но не дома, а на дальней загородной даче, поэтому большевики и не нашли их при обыске особняка. При первых же вопросах нового мужа о драгоценностях Анна Константиновна растерялась – что говорить? Обманывать она была не приучена, да и не умела, и говорить правду, понимала, – нельзя. Не доверяла новому мужу. Что-то подсказывало ей, что живут они с дочкой в безопасности только потому, что семейные драгоценности, кроме них, найти никто не сможет. И она начала сочинять, что бывший муж капиталов свободных не имел, а вкладывал всё в производство. Но нового мужа ей, с неопытностью лгать, было не обмануть. Он сразу понял, что жена-дворянка юлит. И стал нажимать в вопросах.

- Чтоб у такого крупного заводовладельца да не было пудов золота, серебра и прочих драгоценностей, - говорил он, скривив в злой улыбке губы, - быть не может. Давай, жёнушка разлюбезная, выкладывай богатства, будем начинать жить по-человечески.

Но чем сильнее он нажимал, тем твёрже настаивала на своём Анна Константиновна. Наконец терпение мужа лопнуло и от вопросов он перешёл к угрозам. Но и это не дало результата. Тогда он поколотил Анну Константиновну. Не помогло. Муж бесился от злости. И однажды он выставил ультиматум, если она не отдаст ему драгоценности, то он посадит её дочь в тюрьму, в камеру к уголовникам. А Лизе, Тамариной матери, тогда только-только пошёл седьмой годик. Ультиматум на Анну Константиновну подействовал. План, как отвести беду, сберечь дочь и себя, созрел в несколько минут. В тот же вечер она претворила его в жизнь: отравленной водкой напоила мужа, подожгла дом и сбежала в деревню. Там вновь вышла замуж.

До замужества Лизы жизнь прошла спокойно. И дальше бы всё шло хорошо, если бы Лиза не проболталась мужу, Тамариному отцу, что у них с матерью за Барнаулом на даче большой клад зарыт. Зять пустился в расспросы – откуда богатства, сколько их, где эта дача? И Лиза разболтала ему о своих родителях всё. Только не смогла объяснить, где дача, так как дорогу туда не знала. И вновь нависла угроза лишиться клада и, возможно, жизни, а в лучшем случае, свободы на много лет. С зятем Анна Константиновна, предварительно отправив мужа в лес, разделалась так же, как и со вторым мужем. Только дом она в этот раз поджигать не стала, а зарыла труп за сараем, под навозную кучу. Вот с того дня и сделалась дочь Лиза в доме как чужая. А потом и вовсе ушла. Видно, любила сильно мужа, раз не смогла простить матери его убийства.

От исповеди бабушки у Тамары сердце похолодело. Верить или нет сказанному? Не оговорила ли себя бабушка, тронувшись перед смертью умом? Всю ночь просидела Тамара на крыльце. Наутро, чуть забрезжил рассвет, вошла в дом и к бабушке, спросить, правду ли она вчера рассказала. Но душа Анны Константиновны уже была вне грешного тела.

За ужином Ефим Кондратьевич время от времени из-под лохматых бровей бросал взгляд то на внука, то на Тамару. Наконец, не выдержал и как бы между делом нарочито равнодушно спросил:

- Вы жмётесь-то друг к дружке надолго иль так – побаловаться?

Тамара вмиг покраснела и, опустив взгляд на стол, замерла.

- Ты, старый, то ли сдурел?! – возмутилась Ульяна. – Они как-нибудь и без тебя разберутся!

Но Иван удовлетворил любопытство деда.

- Не волнуйся, дед, по-серьёзному мы. Я уже сделал Тамаре предложение, и она согласилась!

- Сам?! – удивился Ефим Кондратьевич. – Без сватов?

- А на кой они сдались?

- Дык… - Ефим Кондратьевич хотел сказать что-то ещё, но Ульяна одёрнула его:

- Ты какова лешего прицепился, как тот репей? Тебе сказали, што всё по-людски – отстань. А то поварёшкой-то хлобыстну по лбу, будешь знать.

Угроза, хотя все и понимали, что шутейная, подействовала, и некоторое время дед молчал. Но тема, как видно, его очень интересовала, и он снова вернулся к ней.

- Так, стало быть, - отодвинув чашку, заговорил Ефим Кондратьевич, - уговор состоялся и теперь, по русскому обычаю, - и серьёзно глянул на жену, - надо запой сделать.

Ульяна с готовность встала из-за стола и вскорости выставила на стол четверть с наливкой. Иван с дедом выпили по стакану, Ульяна с Тамарой по маленькой стопочке.

- Славная наливочка! – похвалил Ефим Кондратьевич творенье рук жены. - Мастерица у нас бабка по этому делу первостатейная.

- Да, - согласилась Тамара, - вкусная наливка. – И обратилась к Ульяне: – Расскажите, как делаете?

Ульяна польщено улыбнулась.

- Расскажу, дочка, расскажу.

Помолчали.

- Ну, а свадьбу-то, на когда наметили? – спросил Ефим Кондратьевич. – Иль ишо не решали?

- Пашто? – голос Ивана стал глухим и сухим. – Решили: свадьбы играть не будем.

- Эт пашто? – испуганно спросила Ульяна.

Испугаться было чему: во времена их молодости свадьбы не игрались только в двух случаях: когда было не на что и когда невеста доставалась жениху порченой.

- Да неужто мы не вытянем свадьбу единственному внуку? Самогонка, наливка – есть, мясо, слава Богу, и хлеб свои. Вань? Столы будут не хуже, чем у людей!.. Господи!

Ефим Кондратьевич стал темнее тучи. Голову склонил, брови насупил так, что глаз не видно.

- Ой, Вань! – спохватилась Тамара. – Засиделась я, уснёт тётка Варя, будить её придётся, нехорошо.

Проводив Тамару, Иван шёл домой неспешно. Надеялся, что старики подождут его и уснут и не придётся ему объясняться по поводу нежелания играть свадьбу. Но не сбылась надежда. Свет в доме был потушен, но его ждали. Едва он затворил за собой дверь, как Ефим Кондратьевич подал голос:

- Ты, Ванятка, у нас хошь и большой уж, сам по себе живёшь, но всё-таки объясни нам, пашто ты иё, как краденую, тайком в дом приводишь?

Иван понял, объяснений не избежать и решил выложить всё начистоту.

- Дед, - плохо скрывая раздражение, заговорил он, - ты вспомни, когда я пришёл из армии, ко мне кто-нибудь пришёл на встречены? Нет! Вот и тут: прокукарекаем про свадьбу, растележим столы, уставим их жратвой и питьём, а никто не придет. Какой позор, а?!.. Или ты думаешь, я кусочком, как собак, гостей буду заманивать?.. Да и потом, радость эта наша, а всякую нечисть задарма поить и кормить… харя у их треснет!

Кровать под Ефимом Кондратьевичем скрипнула, он сел.

- Эх, ети иё за ногу!.. – тяжело вздохнул. – Живёшь как крадёшь… Штабы оно всё пропадом!

Раздевшись, Иван юркнул в свою кровать. Не делать свадьбу предложила Тамара: зачем, мол, тратиться впустую. Сойдёмся тихо-мирно, распишемся, и всё. Для виду Иван согласился с неохотой, а у самого камень с души. На свадьбе он бы настоял, если бы не был уверен, что сельчане на неё не придут. Конечно, те, кому без разницы, у кого и что пить, те припрутся, но таких можно пересчитать по пальцам на одной руке. Закатывать пир для трёх-четырёх выпивох – позор! А позор Ивану ни к чему. Он приучен жить с гордо поднятой головой. И давать повод селу насмехаться над собой не собирается.

Глава 12

И всё-таки деревня есть деревня. Расписались Иван с Тамарой в обед, а к вечеру о их женитьбе знала вся МТС. Первым к Ивану подскочил Коля, за любовь к песне «Коробейники», прозванный в селе Коробочкой.

- Ну, ты и тихоня! – закрутился он вокруг Ивана. – Отхватил, понимаешь, интеллигентку и молчишь! У нас, мил человек, с таким делом не пролезет морда в крынку.

Иван догадался, к чему Коробочка клонит – выпить на дармовщинку захотелось, но сделал вид, что не понимает, о чём он говорит. А Коробочка - парень простой. Его разбуди среди ночи, спроси: «Пить будешь?» - и сунь стакан – он, не спрашивая и даже не нюхая, что там в стакане, в секунду опрокинет в рот. И уж если где почуял выпивку, то отделываться от него бесполезно, пока не нальют хотя бы стопку, не уйдёт.

Вот и сейчас, видя, что Иван прикидывается непонимающим, пошёл в лобовую атаку.

- Чо, не соображаешь?

Иван мотнул головой – нет.

Коробочка усмехнулся.

- Ну, ты же сегодня женился? Так?

Иван понял – не отвертеться.

- Так.

- Тогда чо тут понимать!? Дуй за магарычом! Будем обмывать молодую жену.

- Да она вроде и так чистая, - Иван решил поиздеваться немного над Коробочкой.

- Ладно, - легко согласился Коробочка. – Тогда отметим поминки твоей холостяцкой жизни!

- Э-э, нет, - прогудел подошедший тракторист Гавриленко. – Так, хлопцы, вы усё дело развалите. Ты, - кивнул на Ивана, - бегохонько за магарычом, а ты, - Коробочке, - шмыгай в каптёрку и у кого что осталось мечи на стол.

- Эт я мигом! – обрадовался Коробочка.

Делать нечего, и, вытерев руки, Иван пошёл домой. У бабки Ульяны в подполе, он знал, две-три четверти хорошего самогона всегда стоит.

За всё время, а это почти четыре года работы в МТС, Иван ни разу не пил с коллективом. И, если честно, то и не хотел. Даже был рад, что не звали, потому как равнодушен он к спиртному. Сидеть среди мазута, железного хлама, пить, занюхивать луковицей или сухой коркой хлеба, вести пьяные разговоры – нет, не для него это. Ну, а сейчас, ничего не поделаешь – это как бы неписаный закон. Если не поставить литровку, вообще тогда мужики разговаривать с ним не будут. Понимал Иван, работать в коллективе и быть им полностью отторгнутым – не получится. А самогона не жалко, пусть пьют. На литр не убудет. Огорчает то, что сегодня Тамара приходит к нему в дом, и он хотел явиться домой пораньше, перенести её вещи. Впереди первая совместная, так сказать, брачная ночь, а тут поить этих дармоедов, да ещё привяжутся, чтоб выпил с ними. Одним словом, всё настроение черти могут обгадить. Но Иван не из тех, кого легко сломать. Он решил: поставит им литр, посидит минут десять-пятнадцать для порядку и – адью! Приличия выдержаны – никакой обиды. Да и удерживать его, он был уверен, никто не станет. Для них лишний рот хуже пистолета.

Отмечать женитьбу Ивана осталось всего четверо работников МТС. Остальные под разными предлогами лишь только закончился рабочий день разбежались. Ивана это разозлило.

«Ты поглянь! – играя желваками, подумал он, глядя в спину уходившим. – Рыла воротят от моей выпивки, падло!.. Ну, ну!»

Коробочку же уход товарищей обрадовал.

- Да нехай они идэ ду свои хаты! – подражая говору Гавриленко, проговорил он. – Нам больше достанется.

Когда Иван выставил на стол литровую банку самогона, Коробочка сморщился.

- За такую кралю и токи литряк? Я-то думал она четверти стоит. А это чо – токи во рту пополоскать.

Иван пить отказался, и этим явно улучшил настроение Коробочки.

Тамара дожидалась Ивана у фельдшерского пункта, и они сразу направились к ней на квартиру перевозиться. Хотя «перевозиться» это громко сказано. Всё ее имущество было в двух чемоданах и небольшой, самошитной, кирзовой сумке. И Тамару это смущало.

- Сейчас придем, - говорила она Ивану дорогой, - а твои посмотрят и скажут: нищую в дом привёл.

- Да перестань ты, Том, - успокаивал её Иван, - прям как маленькая. Я женюсь на тебе, а не на приданом.

- Это ты так думаешь. А они люди старые, в их времена приданое было важней самой невесты.

- Не трясись! Они у меня, ты же уже знаешь, старики мировые! Ты их ещё полюбишь!

Дед с бабкой, как и предполагал Иван, на Тамарин скарб даже и глазом не повели. Встретили её как родную и сразу показали, где будет их угол: дальняя комната.

- Вот, дочка, - ласково говорила бабка Ульяна, гладя ладонью её по спине, - теперь здесь твой дом. Будь в нём хозяйкой. А штоб в доме веселей стало, рожай скорей нам правнуков.

Тамара смущённо опустила голову.

Жизнь в доме Корнеевых с появлением Тамары заметно оживилась. И в какой-то мере Тамара даже сблизила их. Если раньше, особенно когда Иван пришёл из армии, каждый из них старался жить в доме уединённо и в одиночку выполнять какое-нибудь дело, то теперь любую работу, не сговариваясь, брались выполнять сообща. И при этом ни минуты молчания. В семью как бы влилось что-то такое, что подменило их натуры, оживило души. И Ефима Кондратьевича, и Ульяны, и Ивана. Иван никогда бы не подумал, что дед может смеяться. Не то чтобы как ребёнок, закатываться, а по-стариковски скупо, но смеяться. Даже в доме, как показалось Ивану, стало светлее. А какой хозяйственной оказалась Тамара, так это просто удивление! Иван думал, что Тамара, как оторванный от земли человек и по деревенским меркам интеллигентный работник, окажется по хозяйству неумелой. Но ошибся. Со скотиной, по дому, в огороде – за ней никто угнаться не мог. Даже бабка Ульяна не то подыгрывала снохе, не то действительно отставала. Все дела Тамара справляла с таким проворством и мастерством, что можно было подумать, ей лет сорок и замужний стаж Бог знает сколько лет.

- Да, Ванятка, - сказала однажды Ульяна, оставшись с внуком наедине, - одарил тебя Господь Бог счастьем. Я-то думала, грешным делом, белоручка она, раз в лечебнице работает, ан нет. И учить иё не к чему, девка молодец, всё в руках спорится. Знать, мать у иё добрая хозяйка была… Добрый плод родится токо от доброго семя… А вот ежели бы ты уехал отсюда в тот раз, когда со службы возвернулся? Какая бы жена подвернулась на чужой-то стороне? Бог иё знает. Другой такой Тамары на всей земле не сыщешь. Вот и благодари Бога, и береги иё – счастье она твоё.

Иван и сам понимал это. А вот о том, что он мог не встретить Тамару, он и думать боялся.

- Откуда ты всё умеешь? – ласково спрашивал он Тамару. – Когда успела всему научиться? Ить тебе всего-то двадцать годков.

Тамара застенчиво улыбалась, влюбленно смотрела на него и хрупкими, не по- деревенски нежными пальчиками игриво надавливала ему на кончик носа.

- Не всего двадцать, а уже двадцать! - отвечала она. – И потом, хозяйничать я люблю. И сильно мечтаю иметь свой дом, в котором будем ты, я и наши дети. И вот тогда ты во всей красе увидишь, какая я хозяйственная.

- А разве это не твой дом? –удивился Иван.

- Ты не понял, Вань. Твой дом, конечно, мой дом, но это не то. Понимаешь?

Иван не понимал. Тамара смеялась и быстро и ловко переводила разговор на другую тему.

Сменилась, казалось Ивану, атмосфера и в его отношениях с мужиками на работе. В самом начале лета ему предложили перейти на трактор, таскать комбайн. Для важности он взял время подумать. Вечером дома, за ужином, рассказал о предложении, и семейный совет решил: предложение надо принимать. Во-первых, заработок выше, во-вторых, тракторист в селе – человек уважаемый. И трактор Ивану дали не какой-нибудь там металлолом, а почти новый ДТ-54.

Жизнь наладилась. Теперь Иван не чувствовал себя в стороне, на обочине жизни. А может просто не хотел, да и не было времени об этом думать. Он всецело наслаждался счастьем, свалившимся на него так неожиданно. А счастье, оно ведь, известно, как розовые очки надевает на глаза. И всё вокруг кажется розовым, даже то, что чёрное. Правда до поры до времени.

Летом Иван с Тамарой каждую выпавшую свободную минуту убегали или в лес, или на речку, чтобы побыть наедине. Отыскивали укромный уголок и наслаждались друг другом. Быть вместе, любить, наслаждаться друг другом - это всё, что им хотелось и что им было нужно. А остальное – дела, работа, сельчане с их языкочесанием, это всё отошло далеко-далеко, на десятый, а может быть, и на двадцатый план. И, как для всех счастливых, время для них летело незаметно.

В один из октябрьских вечеров, как только погасили свет, Тамара, прильнув к мужу под одеялом, жарко шепнула ему в ухо:

- У нас будет ребёнок!

Иван аж чуть не подскочил.

- Правда?!

- Да тише ты, - зашептала Тамара. – Дедов подымешь.

- Ну и ладно, - перешел на шепот Иван, - пускай подымаются и узнают. Для них, я думаю, это тоже будет радость! – И принялся обнимать и неистово целовать жену.

- Тома… милая… да неужто…

Беременность от дедов пока решили оставить в секрете. Но от опытного и всевидящего взгляда бабки Ульяны скрыть ничего было невозможно. Не прошло и недели после того, как Тамара сказала Ивану о радости зачатия, Ульяна, улучив минутку, спросила внука:

- Ничем тебя Тамарочка-то не порадовала?

- А чем она меня должна порадовать?

Ульяна улыбнулась и покачала головой.

- Ох, молодёжь, молодёжь! Да разве ж вам от меня што-то укрыть? Я ить наскрозь вас обоих вижу.

Родила Тамара в конце мая. В день, когда колхоз по постановлению правительства реорганизовался в совхоз. Приходит Иван домой с собрания, а дома прибавление – сын! В колхозе, теперь уже в совхозе, больница ещё строилась, а в город, за семьдесят километров, Тамара наотрез отказалась ехать. Да и бабка Ульяна тоже: сама, мол, рожала дома, у всех снох принимала и у этой приму, чай, не разучилась. Иван разволновался – мало ли что? Инфекция, заражение. Но ничего, всё обошлось. Родила Тамара легко. Вечером уже хотела встать, да Ульяна с Иваном категорически запретили.

- Лежи, девка, - заворчала Ульяна, - не хорохорься. До утра хошь, но надо полежать.

Иван метался – то к сыну подбежит, посидит, то к Тамаре. А когда Ульяна принесла сына Тамаре, так он до поздней ночи от них не отходил. Спать ушёл в сени, не хотел стеснять Тамару.

Сын родился крупный. Ефим Кондратьевич отметил сразу – наша, корнеевская порода! А Иван всё смотрел на сына и пытался понять, на кого он похож? И так посмотрит, и эдак – не понять! Тёмненький весь и в складках. Ни дать ни взять – маленький старичок.

Тамара улыбается:

- Вань, да перестань вертеться. Ребёнку несколько часов от роду, а ты – на кого похож.

Почти до самого рассвета Иван не спал. Радость не давала. И прислушивался: вдруг Тамара позовёт.

За завтраком Ефим Кондратьевич тихонько, чтоб не разбудить невестку, спросил:

- Нарекать-то как будете?

- Подумаем, - растерянно ответил Иван.

О том, какое дать сыну имя, он на радостях-то и не подумал ни вчера, ни ночью.

- Чо гадать-то? – удивилась Ульяна, пододвигая Ивану кринку с молоком. – По русскому обычаю, ребёнку надо давать имя святого, в чей день он родился. Так в народе и делают испокон веков.

- А чей день вчера был?

- Иосиф, Кирилл и Мефодий.

- Ну уж! – возмутился Ефим Кондратьевич. – В нашем роду испокон веков нарекали именем кого-нибудь из рода.

- Штоб судьба передалась? - в свою очередь воспротивилась Ульяна.

Дед враз сник. Да, судьбу своих родных он никому не пожелает из потомков. Ни у отца, ни у братьев, ни у сыновей, ни у внуков – она не завидная. Местами вроде бы ничего, нормальная, но в большей части, а особенно конец – не приведи Господи!

- Подумаем, - снова сказал Иван и, выпив молока, добавил: – У моева сына будет своя судьба. И, я думаю, добрая.

- Дай-то Бог.

Когда Иван ушёл на работу, Ульяна подкралась к двери в комнату, чуть отодвинула штору и заглянула. Тамара спала. Ульяна пошла на улицу и сделала мужу знак следовать за ней. Вышли.

- Я нынче всю ночь думала: плохо, што в мае-то родила.

Ефим Кондратьевич глянул на жену из-под лохматых бровей хмуро.

- Ну-к… чо теперь… как приспичило, так и родила… и ни к чему накаркивать. Ишо Ванятке не брякни.

Ульяна перекрестилась.

- Бог пожелает и майскому счастья даст. – И, оглянувшись по сторонам, прошептала мужу чуть не в самое ухо: - Сходи, достань из коробочки крестик, погружать буду и сразу оденем.

Ефим Кондратьевич кивнул – понял…

Во временя НЭПа, когда хозяйство Корнеевых вновь пошло в достаток и в доме стали появляться свободные деньги, Ефим Кондратьевич, не надеясь на власть, быстро переводил их в золото и серебро и складывал в специально приобретённую для этого дела металлическую расписную коробочку. К концу НЭПа там были и серьги с перстнями, и крестики с браслетами. Хотя большого запаса драгоценностей и не получилось собрать, а на душе стало более спокойно: чёрный день, если не дай Бог наступит, будет казаться посветлей. И доведись менять место, легче будет на новом месте обосновываться…

Вот к этой-то коробочке и отправила сейчас Ульяна Ефима Кондратьевича.

С работы Иван пришёл по темноте. Без него не ужинали – ждали. Тамара помогла мужу умыться, принесла полотенце. Зайдя в дом, Иван кинулся к сыну и только потом сел за стол.

- Ну, што надумали? – сразу заговорил Ефим Кондратьевич. – Второй день уж пошёл, пора бы и имя ребёнку дать.

Иван хоть и виду не подавал, но был в растерянности: всю прошлую ночь и весь день он думал, как назвать сына, а так и не решил. Казалось бы, что тут сложного – какое нравится, таким и назови. Раньше он так и считал. А вот оказался перед фактом и растерялся.

Выручила Тамара.

- Мне из мужских имён нравятся Ваня и Витя. Ваня у нас уже есть, и потому я бы назвала Витя. Это латинское имя, на русском оно означает – победитель!

И, скромно улыбнувшись, обвела всех взглядом. Иван коротко и быстро глянул на деда с бабкой. Его довольный взгляд говорил: «Видали, мол, какая у меня жена умная и образованная? Иностранные языки знает!»

За столом возникла пауза. Иван понял – ждут его решения. Лениво хлебнув ещё пару ложек щей, отложил ложку в сторону, заговорил:

- Я тоже останавливался на двух именах: Саша и Витя. - Это он сейчас придумал. - И раз тебе, - повернул голову к Тамаре, - оно тоже нравится, значит решено. Победитель, так победитель.

- Дык, эт чо получается, - озадачился Ефим Кондратьевич. – Виктор, выходит, не русское имя?

- Заимствованное из латыни, - пояснила Тамара.

- Из русских-то на Руси, наверное, одно моё, - Иван решил поддержать выбор имени сыну и заодно показать жене, что он тоже не дратвой шит, но опростоволосился.

- Твоё тоже не русское, - улыбнулась Тамара.

- Как? – опешил Иван, и ложка замерла на полпути ко рту.

- Вот так. Еврейское оно. От Иоанна произошло.

- Да ну?! – ещё больше удивился Ефим Кондратьевич. – Штоб Иван да не русское имя?!

- И ваше не русское.

Этого Ефим Кондратьевич никак не ожидал. Молча уставившись на сноху, он ждал, что она скажет ещё.

- Греческое.

За столом наступила тишина.

- Правда, правда, - проговорила Тамара, видя, что ей не верят. – Я когда в городе училась, то в библиотеке нашла книгу, где обо всех именах написано. И кое-что я оттуда списала.

- Да-а-а, - протянул Ефим Кондратьевич, - восемьдесят семь годков почти прожил, думал русское имя ношу, оказалось нет… Чудеса… А у батюшки моёва, Кондрата, чьё?

- Не помню, - смущённо пожала плечами Тамара, - надо посмотреть.

Ульяне имя правнука тоже понравилось, но, посмотрев, что ближние именины только в конце сентября, огорчилась.

- Я-то, - сказала, - хотела его на сороковой день погрузить. А теперь придётся обождать до сентября.

- Почему?

- Крестить полагается токмо в день святого, чьё имя дали. Штоб он потом всю жизнь был с тобой.

Глава 13

Поглощенный любовью к жене, сыну, семейными заботами Иван практически перестал замечать, что творится вокруг. Вне дома он был глух, слеп и нем. Пришёл на работу, оттарабанил положенное время и домой. Внимание он обращал только на большие события: ликвидация неперспективных деревень, постановление правительства о сокращении численности личного скота. И только потому, что оба эти вопроса бурно обсуждались не один день и в коей-то мере коснулись и его. Но близко к сердцу он их не принял. Будоражились в основном дед да Тамара.

- Слышь, дочка, - заводился Ефим Кондратьевич, - растолкуй-ка ты мне, што эт значит – неперспективная деревня?

Тамара растолковывала охотно.

- Это значит – у деревни нет будущего, не может она больше жить, захиреет скоро и помрет. Государству она невыгодна.

Ефим Кондратьевич недоумевал.

- Эт как так? Пашто не может больше жить? Вон, Савинова сюда перевозят, а оно, почитай, ровесница нашего Межозёрного. Почитай два века, ежели не более, отстояла. И народ там работящий. Дома кажный год новые ставили. Все налоги, я думаю, народ плотит аккуратно, так пашто государству невыгодно-то? Ить оно не содержит колхозников за счёт казны, те сами себя кормят. И одевают, и поят тоже сами себя… Не разумею я никак… Гробят деревню.

А по поводу сокращения личного скота, так тут Ефим Кондратьевич вообще доходил до крайней точки негодования.

- Эт как же так, а?! – мечась по дому, зло спрашивал он кого-то невидимого. – Кто тебе дал право знать, сколь мне надо скотины держать?! Царь дозволял – держи сколь хошь!.. Только подать плати. И тебе, мужик, сытно и хорошо, и мне доход!.. А эти, поглянь, сделали революцию для народа… Для какова народа, коль того, кто на земле живёт, за горло держат и давят, давят!.. Земли засевай столь, скота держи вот столь… да эт што там за грамотеи разэтакие у власти, а?!.. Чем они думают? Башкой или задницей?.. Яти их в три колена мать!..

- Да охлонись ты, - пыталась успокоить его Ульяна. – Разошёлся, спасу нету. Не тряси бородой-то, ребёнка испужашь.

Иван к таким событиям отнёсся спокойней, чем дед с Тамарой. Ликвидировали деревню, ну и ладно. Не их же, а другую. Сокращают скот – да за ради Бога. Корова у Корнеевых все равно старая, так и так бы скоро бить. А телушка останется.

Тамара же всё, что касается хозяйства, принимает близко к сердцу. У неё планы: завести трёх коров, десяток свиней, десятка полтора-два овец, пару лошадок.

- К чему нам такое хозяйство? – спрашивал Иван.

- А как же, Вань? У государства-то мы много денег заработаем? А со своего хозяйства верный рубль, никто не обманет. Ты посмотри, сейчас ить всё в цене: молоко, сало, жир. А шерсть самим нужна – варежки, носки, пимы. Нет, Вань, што ни говори, а без хозяйства мы никто. И на столе будет пусто, и одеть нечего.

- Так у нас и при теперешнем хозяйстве стол не пуст.

- Ну это пока, - не сдавалась Тамара, - а надо вперёд смотреть.

Согласен Иван с женой. Чем больше хозяйство, тем больше достаток в семье. Но он хорошо помнит рассказы деда и то, как его дразнили кулачонком. Но самое главное, он знает, стоит народу увидеть, что у тебя достаток и неплохой, как тут же сделают донос куда следует и так окатят грязью, что не отмоешься вовек. Что ни говори, а увеличивать хозяйство в то время, когда правительство всячески ставит на этом пути преграды, опасно. И поэтому он разыгрывал перед Тамарой безразличие к скотине. А начни объяснять ей всё по-серьёзному, она разволнуется или вообще на развод подаст, если узнает, что они были причислены к кулакам. Уж лучше пусть думает, что ему безразлично хозяйство.

Тамара ходила беременная вторым. Бабка Ульяна рада-радёхонька, надеется, что будет внучка.

- Мужиков-то, - говорила она, - и так полон дом, а девка будет матери помощница.

Но не сбылись бабкины ожидания. В начале сентября Тамара родила второго сына. Иван с дедом довольны, а Ульяна, тяжело вздохнув, сказала:

- Што ж, кого Бог дал, того и будем любить.

Ефим Кондратьевич на рождение мальчика смотрел со своей колокольни.

- Главное, - изрекал он, поглаживая окладистую бороду, - штоб было кому семя сеять, а уж парник-то завсегда найдётся.

В бригаде, узнав о рождении у Ивана второго сыны, снова взяли его в оборот – тащи, мол, магарыч! И всё опять тот же, чёрт его дери, Коробочка. Иван поражался, откуда он, Коробочка, всё прознаёт и обязательно первым. Но магарыч за рождение сына поставил от души. И закуски припёр чуть ли не полную сумку.

По неписаному закону жизни в ней белая полоса всегда сменяется чёрной и наоборот. Но почему-то белая полоса всегда `уже чёрной. И порой кажется, что ты идёшь не поперёк чёрной полосы, а повдоль. Вроде вот-вот жизнь наладилась, вздохнул немного свободно, как опять загремела, загрохотала телега жизни по кочкам да ухабам. И берегись – или колесо отвалится, или ось хрустнет и зубы, если не стиснуты, разобьешь.

Сменилась полоса жизни и у Ивана. И как всегда неожиданно.

В один из весенних страдных дней, отпахавшись пораньше, он поставил трактор на бригадном стане и на попутной подводе доехал до конторы. Почти десять дней он не вылезал из кабины трактора, торопился, хотелось первым отпахаться. И получилось. Вот сейчас доложится председателю и домой – к Тамаре, к сыновьям: Вите и Саше. Соскучился он по ним жутко. А за то, что выполнил норму первым, глядишь, и грамотой с денежной премией наградят. Семья увеличилась, денег теперь надо больше.

У конторы было безлюдно, оно и понятно – страда, все на полях. Иван побоялся, вдруг и председатель в разъезде. Но нет, дверь в его кабинет распахнута, и слышатся голоса. Ругаются. По голосу Иван узнал Василия Шемель из бригады. И удивился, что это он здесь делает, ведь у него чуть больше половины вспахано? Не желая вклиниться в ругань, в кабинет входить не стал. Решил подождать, когда Шемель выйдет. А там, в кабинете, страсти накалялись.

- Что ты руками-то машешь, Николай Ильич?! – кричал Шемель. – Я тоже ить умею руками махать! Да толку-то от этого. Ты мне вот лучше растолкуй или объясни, как это лучше сказать, почему вы с бригадиром не по-справедливому поступаете?

- Так я тебе и объясняю… - голос председателя усталый и равнодушный.

- Николай Ильич! – прервал его Шемель. – Ну что ты меня, как парнишонку, за нос водишь, а? Вот ты мне скажи, как коммунист коммунисту, может такое быть, чтобы кулацкому отпрыску без ведома председателя и заведующего бригадир сначала дал новый трактор, а потом и самые лучшие поля. Может?

- Ну, Василий… Ты тут… видишь ли… - замялся председатель.

- Да не юли ты, Николай Ильич. Прям как шкодник! – усовестил его Шемель. – Ежели это без твоего ведома, то получается, что ты не глядишь и не ведаешь, что в вверенном тебе совхозе творится. А не дай Бог обэтом узнают в районе и пропечатают в газете. Представляешь? Что тогда произойдёт, а?

- Ты это меня пугаешь?! – голос председателя зазвучал жёстко и недобро.

- Нет, я тя не пугаю, я тя только спрашиваю, для чего мой отец воевал за советскую власть в гражданскую, а я в отечественную? Чтобы недобитым кулакам все блага в первую очередь, а нам огрызки?

- Корнеев не недобитый кулак, его отец был членом правления колхоза!

- А за что же его тогда арестовали, к стенке поставили?! – Шемель перешёл почти на крик.

Дослушивать спор Иван не стал. Взволнованный и растерянный, он тихонько выскочил из конторы и спешно направился домой.

«Так значит я кулацкий отпрыск?! – гневно вопрошал Иван кого-то мысленно. – Значит я кулак недобитый?! И мне нельзя… значит я не должен на новом тракторе… выходит, я хоть спину переломи, а так и останусь кулацким отпрыском?»

Мысли путались, прыгали одна наперёд другой, и в голове и в душе кипели ненависть и злость – на Шемеля, на председателя и на весь белый свет.

Поглощённый своими мыслями, он не услышал и не ответил на «здорово» нескольких сельчан.

Дед, увидев Ивана, сразу смекнул, что с ним произошло что-то серьёзное. И не желая, чтоб его такого – расстроенного и злого – видели Ульяна с Тамарой, да и мало ли что за весть он принёс, увлёк его за собой в огород: пойдём, мол, поможешь мне кадку переставить.

- Ну-кась, выкладывай, - начал Ефим Кондратьевич, едва они скрылись за углом дома, - што там у тебя произошло?

Иван, судорожно сглотнув и хрустнув кулаками, стал пересказывать, о чём услышал в конторе. Когда он закончил, оба некоторое время молчали.

- Ни отец, ни дед Шемеля, отродясь ружья-то в руках не держали, – задумчиво проговорил Ефим Кондратьевич. – И хозяева они никудышные. А вот горлопанить, эт они мастаки. На всех сходках боле других глотку рвали… А за советскую власть, ежели и переживали, то токо на печке… Брешет он всё, выродок сучий. – И поднял глаза на Ивана. – А ты не бери эт к сердцу-то. Велика правда, Шемель сказал! Кто он такой? Председатель-то ить за тебя был… А Шемели – у их весь род лодыри и завистники. С голоду помирать будут, а ни литовкой не махнут, ни лопатой не копнут. А вот завидовать да языком молоть, тут они первые… Плюнь и забудь. Как работал, так и работай. А кажного говна слушать, так ушей не хватит.

Но что бы они ни говорили и как бы себя ни утешали, а белая полоса в жизни Ивана закончилась. Правда, почётной грамотой, как первого закончившего вспашку, его отметили. Но как-то с прохладцей, как бы между делом, походя. Может быть, это Ивану стало мниться, а может быть, действительно так. Сложно сказать. И дальше он стал примечать нехорошее отношение к себе: в ремонте с трактором стали помогать в последнюю очередь, на жатву ему отвели самые дальние поля – вёрст за десять от села. Хотя жать он должен был там же, где и пахал. По этому поводу он обратился к бригадиру:

- А мои поля кто будет жать?

- У нас не частная лавочка, - пряча взгляд, недовольно ответил тот, - и моих-твоих полей нету. Кому где скажут сеять-жать, тот там и будет.

Иван на это только усмехнулся, ну а кто на его поле будет жать, он всё-таки узнал – Шемель. Этого и стоило ожидать.

Домой с полей Иван появлялся только когда шли дожди. А так всё в поле и в поле. Жатву он тоже хотел закончить первым, но не вышло. То, что поле самое дальнее, это не беда, и рельеф неудобный, колков много – тоже не беда. А вот то, что два раза простоял чуть ли не по целому дню в ожидании солярки, – это да! Потом день ушёл на ремонт гусеницы – лопнули два трака. Да и по мелочам времени было потеряно уйма: то машина вовремя не подойдёт, то ещё что-нибудь. Одним словом, пошло сплошное невезение. Может, это стечение обстоятельств, но Иван всё списывал на происки начальства, на вредительство ему как внуку кулака. Он стал злиться, нервничать. То со звеньевым сцепится, то с бригадиром, то с напарником схлестнётся в споре чуть ли не до драки. Всё это стало пагубно влиять на его отношения и с рабочими бригады, и рабочими МТС. С начальством он вообще перестал разговаривать – обходился или кивкомили пожатием плеч. И вновь он стал как бы сам по себе. Приходит на работу молча, работает молча и домой уходит молча. И, если смотреть со стороны, то можно подумать, что кроме бригадира его никто не замечает. Ивана такое отношение к себе со стороны собригадников бесило сильно. Не понимал он, почему именно к нему относятся вот так – презрительно. Ведь, по большому счёту, он сильно ни с кем не ругается, никого не оскорбляет, и вдруг такая отчуждённость всех? В бригаде, бывает, так пересобачатся между собой, таких слов друг другу насуют, аж уши вянут, и нередко морды бьют. И на следующий день, а то и в этот же - ничего, разговаривают как ни в чём не бывало. А с ним вон как - вроде его и нет среди них.

И опять у Ивана, как и после прихода из армии, засвербела мысль съехать из села. Но стоило завести разговор на эту тему дома, дед с бабкой чуть ли не в один голос – вот, мол, нас похороните в родную землю, тогда и съезжайте куда душа пожелает. Тамара их поддерживала.

- Куда мы с пустым карманом? – говорила она Ивану наедине. – Это потом, когда останемся одни, продадим усадьбу и с деньгами уедем. А сейчас не с чем.

Иван соглашался. На те крохотные сбережения, что удалось им с Тамарой сколотить за совместную жизнь, не то что дом, а и крыльца не купить на новом месте. Умом понимал, а вот душа рвалась из Межозёрного. На работу он ходил как на каторгу.

А тут ещё в дом пришла беда: в декабре, на Варварин день, умерла бабка Ульяна. В то утро, как всегда, первым встал Ефим Кондратьевич. Накинув тулуп, он вышел глянуть погоду.

- Ух! – поёжился он, вернувшись. – Трещит Варюха – береги нос да ухо!

- Что? – спросил Иван, не желая покидать кровать. – Мороз крепкий?

- Ага. До уборной дошёл, а он уж и нос щипнул. Хватает, зверюга, да крепко.

Ефим Кондратьевич с Ульяной спали в передней комнате, а Иван с Тамарой и ребятишками в горнице. Иногда Сашка, желая послушать бабушкины сказки, убегал спать к ней, и Ефим Кондратьевич проводил ночь на широкой лавке. Тамаре это не нравилось – что это за дела, старый человек будет спать на лавке, но Ефим Кондратьевич успокаивал её – ничего, мол, это для спины полезно. Вчера Сашка тоже завалился спать с бабушкой. Обычно пока Ефим Кондратьевич ходил на улицу, бабка Ульяна вставала, а в этот раз продолжала лежать.

Сняв тулуп, Ефим Кондратьевич прошёл к печке и, усевшись на табуреточку, обратился к жене:

- Чо эт ты, мать, нынче разнежилась, не встаёшь. Лень аль прихворнула малость?

Ульяна молчала. Ефим Кондратьевич насторожился и тревожно попросил правнука:

- Ну-ка, Санька, ширни бабку в бок, чо она не встаёт?

Сашка, лежащий у стенки, проворно сел и потряс бабку за плечо.

- Баба, дед вставать велит!

Ульяна и на этот раз даже не шелохнулась. Ефим Кондратьевич понял: произошло страшное. Вскочив с табуреточки, он быстро подошёл к кровати, взял жену за плечо и не почувствовал от него живого тепла. Подхватив правнука на руки, он с зашедшимся от волнения сердцем отнёс его в горницу и положил в кровать к Вите.

- Ложись-ка, полежи с браткой, - хрипло произнёс он и повернулся к кровати внука. – Томка, ступай, глянь бабку, кажись, померла.

Иван и Тамара подскочили, как будто их холодной водой окатили.

Ульяна, как определила Тамара, умерла в начале ночи и получалось, что Саша всю ночь спал с мёртвой бабушкой.

В доме началась молчаливая суета: Тамара побежала за врачом, заодно и детей отвела к подруге – фельдшерице, Иван в контору – решать вопрос по гробу и собрать мужиков рыть могилу, Ефим Кондратьевич пошёл по старухам – просить, чтоб обмыли да отпели.

Старушек набежало много и быстро. Большинство собралось из любопытства, ведь никто из сельчан в новом доме Корнеевых, как они его поставили в двадцать четвёртом году, не был. До раскулачиванья-то у них бывали многие, и почти всё село знало, как они жили, а вот после – никто. И сейчас, улучив минутку, старушки заглядывали в горницу и внимательно, примечая каждую мелочь, рассматривали её убранство, чтоб потом посудачить, поделиться с товарками мыслями о житье-бытье бывших кулаков. Вызывало интерес у них не только внутреннее убранство дома, а вся усадьба Корнеевых. Одна старушка даже кочергу с интересом покрутила в руках и, поставив её на место, с сожалением изрекла – «чижолая». А сундук, который Ефим Кондратьевич открыл, чтобы старухи взяли оттуда припасённые умершей заранее вещи для похорон, так вообще вызывал недюжинный интерес. Его содержимое старушки просмотрели всё до самого дна, до последней тряпочки, каждый шовчик.

- Смотри-ка, - шепчет одна другой, - фартук-то новёхонький, ни разу не надёванный.

- Ага, - кивает та, рассматривая исподнюю рубаху, - и рубаха вот не надёванная. Слежалась, видно, давно прибранная… а вот отрез, смотри…

- А одёжи-то, - удивлялась третья, слегка оттесняя от сундука остальных старух, - как на троих готовила!

- Скупердяйка была, прости Господи, душу грешную, - и мелко перекрестилась.

Смерть жены изменила Ефима Кондратьевича в один день: лицо осунулось, плечи опустились, спина ссутулилась. После того как Ульяну обмыли, обрядили и положили в гроб, он от неё почти не отходил. Старушки смотрели на него жалостливо, перешёптывались, легонько покачивали головами. Одна не выдержала, полюбопытствовала:

- На сколь ты иё старее-то?

Ефим Кондратьевич не услышал. Повторить вопрос старушка не решилась. Но любопытство её было удовлетворено врачихой, которая осмотрела покойную и выписала соответствующую справку о смерти. Оказалось, Ульяна на пять лет моложе мужа и умерла на восемьдесят восьмом году жизни. Старухи сделали удивленные лица: надо же, мол, Ефим последний десяток века разменял, а поглянь, какой крепкий!

Ближе к вечеру, решив все вопросы по похоронам, Иван пришёл домой и был огорошен ещё одной смертью: издох пёс Соболь. Зайдя в ограду, Иван глянул в будку и подумал, что Соболя сегодня, наверное, из-за хлопот никто не покормил. И вынеся кусок хлеба, поманил его из будки. Соболь, лёжа к лазу мордой, даже ухом не повёл.

- Ты что, старик? – проговорил Иван и, просунув в будку руку, потрепал пса по голове.

Тот был уже окоченелый.

Иван тяжело выдохнул.

- И ты туда же…

Глава 14

Зима выдалась долгая и тяжёлая. Бабку Ульяну выпало хоронить в первые Никольские морозы. Стужа стояла лютая – никто в селе не помнит, чтоб Никольские морозы были такими крепкими, а потому провожать усопшую мало кто пошёл. А из тех, кто пошёл, многие пожалели: у кого щёки морозом прихватило, у кого нос, у кого руки. Потом погода бесилась всю зиму: то морозы, то бураны, то снегопады. Спокойных, тихих дней в зиму выпало – по пальцам можно пересчитать.

Из-за погоды было в селе несколько смертей. Со станции, встретив приехавшего в гости родственника, возвращались домой Захаровы. Встретили и, как полагается по русскому обычаю, выпили самогонки, и малость в дорогу осталось. Метель началась, когда они ещё были на станции. Им бы переждать её на вокзале или у кого-нибудь, да где уж там! Пьяному русскому, известно, море по колено. Нашли их через два дня, как унялась метель. Маленько до села не доехали, километра четыре, сбились с пути, увязли у колка, там их и нашли. А до этого, в крещенские морозы, скотник Сапрыкин замёрз и тоже по пьянке. Колымнули с мужиками удачно и после работы засиделись, да долго. А он живёт, вернее жил, на самом краю села, на следующей улице за Корнеевыми. Выпили крепко, и он вышел с конюховки последним. Плюхнулся в сани, понукнул коня, а сам в тулуп и спать – Серко, мол, дорогу к дому знает. Довезти-то его Серко, конечно, довёз до дома, а вот позвать кого, чтоб забрали хозяина из саней, тому не обучен.

Ближе к весне произошёл еще один случай: тракторист Бортников чистил на тракторе дорогу через мост. Буран ещё не кончился, видимость была не очень хорошая. И вот то ли из-за бурана, то ли край моста не рассчитал Бортников – гадай теперь, а трактор кувыркнулся с моста. И как на беду напросился с ним ещё соседский двенадцатилетний Колька. Если бы кто увидел, как они кувыркнулись, то, может быть, и смогли бы спасти, а так погибли оба.

По селу после похорон Ульяны какой-то злой язык пустил слух, что, мол, доселе не виданные в начале зимы морозы это проделки умершей Корнеевой. А тут ещё смерть Сапрыкина подлила масла в огонь – народная фантазия, как пламя в печке от смолья. Всё это, мол, тёмной Корнеихиной душонки дело. Тоскует, мол, по своему дому, вылезает из могилы и губит людей. На Сапрыкина, судачили, она сон нагнала и на семью его тоже, чтоб не вышли и в дом не завели. А когда Захаровы замёрзли, старики и старухи в открытую заговорили: Корнеихины это дела, потому как померла, а колдовства своего никому не передала, вот погода и бесит, и людей губит. И даже стали поговаривать, что надо, мол, матку в доме выворотить, она и угомонится.

Свалившийся с моста трактор тоже списали на неё. Мать погибшего с Бортниковым пацана даже домой приходила к Корнеевым, проклинала их, дом грозилась подпалить.

Ни Ефим Кондратьевич, ни Иван никак не могли в толк взять, с чего вдруг умершую Ульяну в колдуньи записали? Мать Ефима Кондратьевича – та, да, лечила людей и наговорами, и настоями с отварами. Но чтоб наводить на кого-то порчу или что-то в этом духе – ни Боже избавь. И не знала и знать не хотела, как это делается. Ну, а Ульяна-то с чего вдруг колдуньей стала? Непонятно.

Все разговоры о бабке Ульяне и вообще о них, Корнеевых, приносила в дом Тамара. Иван ни с кем не общался, а дед дальше ограды не ходил. А к Тамаре в фельдшерский пункт ходят в основном женщины, а они, как сороки, все новости, все сплетни знают. Но всем услышанным Тамара делилась только с Иваном. Деду ни слова, не хотела его расстраивать, и Ефим Кондратьевич до прихода матери погибшего мальчика не знал, что его жену после её смерти считают колдуньей. Такое открытие усилило его горе. После похорон-то он ещё не успел оклематься, а тут вдруг – Ульяна колдунья и повинна в смерти людей. Чушь собачья! Чушь-то чушь, но ведь в душе-то от неё, как наблевали. Расстроился Ефим Кондратьевич донельзя. День молчал, видно, крепился, потом высказал:

- Надо же, а? И мёртвым покоя не дают… Што за люд эдакий?.. А ишо молитвы поют, крестятся, в бога веруют… Змеи подколодные!

Было это вечером, после ужина. Иван выстругивал из доски детям мечи, Тамара шила, а дед сидел у печки и через отверстие в дверце топки смотрел на прогорающие дрова.

Тамара с Иваном переглянулись. Промолчали.

- А сколь вы с бабушкой прожили? – спросила Тамара.

- С восемьсот девяносто второго года… посчитай.

- Семьдесят лет?! – удивилась Тамара и замерла с поднятой вверх иглой.

- Выходит столь, – задумчиво подтвердил Ефим Кондратьевич. И добавил: - Как один день… Ни разу не поругались. Все годы в ладу, душа в душу… Да и не токо со мной она, Ульяна-то, а и с людьми завсегда в ладу жила. Слова никому худого не сказала. А они, ишь чо… колдунья… И как токо им Господь Бог языки-то не отсушит.

Зима была лютая, и весна пришла дружная. До Прощённого воскресенья как бы ещё зимило: то снежок пройдёт, то буранчик, то морозец щелкнет, а потом потеплело, да так скоро, что к концу апреля снега почти нигде не осталось. Народ дивился: «Надо же, зима удивляла, и весна от неё не отстала».

Село жило предпосевными заботами. В совхозной машиннотракторной мастерской шум, колготня. В конторе тоже. Председатель то в полях, то на телефоне – скандалит с районом, выбивает запчасти, топливо, удобрения. С самой осени просил, просил, и по сей день только обещают. Агроном в мыле, парторг от выступлений охрип, комсорг насается по полям как угорелый. Посмотреть со стороны, как в муравейнике, только там всё делается молча, а тут больше крика, чем дела.

В один из таких дней Иван, собравшись на работу, решил уйти из МТС в скотники.

« Скотником спокойней, - размышлял он, - сам по себе, делаешь дело, рядом никого, кроме коняги… Корму дал, сарай почистил и свободен. А по лету, так и вообще приволье – выгнал стадо в поле и загорай целый день».

Решено – сделано. Но не рассчитал он, что пора горячая и каждый механизатор на вес золота. Зав. МТС категорически отказался до осени подписывать заявление.

- Нет, - сказал он, отодвигая заявление, - до осени не подходи. А там посмотрим. Да и чего это ты вдруг в скотники? Ты же в заработке теряешь?

Но Иван упёрся – подпиши. После долгих уговариваний и объяснений он так и пошёл к председателю с неподписанным заявлением. Тот тоже, как прочитал заявление, сразу с верхней полки: «Растудыт твою, тебя за ногу, ты что хочешь, чтоб совхоз в хвост района попал?! Где мы сейчас на твоё место тракториста возьмём? А через день-другой пахать»

Но Иван упёрся, как телёнок в дуб. Тогда председатель вызвал парторга, мужа Маши Беспаловой, Николая Вилисова. Тот, выслушав председателя, запел Ивану о долге перед Родиной, о чести, о совести.

Тогда Иван пустился на хитрость.

- Скотники ведь тоже нужны? – спросил он. – На собрании же вы плакались, что их не хватает.

- Да, - согласился парторг, - нужны. Но в данный момент механизатор важней.

После длительной беседы сошлись на том, что после посевной просьбу Ивана удовлетворят.

С наступлением весны оживился немного и Ефим Кондратьевич. Почти целыми днями он крутился по двору: то занимался с внуками, мастерил им из сосновой коры лодочки и учил пускать их в плаванье по луже, то чинил хозяйственный инвентарь. Тамара смотрела на него с уважением, во всей его фигуре, во всех движениях чувствовались уверенность, основательность. В душе она надеялась, что все эти качества по наследству перейдут и её сыновьям.

Оживление Ефима Кондратьевича произошло только внешне, чтоб не расстраивать внуков, а в душе как поселилась тоска с безразличием к жизни после смерти Ульяны, так там и осталась. Ничто его больше не радовало и не тянуло: ни огород, ни скот, ни дом. Разве что только правнуки, но это другая статья. Не обрадовали его в эту весну и скворцы, хотя каждый год он их ждал с нетерпением и тщательно готовился к прилёту. Они вносили в его душу свой певуче-радостный, с приятной грустинкой настрой. А в этот год нет. Сроду не думал Ефим Кондратьевич, что смерть Ульяны может так сказаться на его душевном состоянии и интересе к жизни. Да он и вообще не думал о смерти ни о своей, ни тем более Ульяниной. Там, в подсознании где-то, витало, что рано или поздно, но помирать придётся. Но мысли - это мысли. Люди много о чём думают, но душа при этом остаётся ровной, иногда, может быть, чуток колыхнётся. А вот когда произойдет дело, тут уж всё по-иному. То же и у Ефима Кондратьевича: ходила рядом Ульяна, понимал он, что скоро настанет их черёд в землю ложиться, а в душе покойно. А вот не стало Ульяны, и как кусок живого от души оторвали, притом в самом больном месте.

Навестить могилу жены Ефим Кондратьевич отправился при первых проталинах. В рабочий день, чтоб ни с кем там не встретиться. С собой прихватил лопату и топорик – мало ли, вдруг что подделать понадобится. По улице проходил с опущенными глазами, после тех разговоров, в которых окрестили его Ульяну колдуньей, не мог никого видеть. И хотя день был рабочий, пойти пришлось на виду у всей улицы. Весна, дел по хозяйству полно, а потому все, кто не работает, с утра и до ночи на дворе, успевают, ворочают дела. На Ефима Кондратьевича, кому он попал на глаза, смотрели с любопытством. Зачем это, мол, старый Корнеев в лес с лопатой и топором попёрся? Интересно.

Кладбище расположено на опушке леса. В проталинах красуются подснежники, в лесу птичий гомон, среди которого выпирает воронье карканье.

Ефим Кондратьевич зашёл на кладбище со стороны леса, там, с краю, их корнеевский уголок – могилы родных: отца, матери, деда, бабки, дядьки с женой, теперь вот и Ульяны. Все в одном месте. Ещё издали он обратил внимание, что на могиле Ульяны чего-то не хватает, а как подошёл ближе, обомлел от увиденного: от креста остался корешок вершка в три-четыре и видно, что спиленный. Ноги подкосились, в груди похолодело, в голове зашумело.

«Господи! – с трудом вырвалось из груди, и он опустился на могилу коленями. – Да за што же эдакое невиданное надругательство?!»

Глаза застлали слёзы, сердце зашлось так, что дышать стало тяжело. Медленно завалившись на бок, он тихо заплакал.

- Ульянушка,.. - шептал он, - ну пашто они эдак… Прости ты меня, што не могу сберечь твой покой… прости… Скажи, кто был тут? Кто тот изверг?

Плакал он недолго. Глубоко вздохнув, поднялся на колени, вытер рукавом глаза, встал на ослабшие и мелко подрагивающие ноги. Сердце билось вразброд, дышалось тяжело и ступенями. Поведя кругом помутневшим взглядом, он скрежетнул зубами, потом наклонился, взял топор, постоял несколько секунд как бы в раздумье и шагнул в глубь кладбища.

- Значит… эдак вы… да? – голос был тихий, с хрипотцой, но зловещий.

Если бы его сейчас услышали Иван или Тамара, они бы его не узнали, а чужой кто, так наверняка поспешил бы убраться подобру-поздорову. Взгляд Ефима Кондратьевича безумный. Дойдя до первой попавшейся могилы, он размахнулся и обухом топора, как палицей, ударил по кресту. От сильного удара топор зазвенел, крест сломался у нижней поперечины. С ближних сосен, оборвав карканье, взлетели вороны. От вложения силы в удар Ефим Кондратьевич аж хыкнул, и рот перекосила злая ухмылка.

- Вот… эдак мы их… Ульянушка!

Потом шагнул к следующей могиле. Опять удар, хруст, крест повержен, ухмылка. И пошёл так от могилы к могиле, всё быстрее, быстрее, как бы боялся, что не успеет, а сокрушить надо больше. Много поломал крестов. Прошел почти до самого конца, круша направо и налево. У очередной могилы, уже с трудом переставляя ноги и загнанно дыша, замахнулся тяжело, но ударить не смог, рухнул на соседний холмик и закрыл глаза.

Долго не мог отдышаться. Затем с трудом поднялся, сел. Слабость в теле страшная – руки, ноги трясутся, в голове кружится, в глазах мельтешит, во рту пересохло, аж язык не повернуть.

«Господи! – подумал. – Што же эт я творю-то?.. А?»

И, обхватив голову руками, застонал. Потом затих и некоторое время сидел молча. Наконец встал и, покачиваясь, с поникшей головой устало вернулся к могиле жены.

- Прости, Ульянушка! – прошептал он и, подобрав лопату, побрёл в село.

Силы, казалось, совсем покинули его: лопата и топор стали неимоверно тяжёлыми, ноги передвигал волоком. И полнейшая апатия к жизни.

Возвращение его тоже не осталось незамеченным.

- Поглянь-ка, - вполголоса проговорила одна старуха другой. – Ефим-то какой, прям как со смертью повидался.

- Ага, щас! – громко ответила другая. – Скорей ты с ей увидишься, чем он. Иму уж скоро век сравнятся, а навильники ворочает, я видела, больше молодого. И дал же Господь Бог нелюдю здоровья, а тут семь десятков, а уж ни рук поднять, ни ноги переставить.

Не осталось незамеченным состояние Ефима Кондратьевича и дома.

- Что с вами? – встревожилась Тамара. – Заболел?

- С чево эт вдруг мне доспеется? – нехотя ответил Ефим Кондратьевич. – Уж и задуматься нельзя.

Иван с расспросами не лез, но чувствовал, что с дедом что-то произошло, а не просто он задумался. На следующий день, когда тот взялся делать крест, как бы мимоходом спросил:

- Никак себе ладишь, дед? Так рановато.

Ефим Кондратьевич смолчал. А когда по селу в канун Родительского дня пошёл слух о погроме на кладбище, Иван почему-то сразу подумал, что это дело рук деда. И вечером на улице, улучив минуту, когда они остались вдвоём, выспросил у деда, за что он так «прогулялся» по кладбищу.

С неохотой и вкратце Ефим Кондратьевич поведал внуку о случае на могилках. Злость и обида на сельчан передалась от деда внуку.

В Родительский день на кладбище из Корнеевых никто не пошёл. Тамаре не к кому было, а Иван с дедом поостереглись: некоторые сельчане догадывались, что погром крестов - дело старого Корнеева. Видели же его уходящим к кладбищу и возвращающимся оттуда. И хотя это были всего лишь догадки, но под пьяную лавочку наломать бока могут и по одному домыслу.

Глава 15

После случая на кладбище Ефим Кондратьевич стал задумчив и рассеян. Про такое поведение в народе обычно говорят: как в воду опущенный. Сядет за стол есть, хлебнёт ложку, другую, задумается, посидит, посидит и вылезет.

- Деда, - остановит его Тамара, - ты же ничего не поел?

Он отмахнётся и на улицу. Практически все дни он проводил на улице и старался уединиться даже от правнуков. Возьмет, бывало, лопату и в огород, будто землю копать, а сам ковырнёт для виду, обопрётся на черенок и думает, думает. А о чём думает? Куда уходит в своих мыслях?

- Что-то с дедом неладное творится, - говорила Тамара Ивану.

Тот отмахнётся:

- Да ну его! Не обращай внимания, пускай живёт как хочет. Мы, если доживём до его лет, ещё хуже будем.

Ивану сейчас было не до деда. На работу с того дня, как решил уйти в скотники и не отпустили, ходил как на каторгу. Его раздражало всё и все. И там он своего состояния не скрывал, а вот дома пока сдерживался.

«Какого хрена нюни распустил, - думал он изредка, наблюдая за дедом. – Подумаешь, крест сломали. Экое горе! Ну и что? Не голову же и не ногу. Когда сыновей забрали на расстрел, небось, не так убивался, а тут надо же – ни ест, ни пьёт!».

На деда он пока раздражался мысленно, а вот сыновья, Витька с Сашкой, нет-нет да и стали схватывать от отца подзатыльники.

Новый крест Ульяне установили через неделю после Родительского дня. На кладбище были недолго – вкопали крест, мало-мальски прибрали на могилах остальных родственников и домой. И всю дорогу и на кладбище не обмолвились ни словом. Со встречными здоровался только Иван, Ефим Кондратьевич проходил молча.

С Троицына дня Ефим Кондратьевич захандрил капитально. По утрам не вставал с постели, пока внук с женой не уйдут на работу, отвернётся к стене и притворится, что спит. Иногда выйдет в огород, сядет на чурбачок под черёмуху и задумается, а то и шептать что-то начнёт, а может, просто губами шевелит, кто его разберёт. За дела больше ни за какие не принимался. Правнуки то ли чувствовали состояние деда, то ли что, но не лезли к нему ни с играми, ни с расспросами.

А перед Петром-поворотом Ефим Кондратьевич слёг. Тамара с Иваном сначала подумали, что он просто вставать не хочет. День прошёл, на второй – та же история. Пришли с работы, а он всё лежит. Спросили Витю:

- Дед вставал?

- Не-а.

Тамара к деду, он дышит еле слышно, она на фельдшерский пункт за сумкой, с которой ходит по вызовам. Послушала, смерила температуру, давление. Температура нормальная, давление пониженное – это естественно, годы-то, дай Бог! Спросила:

- Где, что болит?

- Ничо не болит.

Больше недели отлежал Ефим Кондратьевич, думали всё, помрёт. Нет, оклемался – стал есть, разговаривать, а на Ивана Купалу вышел на двор. Но внешне это был уже не тот Ефим Корнеев, которого знали в селе – широкоплечего, осанистого, со спокойными и уверенными движениями, нет, теперь это был другой человек. Любопытным взглядам соседей предстал высохший, ссутулившийся, медленно и неуверенно двигающийся старичок. И если бы они могли видеть его глаза, то не нашли бы в них былой уверенности и силы, которые заставляли собеседника отводить глаза в сторону и подчиняться его воле.

Потихоньку, что называется по воробьиному скоку, Ефим Кондратьевич стал крепнуть и набирать силы. В первый день, как встал, он пошаркал по двору несколько минут, потом с трудом добрался до кровати и снова завалился на полдня. Появился у него и аппетит. Тамара радовалась: ожил дед, и ей спокойней стало, за детьми догляд появился, а то, пока на работе, вся испереживается, как там её сорванцы?

В один из будних погожих дней, дождавшись ухода внуков на работу, Ефим Кондратьевич подошёл к сундуку, отпер, поднял крышку. Долго рассматривал содержимое сундука, потом неспешно стал перебирать рубахи, платки, штаны, отрезки материи, пояски и прочее, что было уложено сюда заботливой Ульяной. Все было в хорошем состоянии, а многое и вообще новое. И почти каждую вещь, которая находилась в сундуке, он помнил, как и когда они её купили.

«Вот, - размышлял он, разглядывая добро, - наживали, берегли, а для чо? Не попользовались, так тут и пролежало. Всё хотели жить, одеваться не хуже людей, а получилось по-иному. Прожили, прячась от людского глазу, за забором да взаперти… Да… Не сменись бы власть, дык пожили бы всласть… И дети бы так же… А то и схоронить-то их не довелось… Сгинули соколики невесть где…».

Воспоминания о детях разволновали и без того саднящую с ночи душу. Отобрав из сундука свежие рубаху и штаны, он запер его и вышел во двор. Побродил, успокоился, вернулся в дом, поднял правнуков. Младший вскочил сразу, а старшой покуксился.

- Деда! – брыкался он. – Ну дай поспать!

- Вставай, вставай! – шурудил его Ефим Кондратьевич. – Ты ить будущий хозяин, должон привыкать рано вставать. Посередь хозяев так: кто рано встаёт, тому Бог даёт.

После обеда, усыпив детей и переодевшись в свежее, Ефим Кондратьевич пошёл на кладбище. С самой ночи заболела у него душа, заныла аж спасу нет, а почему, по какой причине – не понять. Ярко, как живые вспомнились все родные: тятя с матушкой, братья, сёстры, дети, Ульяна. А она так вообще из головы не выходит. И нестерпимо захотелось побывать на могилках. Но выходить сельчанам на обозрение не хотелось, потому с самого утра и не пошёл, думал, уляжется на душе и не надо будет брести на кладбище. Ан нет, не улеглось.

Когда шёл по улице, как и предполагал, любопытные пялились чуть ли не из каждого двора.

На могилки зашёл, как всегда, со стороны леса. Птичье многоголосье, свежий ветерок, напитанный лесными запахами, подействовали благодатно, и вскоре Ефим Кондратьевич почувствовал, как душа наполняется покоем и светом. И как бы даже в теле прибавилось сил. Подойдя к ближайшей сосне, он прижался к ней, обхватив ствол, и замер, закрыв глаза.

Подходя к могиле Ульяны, он боялся, что опять на ней кто-нибудь устроил надругательство, но нет, всё было в порядке. Стряхнув с креста хвоинки, он в раздумье опустился рядом на землю.

«Надо будет за лето сделать оградку с запасом на себя, - подумал, - да маленький столик с лавочкой, а то придёт кто попроведывать и присесть негде… А придёт ли кто? Ванятка-то, верно, как помру, зараз съедет отсель, а более и некому».

Ветерок по-свойски лохматил жиденькие седые волосы, трепал легонькую рубаху. В бороду влетел и испуганно закопошился какой-то жучок, Ефим Кондратьевич, не глядя, вытащил его и отбросил. Затем поднялся и медленно стал обходить могилы родни, простаивая у каждой подолгу.

Глядя на кресты, он живо представлял тех, кто лежит под ними, и в памяти всплывали дни и годы, проведенные вместе. Отец. Его Ефим Кондратьевич помнит постоянно хмурым, молчаливым и скорым на расправу с ними – детьми. Чуть что не так – сразу подзатыльник, а если что в руках, то ужгёт и тем, хоть полено в руках, хоть вожжи, без разницы. Когда Ефим Кондратьевич был маленьким, боялся отца и обижался на него, а подрос и стал жалеть его. Понимал: не от души он был такой жесткий, от нужды постоянной. Пока сам не впрягся с ним в одну упряжку, не знал, когда тот ложится и когда встаёт. Управится на своей земле и сразу же идёт наниматься к кому-нибудь, а по ночам, будучи столяром от Бога, мастерил мебель сельчанам. Вот так он, тятя, и прожил – в труде и заботе. И только сейчас Ефим Кондратьевич отметил, что не помнит, когда они справляли отцу новую одежду – рубаху или штаны, зипун или что-нибудь на голову. А ведь он всю жизнь был при отце неотлучно. Получается, всю жизнь отец проходил в одной и той же одёжке? Но такого же быть не может! Не выдержала бы материя. А если бы покупали или шили, то в памяти бы отложилось обязательно, ведь тогда покупка даже аршина материала в их семье была событием.

Мать. Она хоть и дольше прожила с Ефимом Кондратьевичем, а как-то не оставила яркого следа в его памяти. Так же, как и отец, постоянно в трудах и заботах и молча. Больше она запомнилась тем, что постоянно кого-нибудь да лечила – правила животы, суставы, отливала, наговаривала, готовила отвары, настои. И в доме всегда стоял аромат разнотравья. Первое испытанное на себе лечение матери Ефим Кондратьевич помнит очень хорошо. Было ему тогда лет пять или шесть, еще без штанов бегал, всадил он занозу в ладонь да так глубоко, что иглой достать не смогли. Мать тогда взяла маленький кусочек сала, нашептала на него перед иконами, поводила над ним большим, потемневшим от времени замочным ключом, и привязала к тому месту, где заноза засела. Ефим тогда спросил мать:

- Это штоб, когда она жрать захочет, выманить иё?

Мать улыбнулась, а заноза наутро вышла.

Вот маленький, почти сравнявшийся с поверхностью, заросший, без креста холмик младшей сестрички Марьюшки. Померла, едва начав ходить. Он её не помнит. Лет прошло много, пожила она мало, да и сам тогда ребёнком был.

Прямо за могилками отца и матери были могилы их родителей, но время стёрло их с лица земли. Деда с бабкой Ефим Кондратьевич помнит. Они жили отдельно, в низенькой избушке через огород. Дед был коренастый, с огромной и густой бородищей, большими лохматыми бровями. Кстати, бровями и статью Ефим Кондратьевич, наверное, в него пошёл. Сильный был дед. На спор, сказывали, телушку на плечах в мельницу заносил, а это ни много ни мало – пудов пятнадцать-восемнадцать. Умер он перед самой Ефимовой женитьбой.

Бабка была под стать деду – невысока, но в ширину не обхватить. Она и научила мать знахарским наукам.

Долго пробыл на кладбище Ефим Кондратьевич. Всю свою жизнь перебрал в памяти, вспомнил всех родных и близких, со всеми поговорил.

Домой возвращался, когда пастух прогнал в село стадо. На удивление самому себе, первый раз с двадцатых годов он прошёл по улице с покойной душой и полным безразличием к односельчанам. Если раньше он не мог пройти по селу без мысли, что кто-то на него смотрит, что-то о нём думает или говорит и обязательно нехорошее, то сейчас он об этом не думал. Шёл домой как бы не по селу, а по полю.

На следующий день Ефим Кондратьевич проснулся задолго до рассвета и опять, чёрт побери, с тяжестью на душе.

«Видно, костлявую душа чует, - подумал он, выходя на двор, - вот и мутится… Ну-к, што ж… Потоптал землю-матушку сполна, пора и в иё».

Из курятника вышел петух и, подергивая по сторонам головой, важно кококая, чинно направился в глубь двора. Вслед за ним по одной потянулись куры. В загоне фыркнула и тряхнула головой лошадь. Хрюкнул поросёнок, шумно вздохнула корова. Когда-то такими звуками двор Корнеевых был наполнен обильно, и они вселяли в душу хозяина радость и уверенность в завтрашнем дне. Верилось, что и у детей, когда они отделятся, будут такие же хозяйства, а может, и ещё крепче. Но не сбылись мечты. Переворот во власти перечеркнул всё: и мечты, и жизни, и надежды – напрочь. Одним махом. Ефиму Кондратьевичу захотелось взглянуть на свой первый дом. Не раздумывая, как был в самошитных тапках на босу ногу, шароварах с латками и рубахе навыпуск, так и пошёл в центр села.

Дом тот Ефим Кондратьевич не видел лет пятнадцать-двадцать. Изменили его: железную крышу поменяли на шиферную, ставни с окон сняли, перестроили веранду, заменили крыльцо. Постройки во дворе другие – неказистые. Чувствуется, неумелый человек их ставил и без души. Не смотрятся они в одном дворе с домом. Да и как же иначе, дом-то ставили с душой, для себя. Какую жизнь в нем загадывал Ефим Кондратьевич! Эх-х-х!

Тяжело вздохнув, он побрёл обратно, к своему последнему дому.

Иван уже готовился ехать на работу, седлал коня.

- Далеко эт ты в такую рань шлындал? – спросил он деда, поправляя подпругу.

Ефим Кондратьевич пропустил его вопрос мимо ушей.

- Ты вот што, Ванятка, - подойдя к внуку чуть ли не вплотную, тихо заговорил он, - чую я, што с Ульяной скоро лягу…

- Да ну?! – попробовал перевести в шутку Иван. – На тебе ишо мешки с мукой возить можно.

Но дед не принял его тона.

- Погодь, дай скажу.

- Говори.

- Мы с бабкой-то жизнь не зазря прожили, хоть и нелёгкая она сложилась… Ну, да ладно, Бог с ей, с нашей-то жизнью. Можа, времена сменятся, дык хоть ты поживёшь в достатке… за себя и за нас… для такого случая мы кое-што скопили да приберегли…

Иван замер и пристально уставился на деда – шутит или от старости заговариваться начал? Да нет, вроде взгляд ясный, здоровый.

- Деньги што ль? – спросил с придыханием.

Ефим Кондратьевич улыбнулся, чуть шевельнув седыми усами.

- Да нет. Бумага-то она ненадёжная, а вот золотишко да камушки хорошие завсегда в цене и…

Тут на крыльце показалась Тамара, и Ефим Кондратьевич сменил разговор.

- Вечером-то подъезжай поране, в лес бы надо, за дровишками да жердями съездить.

Иван понял – не хочет при Тамаре говорить о сбережениях. Уважает как сноху, любит, но всё-таки чужая она для него.

На работу Иван поехал возбуждённый и, как говорится, с мозгами набекрень.

«Ну дед! – думал он, не зная, то ли радоваться, то ли возмущаться. – Отчебучил номер, нарочно не придумаешь. Это ж надо, а?! Столько лет ходил и даже намеком не подал знака, а тут брякнул – золото!.. Интересно – много нет?.. Эх! Ну сказал бы дед раньше, давно бы уехал, новую жизнь начал… - и тут же засомневался. – А как на его золото новую жизнь начнёшь? Его же ещё продать надо. А кому?.. Чёрт побери, вот ещё задачка!»

Зашевелилось что-то в душе, расти начало, беспокоить. Видно, по наследству передалась тяга к состоятельной жизни, в кровь вошла и вот теперь проснулась. И на весь день потерял Иван покой и всё рвался домой, дослушать деда. Вдруг – правда окажется. «А что ждать вечера-то? – подумал Иван. – Сейчас сгоняю стадо на водопой, потом на луг их и нехай пасутся, какая им холера доспеется, а сам домой, до Тамариного прихода успеем поговорить».

Хотя и рискованно оставлять стадо без присмотра, лес рядом и пауты со слепнями покоя не дают, не дай Бог корова потеряется, но не терпелось узнать про золото. Как запланировал, так и сделал.

Ещё издали Иван увидел у ворот своего дома толпу старух, и в груди в предчувствии нехорошего появился неприятный холодок.

«Какого рожна им там надо?» - зло подумал он, пришпорив лошадь.

При подъезде Ивана старухи смолкли и чуть посторонились от ворот. Иван быстро спешился, набросил поводья на штакетину и скорее во двор. В ограде у крыльца молча дымили самокрутками старики – сосед Игнатий, а второго, он не с их улицы, Иван знает только в лицо. Саша с Витей смирно сидели на лавочке у бани. Завидев отца, они бросились к нему.

- Папка! – зашептал тревожно Витя. – Деда помер!

Молча кивнув старикам, Иван прошёл в дом. Там было прохладно. Посередине передней, на лавке, по пояс раздетый лежал дед, за столом сидели заведующая фельдшерским пунктом и Тамара. Заведующая что-то молча и сосредоточенно писала. На появившегося Ивана она глянула мельком. Тамара крадучись подошла к мужу. Глаза её были красными и припухшими от слёз. Она что-то хотела сказать, но Иван резко поднял руку – мол, помолчи, и подошёл к деду.

Лицо деда непривычно бледное и спокойное. Щеки впали, нос завалился. Некогда мощное, крепкое тело выглядело нескладно – широкие кости обтянуты темноватой, с оттенком желтизны кожей.

В груди Ивана взволнованно трепыхалось сердце, в висках сильно пульсировала кровь. Он посмотрел на врача.

- Что всё?

- Да, - не поворачивая головы, ответила та. – Остановка сердца.

- И ничего нельзя сделать?

- Да ты что, Иван? – удивилась врач. – У тебя же жена медик, ты должен понимать.

Иван повернулся к двери, дети расступились, и он вышел. Душу стало наполнять какое-то непонятное состояние из двух чувств: из боли от утраты родного человека и злости, что про золото ему теперь никогда не узнать. И виноват в этом умерший родной человек. Вот почему он раньше молчал? Чего трясся? Где теперь искать золото? Иван аж зубами заскрипел.

«По добру-то золото должно быть где-то дома, - размышлял Иван, - но зачем тогда дед звал меня в лес? Если даже схоронено золото дома, то навряд ли его тут сыщешь без указки – усадьба-то не квадратный метр, а оно упаковано не в двадцативедёрную бочку. А про лес и вообще говорить нечего, там хоть танк закопай, вовек не сыщешь. М-да. Ну, дед, ну, дед. Уж лучше бы вообще молчал про свои сбережения… оставил… заботу… Чёрт побери!»

От волнения Иван метался по двору, как волк по яме-ловушке. Старики, сидевшие на ступеньке крыльца, наблюдая за ним, попыхивали самокрутками.

- Иван, - позвал его сосед. – Мерку-то сымать аль как?

Занятый мыслями, Иван не расслышал вопроса.

- Что?

- Мерку-то, говорю, сымать аль как?

- Да-да, дед Игнат, снимай да снеси в столярку, а я покуда… тут.

Похоронные хлопоты немного отвлекли Ивана от мысли о дедовом золоте, но зато потом жажда отыскать драгоценности овладела им полностью. Каждую свободную минуту он стал посвящать поискам клада. Перво-наперво осмотрел дом: от чердака до подпола, обшарил каждый дюйм, протыкал каждую щель, каждую трещинку, но двухнедельное обследование не дало никаких положительных результатов. Затягивало поиски присутствие жены и детей. Говорить Тамаре о ненайденном кладе не хотелось. Зачем трепаться о том, чего сам не видел. После безрезультатных поисков в доме у Ивана закралось сомнение: «А не сболтнул ли дед о том, чего нет? Мало ли что могло сорваться с языка девяностотрёхлетнего старика. Сказал о выдумке как о существующем, а он, дурачок, рыщет, собирая чердачные да подпольные паутины». Сомнения закрались, но надежда тоже осталась, а потому поиски он продолжил. К октябрю он тщательно обследовал все надворные постройки, просмотрел каждую пядь земли на усадьбе, а где закралось подозрение, там и копнул.

«Чёрт бы его побрал! – ругался Иван после очередного дня безуспешных поисков, отшвыривая лопату. –Хоть бы знать, сколько запрятано, а то рыщешь, рыщешь, а там окажется одна серьга полумедная!».

Как бы он ни таился, Тамара в конце-концов поняла, что он что-то ищет.

- Вань, скажи, что ты ищешь-то целыми днями?

Иван поменжевался малость и решил всё-таки рассказать, вдруг подскажет Тамара что дельное. Выслушав, Тамара некоторое время молчала. Потом неуверенно спросила:

- А не намолол он по старости сказку?

- Да… вроде как в здравом уме был.

Помолчали.

- А не сказал он, много там нет?

- Да в том-то и дело, что ничего толком и не сказал! – раздражённо ответил Иван.

- В погребе всё хорошо проверил: стены, пол, под кадками, в нишах?

- Лучше бы, да некуда!

Снова повисла пауза.

- Пока дожди да морозы не начались, давай ещё раз в приметных местах на улице пошукаем. А в доме да в постройках можно искать и зимой.

И они, теперь уже вдвоём, ещё раз прошли всю территорию усадьбы: под яблоней, под черёмухой, вокруг дома, вокруг каждой постройки, даже в колодец Иван спускался – ничего!

- Может, перед смертью-то поблёк умом дед да наплёл что попало? – вновь засомневалась Тамара.

- Может! – зло согласился Иван.

Но клад тем не менее продолжали искать до самого Нового года.

- И куда они его могли заныкать?! – терялся Иван в догадках, раздражённо мечась по дому. – Это надо ведь, а? Тридцать с лишним лет я прожил с ними, а они и словом об этом не обмолвились! Толи боялись, что я заберу его и смоюсь от них?

Он даже на кладбище сходил, надеялся, что вдруг какое-нибудь знамение будет, где клад искать – нет, никакого знамения!

Ближе к весне они решили уехать из Межозёрного. А куда, подвернулось само собой. В их МТС как-то приехали командированные. Волей судьбы однажды и Иван туда зашёл. Был перекур, и местные с командированными, сидя кругом, вели разговоры. И один из приезжих расхваливал своё село: речка там, лес с трёх сторон, озёр в лесу десятка два, в селе по всем улицам колонки водонапорные, клуб новый, на фермах чуть ли не полная механизация, и до города всего тридцать пять километров по гравийной дороге. Земля - чернозём голимый, картошка рождается с собачью голову.

Ивану село по описанию понравилось, хотя всё сказанное за чистую монету он и не принял, понимал: каждая лягушка своё болото хвалит. А ещё ему понравилось, что это далеко от Межозёрного – через район.

- А как до вас доехать? – спросил он рассказчика, выловив минутку, когда рядом с тем не было местных.

Мужик обрадовался интересу к своему селу.

- Хочешь к нам переехать? Давай, не пожалеешь! Значит так: доезжаешь до Бийска, а оттуда автобусом к нам, до Комарово. Прям рейс такой автобусный Бийск - Комарово. Два раза в день ходит. То есть утром уходит, а вечером назад приходит, вот! А там спросишь меня, я тебе все Комарово покажу, про всё обскажу и дом приглядеть и сторговать помогу. Хошь у нас там народ весь хороший, но все ж таки соседей мы тебе подберём самых распрекрасных! Ну, конечно, не за так, - улыбнулся, - пол-литра с тебя потом, как переедешь. Заодно и новоселье отметишь.

Иван, если что решил, то в долгий ящик не откладывает. И с переездом так же – только оттепель потянула, он поехал смотреть Комарово. Село ему понравилось даже больше, чем по рассказу мужика. И он в этот же раз зашёл к председателю, договорился о работе. И с домом повезло, как раз в это время на краю села, за рекой, ближе к лесу, продавался хороший в две комнаты дом. Его Иван и сторговал. Место понравилось: с одной стороны за огородом речка, с другой луг, лес, соседи на почтительном расстоянии, не то, что в Межозёрном. Одним словом, всё по душе.

Глава 16

С переездом у Корнеевых сладилось легко и быстро – за неделю распродали живность, и в это же время нашёлся покупатель на дом. В цене, конечно, пришлось немного уступить, но зато без проволочек. А лишний день задерживаться в селе ему - ох, как не хотелось. С тех пор как он настроился на переезд, жизнь в Межозёрном ему постылела с каждым днём всё больше и больше. В каждом взгляде сельчан, в каждом их слове ему мнились насмешки, издёвки. А на новом месте, он был уверен, жизнь у него сложится хорошо.

Отправив Тамару с детьми в Комарово своим ходом, он молча сгрузил нехитрый скарб, про себя отметив: хорошо, что не обзаводились лишними шмотками – переезжать легче.

Когда всё было уложено, увязано и проверено, Иван вернулся в ограду, сунул ключ от замка, как было уговорено с новым хозяином дома, под плашку крыльца. Потом прошёл к бане и сел на чурку. Повёл взглядом по огороду, дому, двору. На конуре Соболя задержал взгляд.

«Полтора года прошло, - подумал, - а так нового пса и не завели… Ничего, в Комарово лайку заведу, ружьё куплю, на охоту ходить буду».

Иван слышал, что взрослому человеку уезжать из дома, в котором родился и вырос, тяжело. Душа, мол, рвётся на части. А если в другое село переезжать, то ещё тяжелее, и тоска будет глодать до самой смерти. Вспомнив это, он прислушался к себе, вернее, к своей душе – нет, не рвётся и не саднит. Может быть, чуть-чуть, самую малость и жалко, но уверен, что едва начнёт обживаться на новом месте, и эта малость исчезнет. А всего скорее эта малость не оттого, что приходится покидать родное место, а отчего-то другого, даже может быть оттого, что дедово золото не нашёл. До последнего дня искал и вхолостую. И он уже стал смиряться с мыслью, что надумал дед про золото. Видно, правильно сказала Тамара, рассудок у него помутился перед смертью, он и сочинил небылицу. А будь он на самом деле, они его бы нашли, ить всё перешарили на пять рядов, всю землю на усадьбе протыкали, а половину и перекопали – нету! Значит не существовало никакого клада. Хоть и уверились внешне они оба в этом, а в душе-то Иван по сию минуту верит, что клад есть, но вот где?! Куда его старики замыкали? Никогда раньше не чувствовал Иван в себе тягу к этому проклятому металлу, а тут – зацепило, не отпускает. «Пройдёт со временем, - подумал. – Без него жил и жить буду».

А по поводу душевной тоски при отъезде из родных мест Иван уверен, те, кто говорит о душевной тоске до гробовой доски, притворяются, малохольные.

Невольно вспомнилось детство, проведённое в этом дворе, мать, отец…

«Эх! Ёлки зелёные! – спохватился Иван. – А на кладбище-то не сходил, не попрощался… А, ладно, - махнул рукой, - что зря время тратить».

Громыхнула щеколда, Иван обернулся, во двор спешно вошёл Коробочка.

- Фу ты, твою мать! – тихо выругался Иван. – Только тебя тут и не хватало!

- Слава Богу! - обрадованно загорланил Коробочка. – А я-то уж расстроился, думаю, как же так это, друг уезжает, а я с им и не попрощался, не пожелал ему счастливого пути и счастья на новом месте.

Иван промолчал, тяготясь приходом односельчанина.

- Дык ты, я гляжу, уж и сгрузился? Располным-полна коробочка! Да!

- Давно. – Иван с неохотой пожал протянутую руку.

- Один што ли пуп рвал?

- Шофер помогал.

- А чо ж ты меня-то не созвал? Я бы с пребольшой радостью. Свой-то пуп тебе для обустройства на новом месте сгодится. Ну, да ладно, увязался и слава Богу!

Присев рядом, Коробочка навалился спиной на стену бани и стал закуривать.

- Тамарка-то где? – пустив жиденькую струю самосада, спросил Коробочка

- Уехала.

Визит Коробочки Ивану был ясен, как божий день – на халяву остограмиться, а еще лучше напиться до помутнения в мозгу. Это у него в крови, везде, где может быть выпивка: свадьба, похороны, приезд – отъезд, роды, крестины, или свинью колют, он тут как тут. К этому в селе привыкли и относились к его появлению как к стакану на гулянке.

- Переезжаешь-то куда?

- На кудыкину гору! – резко ответил Иван, чтоб пресечь дальнейшие расспросы.

В Межозёрном, он считал, не должны знать, куда он переезжает. Ни к чему это. Как говорится: жили - не здоровались, разошлись - не попрощались.

- А што? - не обиделся и тут же нашёлся Коробочка. – Хорошее место. Там, может, даже и получше будет, чем тут… А вот штоб дорога туда для тебя была скатертью и жилось штоб тебе там, как жуку в навозе, надо отходную поллитровку раздавить.

Водитель посигналил клаксоном. Иван встал.

- Ну, что? – спросил, высунувшись из кабины, водитель. – Пора отчаливать, Иван. Дорога-то дальняя, надо бы засветло успеть в свою гавань.

Вздохнув и ещё раз обведя взглядом двор, Иван направился к воротам.

- Дык… это… Иван, - залепетал растеряно Коробочка, засеменив следом. – Давай, я это… мигом сполкаю в сельпо… одна нога тут, другая там…

Иван, не обращая на него внимания, вышел на улицу. Из своей ограды из-за забора украдкой выглядывала соседка бабка Глуша. Иван зыркнул на соседку, и та вмиг исчезла.

- Иван, - канючил за спиной Коробочка, - надо ж, штоб по-человечески, давай хоть «красненькую» раздавим.

Уркнув, затарахтел двигатель. Подойдя к кабине, Иван остановился, повернулся к Коробочке и, что-то обдумав, посмотрел на него.

- Надо, Вань, – в голосе Коробочки сквозила надежда, и, заискивающе улыбаясь, он стал смотреть Ивану в глаза. – Надо ить, штоб всё по-человечески…

- По-человечески говоришь? – шагнув от кабины, чтобы водитель не услышал, заговорил Иван. - А вы со мной по-человечески? – говорил тихо, но недобро, и в прищуренных глазах его заметался гневный огонёк. – Да вы меня никогда за человека не считали! Всё стороной от меня! На обочине меня держали, а теперь по-человечески захотел?! Да пошли вы все… мрази!.. «Красненькую» раздавить?! Харя треснет!

Коробочка испуганно попятился.

- Ладно, ладно, - залепетал он, озираясь по сторонам. – Не надо… обойдусь… Езжай с Богом… чо ты?

Зло скрипнув зубами и сплюнув, Иван уселся в кабину. «Газик» напрягся и, покачиваясь на колдобинах, покатил к выезду из села.

Внутри у Ивана всё клокотало: «Ишь ты, «красненькую» ему давай!.. Добро бы порядочный человек пришёл, а то пьянь какая-то… Дру-уг!.. Чтобы вам всем ни дна ни покрышки!».

- Что, Иван Петрович, тяжко покидать родную пристань? - весело спросил шофер и, улыбнувшись, сверкнул золотой коронкой.

Он молод, недавно пришёл с флотской службы, по характеру беззаботен и весел. Иваново раздражение и злость принял как переживание из-за покидания родных мест. Ивану же его весёлость, что называется, подлила масла в огонь злости, и если бы им не предстояло жить в одном селе, то Иван сейчас послал бы его куда подальше таким набором слов, что он бы на год улыбку потерял. Но с новым односельчанином портить отношения в самом начале неразумно. И, с трудом удерживая себя, Иван ответил, как можно миролюбивей:

- Да нет, Сань, я уезжаю с большой охотой и легким сердцем.

- Правильно, наше Комарово с этой лоханью не сравнить. У нас красота! А какие девчонки! – И он причмокнул от представленного удовольствия.

- Прям так уж и красавицы все?

- Почти… Я вот ещё годика два похолостякую, отберу самую породистую и тоже брошу якорь.

Лихо заломленная морская шапка, казалось, чудом держится на затылке. Иван в своё время, когда призывался в армию, тоже мечтал служить на флоте, но его забрали в танкисты. И оказалось к лучшему: пришёл со службы с профессией. А с флота, кроме клёшей да тельняшки с бескозыркой, чтоб пофорсить перед девками, проку на селе никакого.

Проезжая мимо конторы, Иван увидел Машу Беспалову. Она переходила улицу. Неместная машина привлекла её внимание, и она, остановившись на краю дороги, с любопытством посмотрела на окна кабины. Улицы еще не просохли как следует, машина ехала тихо, и Иван с Машей встретились взглядами. Давно они не виделись, для села это, конечно, удивительно, но факт. У каждого свои заботы, хлопоты, семья. Но это всё, как понимал Иван, не причина. Причина в другом, в том памятном разговоре, который состоялся на крыльце конторы в первые дни его работы в МТС. Она тогда на что-то намекнула, он истолковал намёк по-своему, нагрубил, и всё, разошлись их пути.

Сейчас Маша показалась ему постаревшей толстушкой, и вид у неё какой-то усталый, безрадостный.

«Видно, в семейной жизни что-то не ладится», - подумал Иван мельком. И ему захотелось, чтоб это было именно так, чтоб непременно она была в личной жизни, да и вообще в жизни несчастлива.

За селом, когда машина выскреблась на насыпь, водитель вновь бойко и радостно спросил Ивана:

- Тормознуть?

- Зачем?

- Чтоб бросить прощальный взор на родные халупки!

- Нет, - твёрдо сказал Иван, - поехали. Не будем время тратить, дорога дальняя, надо засветло поспеть домой.

Глава 17

Комарово и усадьба Тамаре понравились так же, как и Ивану. И хотя здесь, в заречье, нет ни водопровода, ни колодца – не беда, речка за огородом. Самое главное – ему здесь по-душе. И дом хороший, не старый, перед войной ставленый. Комнаты две, но просторные, светлые – в одной три окна, в другой - два. По левую руку от двери со входа куть и русская печь. Сени тоже просторные, кладовая вместительна. Добрый дом, а вот постройки: сарай, баня и летняя кухня - не ахти. Банька так вообще вросла в землю по самое оконце, покосилась, крыша провалилась и местами мхом поросла. Но это, на Иванов взгляд, мелочи, главное – дом. Два огорода: под мелочь сотки три , и под картошку соток двадцать. Хорошая усадьба. И соседи, спереди и сзади, на почтительном расстоянии – ни подглядеть, ни подслушать не смогут. Местность замечательная: по правую руку, как выходишь из дома, за большим огородом тальник полосой метров в двадцать, а за ним речка. По левую руку луг, за лугом лес с озёрами. Благодать!

Приехали по темноте, пока разгрузились, то да сё, спать легли почти за полночь. И утром вскочили ни свет ни заря, но бодрости в теле хоть отбавляй, и на душе свежо и радостно. Давно Иван не чувствовал себя так хорошо. Хотелось быстрее взяться за обустройство. Даже не отказался бы с кем-нибудь поговорить и выпить. Ощущение новой жизни переполняло душу радостью, энергией. Тамара, чувствуя внутреннее преображение мужа, улыбалась.

- Ты аж душой, однако, оттаял. Стал как прежде, при знакомстве.

Иван нежно привлёк её к себе, поцеловал.

- Всё, Томочка, тучи с нашего семейного неба ушли, и мы заживём теперь новой, такой… знаешь… в общем жизнью радостной и счастливой.

- Хорошо! – прошептала Тамара, ласково прижавшись к груди мужа.

Позавтракав на скорую руку, проворно принялись за работу – белить, мыть, расставлять мебель. Только разработались, как в сенях послышались неуверенные шаги. Отворилась дверь, и в комнату, подслеповато щурясь единственным глазом (второй был закрыт и слегка вдавлен), вошла старуха.

- Бог вам в помощь, - проговорила она, остановившись у порога.

- Спасибо, - отложив щетку, Тамара вытерла о фартук руки и подставила гостье табурет. – Присаживайтесь.

- Я ваша соседка, бабка Аксинья. Мой дом через дорогу от Мельничихи, а иё прям перед вашим. – Говоря, бабка проворно шарила взглядом по комнате, рассматривала богатство приезжих. – Вот… Смотрю, вы заходили, думаю, дай дойду, узнаю, не надо ль чего. Люди-то свежие в селе, поди никакой родни тут нету?

- Никого, - ответила Тамара.

- Ну, вот. Мало ли чо понадобится и попросить не у каво… Вы уж не стесняйтесь, коли чо надо, так приходите, спрашивайте… Дом-то хороший взяли… Ево ставить помогал мой Николай за два лета до войны. Из отборного леса ставили… Сколь они с вас взяли-то?

Распространяться о деньгах Иван не любил, и жене запрещал это делать, и сейчас, боясь, как бы она не выпалила сумму купли, встрял в разговор.

- За такой дом они взяли недорого. А ваш Николай где работает?

Бабке Аксинье, видно, не хотелось менять тему разговора.

- В совхозе, - быстро ответила она и снова заговорила о доме. – Да неужто Злобины продешевили? Быть того не может! Не тот Володька человек, штоб не выгадать. Он снег посередь зимы исхитрится продать. А этому дому красная цена сотен пять, не более, а он, поди, боле сорвал?

«Вот репей!» - сердито подумал Иван.

- Сколько ж вашему Николаю лет, что ещё работает?

- Как и мне: семьдесят пять. Годки мы с им.

- Молодец! В силе знать, раз в такие годы и дома не сидит.

- А чо иму доспеется, чёрту кудлатому.

- Детей-то много у вас?

- Пятеро…

- И все тут живут?

Бабка Аксинья, поняв, что выудить что-нибудь для обсуждения с товарками не получится, решила откланяться и сделал вид, что спохватилась:

- Ох ты, мать Богородица, совсем забыла, я ить квашню на хлеб замесила, поди уж убежала! – И вскочила. – Ну бывайте, коли чо, так приходите, не стесняйтесь.

- Ну, сейчас начнётся, - пробурчал Иван, передвигая комод. – Ещё кого-нибудь нелёгкая принесёт… Любопытный же народишко.

- Пускай приходят, - улыбнулась Тамара. – А ты не обращай внимания, делай своё дело. Посидят, почешут языки, насытят глаза да и уйдут восвояси.

После бабки Аксиньи до полудня пожаловали ещё две старушки с улицы. И так же шарили по избе глазами, выспрашивали о сумме, отданной за дом, будут ли Корнеевы обзаводиться хозяйством. Не упустили случая дать советы, у кого присмотреть корову, у кого овец и поросят и прочую живность. Удивительно, но сельские старухи знают всё: чья корова и какое молоко даёт, у чьих овец шерсть лучше, у чьих кур яйца крупнее. Можно подумать, что они каждый день только и делают, что ходят пробуют молоко и обмеряют яйца. И по усадьбе Корнеевых они в полном ведении.

- Помидоры вам лучше садить у дома, - говорила одна бабка, - а огурцы с арбузиками вдоль забора у дороги, там они вырастают крупней. А вот дыньки посередь огорода, это их место. Морковку сей к забору большого огорода. Не ведаю уж пашто, но с того места она у их сладкая вырастает, прям как на сахаре! А тыквы-то садить будете?

- Обязательно.

- Тогда в конце огорода, к тальнику, раздуются - не обхватишь!

- А насчёт леса для бани или сарая там, - советовала другая, так то лучше с Николаем Софроновым договариваться. Он работает лесничим с самой войны, и у ево самый хороший обход. – И перешла на доверительный шепот: – С им можно сговориться и подешевше, он до копейки-то охоч, и ты дай иму, а не в казну.

- Вот видишь, сколько полезного бабки принесли на языке, - сказала Тамара, когда гости ушли. – Теперь можем сберечь сколько-то рубликов, и урожай, думаю, снимем хороший. Ещё пара старух заглянет, и о селе будем знать не хуже старожилов.

Но бабки в этот день больше не приходили, а вот сосед с нижнего края улицы посетил их. Забрёл он свободно, как к себе домой. В доме они к тому времени прибрались, и Иван смотрел двор, планировал, с чего начать обустройство.

- С новосельем што ль?! – сосед говорил громко, и лицо его, покрытое щетиной не одного дня, при этом светилось радостью.

Оставив ворота открытыми, он подошёл к стоящему посередине двора Ивану и протянул короткопалую с въевшейся грязью руку.

- Алексей!

- Иван.

Заломив на затылок доживающую, судя по виду, третью жизнь фуражку и сунув руки в карманы латаных на коленях штанов, Алексей как бы размышляя, осмотрел двор.

Иван молчал и с интересом наблюдал за ним. Выражение лица, говор, поведение гостя говорили, что он ещё тот жук! И Иван ждал подтверждения своих догадок.

- М-да, - озабоченно произнёс Алексей. – Дел тут у тебя невпроворот.

- Каких? – нарочито удивлённо спросил Иван. – Только програблить да и всё.

Алексей недоумённо посмотрел на него. Видимо, он приготовился давать советы, рекомендации, а тут бац - дел никаких!

- Как и всё? – разочаровался гость.

- Вот так, – продолжал разыгрывать Иван. – А что тут тину разводить? Тут и так всё нормально, всё на месте. Буду жить да радоваться.

Алексей раздосадованно поскреб во взъерошенной шевелюре.

- Н-е-е, так не пойдёт! – запротестовал он. – Не по-хозяйски эдак. – И он горячо принялся убеждать Ивана, что баню надо ставить новую, под одно с летней кухней, так сейчас делают все добрые хозяева. Сарай перебрать и сделать новый, с сеновалом на крыше. Дровяник отдельно возвести, навес поставить с печью, чтоб скотине жрать готовить не в летней кухне. И барденную яму не мешало бы почистить, а то ведь там, наверное, «караул мама»!

Иван смотрел на него и в душе улыбался.

«Второй Коробочка, - думал он, - ить как пить дать на сто граммов зарабатывает».

- Ну, Алексей, ты наговорил: на три года работы и на две тысячи затрат. Мне это всё не потянуть…

- Одному-то ясно, караул мама, а ты помощников найди. У нас тут мужики – во! – И он выставил большой, с длинным ногтем, палец. – Никто не откажется помочь. По одному нашему краю, кого ни ковырни: я, Шурка Куныч, Вася Рябчик, Вовка Грыжа, Соболь, Бородин, да любого возьми - и топором мастер, и пилой. Так што не тряси гузном, и к осени у тя всё будет – караул мама!

Ивана прыть соседа забавляла, и он подливал керосину.

- Где ж мне столько денег взять, чтоб всем вам уплатить?

- А всех и не надо звать. Возьми двух: меня да Куныча. У меня дружба есть, Куныч в столярке работает, он те и гвоздей припрёт, и рамы свяжет. Да и не всё деньгами возьмём, где можно и самосидкой. Аппарат-то поди есть?

Иван решил поиграть до конца.

- Какой?

У Алексея аж челюсть отвисла.

- Ты откуда прибыл-то, караул мама? Ясно какой – самогонку гнать!

- А-а! – протянул Иван. – Нет, нету.

- Ну… - растерялся Алексей. – Возьмешь у кого-нибудь. У нас тут в крае почти у всех есть… Да вон, у того же Куныча!

Из дома с хохотом и визгом выбежали Витька с Сашкой, а следом Тамара с половой тряпкой. Пацаны только с крыльца и сразу в разные стороны. Тамара растерялась, за кем бежать, и прекратила погоню.

- Что там у вас? – спросил Иван.

- Разбесились шкодники и ведро разлили, а я только пол домыла.

- Здорова будешь, хозяйка!

Увидев незнакомого человека, Тамара смутилась и отвела за спину руку с тряпкой.

- Здравствуйте.

- Говоришь, навела марафет, караул мама? Значит, пора влазины делать. Нельзя нарушать старые добрые традиции.

Тамара от такого откровенного напрашивания в гости растерялась и, ища выручки, глянула на мужа.

Поведение Алексея казалось ему дюже беспардонным. В Межозёрном у них дома из односельчан не то что распивать, а и просто в гостях никто ни разу не был. А тут не успели приехать, и с первого же дня на тебе – гости. Вроде бы и хотел того, а уж привык к замкнутому образу жизни, приноровился.

«Нет, милые мои, - подумал Иван, - шалите, не пролезет морда в крынку. Вас приветь разок, потом не рад будешь, вылезать не будете». А вслух сказал:

- Верно, традиция хорошая и нарушать мы её не будем. Но только не нынче и не завтра, а как распакуемся по углам, оформлюсь на работу, так всё заодно и обмоем – подвёл черту Иван.

Алексей мгновенно скис.

- Дело хозяйское, - с обидой в голосе произнёс он и, натянув фуражку до бровей, не оборачиваясь, направился к воротам. – Бывайте!

«Вот так-то, милок, я хлебальники и закрываю, – улыбнувшись ему вслед, подумал Иван. – А то надо же, прыткий какой: едва заскочил в ограду и уж метит за стол».

На следующий день Иван оформился на работу скотником. Тамара удивилась:

- А почему не на трактор? Неужели тебе ещё не надоело коровам хвосты крутить? Ты же сам знаешь: трактористом и денег больше, и уважительней.

- На солидность и уважение, Тамара, - сказал Иван назидательно, навёртывая на ноги портянки, - ни баню, ни сарай новые не поставишь. На коне я для дома больше пользы сделаю, чем на тракторе денег заработаю. И дровишек потихоньку навожу, и для скотины, как домой поеду, из совхозной скирды пару навильников сена привезу, а где и комбикорма с силосом. Так что конь, ежели умом пораскинуть, сподручней трактора.

Коня Ивану дали доброго. Группу телят принял тоже хорошую. И с мужиками сошёлся легко. А телятницы, так те вообще, узнав, что Иван не курит, не пьёт, и увидев, какой ловкий и быстрый в работе, полюбили его и стали навеличивать только по имени - отчеству, с уважением.

С начальством – бригадиром, зоотехником и председателем - у Ивана тоже, как ему казалось, в отношениях полные лады. Особо они его не нахваливали и почестями не осыпали, но относились уважительно и принародно, и даже наедине обращались по отчеству.

«Вот жизнь так жизнь! – радостно размышлял Иван. – Знать бы раньше, что с переездом всё так здорово изменится, давно бы сюда уехал!».

Однажды в конце мая Иван ремонтировал забор со стороны улицы. Работа спорилась и подходила к завершению, когда подгромыхала и остановилась рядом телега.

- Здоров будешь, Петрович! – проговорил Алексей.

Он тоже работал скотником, но только на дойной группе. И, как узнал Иван, был большой любитель выпить. А так как в деревне редко кто ходит без прозвища, то было оно и у него – Четок, от любви к водке в такой таре.

С неохотой отложив молоток и штакетину, Иван подошёл к телеге. От Четка несло свежим запахом самогона, фуражка набекрень, глаза, что называется - в кучу.

- У-у, - протянул Иван, - да ты, сосед, я погляжу уже готовенький? Видно, калым хороший был.

- Будешь? – вместо ответа спросил Четок и, наклонившись, вытащил из соломы бутылку, заткнутую газетой.

- Не, - отмахнулся Иван, - некогда, надо забор поставить да начинать летнюю кухню растаскивать.

Четок покивал головой – согласен, мол, надо.

- Я в твои годы тоже вламывал будь здоров, всё своим горбом нажил, а толку-то што?

- Как это что? Разве плохо, когда двор полная чаша?

Четок отмахнулся.

Годами на вид он был старше Ивана лет на десять. Отложив вожжи, Четок слез на землю, вынул из кармана штанов жестяную баночку из-под леденцов с табаком, закурил.

- Хорошо-то оно, мога быть и хорошо, - глаза у Четка сделались тоскливыми, и лицо испостилось, казалось, он вот-вот расплачется, - дык ить жизнь-то она одна, Иван, жалко иё на свиней да гусей тратить. Я вот когда с фронта пришёл, думал, дом свой поставлю и всё, больше ничего. Буду каждый год по стране ездить, жизнь смотреть: нынче туда, опосля туда… Эх!.. А она, ишь, как вышла – сначала дом, потом сарай, корова, и пошло, поехало… А вот ежели бы не женился, дурак, то посмотрел бы мир-то во всей его красе, - и тяжело выдохнул.

Иван понимал, что эта пьяная болтовня может затянуться надолго, если её не оборвать.

- Ладно, Алексей, ты уж извини, в другой раз за жизнь поговорим, а мне, пока не стемнело, забор надо закончить.

Четку это не понравилось, он молча затоптал окурок и полез в телегу. Иван нагнулся за молотком.

- О! Смотри! – вдруг обрадовано воскликнул Четок. – Мельничиха выползла, караул мама!

Иван посмотрел туда, куда кивком головы указал Четок – на соседский огород. Там от дома в глубь огорода медленно шла невысокая, в чёрном до пят платье, чёрном переднике и чёрном платке осанистая старуха. Изредка она нагибалась к грядкам, что-то высматривала и шла дальше.

- Ну и что? – не понял Иван.

- Да это ж ведьма! – с Четка, казалось, хмель слетел. – Ты знашь, сколь ей годков? Караул мама!

- Лет семьдесят.

- Мелко берешь – сто! А может и больше. Короче, караул мама!

Старуха подошла ближе, и Иван рассмотрел её лицо. Лицо как лицо: старушечье, ну, а сколько ей лет, так кто ж стариков с точностью до года определит.

Старуха, подойдя к забору, разделяющему её огород и ограду Ивана, присела.

- Вот столько лет, - продолжал негромко Четок, - а по дому всё делает сама! И огород вот под мелочь одна сама перекапывает. В иё-то годы откуда столь силы? Оттуда, што ведьма она!

Старуха встала и повернулась в их сторону.

- Здорова будешь, Кондратьевна! – громко поприветствовал её Четок.

- Тебе того же, - спокойно ответила старуха и пошла к дому.

- Видал? - снова негромко заговорил Четок. – Прям как графиня держится.

Иван стал вбивать гвоздь.

- Н-но! – понукнул Четок коня, и телега загромыхала вниз по улице.

Глава 18

В хлопотах и заботах по обустройству на новом месте первый год в Комарово для Ивана пролетел незаметно. Каждый вечер он строил на следующий день план, и каждый раз не успевал его выполнить – день короткий. Но баню всё-таки поставил, сарай перебрал и даже ещё одно отделение пристроил – для овечек. Пришлось, конечно, нанимать помощников: Лёню – Четка и Шурку – Куныча, одному бы столько работы не провернуть.

Большим событием в семье стал день, когда Витя пошёл в первый класс. Радости и смеху полный дом был. Радость за Витю, смех – над Сашей. Видя, что брату купили ранец и прочие школьные принадлежности, он тоже засобирался в школу и рьяно принялся теребить сначала отца, потом мать.

- Купите мне ранец, я тоже в школу пойду!

Как только они ни объясняли, что рано ему ещё, в школу принимают с семи лет, а не с четырёх. Бесполезно. Лужа слёз и полная душа обиды. Успокоился только, когда пообещали купить карандаши и альбом. Но заверил, что на следующий год он обязательно пойдёт в школу, и пусть только они посмеют не купить ему ранец.

Со сменой места жительства изменилась и Тамара. Иван заметил это не сразу, только ближе к осени. До этого-то какие к лешему наблюдения да присматривания, побриться порой было некогда. Всё старался бегом, бегом, чтоб успеть сделать больше, отмечал только, что Тамара крутится так же, как он, не отстает.

А тут, когда основные дела были сделаны, глянул на жену и удивился: всё, что она ни делает, всё у неё с прицелом на копейку. Овечек заводить – побольше, шерсть в городе в цене, поросят – тоже, сливки в масло и на базар, чесночок, лучок – посадить больше, зимой и к весне в городе по хорошей цене уйдёт. И ещё жалуется:

- Жалко, до города неудобно добираться и дороговато, а то бы каждый выходной можно яйца да сметану отвозить, какой бы за месяц навар хороший был!

- Откуда в тебе такая сметливость и хватка, Тамар? – недоумевал Иван.

Тамара улыбалась.

- Я же мать и хозяйка или кто? У нас два сына. Вырастут и не заметишь как. Дома надо будет брать обоим, скотину. Вот и надо подкапливать денежку.

«А ить верно кумекает, - одобрительно думал Иван. – Молодец она у меня, с такой женой не пропадёшь!».

По лету пошёл Иван дрова выписывать, она говорит:

- Выпиши куб и хватит.

- На зиму-то? – удивился Иван. – Да ты что, Тамар, обморозимся в дому!

Жена укоризненно покачала головой.

- А кто будет следить, сколько мы привезём?

- Так… Ну… мало ли, придут, скажут, выписал куб, а в поленнице пять.

- От старых хозяев осталось. Да и кто ходить-то будет? Ты вот возьми самогона бутылочку и как бы между делом, от души, поставь Николаю.

Иван сделал по совету жены. Лесник, приняв бутылку, хитро улыбнулся.

- Закалённые вы, однако, с женой. Ну, да ладно, дело ваше. Токо с корня сосны не бери, там валёжнику полно, или сухостой, да старайся возить по темноте и поленницы клади за баней и за кухней, штоб с дороги не было видно.

«Не зря говорится: один ум хорошо, а два лучше, – размышлял Иван, возвращаясь от лесника. – Три двадцать отдал, бутылку самогонки, и вози сколь хошь! А вот если бы полностью платить за семь кубов – двадцатка с лишком из кармана вылетит. Разница! Молодец Тамара!».

А Тамара не только дома, но и на работе успевала выгадывать. В Комарово она так же, как и в Межозёрном, устроилась работать фельдшером. Медикаментов домой натаскала полсумки, нередко и спирт домой приносила. А за улыбками да разговорами так сошлась с деревенскими, что многие старики ходили к ней в медпункт просто посидеть, поговорить. И частенько, бывало, прибегали к ней за помощью и вечерами, и в выходные. Хотя их, фельдшеров, было трое, но во внерабочее время почему-то бежали именно к ней, особенно с их края. Удалось ей расположить сельчан к себе.

Один раз Ивану довелось посмотреть, как она принимала деда: щебечет, улыбается и про болячки расспросила, и про семью. Дед ушёл довольнёшенек, как медведь с пасеки. Но самое интересное, что когда приходили к ней на дом, то обязательно что-нибудь приносили: кто мёду баночку, кто масла, кто мяса, одним словом, кто что имел. Первое время ему было неловко, и он, когда оставались одни, бурчал:

- Том, неудобно как-то… мы ведь не нищие… У нас же своего в избытке.

- Ничего, - улыбаясь отвечала жена, - я же не прошу, они сами несут. А отказываться – обижать людей. Самим это можно и не съедать, в городе на базаре всё уйдёт. Детям польза будет.

К приношениям Иван привык быстро, и потом, если кто-то прибегал с пустыми руками, а такое случалось редко, то он косился на него: «Припёрся, отрывать людей от дел задарма».

Сам он дома ни минуты не сидел без дела. Ещё в первые дни, как вышел на работу, узнал, что в совхозе проблема с полозьями для саней. Отложил это в памяти и в этот же день, вернувшись домой, принялся изготавливать приспособление для загиба полозьев. Этим ремесло владел дед Ефим Кондратьевич, а он помогал ему, так что, можно сказать, оно ему знакомо. Пару недель пришлось помучиться, попотеть, пока руки вспомнили дело, а потом пошло как по накатанной.

Весной и летом время летит незаметно. Дел потому что по горло. А вот зимой, кажется, стоит на месте. И по дому работы особо никакой, а потому зимой Иван жил вальяжно – на работу вразвалку, там всё с чувством, с расстановкой, домой не спеша. Иногда стал заходить в конюховку, посидит, послушает мужицкие лясы и тогда восвояси. Но всё равно тянулось время, мучило деятельную Иванову натуру.

В один из мартовских вечеров Иван, шагая домой, тоже заглянул в конюховку. Небольшая избушка уже была набита работягами и густым запахом самосада. В печурке потихоньку потрескивали поленья.

- О! - обрадовался дежурный конюх Вася Рябчик. – Петрович пожаловал. Проходи сюда, - и, пододвинувшись, хлопнул ладонью по топчану рядом с собой.

Иван поздоровался со всеми, протиснулся, сел. Разговор, как всегда, был ни о чём: в такой-то группе сдохла корова, кто-то на тракторе своротил соседский забор, кто-то минувшей ночью застрелил в огороде волка. В общем, кто какие новости знал, тот те и выкладывал. Их спокойно выслушивали, и слово брал следующий. В начале осени одну новость «обсасывали» бы до полуночи. Каждый бы высказал: кто недоверие, кто восхищение, а сейчас так – убил волка с телёнка ростом? Да хоть с корову. Что у следующего? Видел, как на кладбище кто-то полупрозрачный шастал между крестов и поскуливал или причитал. Да, бывает такое, спокойно соглашались присутствующие, шастает иногда кто-то и даже по нескольку раз в месяц. За долгие зимние вечера обговорили всё, наскучило «пережёвывать» местные новости, и работяги собирались по инерции, лишь бы скоротать время.

Послушав байки, Иван собрался было уходить, но тут электрик завёл рассказ, что вычитал в газете, будто под Змеиногорском, в горе, раскопали клад – несколько вёдер золотых монет, отчеканенных лет сто тому назад.

Ивана это заинтересовало, и он сел обратно. Тема клада для него была живой. Почти три года прошло, а он всё думает о ненайденном дедовом кладе. Переживает, что предназначенные для него драгоценности лежат сейчас где-то в сырой, вернее, мёрзлой земле и наверняка достанутся другому. Обидно, ёлки-палки! И уж сколько раз он вспоминал недобрым словом деда, унёсшего с собой тайну клада. И что бы ему, старому, не сказать Ивану о драгоценностях, когда он пришёл со службы или как женился. Ну а после смерти бабки Ульяны так и сам Бог велел, так нет, он тянул до последнего. Эх, дед, дед. Во как бы сейчас пригодилось то, что вы насобирали. Ладно, что душу зря травить.

- Кстати о кладах, - поспешил заговорить Андрей Клименский, едва умолк электрик. – Из вас-то, - и он обвёл взглядом присутствующих, - поди никто не знает, што у нас на селе, с Петровичем по-соседству, - кивнул на Ивана, - живёт миллионерша?

На какое-то мгновение в конюховке наступила тишина.

- Почему одна-то? Две! – нарушил тишину Вася Рябчик.

Клименский глянул на него как на нашкодившего котёнка, и тот осёкся. Клименский мужик серьёзный, и в селе от мала до велика всяк знает, что пустословить он не будет и не любит. Если что говорит, то значит знает наверняка. После становления советской власти он до пятидесятого года работал в органах: сначала в ЧК, потом ГПУ, а затем НКВД. И непонятно было, уважают его сельчане больше или боятся. В пятидесятом году, уйдя на пенсию, он пристроился в совхоз шить сбруи. Работа нетяжелая и кое-какой доход даёт. Сейчас ему шёл восьмой десяток, а смотрелся он молодцом. Роста он небольшого, но плечи широкие, подвижный весь, энергичный.

Осадив взглядом Рябчика, Клименский выдержал паузу, не спеша достал кисет, скрутил «козью ножку», пыхнул. Собравшиеся молча ждали, знали – заговорит сам, без понуканья.

- Революцию я встретил в окопах, с десятого года на службе был. В шестнадцатом был произведён в младшие унтер-офицеры и Георгием четвёртой степени пожалован… Ну, это так, к слову… Восемь зим не было меня в селе, изменилось оно, и народ изменился малость. Кого война по миру пустила, а кто наоборот – пуще прежнего разбогател. Когда я уходил, Мельников, - рассказчик повернул голову в сторону Ивана, - мужик твоей соседки Мельничихи, жил хорошо: две лавки держал в Комарово и мельницу. В городе магазин средней руки у иво был. А ишо у ево, сказывали, была лавка в Савинове, но то сам не видел, утверждать не берусь.

Дверь распахнулась, и конюховка, втянув в себя клуб свежего с морозцем воздуха, пополнилась ещё одним завсегдатаем.

- Оставь дверь открытой, - попросил вошедшего Вася Рябчик, - а то уж дыхать нечем.

- Эт да, насмолили хоть хомуты развешивай.

И снова все с вниманием уставились на Клименского. Всю жизнь он прожил в Комарово, что называется безвылазно, если не считать годы службы, а историю о миллионерше от него никто раньше не слышал. Потому сейчас во взглядах многих слушателей были и изумление, и недоверие. Оно и понятно, кто поверит, что у них в селе, где все живут друг у друга на виду – миллионерша. Стареет, наверное, Андрей Никифорович, придумывать стал небылицы.

- По части животины у него тоже было на широкую ногу: коней десятка два, не меньше, ну и остальной скотины полный двор. Крепко жил вражина. А сам он, если кто помнит, мужик был видный: ростом высокий – метра под два, в плечах косая сажень. Я, помню, ишо мальчонкой был, а он уж женатый, но всё одно, как в какой праздник драка затевается, и края иль улица какая, бегут к иму – встань, мол, за нас. Он подумает и называет цену, ежели платят, он идёт за их, а ежели нет, то перекупят противники, и тогда он этих будет долбить. С любым в селе готов был схлестнуться, окромя одного – середняка Терентия Назарова.

- Чо-то не слыхали про такого?

- Съехал куды или помер давно?

Клименский нахмурился и стал скручивать «козью ножку».

«Если бы он знал, какое хозяйство имел мой дед, - подумал Иван, - то он бы и меня щас вражиной окрестил!».

Закурив, Клименский пустил в пол струю дыма. Потом продолжил рассказ.

- Ево токо одного и остерегался Мельников. А у Назарова силища была – страсти Господни. На гулянках, бывало, штоб народ потешить да себя показать, он номера откалывал: присядет, руки в стороны разведёт, - развёл руки, показывая, как это делал Назаров, - на каждую руку по две девки усядутся, он встаёт и кружит их, приплясывая, а те гогочут! Подковы гнул как восковые. Здоров был, но и он Мельникова не задирал. И в драках никогда не бывал, какую бы цену иму ни ставили. А всё село ждало, когда они схлестнутся. Так они и не померились силами. Да оно и так было ясно, Назаров могучей был… Ну вот, сызнова отвлёкся… Значит домой я вернулся, а тут кто по миру пошёл, а кто наоборот – разжирел хозяйством пуще прежнего. Мельников высоко взлетел – жить перебрался в город, особняк там себе кирпичный выстроил, два магазина открыл, маслозавод, пимокатную мастерскую, пароходом своим обзавелся и, щас уж не помню, ишо чо-то. А тут для догляду за мельницей и лавкой поселил приказчика…

Дрова в печке прогорели, Вася Рябчик пошерудил угли.

- Вскорости советская власть стала устанавливаться, и он быстро свернул торговлю, а мельницу у него конфисковала коммуна. Потом белые опять власть взяли, и мельница сызнова отошла к иму. Он сам сюда приезжал и лично командовал поркой тех, кто приходил конфисковать. Совсем-то мельницу забрали у ево в начале двадцатого… Но и коммуна ей не успела попользоваться – весной иё кто-то поджёг изнутри. Сгорела вместе со сторожем-мельником.

Рассказчик умолк, и наступила тишина.

- Откройте дверь, кто ближе сидит, а то глаза выедает.

Молчание нарушилось, тема сменилась, и мужики как бы даже этому обрадовались.

- Да это вон, у Потапыча самосад едкий.

- Эт пашто?

- Да пато, што твоя Маланья вместо уборной на иво ходит.

Дружный хохот. Потапыч сплюнул и отвернулся от зубоскала. Немного разрядились и поутихли. Кто-то попытался начать новый разговор, но его перебили, обратившись к Клименскому с вопросом.

- Андрей Никифорыч, а с чего ты взял, что Мельничиха миллионерша? Ты ить сам сказал, што у них всё конфисковали?

Клименский глянул на спросившего как на юродивого: мол, умообкраденый, чего с него возьмешь. И пояснил:

- Вот в том-то и дело, что, окромя мельницы, ничего больше и не забрали.

- Не понял? Как? А где всё? – посыпались вопросы.

Клименский выждал, когда они затихнут, и стал рассказывать:

- Сама Мельничиха вернулась в Комарово ишо зимой, при белой власти, в конце девятнадцатого года. А потом, когда мы верх взяли, то узнали, што Мельников летом девятнадцатого года всё распродал и пропал, как в воду канул. Ему тогда было лет пятьдесят, он годков на двадцать меня старее. А она, как говорят, пожила в городе у кого-то до зимы и в Комарово. Понятно?

- Что?

- А то, что всё имущество он продал, а денежки куда дел?

Тишина.

- Вот потому она и миллионерша. Денежки где-то рядом с ней, больше им негде быть. Он-то, думаю, с Богом давно шепчется, – закончил Клименский.

В конюховке наступила тишина.

- Какая она, поди, сейчас миллионщица, - засомневался Коля Виллисов, бульдозерист. – Царскими деньгами в наши дни разве что печку топить?

Клименский усмехнулся.

- Прямо, как дитё, а вроде взрослый. Ты думаешь, Мельников был дурней нас с тобой? Да я вот те руку даю на отсечение, что он всё в золото, серебро да камушки дорогие перевёл.

Мужики загудели.

- Ты поглянь, а?! Имеет такие… а живёт с хлеба на квас.

- Не хрена себе!

- М-да!

- И куда же она их денет? С собой в могилу?

- А что, Андрей Никифорыч, не пробовала власть её потрясти?

- Как не пробовала? Пробовала. И местная, и уездная, ну, городская, а что толку? Руками разводит, говорит: муж всё забрал и сбёг. Лет пять жила как мышь: не видать, не слыхать, а потом, я приметил, она стала каждый месяц куда-то ездить. Я попробовал за ней проследить, довёл её в городе до базара, а там она как испарилась. А как вернулась домой, я её сразу к себе в кабинет: изволь, мол, рассказать, куда ездила, с кем встречалась? Полдня пробился и без толку! Кремень Мельничиха! На базаре, говорит, была. Спугнул я её тогда, она потом опять долго из села ни шагу… И вот я соображаю: на кой ляд ей надо было тут жить? Ить тут каждая собака знает, что она купчиха? В любой день могли арестовать за прошлое и всё, нет её. А съедь она в другую деревню, и спала бы там спокойно. Так нет, она сюда припёрлась и тут по сей день. А зачем? Да потому, что всё богатство – тут! И не фунт в мешочке, а больше, раз она не смогла с им убежать! Было бы мало, так рассовала бы по карманам и - поминай, как звали! – И Клименский нервно ёрзнул на топчане.

«Эк тебя чужое добро щиплет!» - косясь на рассказчика, подумал Иван.

В рассказ Клименского, видимо, поверили. Слушавшие молча полезли в кисеты. Молча дружно закурили.

«Вот так и за дедовым добром кто-то, поди, охотился, - подумал Иван. - И дед мой золото упрятал, так что я не нашёл». Опять, как тогда, растревожилась душа, снова захотелось вернуться в дедов дом и ещё на раз всё осмотреть. Да поздно уж. Чужой теперь дом.

Возвращаясь домой, он остановился напротив дома Мельничихи и задумчиво, долго смотрел на тёмные окна.

Глава 19

Рассказ Андрея Клименского о Мельничихе почему-то сильно запал Ивану в голову. Не проходило и дня, чтобы он не думал о нём. Он даже пытался подсчитать, сколько они, Мельниковы, могли выручить денег с продажи своего имущества. А как подсчитать? Да никак! Цены тех лет он не знает ни на строения, ни на прочее. Да и в банках у них, наверняка, сбережения были немалые, не всё же до копейки в делах вертелось. И если всё их состояние перевести в золото… А сколько золото стоило? Чёрт! Даже спросить не у кого. Был бы дед живой, он-то точно знает, сам говорил, переводил бумаги в золото да другие драгоценности.

И всякий раз, глядя на дом Мельничихи, он пытался определить, куда она могла закопать сундучок? Он почему-то твёрдо был убеждён, что всё золото в кованом, обитом внутри красным бархатом средних размеров сундуке. И именно закопано. Но где? Усадьба у ней небольшая. Постройки: банька, сарайчик, дровяник, летняя кухонька – ветхие, но есть. Сарайчик пустует. Может, в нём как раз под полом клад и спрятан? А может, наоборот, где-нибудь на открытом месте: в маленьком огороде или большом. Нет, навряд ли под открытым небом – летом дожди, земля мокнет, сундучок быстро проржавеет. Да и зимой, мало ли что случится, не выроешь. Значит где-то в постройках. А там… там чёрт его знает. На своей-то усадьбе дедовский клад не нашёл, а на чужой тем более не получится. Да и зачем он о нём думает? Ни к чему это. Но выбросить из головы мысли о Мельничихином кладе не получалось.

А однажды на работе, когда заканчивал чистить сарай, вдруг шибанула догадка: «Что, если сундучок у детей?».

В жар аж бросило.

«Конечно, у детей, в городе! У себя она хранить не будет, старая, помрёт, и золото пропадёт. Она старуха умная».

От досады Иван хряпнул лопатой о кучу навоза.

«Да мне-то какое дело! – раздражённо подумал он, выйдя на улицу. – Сколько у ней золота, у кого оно хранится. Да хоть сто сундуков! Не моё же оно и что об нём думать?».

Вроде бы правильно, но из головы-то думка о золоте не выходит.

Дома за ужином Иван пересказал Тамаре услышанное от Клименского о Мельничихе. Без умысла, так, чтоб поделиться с кем-нибудь интересным.

- Вот ведь как в жизни бывает! – не то с досадой, не то с сожалением в голосе сказала Тамара. – Одним Бог даёт все блага, а другим одни мытарства. Вот скажи, для чего ей, одной ногой стоящей в могиле, столько богатства? С собой в гроб заберёт?

Ивана вдруг ни с того ни с сего разобрало зло.

- Откуда ты знаешь сколько у ней богатства?

- Догадываюсь.

- Догадываюсь! – передразнил он жену. – Ты бы лучше догадалась, где дед зарыл своё золото, всё бы польза была от твоих догадок… А от Мельничихиного, как с лысого волос! – И, успокоившись, добавил. – Да и брехня, полагаю, всё это.

- Не скажи, - не согласилась жена. – Мне о её богатстве ещё в прошлом году Нина Ивановна, заведующая, рассказывала. Она и самого Мельникова помнит. Я ей тоже сразу-то не поверила, а потом как-то разговаривала с Мельничихой, а у ней на груди из разреза платья крестик выглядывает. И не какой-нибудь там копеечный и даже не рублёвый, а золотой!.. Есть золото у ней припрятанное, есть! Не бывает карканья без вороны!

- Ну, а нам-то что с этого? Есть ли, нет ли у ней золото, нам-то что?! Нам-то какое до этого дело?! – озлился Иван.

С улицы, толкаясь в дверях и крича наперебой, ворвались сыновья.

- Мам!

- Пап!

Старший держал в руках чёрного, с белым пятном на груди щенка, а младший пытался забрать его. Но Витька старше и выше и без труда уворачивался от братишки, поднимал щенка над головой, и Сашка тщетно, как лиса вокруг винограда, крутился вокруг него. После очередного манёвра брата Сашка запнулся о половик и бухнулся на пол.

Сыновьями Иван был доволен, даже гордился ими в душе. Оба они у него росли здоровыми и крепкими. Лицом, правда, больше на мать походили, но это даже хорошо. По примете, если сын в мать – счастливый будет. Зато характерами оба сорванца в их, корнеевскую породу – никогда не жалуются, слёзы прячут и настырные. Спуску тоже никому не дают. Витька, когда пошёл в первый класс, полгода приходил домой с синяками. Иван делал вид, что не замечает синяков, а Тамара несколько раз пыталась выспросить, кто да за что? Но Витька молодец, сказал, как отрубил: сам разберусь! И от работы сыновья никогда не отлынивают. Всё, что отец или мать укажут сделать, сделают. Сашка иногда заиграется, не сразу отзовётся, а так безотказные в помощи.

- Пап, - Витька протянул отцу щенка, - это правда лайка?

Иван взял щенка, покрутил, его, рассматривая.

- Правда.

- Ну вот, - подскочил Сашка, - я ж те говорил: лайка!

Витька, недолго думая, видимо, за непочтенье к разговору старших влепил «говорильщику» в лоб щелкан. Младший, чуть отступив, дал сдачи старшему неумелым пинком под зад. Витька, что называется, и ухом не повёл. Забрав обратно щенка, он просительно посмотрел на отца.

- Давай возьмём его себе?

Иван и сам в первое время, как приехали в Комарово, подумывал завести ружьё и собаку да заняться охотой. Но сейчас для авторитета некоторое время подумал. Вернее, сделал вид, что думает.

- А ухаживать за ним кто будет?

- Я! – в один голос радостно выкрикнули сыновья.

Через несколько дней на работе Иван, улучив момент, когда Андрей Клименский остался в шорной один, как бы от нечего делать зашёл к нему.

- Здорово, Андрей Никифорович!

Клименский оторвал взгляд от ремонтируемого хомута.

- Здоров, Иван Петрович. – И опять вернулся к хомуту.

Восьмой десяток подходит старику, а он с иглой работает без очков. Пройдя к ведру с водой, Иван взял кружку, зачерпнул, попил.

- Весна-то как загуляла а, Андрей Никифорович?

- Ну-к… пора, через неделю уж Благовещенье.

Иван прошел к топчану, сел. Зашёл он к Клименскому с тем, чтобы выведать, сколько у Мельничихи было детей и где они сейчас. И надо бы спрашивать, пока одни, а как? Напрямую же не спросишь, скажет, а тебе это для чего знать? И тянуть нельзя, сюда постоянно народ заходит.

- Раньше-то, в старые времена, в Благовещенье село гуляло, будь здоров. Так, Андрей Никифорович?

Клименский оживился. Затянув узел, отложил хомут.

- Было время… Я-то те времена хорошо помню, пожил при них. Двадцать восемь лет было, когда власть начала меняться. А Благовещенье, да он ить в церкви почитается одним из самых больших праздников. Тогда говаривали, што в этот день и грешников в аду не мучают. А как красиво солнышко в этот день, всходя, играет! Не замечал? – Иван мотнул головой – нет. – У-у! Загляденье да и только! Мы, помню, каждый раз всем домом высыпали на крыльцо полюбоваться такой красотой. А потом бежали с бабкой или матушкой в церковь, семена освящать. В этот день всё село отдыхало - грех работать. По преданью, Господь Бог кукушку за то и наказал, лишил, так сказать, своего гнезда, што в этот день вить принялась. Мы, братья, как подросли, так птичек ловили специально, штоб потом в Благовещенье отпустить, даровать им свободу…

- А что, тут церковь была?

- Как же… в те времена село без церкви, што человек без души. Если в селе не было церкви, то оно звалось деревней, но хоть часовня там, а была. А у нас церковь была красивая, с тремя куполами. Всем селом содержали… Я в ей венчался… В году двадцать восьмом, по-моему, подпалил её приезжий. Оно, может, и надо было её закрыть, но штоб жечь… ни к чему это… красивая, да и колхозу бы под што-нибудь сгодилась бы. Крепкая и просторная. Народу сбежалось тушить – всё село! Весь мир. Но да где там, пока с колодца ведро воды вытянешь, а лето было как раз, сгорела как стог соломы… Народ втихаря проклинал поджигателя. И то ли до Бога проклятия дошли, то ли совпадение такое, но вскорости помер тот мужик. Несколько дней, говорят, в жару метался. Врача не было, а бабки-знахарки ни одна не пошла лечить…

Разговор шёл в ненужном Ивану русле, и он рискнул прервать Клименского.

- Село в то время полюдней было, чем сейчас?

- Ну, знамо дело!

- Улицами отмечали, поди, праздники?

- Да, дружно праздновали. В Благовещенье старую солому из матрасов жгли, одежонку, обутки. Вот мы, молодёжь, стащим всё это к одному месту, запалим кострище и бесимся, прыгаем через его. Верили ить, што ежели прыгнешь через огонь, то очистишься… Да, было время… Щас уж, кроме древних стариков, эти праздники никто не чтит.

Послышались шаги, и в открытую дверь, пригнувшись, вошёл бригадир Коля Сахаров. Иван мысленно смачно матюгнулся.

- Беседуете?

- А что нам? Шьём да говорим.

Попив воды, Сахаров вышел и тут же вернулся.

- Иван, там тебя председатель искал, хочет с тобой поговорить по полозьям для саней да колёсам к телегам. Загляни к иму, ладно?

- Добро, - ответил Иван и, когда бригадир вышел, освежил разговор. – Конечно, тогда веселей было, семьи-то были не то что сейчас – многолюдней.

- Знамо дело, – и, вытащив кисет, Клименский стал сворачивать самокрутку. – Нас вот, ребятишек, было семеро, а это считалась средняя семья. Поляковых, соседей наших – двенадцать… Помногу ребятишек рожали, но выживали не все. Помирало тоже много.

- В богатых семьях тоже было много ребятишек? – потихоньку Иван подводил разговор к нужному месту.

- У кого как.

- Взять, к примеру, Мельниковых. Первые богачи на селе, им хоть сколько детей имей, всех бы прокормили и обеспечили.

- Эт так, - затянувшись, Клименский выпустил в сторону раскрытой двери струю дыма. – Хорошо они, мироеды, жили, крепко. А вот по части наследников – бедно. Не дал им Бог детей.

У Ивана радостно забилось сердце. Чтобы скрыть волнение, он встал и прошёл к ведру с водой, попил, потом спросил:

- Ни одного?

- Нет… люди судачили много, да ить никто не знает, где в чужой жизни зёрна, а где плевел… А детей она, Мельничиха, любила. Бывало, как большой праздник – Пасха там, Троицын день иль ишо какой, так она всех ребятишек, што округ живут, подарками одарит. А сама красивая была, загляденье… Я и то на неё заглядывался, – стрельнув окурок за порог, Клименский взял следующий хомут. – Сиди не сиди, а дело делать надо.

Иван встал.

- Верно, Андрей Никифорович, забеседовались мы с тобой, пойду и я. Будь.

- Значит, - размышлял Иван, шагая к телятнику, - нету у ней никаких наследников? И всё скопленное добро тут… Эт хорошо… Хорошо…».

И его снова взяла злость на себя: «Далась мне эта чёртова старуха со своим золотом! Тьфу ты! Все мозги просвербила!».

Остаток дня Иван гнал от себя мыли о Мельничихе, но ничего не выходило. А потом он вдруг понял, что думает о Мельничихином золоте, потому что хочет им завладеть. И на душе стало легче, как будто нашёл ответ на самый трудный вопрос. Совесть от такого желания даже не пискнула. Даже лёгкая тень сомнения по ней не прошлась. Почему? Да потому, что его желание, по его мнению, вполне справедливое: зачем старой Мельничихе золото? Не сегодня-завтра она отдаст Богу душу, и золото ей как безногому велосипед. А ему, Ивану, оно ох, как нужно! Он, правда, еще не знает точно для чего, но нужно. Он молодой, у него семья, двое сыновей, тут никакие деньги лишними не будут. Так что его желание стать хозяином Мельничихиного сундучка вполне справедливое. С другой стороны: поставь сейчас этот сундучок посередине села и спроси, кто хочет стать хозяином? Все заблажат – я! И полезут к нему, давя друг друга. Никого совесть не остановит, и даже мыслишка ни у кого не мелькнёт, что нехорошо зариться на чужое. «О совести и морали рассуждают, когда нет возможности хапнуть или нечего. А когда руки нащупали жирный кусок, куда только деваются мораль и совесть», - крутилось в голове.

Мучило Ивана неведомое Мельничихино сокровище. Где зарыт уже начавший сниться заветный сундучок? Как узнать? И как его потом извлечь на свет? Это проблема. Мельничиха никуда не выезжает, в магазин редко ходит и ненадолго. Да и опасно днём по чужому двору шастать, увидят, греха потом не оберешься. Ночью тоже не получится. Во-первых, собачонка у ней голосистая, во-вторых, ночью любой шорох как выстрел. А деревня есть деревня, кто-нибудь да обязательно услышит. Да и следов в темноте обязательно наоставляешь изрядно. От таких думок - ум нараскоряку. Больше недели промаялся Иван и ни одной мыслишки. Даже с лица спал. Отчаявшись найти способ завладеть сундучком, он поделился заботой с Тамарой. Та выслушала внимательно и молча. Потом сказала такое, от чего Ивана оторопь взяла.

- А я уж давно решила, как мы поступим, – сказала спокойно, обыденно, как будто разговор шёл о том, когда убирать с огорода тыквы. - Мы купим у неё дом, пока она живая.

- Как?

- Просто, как покупают все, за деньги.

- Зачем?

- Чтоб потом, когда она помрёт, спокойно найти клад.

- Если мы купим, она же съедет и сундучок увезёт.

- Ваня, – Тамара стала терять терпение от непонятливости мужа. – Мы не будем её выгонять. Пускай живёт. Мы скажем: дом берём для Вити, чтоб жил, когда вырастет и женится, рядом с нами. А она проскрипит недолго, в следующем году ей уже девяносто будет.

Иван задумался. Потом сказал:

- Нет, Тамара, без её указки не найти нам клада. В Межозёрном же мы не нашли. Да и где мы деньги возьмём на покупку? Нет, не та мысля.

- Триста рублей у нас есть, а дороже, я думаю, она не заломит.

Долго они спорили, но Тамара всё-таки уговорила Ивана, настояла на своём.

Глава 20

Два дня прорабатывали Корнеевы план купли дома у Мельничихи. Обсудили каждое слово, каждое движение. День выбрали будний – меньше любопытных глаз.

Ворота были заперты изнутри, и никакой в них прорези, чтоб просунуть руку и сбросить крючок. Иван постучал. Затявкала собачонка. Привстав на цыпочки, Иван заглянул во двор. Двор ухожен, прометён. Вдоль забора внутреннего две аккуратные невысокие поленницы. Баня и летняя кухня - под одной крышей, на небольшом расстоянии от них - сараюшка. Около двери в летнюю кухню - ветхая конура. Цепь, на которую посажена малорослая старая дворняга, прибита к стене кухни с таким расчётом, что собачонка достаёт и до крыльца дома, и до двери летней кухни. Крыльцо дома чуть-чуть покосилось, дверь сеней просела, и сверху образовалась щель. Тявкнув несколько раз, собачонка умолкла. Иван постучал ещё – загавкала. Дверь сеней отворилась, и на крыльцо вышла Мельничиха. В тёмной безрукавке поверх чёрного, по самые щиколотки платья. Перед платья прикрывал темно-коричневый с одним большим карманом фартук. На ногах старые, подшитые, с обрезанными голенищами пимы.

«Вся в чёрном, как у ведьмы, - подумал Иван. – Такая карга ещё лет сто проживёт».

Остановившись на краю крыльца, Мельничиха, приложив ко лбу ладонь козырьком, посмотрела на ворота.

- Устинья Кондратьевна! – позвал Иван. – Соседи мы, по делу к вам.

- Поди ещё плохо слышит, - прошептала Тамара.

Собачонка перешла на лай с завыванием.

Мельничиха постояла, как бы раздумывая – разговаривать с соседями или нет, потом не спеша спустилась, что-то буркнула собачонке, и та враз умолкла.

Звякнул крючок, и ворота приоткрылись.

- Здравствуйте! – дружно поздоровались Корнеевы.

- Здравствуйте, - тягуче и неохотно ответила Мельничиха.

Лицо крупное, морщинистое. Брови слегка нависают на веки. Глаза прищурены, смотрят изучающее. А взгляд тяжёлый, от него на душе у Ивана стало как-то неуютно, даже жутковато.

«Погляд-то, надо же, как у моего деда», - подумал Иван.

- Мы к вам по делу, Устинья Кондратьевна, - начала Тамара.

Мельничиха прошлась по ней взглядом – с головы до ног и обратно.

- Сказывай.

Тамара мельком глянула на Ивана.

- Хорошо бы, Устинья Кондратьевна, присесть да поговорить неторопком. Дело у нас серьёзное, за минуту не обскажешь, ноги пристанут.

«Молодец, Тамара, - мысленно похвалил жену Иван, - гладко стелет».

Мельничиха чуть помедлила и, пропуская гостей, отступила в сторону. Прошли в летнюю кухню. В кухне чисто и уютно. В левой стене от входа дверь в баню, у задней стены в левом углу печка, правее небольшой крашеный стол, под ним две табуретки. Над столом настенный шкафчик со шторой вместо дверок, слева от него в старой облупившейся местами рамке зеркало. Вдоль правой стены лавка, под ней несколько вёдер.

Мельничиха прошла к столу, Корнеевым указала на лавку.

- Хорошо-то тут как у вас, - заговорила Тамара, оглядывая кухню. – Как в доме. Сразу видно – любите вы порядок и чистоту.

Мельничиха на её лесть не среагировала никак. Положив на стол крупные, жилистые руки, она молча поглядывала то на Ивана, то на Тамару.

- А мы-то, третий год пошёл как перебрались сюда, а всё никак обжиться не можем, – продолжала Тамара. – Целыми днями крутишься, крутишься, а всё одно, куча дел остаётся… Хозяйство, дети, сами понимаете.

Иван понимал, да и сама Тамара тоже, что не то она говорит. Надо подходить к купле дома недолгой беседой, потому как хозяйка не из разговорчивых. А как перейти на нужную тему? Нет у них опыта в таких делах, и подсказать, подучить некому. Выручила сама Мельничиха, обратилась к Ивану:

- Так што за дело-то у хозяина до меня? – смотрела она при этом пристально, вприщур, прямо в глаза, как бы хотела заглянуть в душу, прочесть потаенные замыслы.

Ивану от такого взгляда даже как-то неприятно стало. Но он сумел совладать с собой и виду не подал, что чувствует себя неловко.

- Дело у нас, Устинья Кондратьевна, вот какое, житейское. Гм… Два сына у нас и… как бы это… охота, чтоб они жили рядом с нами…- Мельничиха не отводила взгляда, кивнула тихонько, мол, понимаю, правильно. – Вот мы тут с Тамарой и посоветовались, порешили… одним словом, пришли мы к вам, Устинья Кондратьевна, торговать ваш дом.

Мельничиха удивлённо вскинула брови.

- Устинья Кондратьевна, - спешно встряла в разговор Тамара, - да вы не пугайтесь, мы ить так: деньги отдадим сразу, а жить в доме вы будете сколь хотите.

- Старшому-то нашему, - подхватил Иван, - только девять сравнялось, а раньше двадцати он и не женится. Так что живите спокойненько.

- И нам легче будет, что вы тут живёте, - высказала Тамара. – А то на две-то избы рук не хватит. А по хозяйству - любую помощь: подремонтировать что-нибудь, дров привезти, напилить, наколоть, мы всегда поможем и… - замялась, мельком глянула на Ивана, добавила. – И, если что, то мы и похороним… по-человечески.

Наступила тишина. Мельничиха опустила взгляд в пол, задумалась. В кухню медленно вошла трёхшёрстная старая кошка. Дойдя до середины, она остановилась, глянула на гостей, на хозяйку, тихонько мяукнула. С трудом запрыгнула на колени хозяйке. Мельничиха встрепенулась, погладила кошку.

«Зря, видно, Тамарка про похороны ляпнула, - подумал Иван. – Сейчас завыкобенивается карга… откажет».

- Напротив вас пустырь, - тягуче заговорила Мельничиха и посмотрела на Ивана совершенно другим взглядом: не властным и проницательным, а задумчиво-печальным. – Там-то избу ставить в самый раз. И огород отгораживай сколь хошь, и земля целик… урожаи будут, дай Бог. – И тяжело вздохнула.

- Так и у вас земля не хуже, – неуверенно проговорил Иван. – А, по-моему, так и лучше. Вы-то её унаваживали.

Мельничиха опустила взгляд на кошку и стала её поглаживать. Большая старушечья рука ложилась на кошку нежно.

- За добрые слова благодарствую… А деньги… Што ж… Куды мне их… У гроба карманов нету… А похоронить, слава Богу, есть кому. Вы уж не взыщите, - и она снова посмотрела на Корнеевых властным, пристальным взглядом. – Продавать дом я не буду. Вот когда помру, тогда и берите.

Иван чуть не спросил, у кого? Но вовремя остановился. Да. Разное думал Иван: что начнёт старуха выкобениваться, цену задирать, но чтоб отказать, этого он не просчитывал. Твёрдо был убеждён, что от денег старуха не откажется, коли разрешат ей остаться в доме. Просчитался. Тамара тоже не ожидала отказа, а получив его, сочла за намёк вести торг и сказала:

- Устинья Кондратьевна, вы не думайте, мы ценой не обидим.

- А я и не думаю, - твёрдо ответила Мельничиха. – Ни к чему мне это, потому как продавать дом я не намерена.

Корнеевы переглянулись.

- Что ж, - растерянно произнесла Тамара, – нет так нет…

Мельничиха встала и, подойдя к дверям, остановилась в ожидании, когда гости выйдут.

Выйдя со двора Мельничихи, Иван увидел, как из своего огорода меж штакетин за ними наблюдает бабка Аксинья. Разозленный несостоявшейся сделкой, Иван остановился и нарочито громко обратился к жене.

- Поглянь-ка, Тамар, у бабки Аксиньи в огороде овечка лазит. Пойти сказать ей или самому овечку выгнать? Вытянуть чем-нибудь паршивую вдоль хребта, чтоб знала, как по огородам лазить!

- Да ладно тебе! – отмахнулась Тамара. – Пошли.

Попутались планы Ивана, попутались. Идя к Мельничихе, и он, и Тамара были твёрдо уверены, что сделка состоится. И, чего греха таить, они прикидывали в уме, сколько она ещё проживёт и строили планы, как следить за ней. Чтоб она не выкопала и не увезла со двора сундучок с драгоценностями. Всё продумали до мелочей и вдруг на тебе: «А нашто мне деньги, куда мне их?». Конечно, зачем бумажки, когда имеется сундучок с золотом да серебром.

Из-за мифического сундучка между Тамарой и Иваном, когда пришли домой, едва не возникла крупная ссора. Иван, поняв, что план завладеть сундучком провалился и теперь навряд ли это получится вообще, как и большинство людей в подобных ситуациях, стал искать виноватого.

- Зря ты про похороны брякнула, отпугнула ты её этим.

Тамара возмутилась, Иван взбеленился ещё больше, и, если бы не заявившиеся с улицы дети, скандала бы не миновать.

Наутро Иван почувствовал вину и попытался реабилитироваться перед женой.

- Скорей всего никакого сундучка с сокровищами у неё и нет, – сказал он. – Брехня это всё, выдумка! Один дурак придумал, а остальные понесли по дворам, как сороки на хвостах. Коли был бы он у неё, так ещё в сталинские времена его бы изъяли. В те времена спецы были по развязке языков, не то что старуха, здоровые мужики у их в руках лопотали как заведенные. И не верю я, чтоб, зная о сокровищах, они их не выудили. Не верю! Наша власть за рубль человека к расстрелу приговорит, а тут целый сундук… С десятками тысяч! Сказка это про её сокровища.

- Нет, Вань, - не согласилась Тамара, - есть у неё зарытые драгоценности. Чует моё сердце, что есть. Просто… как бы тебе сказать?.. Умная она и везучая. Бог её хранит, вот и не добрался пока до неё никто… А драгоценности есть. Куда она их бережет? Для кого?

Несогласие жены вновь породило в Иване злость. Вот если бы она согласилась, что нет никакого сундучка, ему бы стало легче. А она заладила: «Есть, есть!». Царапает по живой ране, видит, что муж переживает и надо бы успокоить его, а она, наоборот, подливает масла в огонь.

Иван ухмыльнулся.

- Для кого, не знаю, но то, что не про нашу честь, это как пить дать!

- Нам-то бы они, кстати, были.

- И куда бы ты с ними?

Тамара улыбнулась.

- Да уж нашла бы куда. – И, подвязав фартук, направилась к печке.

- Ага, - покачал головой Иван, - нашла бы. Я догадываюсь куда – в тюрьму!

Остановившись, Тамара обернулась.

- Это почему?

- По кочану, да по капусте! – вскочил Иван. – В нашей проклятой стране, с проклятым правительством и их законами ты и одного колечка из того сундучка не продашь. Сразу загребут и вопросики: «Откуда? Чьё? Что скажешь?»

Подбоченившись и прищурив глаза, он выжидательно уставился на жену.

- В Бийске на базаре у меня есть надёжные люди, – спокойно ответила Тамара. – Вот через их бы и продали сколько надо, а остальное пускай лежит, пока не понадобится.

Иван махнул рукой и вышел на улицу. Но отмахивался он от Тамары только внешне, а вот от её уверенности он не мог отмахнуться. Она проникала в него, завладевала им, и он снова начинал верить, что сундучком можно завладеть, если придумать оригинальный план.

Вечером, когда дети легли спать, он позвал Тамару в летнюю кухню, и там до глубокой ночи они решали, как, каким способом подобраться к сундучку Мельничихи и завладеть им. Гору мыслей разгребли, но ни одна из них не понравилась. Остановились на том, что пока надо прикармливать её собачонку, а там будет видно.

На следующий день, возвращаясь с работы, Иван изловчился и бросил собачонке кусочек мяса. Она проглотила его. Дело пошло, Иван повеселел. Но на втором разе прикормка оборвалась.

Проезжая мимо двора Мельничихи, Иван придержал коня, воровато озирнулся, не видит ли кто, и, размахнувшись, швырнул кусочек мяса к конуре. И почти в это же мгновение приоткрылись ворота.

- Ты для чо собачонку прикармливаешь? – громко и зло спросила Мельничиха, буравя Ивана ненавистным взглядом.

От неожиданности Иван чуть не свалился с телеги.

- Штоб перестал, а не то… - и, не договорив, захлопнула ворота.

Ивану хоть сквозь землю провались. Вспомнил все матерки, какие только знал.

«Вот позорище так позорище! – сокрушался он. – Сейчас пройдёт звон по всей деревне, и тогда держись!».

- Да, - протянула Тамара, выслушав рассказ мужа. – Нехорошо получилось… Ну её, однако, к чёрту, Вань. Пускай подавится своим золотом… Да и нет его поди.

Решили оставить Мельничиху в покое до удобного случая.

Глава 21

Лето – страдная пора. За хлопотами и делами случай с неудачной прикормкой соседской собачонки постепенно закатился в дальний угол памяти, тем более что в селе об этом не узнали. Мысли о сундучке отошли на дальний план. Течение жизни Корнеевых, можно сказать, стало прежним: работа, дом, обустройство двора. А во дворе, слава Богу, всё как у добрых людей: корова, тёлка, овцы, свиньи, птицы. Работы по дому – только успевай проворачивай. Корнеевым это в радость.

«Вот бы дед с бабкой посмотрели, порадовались бы!» - думал Иван.

У Тамары всё ладится, за всё берётся с душой. В выходные вертится по дому с раннего утра и до поздней ночи и ни разу не охнула. Кажется, усталость ей неведома. Оно и понятно: сбылась её давняя мечта – свой дом. И теперь она, как и обещала когда-то Ивану, демонстрирует свои хозяйские способности со всех сторон. Да вот только Иван не замечает их так, как бы ей того хотелось. Для него они как само собой разумеющееся: чисто в доме – так и должно быть, сами все ухожены – как же иначе-то? Даже на то, что Тамара с неподъёмными сумками таскается в город на базар, он смотрит как на само собой разумеющееся. Но Тамару это не обижает, ведь она делает всё не ради благодарности мужа, а потому, что хочется, чтоб было если не лучше, чем у других, то хотя бы так же.

Сбылась надежда на новую жизнь и у Ивана: на работе к нему относятся с уважением и начальство, и товарищи. С соседями, кроме Мельничихи, в ладах живёт. Поначалу ему, конечно, не нравилось, что гости в его дворе почти каждый день, не привычен он к такому. В Межозёрном - то за все прожитые годы у них гостей перебывало можно по пальцам на одной руке пересчитать, а тут, бывает, и в день по нескольку человек приходят. Но ничего, со временем обвыкся, главное, что от дел не отрывают.

Кстати, здесь, в Комарово, Иван первый раз в жизни пошёл на общий праздник – проводы зимы. Раньше, будучи ещё ребенком, он смотрел, как отмечают этот праздник или со старого огромного тополя, росшего в конце огорода, или с крыши сарая. Интересно было смотреть, как разъезжают под звон бубенцов по улицам разряженные кошёвки да розвальни, запряжённые лошадьми с яркими лентами в гривах. Целый день по селу голосили гармошки, лились песни, звенели частушки. Радостно было на душе и грустно. Хотелось самому погрузиться в праздничную кутерьму, побеситься среди ряженых, но… А на следующий день он с интересом и завистью слушал одноклассников, когда те наперебой рассказывали друг другу, кто и что на празднике видел, кому что понравилось. Завидовал Иван одноклассникам, но на праздники не ходил.

А тут пошли всей семьёй. Понравилось всем, особенно детям. Сашка заливался смехом от восторга. Для него, пятилетнего ребёнка, все сказочные персонажи были настоящими. Он то и дело дёргал кого-нибудь из родителей за полу и сыпал вопросами:

- Почему у Емели печка из досок? А если щас зиму сожгут, то снег сразу растает? А почему Яга на метле не летает?

Страсть какой любопытный. Пока праздник шёл, он умудрился потрогать каждого сказочного героя и их атрибуты – мечи, шлемы, копья, щиты, а на Емелиной печке даже прокатился.

Постаралось руководство совхоза на славу: и концерт подготовили отличный, и торговлю организовали с размахом. Иван вернулся домой с двумя сетками, набитыми кульками с продуктами. А в этом году они ездили на проводы зимы на своей лошади. Вплели в гриву ленточку, украсили дугу, повесили колокольчик. Правил Серком Витя.

В том же краю, где и стоял дом Корнеевых, и по той же улице, только в начале, базировалась лесорубная бригада Октябрьского леспромхоза: барак, в котором располагались кабинеты десятника и несколько комнат для проживания рабочих, три дощатых хозпостройки, пилорама. Из местных, комаровских, там работали только десятник, тракторист-трелёвщик да двое сторожей, а остальные - октябрьские работали вахтенным методом, по десять дней. Иван, когда строился, захаживал к ним часто. Первый раз зашёл так, как бы познакомиться, а сам с умыслом – узнать, можно ли у них подешевле, за самогон, разжиться тёсом. А заготовщики известно: на десять дней вырвались из семьи, от забот – рады-радешеньки провести вечер за бутылкой крепкого напитка, и они сами предложили Ивану обменять свою продукцию на самогон. Оно, конечно, можно и в совхозе решить вопрос с тёсом, но там дороже, через кассу, а тут дешевле да и не за наличные. Для виду Иван поломался: мол, на что мне, коли надо будет так я и в совхозе выпишу. Но заготовщики насели всей компанией: чего, мол, ломаешься? Там-то за деньги, втридорога, а у нас натуральный обмен и дешевле. Договорились. После первой сделки они стали ходить к Ивану сами – то дров предложат, то отлёту, то столбиков на изгородь. Дело, конечно, хорошее и выгодное, но злоупотреблять этим опасно – у соседей, как известно, глаза завидущие, вмиг донесут куда следует, потом затаскают, да, чего доброго, ещё и засудят. И Иван отказал заготовщикам: «Надо будет – сам приду».

В один из августовских вечеров, вернувшись домой с работы, Иван, пока Тамара готовила ужин, принялся колоть дрова. В разгар работы в калитку постучали. Иван обернулся. С дороги через забор его разглядывал пожилой мужик.

- Разреши войти, хозяин? – густым басом попросил он.

- Входи, – разрешил Иван и подумал: «Опять чего-нибудь предлагать пришёл».

В госте он признал одного из заготовщиков. Видел его в бараке раза два-три, но в разговоры с ним не вступал. Среди заготовщиков он был самый старый и держался особняком. Неохотно отложив колун, Иван сел на чурку и указал гостю рядом. Не спеша, вразвалку подойдя и пожав Ивану руку, гость дунул на чурку, провёл по ней ладонью, сел. Иван мысленно усмехнулся: «Надо же, пыль сдувает, а штаны старей поповой собаки и от грязи лопаются».

Гость действительно был одет не ахти как: у выгоревшей, застиранной рубахи штопаные хлястики и латки на локтях. Непонятного цвета штаны, оттопыренные в коленях, заправлены в стоптанные и отродясь нечищеные кирзовые сапоги. У правого сапога подошва стала отходить. Но зато рост, осанка и грудь у гостя богатырские. Даже на взгляд было понятно, что сила у него – дай Бог каждому. Хотя, если судить по лицу, бороде и седине, лет ему под шестьдесят. Смотрит, чуть прищурившись, внимательно, а глаза яркие, не выцветшие.

- Стало быть эт и есть твои хоромы? – оглядывая усадьбу, спросил гость.

- Да вроде бы так.

Гость согласно покивал.

- А я сидел, сидел да думаю: дай схожу, посмотрю, как Иван Петрович поживает. – Медленно вытащил из кармана штанов кисет, свернул самокрутку, закурил.

- С чего бы это вдруг тебе захотелось посмотреть, как я живу?

Гость внимательно посмотрел на Ивана. Из-под крыльца выбрался щенок, потянулся, прогибая спину, зевнул и, увидев людей, подбежал к ним. Гость нагнулся, потрепал щенка за шею.

- Охотиться собрался, лайку-то завёл?

- Может быть.

Разговор вёлся зряшный, а потому не клеился. Иван нутром чуял, что это присказка, сказка – дело, с которым пришёл гость - явно впереди. Но почему-то он не решается его высказывать.

- Ну, посмотрел, как я живу, и что скажешь?

Гость ещё раз внимательно обвёл взглядом двор.

- А што сказать? Молодец, умеешь обжиться… И скотины, я думаю, поди, как у деда – полон двор?

- У какого деда? – не понял Иван.

Гость усмехнулся.

- У твоёва, у какого же ишо-то. У Ефима Кондратьевича.

Иван опешил и уставился на гостя, как будто увидел его только что.

- Откуда ты знаешь, сколько у моего деда было скотины? Знакомы были?

- Были, были, – снова усмехнулся гость.

- А я вот что-то тебя не припомню.

- И не припомнишь, не силься зазря.

- Как тебя звать-то, скажи хоть?

- При рождении батюшка нарёк Игнатом, а самого иво зовут Ферапонтом. – И гость пристально посмотрел Ивану в глаза: – Не знакомо?

- Нет.

- Неужто про Ферапонта дед ничо не сказывал?

- Нет.

Гость хмыкнул, встал, заходил по ограде, перебирая пальцами в бороде. Видно, разволновался.

- А мать-то у тебя как звали – величали?

- Арина… - тут Иван осёкся, отчество забыл.

- Что? – гость подошёл вплотную. – Позабыл?

- Я же с дедами вырос, мать-то с отцом почти не помню, - оправдался Иван.

- А ты в метриках посмотри! – подсказал гость.

Иван встал и оказался с гостем лицом к лицу. Взгляды их встретились.

- Иван! – позвала из летней кухни Тамара. – Ужинать будем или ребятишек подождём?

- Ребятишек подождём! – ответил Иван и обратился к гостю. – Тебе что надо? Сначала ты пришёл посмотреть, как я живу, потом с каким-то Ферапонтом привязался, теперь за мать прицепился? Тебе что надо? Ты что следователь и хочешь мне напомнить о прошлом деда?

Гость улыбнулся.

- Характером-то прям в дядьку Родиона. Но да не злись, я ить не с худом к тебе, а по-свойски.

- Чего?

Гость сел на чурку.

- Садись, - сказал Ивану, и вынув кисет стал сворачивать самокрутку: – Родня ить мы с тобой.

Иван недоверчиво покосился – однако гость не в себе?

- Вижу, спросить хошь, по какой линии? По материнской. Мать твоя, Арина, сестра мне родная, младшая.

«Вот так новость!» - подумал Иван.

- Мы ить тоже в Межозёрном жили, - продолжал гость, - и всю твою родню я знал как облупленных. И бабку, и прабабку, вот только прадеда Кондрата не помню. А с отцом твоим, Петром, мы были годки, мордушки вместе ставили, а как подросли то и по вечёркам вместе шастали… Да, было время… Не переменись бы власть-то, так не ходил бы я на старости лет в эдаких штанах. – И, оттянув в коленях штаны, он усмехнулся: – Вы-то тоже справно жили…

Скрутив самокрутку, Игнат неторопком закурил, помолчал и также не спеша принялся рассказывать Ивану о дореволюционной жизни в Межозёрной своей семье и Корнеевых. Иван слушал внимательно, не перебивал. Рассказывал Игнат хорошо – в красках, в деталях, дед, Ефим Кондратьевич, так не умел.

Распахнулась калитка, и во двор вбежали сыновья, запыхавшиеся, грязные. Витька сразу на кухню, а Сашка к отцу.

- Наследники? – оборвав рассказ, спросил Игнат.

- Они самые, - гордо ответил Иван, ероша Сашке волосы.

- Поздно завели?

Иван кивнул – да.

- Старшой, Витька, появился, когда мне двадцать восьмой пошёл.

- У-у! – удивился Игнат. – В наше-то время в такие годы уже по ораве имели. У тяти нас шестеро было. Так что отстаёшь ты.

После ужина Иван с Игнатом снова вышли во двор. Игнат засобирался было уходить: посидел, мол, пора и честь знать. Но Ивану хотелось больше узнать из прошлого свой семьи и семьи объявившегося родственника, и он придержал его.

- Куда тебе спешить-то?

- Мне-то спешить некуда, - согласился Игнат, - да тебя от дел отрывать не хочу.

- Всех дел не переделать, - отмахнулся Иван и, всё ещё терзаемый сомнениями – действительно ли гость является близким родственником, решил проверить его: - А породнились-то мы когда?

- В двадцать пятом году, на Покров. Ефим-то Кондратьевич не хотел свадьбы, хотел обойтись родственным застольем. Но тятя мой настоял на свадьбе: первую дочь, мол, замуж выдаю и хочу штоб всё по-людски было. И такую свадьбу закатили! Два дня гудели, на третий гости едва расползлись. День у вас гуляли, день у нас. Одних гармонистов трое было. А сколь выпито, съедено? Непомерно! С нашей стороны двух кабанов да двух баранов завалили, и с вашей так же. Чуть ли не всё село на свадьбе нашей перебывало. Ни одного тятя мимо ворот не пропускал – любого хватал и за стол…

«Верно, - подумал Иван, - совпадает с рассказом деда».

До самой темноты слушал Иван Игната. Много нового узнал о деде, об отце, о дядьках, о матери и её родне.

- Звали мы их с собой, когда уезжали – да не поехали они. Послушали - живые бы сейчас были. Тятя-то быстро смекнул, что недобрым потянуло от новой власти, сгрёб нас и подале от родных мест, туда, где нас не знают. А туда приехали, сказались переселенцами, у тяти какие-то документы были на этот счёт. Записались в колхоз, избушку поставили и зажили тихонько, сероватенько… А по твоим-то ишь, как жизнь прошлась… Один ты остался.

Долго в эту ночь не мог заснуть Иван. Всё ворочался, перебирал в голове рассказ Игната. Вот ведь как она, жизнь, иногда разворачивает. Думал он, что не осталось у него родни на белом свете, а оказывается нет – за сорок вёрст дед по материнской линии, дядька, две тётки и куча двоюродных братьев и сестёр. Вот так. И радостно на душе, и в то же время грустно. Радостно от сознания, что родня объявилась, грустно оттого, что душой-то родными он их не чувствует. Какие они родственники, если за тридцать шесть прожитых лет он их ни разу не видел, и дед с бабкой о них ни словом не обмолвились. Может, и не родня вовсе. Языком-то молотить, не мешки ворочать. А с другой стороны, об его родне Игнат вон как хорошо знает и рассказывал, как ставили новый дом, пригон, как влазины отмечали. А правда ли это? Дед почему-то об этом не рассказывал, но он и о матери и её родне ничего не рассказывал. С другой стороны, для чего Игнату надо набиваться к Ивану в родню? Совершенно не для чего. Значит, правду Игнат говорил, что родня.

После этого вечера Иван с Игнатом ещё несколько раз встречались и разговаривали подолгу. В канун отъезда домой Игнат пригласил Ивана к себе в Октябрьский в гости.

- С дедом повидаешься, сёстрами, как никак, а двоюродные, родня близкая.

Иван принял предложение охотно.

Глава 22

Откладывать в долгий ящик поездку в Октябрьский к деду Ферапонту Иван не стал. Сейчас не съездить, потом не будет возможности – дожди начнутся, распутица. А зимой морозы и дорога дольше будет – на тракторах начнут лес возить, а пока на машинах. Выждав день, когда за лесом приедет сын Игната Василий, Иван отправился с ним на знакомство с роднёй. Путь был недлинный, порядка сорока километров с хвостиком, но ушло на него из-за плохой дороги и быстро перегревающегося двигателя битых три часа.

Говорят, что хорошая беседа укорачивает путь, и это так. Но вот Василий с Иваном как-то не нашли тему для разговора. Поздоровались при встрече и всё, до самого Октябрьского не проронили ни слова, как в рот воды набрали.

Посёлок показался издалека. Расположен он был на равнине: ни леса, если не считать колки и низкорослые лесополосы, ни речки. Для Ивана, родившегося и выросшего около леса и на берегу реки, это казалось диким.

«Нет, - подумал он, - я бы тут ни за какие шанежки жить не согласился. Глазу зацепиться не за что, чтоб порадоваться. Неуютно как-то».

Немного пропетляв по улицам и переулкам, Василий остановил ЗИС у дома под железной крышей.

- Вот, - кивнул в сторону дома, - дед, а там, - ткнул большим пальцем влево от дома деда, - мой батя. Ну, бывай!

- Будь! – ответил Иван и вылез.

Двор деда Ферапонта огорожен невысоким, но плотным забором, штакетина к штакетине. Большие въездные ворота с козырьком. На окнах дома резные наличники, высокое крыльцо под навесом. Большой сеновал, сарай, баня. В загоне, слышно, похрюкивают поросята.

«Неплохо, - подумал Иван, разглядывая дедову усадьбу. – Скромно живёт, не выпячивается, но всё по-хозяйски, всё есть… Интересно, а в селе знают, что он бывший поп? Наверно нет, Игнат говорил, что они по чужим документам живут».

- Иван!

Повернув голову на окрик, Иван увидел Игната.

- А я смотрю, Васькина машина проехала, - степенно шагая к племяннику, обрадовано говорил Игнат, - дай, думаю, выйду, гляну, не приехал ли Иван.

Подойдя, Игнат пожал племяннику руку.

- Ну, пошли к деду знакомиться.

Дед Ферапонт встретил гостей посередине двора. Он тоже услышал, что рядом с домом остановилась машина, но пока собрался выйти, а гости уж и сами на дворе.

Телосложением Ферапонт так же, как и сын его Игнат, - высокий, широкоплечий. И лицами они похожи, и бороды одинаковые, только у Ферапонта она белая, а у Игната чёрная с проседью. И голова у Ферапонта больше.

«Как чугун ведёрный», - сравнил Иван.

Лицо у Ферапонта круглое, сытое.

- Узнаю, узнаю! – забасил он и, обняв Ивана, стиснул так, что у того аж кости хрустнули. – Корнеевская порода! Вылитый Ефим Кондратьевич! – Троекратно расцеловал Ивана. – Ну, пойдём, пойдём в кухню.

В кухне было не прибрано: у входа вёдра с пойлом, пол утоптан, на столе тарелка с хлебом, кружка, крынка с молоком, нож, ложка, и по всему столу крошки. Стены белёные, но давно. Печка уляпана так, что можно подумать – как её сложили, так ни разу и не подбеливали. На окне серые от пыли и грязи занавески.

- Проходи, проходи, - басил дед Ферапонт.

Для своих лет и комплекции он был необычайно подвижен. Усадив Ивана за стол, он сел напротив и принялся его рассматривать.

- Вот значит какой ты – внук!.. От матери-то токо глаза да губы, а остальное корнеевское.

Ивану чувствовал себя неловко. Молчать - нехорошо и говорить о чём - не знает.

- Ну, вы тут знакомьтесь, - проговорил Игнат, - а я пойду, заставлю бабку обед собрать, баньку затоплю да за тётками мальца пошлю.

- Ступай, - одобрил дед Ферапонт.

После ухода Игната Ферапонт некоторое время молча смотрел на Ивана, потом произнёс задумчиво:

- Да-а.

- А что же вы родство-то не поддерживали? – спросил Иван, чтоб не молчать.

Помрачнел Ферапонт, опустил взгляд. Иван догадался, что задел деда за больное место, но слово не воробей – вылетело не поймаешь.

- На новом-то месте прижился? – после короткого молчания спросил Ферапонт, и голос его был уже не такой радостный, как в первые минуты встречи.

- Да вроде бы, - пожал плечами Иван.

- Охота бы глянуть хоть одним глазком, как там у тебя. По-дедовски иль по-своему вьёшь гнездо? Бог даст, как-нибудь побываю у тебя… Правнуков повидаю.

Во дворе испуганно закудахтали куры, загремела цепь и забухал пёс.

- Опять соседский кошак припёрся! – построжел Ферапонт и, проворно вскочив, выбежал за дверь. – Понавадился змей курчат таскать, всё никак изловить его не могу. Уж трёх штук Иуда слопал!

- Кот - куриц?!- Удивился Иван, выходя следом.

- Да! Он здоровенный у их, как барсук. Прикрадётся, высмотрит курчонку поменьше да послабей и - цап! Всю Иуда сжирает, до последней косточки, одни перышки остаются.

Возмущался Ферапонт искренне, но как-то не зло, а даже, казалось, восхищался пронырливым котом. Иван улыбнулся. Куры сбежались к сараю, а пёс настороженно смотрел в сторону огорода.

- Вот поймаю, - погрозил Ферапонт кулаком невидимому коту, - хвост на шее завяжу!

Потом Ферапонт чуть ли не час водил Ивана по своему хозяйству. Рассказал о корове, поросятах, овцах и о пчёлах. Последние, как понял Иван, для дедовой души самые дорогие и любимые из всей домашней живности. О них он рассказывал аж чуть ли не с придыханием. И вещал бы, наверное, долго, если бы не прибежал конопатый, в драных штанишках внук Игната и не позвал обедать.

Стол был накрыт в летней кухне. Здесь, в отличие от кухни Ферапонта, всё чисто и аккуратно. С появлением Ферапонта и Ивана сразу сели за стол.

- Вот, Иван, - забасил Ферапонт, указав рукой на двух пышнотелых старух, - твои родные тётки: Евдокия и Антонина. Игната ты уж знаешь, сына ево, Василия – тоже. Двое дядек твоих по материнской линии на войне слегли. А братьёв и сестер тут по материнской же линии, окромя Василия, никого нету. Поразбежались они кто куда. От добра - добра поехали искать. Ну, да ладно, Бог с имя. Это, - указал на женщину лет тридцати, - жена Василия, а пострел с соплюшкой, - кивнул на конопатого мальчонку и девочку с двумя длинными косами, - их дети.

Помолчали.

- Наливать за встречу-то? – неуверенно спросил Игнат.

Ферапонт молча кивнул. Игнат, не торопясь, аккуратно взял четверть и разлил по стаканам мутноватый самогон.

Застолье получилось долгим. Пили, ели, разговаривали. Иван больше слушал и коротко отвечал на редкие вопросы. Говорили в основном Ферапонт и Игнат, старухи только поддакивали и вступали в беседу, когда их спрашивали. К вечеру, казалось, перебрали всю донэповскую жизнь семьи Корнеевых и деда Ферапонта в Межозёрном. А потом, к немалому удивлению Ивана, оказалось, что дед Ферапонт хорошо осведомлён о довоенной и послевоенной жизни Корнеевых. Он даже знает, когда померли Ульяна с Ефимом Кондратьевичем. Ивана, конечно, засвербило любопытство, откуда он это знает, но спрашивать не стал.

Расходиться стали уже по темноте, после бани. И несмотря на то, что к концу застолья четверть опустела, все были почти трезвыми. Дед Ферапонт с Иваном ушли первыми.

Ивану Ферапонт разобрал постель в горнице. Но спать не хотелось ни тому, ни другому. Сели к столу. Под потолком тускло светила лампочка. В доме деда почти такая же обстановка, как была и у Ефима Кондратьевича: железные кровати, два сундука, стол, буфет, над столом зеркало и ходики, в правом углу комнаты - божница. Вдоль сенной стены лавка, на ней бачок с водой. У стола табуретки. На стене три небольшие рамки с фотокарточками. У Ивана почти то же самое, только на вид разное и сундуков тоже два, потому как всё досталось от деда с бабкой, а своего ещё ничего не прикупили. Разве что только этажерку сам сделал под Витины учебники.

В комнате слышится цоканье ходиков. Иван осматривает жильё, дед, сложив руки на столе, о чём-то задумался. Осмотревшись, Иван нарушил молчание.

- А почему ты вестей деду в Межозёрное о себе никаких не подавал? Там ведь, как никак дочь твоя жила?

Ферапонт поднял на Ивана задумчивый взгляд.

- Сложно то объяснить, – заговорил он тихо и как-то печально. – Время тогда было такое, што каждый думал о своей шкуре. Я ить, Иван, до того проклятого двадцать седьмого года и не думал никогда, што бежать придётся из родного дома. И не просто бежать, а ночью, как вору из чужого амбара… А сколь добра пришлось бросить? Один дом чего стоил!

- Неужто так крепко прищемили?

Ферапонт ухмыльнулся.

- Не сбеги я тогда, не сидел бы щас вот тут с тобой. Давно бы уж мои косточки гнили в землице, и сыновние тоже бы, наверное… Ежели дед Ефим рассказывал, то ты знаешь, што после первого-то раскулачиванья, в НЭП, мы с им сызнова поднялись на ноги… зажили хорошо опять. Я-то при старой власти свого хозяйства мало имел, жил с прихода. А как перевернулась власть-то, так приход перестал кормить, вот и пришлось засучить рукава. А отношения с новой властью я сладил, так прям сказать, крепче, чем с роднёй. Пили они у меня и ели, почти што с руки… Думал – всё, взял судьбу за вожжи, править ей буду, как захочу, да не тут-то было. Новая власть жрала друг дружку похлеще крыс в бочке… Когда всю верхушку нашего колхоза арестовали, пришли к нам новые. Попробовал я, было, их так же прикормить, но уездное ЧК так взяло меня в оборот, што едва ноги успел унести… вовремя…

Помолчали.

- По следам чекисты не пошли?

- Пошли… да ить и я не толкушкой делан. С прежним-то начальником мы документами приторговывали, через меня это шло. Доходное дело. Ну, я и припас на всякий случай для себя и всех своих. И для Ефимовой семьи были. Звал я ево с собой, давай, мол, вместе уедем. Не схотел он, вот и потерял последнего сына… Оно, конечно, шибко жалко бросать нажитое, ну-к жизнь-то дороже… А я покочевал, следы заметая… Всяко бывало. Пережито столь, што не приведи, Господи ишо раз пережить. Всё, што было нажито, скоплено на лихой день, всё промотали, шкуру спасая. С Межозёрного мы в другой уезд бежали, забились в волость поглуше, в колхоз подались, избушку поставили. Помалу хозяйством стали обзаводиться, да чую потом, неладное надвигается. Сгрёб семью и дальше бежать. Пять мест поменяли и три фамилии…

Иван удивленно вскинул брови.

- Так ты не Серов Ферапонт? – отчество Иван не знал.

- Нет, - мотнул головой Ферапонт. – Не Серов я и не Федотыч, но Ферапонт. Всё меняли: фамилии, отчества, годы, но имя – имя завсегда своё. Имя менять нельзя – примета плохая… Иной раз, бывало, и сыновья мне по документам чужими ставали и в разных деревнях селились… Настоящая моя фамилия Опёнышев. Отца звали Ефремом, царство ему небесное, не к ночи будь помянут. – Ферапонт перекрестился. – Помер он в один год с твоим прадедом Кондратом. Здоровый был мужик. В селе ево уважали. Настоятель он был в нашей церкви. При нём меня и руковозложили в пресвитеры, а по ево кончине я принял приход. Вот…

Говорил Ферапонт негромко и как бы осторожно, взвешивая слова. Вроде как не слова выговаривает, а выдаёт что-то дорогое и рассыпчатое и боится, что оно распадётся.

- А старшие-то сыновья где?

Ферапонт улыбнулся одними губами.

- Я ж те сказывал давеча, што на войне слегли.

- А! – смутился Иван.

- Ну, а про жизнь их скажу. Старший, Павел, один жил, без семьи. Зимой сорок первого ушёл добровольцем на фронт, и всё – с концом. Второй, Володька, в Буланихе жил, восемь вёрст отсюда. У того семья была. Он у меня был со второго года, а по документу, последнему, с шестого. Ево забрали на фронт весной сорок второго, а осенью уж и похоронка пришла… Так-то вот.

Помолчали.

- Получается, - заговорил Иван, - Павел пошёл добровольно защищать власть, которая ево гоняла?

Ферапонт посмотрел на Ивана пристально, как бы прицениваясь – говорить ему правду или нет. Решил сказать.

- Не совсем так. Перед уходом-то мы с им вот так же, как щас с тобой, всю ночь проговорили… Серьёзные у иво мысли в голове были… - И опять внимательно посмотрел на Ивана. – Понимаешь, власть эта нам не по нутру. Ни она нам, ни мы ей. Потому-то он и семью не заводил. А для чо? Заведёшь семью, говорит, а тебя под микитки и в каталажку. И будут дети сиротами в нищете расти. А семью-то иму хотелось было иметь. Вот и пошёл он на фронт, но токо не за власть воевать, а штобы на ту сторону перейти. Бог даст, говорил, жизнь там спокойную начну и детишек заведу. Вот… Я ево не осудил – благословил. А што? Какая здесь-то жизнь? С хлеба на квас?! И каждую ночь, каждый час ждать, когда за тобой придут и уведут? Будь я моложе, я бы и сам убёг к фрицам! Да в ту пору мне уж седьмой десяток шёл, поздно зачинать сызнова. Да и надеялся, што задушит фриц коммунистов, и тут жизнь наладится. Но … А мне по документам в ту пору было пятьдесят три, чуть самого на фронт не заграбастали, насилу отвертелся.

От такого откровения Ивану стало не по себе.

- А до войны-то сыновья служили?

- Как же! Конечно. Все трое. Только ить Пашка с Володькой, я уж говорил, по документам были мне не дети… У Володьки остались двое ребятишек… внуки мои. Но ни они, ни баба ево Нюрка не знают, што я им дед, а ей свёкор. – Ферапонт тяжело вздохнул. – Вот так, Иван, и сложила нам жизнь новая народная власть. Рядом дети и внуки, видишь их, а делай вид, што чужие… И у тебя, знамо, не слаще. Мать-то с отцом хоть помнишь?

- Помню, но так, слабенько. Тридцать лет ить прошло. Мне тогда и семи ещё не сравнялось… за што их забрали-то? Не знаешь?

- Правду никто не знает. А ежели верить слухам, то по навету. Кто-то из Межозёрских донос написал в район. Окажись на их месте кто другой, может, ишо и разобрались бы. А с ими што, токо подай повод. У отца твоего братья в налёте на совдепы участвовали, арестованы, наверное, ишо числились. Так што разговор с ими, по всему, короткий был.

Во дворе залаял пёс, загремела цепь. Ферапонт не спеша встал, прошёл по избе, задёрнул занавески. Сел.

- По сию пору приходится за засовами да при закрытых окнах жить. Осточертела такая жизнь!.. Вроде как всё тихо, спокойно, а вот душа не на месте и всё!

Немного помолчали, думая каждый о своём.

- А у тебя-то братья с сёстрами были? – спросил Иван.

Ферапонт мотнул головой.

- Нет, родных не было. Матушка померла через год, как родила меня. А жениться второй раз тяте сан не дозволял. Про двоюродных и прочих родственников не ведаю. Мы, Опёнышевы, не здешние. Откуда-то из Барабинских степей, из каменного округа сюда перебрались. Я не спрашивал, сам тятя не рассказывал.

Лампочка мигнула и потухла. Ферапонт нашарил спички и зажёг взятую с подоконника лампу-керосинку. Робкий огонёк осветил стол и немного лица деда и внука. Ферапонт чуть добавил фитиля, пламя увеличилось, темнота отступила.

- Каждый вечер свет отключают?

- Нет, редко. Вот когда гроза или сильный ветер, тогда всегда. А так редко.

Потом Ферапонт долго и подробно выспрашивал Ивана, кого он знает и помнит из своей родни – дядек, теток. И особенно почему-то о родных братьях и сёстрах деда Кондрата. А что о них может знать Иван? Только то, что рассказывал дед, и всё. Некоторые моменты рассказа Ферапонт просил повторить и кое-что уточнял.

- Так значит говоришь, о сёстрах дед ничего не знал?

- Нет. Если бы знал, то сказал бы мне непременно.

- И они о себе вестей никаких не подавали? И в гости к вам никакие старухи незнакомые не приезжали?

- Какие гости? – удивился Иван. – К нам соседи-то не заходили, а ты говоришь приезжал!

Ферапонт удивленно двинул бровями.

- Ишь ты, как оно в жизни-то складывается, а? Мда.

Помолчали.

- Ну, што? – поднялся Ферапонт. – Давай укладываться спать.

Он захрапел быстро, а у Ивана сна ни в одном глазу. Столько нового узнал, такое услышал, что в голове не мысли, а каша. Если взять рассказы деда Кондрата, дополнить их услышанным сегодня, то картина получится больно серая, мрачная. Заснуть Ивану удалось только под утро. А чуть забрезжил рассвет, Ферапонт уж поднял его.

- Вставай, Иван! – тряхнул он внука за плечо. – Скоро Василий подъедет, а нам с тобой ишо дельце одно обтолковать надо.

Пока Иван умывался, дед наполнил кружки молоком, нарезал крупными ломтями домашней выпечки хлеб, выставил чашку с мёдом. Молоко Иван выпил, а к хлебу и мёду не притронулся – есть не хотелось.

Вышли во двор. Сели у летней кухни на лавочку.

- У тя в соседях старуха Мельникова живёт, - негромко заговорил дед Ферапонт, - знаком с ей?

Иван удивлённо посмотрел на деда, – откуда он, живя от Комарово вдалеке, знает о какой-то старушонке и интересуется ей?

- Ну?

- Знаешь, кто она такая?

- В каком смысле?

- Кто она была до революции?

- А-а! – понимающе протянул Иван. – Так… болтал один старикашка…

- Ну-ка, ну-ка, што он там болтал?

То, что дед Ферапонт знает о Мельничихе, – удивительно, но ещё удивительнее то, что он, видимо, сильно ей интересуется. Почему? Зачем?

Иван поведал деду рассказ Андрея Клименского. Ферапонт слушал внука, не сводя с него глаз. Когда тот закончил, он встал, прошелся до крыльца и обратно. Разволновался.

Скрипнули ворота, и во двор вошла жена Игната.

- Уже вскочили? Не спится же вам. А я бы вот поспала, последнее время чо-то не высыпаюсь, да коров-то доить надо.

Прошла в кухню, взяла подойник и в загон.

- Ни черта ваш шорник не знает! – проговорил Ферапонт. – Верхушки пронюхал и радёхонек… А она, какого чёрта возвернулась туда, где каждая собака иё знает?.. Дура старая… А я раньше не ведал, што они комаровские… не ведал.

Последнее слово Ферапонт произнёс как-то тихо и задумчиво.

- Так ты её давно что ли знаешь? – спросил Иван.

Ферапонт сел.

- Знаю… давно. – И, чуть помолчав, добавил: – Хорошо знал.

Иван не знал, удивляться ему или нет? За последние дни он столько нового услышал, что голова кругом пошла. И вот последнее: как поп, живший безвылазно до двадцать седьмого года за два района от Комарово, мог познакомиться с богачкой Мельничихой? Тем более, что к тому времени она уже жила как мышь. А с двадцать седьмого года Ферапонту, судя по его рассказам, было не до знакомств – шкуру свою спасал. Нет, явно дед Мельничиху с кем-то путает. Свои сомнения Иван высказал вслух.

- Да нет, не путаюсь я, – не сразу отверг его сомнения Ферапонт. – Спознался я с ими незадолго до революции. На ярмарке то было… Оно как бы дружба даже промеж нас завелась. Во время НЭПа торговлю я их вёл и в городе, и по волости…

- Погоди, - перебил его Иван. – Клименский говорил, что с двадцатого она или даже с девятнадцатого жила в Комарово, а он, Мельников, сгинул?

Ферапонт хмыкнул.

- Дурак он, ваш Клименский, и слепой к тому ж. Где она жила, я не знал, а он, Григорий-то Феофаныч, в Кокшах жил, в халупе, под другой фамилией и именем. Бородищу отпустил, космы отрастил, староверцем для отводу глаз представлялся. До самого двадцать седьмого года я у ево доверенным был во всех ево делах. А потом… конец пришел НЭПу, я в бега пошёл, и он затих. Другой-то раз я к иму приехал годика через четыре. Жил он всё в той же халупе, но держался молодцом. Я тогда у иво спросил, где, мол, Устинья-то твоя? Наврал он мне: – не знаю, мол. А я ить понял, што живут они поврозь, штоб богатство сберечь!..

Из загона вышла жена Игната.

- Поглянь-ка, - обратилась она к Ферапонту, - какая у тебя Апрелюшка молодец: опять чуть ли не полное ведро дала молочка!

Ферапонт довольно улыбнулся. Дождавшись, когда сноха процедит молоко по крынкам и уйдёт, он продолжил разговор.

- Не поверил я тогда Григорию и правильно сделал. Никуда Устинья не пропала. Мы иё с Игнатом в городе на рынке в тридцать восьмом встретили. И он, Григорий, там же был. А потом, в войну, ишо сколь раз встречались. Всё хотел отследить, где она скрывается, да уж больно ушлая она баба. Так ловко уходила от меня, как лиса.

- А насчёт богатства правду говорил Клименский?

Ферапонт ухмыльнулся.

- Недоносок он, Клименский твой… То, што они богаты были, эт вся округа знала. Богатых тогда много было. И я считался богатым… Богатый богатому рознь. Для вашего Клименского и с тыщей мужик богатый. А Мельников… он хоть и второгильдейцем был, а по капиталам превосходил и первогильдейцев некоторых. Ежели перечислить всё, што у иво было, то не хватит пальцев на руках и ногах. Во все волости руки запустил. Свои дела у ево были и в Барнауле, и в Камне, и в Кузнецке. Не единожды ходил за товаром и в Монголию. Один раз, говорили, даже в Китай сходил и вывез оттуда товару на триста тыщ без малого! Вот… И пайщиком во многих делах он был: в лесопильном, в этом… как ево… по электричеству. Щас-то уж всего и не припомнишь. Я думаю, весь капитал ево миллион с гаком был… не меньше… Кабы не переворот этот проклятый, так я бы при ево поддержке тоже бы развернулся… Ох, ты! – спохватился Ферапонт и, подскочив с лавочки, проворно направился к курятнику. – Заговорились, и куриц забыл выпустить.

«Миллион с гаком? – подумал Иван. – Миллион понятно, а вот гак – сколько? И неужели всё это хранится у Мельничихи? Или какая-то часть у самого Мельникова?».

- Сам-то Мельников живой? – спросил вернувшегося от курятника Ферапонта.

- Помер. Мы когда сюда перебрались, осмотрелись и - к иму. Дай, думаю, навещу старого друга. Приехали, а он аккурат пред нашим приездом преставился. Ево сосед нас на могилку свёл. Спрашиваю: приезжал, мол, кто хоронить-то? «Нет, говорит, мы и закопали». Я тогда решил, што Мельничиха померла раньше, раз не явилась мужа хоронить. Игнат мой назвался дальним родственником покойного и перебрался жить в халупу Мельникову. Два года там прожил, перерыл всю землю на усадьбе – даже алтына медного не нашёл!.. Развалил халупу и домой вернулся… Я уж и думать перестал о Мельниковых капиталах, а тут Игнат прилетает, аж борода трясётся: «Видел, говорит, Мельничиху!». Посмеялся я над им. А он крестится: «Вот те, говорит, крест истинный – она! У людей, дескать, вызнал». Значит не померла… И капиталы, по-моему, при ей… А капиталы большие. – Повернув голову, посмотрел пристально Ивану в глаза. – Ежели нам их забрать, то до пятого колена в роскоши жить будем. Токо не упустить бы. Ты уж там поглядывай за ей в оба глаза.

Глава 23

В тот вечер, когда Игнат приходил к Ивану знакомиться, Тамара, ложась спать, спросила мужа:

- Командированный опять что-то предлагал?

- Да так, - отмахнулся Иван.

- Турнул бы его сразу, да и все дела, а то целый вечер лясы проточил, - посетовала Тамара. – Ему-то всё одно, где языком молоть, а у тебя время даром пролетело.

Иван промолчал. С одной стороны, ему хотелось поделиться с женой тем, что объявилась родня, а с другой – рановато, потому как сам ещё в это не верит. Всю жизнь он прожил с дедом и бабкой и больше никакой родни не знал. Он даже не помнит, чтоб в их доме произносилось слово – родня. И его душе родственные чувства незнакомы.

Возвращаясь из Октябрьского, Иван пытался осмыслить всё услышанное за последние дни. Но не получалось. Особую сумятицу в мысли вносил утренний разговор с дедом Ферапонтом о Мельничихе. Иван чувствовал, что дед ему выложил о Мельничихе не всё, что знает сам. Что-то утаил. Зачем и почему? Непонятно. Да и понимать не надо, не для чего. Ясно главное – драгоценности у Мельничихи есть. Это и хорошо, и плохо. Хорошо потому, что они есть, а плохо потому, что опять они покоя давать не будут. И нет даже мысли, как завладеть ими. Вдобавок ещё и конкуренты появились. А это совсем не хорошо. Делиться драгоценностями Иван ни с кем не собирался.

Вечером дома в надежде, что Тамара поможет выстроить в нужный ряд мысли и найти ответы на вопросы, Иван поведал ей об объявившейся родне и подробно пересказал утренний разговор с дедом Ферапонтом. Тамара выслушала, не перебивая и сосредоточенно.

- Да, - произнесла она задумчиво, когда Иван закончил рассказ. – Непонятно как-то получается. Родня, с их слов, они вроде близкая, а что-то не похоже… Сами боялись объявиться, понятно, но к себе-то могли позвать. А так, почти сорок лет ни слуху ни духу. А сейчас объявились, к себе зазывают, тайны рассказывают. Думаю, неспроста это. И про Мельничиху – может ли такое быть, чтоб купец-миллионщик взял к себе в доверенные попа? У него что доверенного получше не нашлось? Ведь он, Ферапонт, в торговле, я думаю, ни в зуб ногой. Кадилом махая, торговать не научишься. Нет, Вань, водит он, старая ряса, тебя за нос, а вот для чего – не пойму. Мой совет: не надо с ними знаться. А к Мельничихину кладу мы и сами подберёмся. Только вот дождёмся, когда она приболеет, и тут я её так окружу, что она сама подпишет нам свою усадьбу вместе со всем, что напрятано. От заботы и внимания у любого душа оттает.

Спокойствие и уверенность Тамары передались и Ивану. И план подобрать к соседской душе ключ во время болезни тоже понравился.

«Вот видишь, - сказал себе Иван, – не зря с Тамаркой поделился. Умная она у меня бабёнка».

Но ждать, когда Мельничиха заболеет, он не стал. Терпения не хватило. Через несколько дней тайком от жены он решил повторить попытку купить у соседки дом.

Отправившись на обед раньше времени, он смело, не как в первый раз, остановил коня у ворот Мельничихи, набросил на штакетину удила. Стучать в ворота и ждать, когда хозяйка соизволит подойти, он тоже не стал. Подпрыгнул, подтянулся на воротах, сбросил кнутовищем крючок и уверенно, как к себе домой, вошёл в ограду. Собачонка подняла истошный лай.

«Кость те в дышло!» - ругнулся Иван и топнул на собачонку. Та залилась ещё истошней. Подойдя к крыльцу, Иван шугнул остервеневшую собачонку и быстро поднялся по ступенькам. В это мгновение дверь, как показалось Ивану, резко распахнулась, и из полумрака сеней выступила Мельничиха. Иван, увидев её, невольно вздрогнул и чуть отступил.

На Мельничихе всё та же одежда: чёрный платок, тёмная безрукавка, чёрное, длинною до пят платье и фартук.

При появлении старухи в душе Ивана, как и в первый его приход к ней стало неуютно.

Следом за хозяйкой вышла кошка. Закрыв за собой дверь, Мельничиха цыкнула на собачонку, и та послушно умолкла.

Уверенность в лёгком разговоре с соседкой у Ивана исчезла. И даже промелькнула искра сожаления, что пришёл. Но отступать было поздно.

- Здоровьица тебе, Устинья Кондратьевна! – сказать хотел весело, непринужденно, а получилось как-то неестественно, и голос ни с того ни с сего вдруг осип.

Мельничиха смотрела пристально, вприщур. На приветствие не ответила. Иван, когда собирался к ней, и потом, в пути, мысленно не единожды прокрутил предстоящий разговор. И он у него получался добрый, ровный и с нужным концом. Он даже представлял, как Тамара обрадуется его удачной сделке. Он сам не знает почему, но уверенность у него была полная, что как он думает, так всё и выйдет. Ан нет, не вышло. Сам себе он удивился – в жизни у него ни разу не было, чтоб он перед кем-то терялся, избегал чьёго-то взгляда. С любым человеком держался смело и с достоинством. А тут перед какой-то старушонкой и голос пропадает, и в глаза ей посмотреть сил нет. Колдунья она, не иначе, потому с ним такое и творится. Сгоряча даже мысль мелькнула, хряпнуть её кулаком между глаз, чтоб не щурилась и не уставлялась.

- Собачонка-то у вас маленькая, а злющая – спасу нет! – пробормотал Иван, чтоб прервать наступившее неловкое молчание.

- Зачем пришёл? – тихо, но властно спросила Мельничиха.

Иван помедлил малость, прикидывая, стоит ли начинать разговор, решил: раз пришёл, то стоит. Потерять он ничего не потеряет, и рубль за спрос не возьмут.

- Да всё по тому же делу я. Может, сторгуемся по дому-то, а? Назовите свою цену.

- А чево эт тебе мой дом-то так загорелся?

- Приглянулся и всё.

Мельничиха улыбнулась.

- Чем эт тебе гнилушка приглянулась? Ему ить, домику-то, поболей годков, чем мне. Не ноне, так завтра завалится. И сараюшка, и банька с кухонькой, сам видишь, всё светится. К чему тебе труху за деньги брать?

- Ничего не старьё, - не сдавался Иван. – Годков с десяток, а то и больше послужит ещё. А там помаленьку и обновимся. Самое главное – земля. Ухоженная она у вас, удобренная.

Мельничиха покачала головой.

- Неправду говоришь. Глаза-то, ишь, не знаешь куда деть, знать, нечистая на душе мешает. – И, подшагнув к Ивану вплотную, зло зашипела ему в лицо: – Ну-ка, ступай со двора! И штоб ноги твоей тут больше не было!.. Варнак!.. Забегал, дом иму приглянулся! Пошёл!

Ивану стало не по себе, он попятился, оступился и упал с крыльца. Из будки тут же выскочила собачонка и чуть не укусила его. Быстро вскочив, Иван изловчился и поддел собачонку ногой так, что она подлетела над землёй, взвизгнула и шлёпнулась у конуры.

- Ты што творишь?! – взревела Мельничиха и проворно стала спускаться с крыльца.

Иван поспешил к воротам.

- Ну, ведьма старая, - прорычал он, обернувшись, - теперь-то я тебе устрою райскую жизнь!

Но старуха на него не обращала внимания. Склонившись над собачонкой, она гладила её и что-то тихо и ласково говорила ей.

Остаток дня у Ивана прошёл ни к чёрту. На душе пакостно – хуже не бывает. Он даже не стал заезжать домой обедать. Сразу от Мельничихиных ворот и - на работу. В душе у него кипела злость, и в голове бурлили планы, как наказать старуху: спалить дом, оглоушить саму по черепу, сравнять усадьбу с землёй – всё готов был сделать в эту минуту Иван, но понимал, что всё это несерьёзно как-то, не принесёт удовлетворения. Сознание этого только добавляло злости. И её куда-то или на кого-то нужно было вылить. Огрев коня и несколько коров черенком вил, Иван почувствовал, как на душе немного полегчало. Но это капля в море. И чтобы не сорваться на кого-нибудь из людей, Иван старался держаться уединённо. Вечером он не стал торопиться домой: почистил сарай, раздал корм коровам, подлил воды. Обошёл все привязи, подправил ворота в тамбуре. Искал любое дело, лишь бы подольше побыть на работе.

Домой он пришёл уже в сумерках. Сыновья с соседскими ребятишками играли на улице в «попа - гоняло». Тамара сепарировала молоко в летней кухне.

Иван молча распряг коня, стреножил его и выпустил на луг. Умылся и пошёл к столу. Той злости, что снедала с самого обеда, уже не было, но всё равно разговаривать ни с кем не хотелось. На удивление и Тамара разговор не заводила. На неё это было непохоже. Обычно, лишь только он появлялся с работы, она заговаривала первой. А сегодня молчит. Глянула на Ивана мельком, когда он вошёл, и снова всё внимание на свои дела. Такое поведение жены он списал на своё настроение: увидела Тамара, что он мрачный, поняла, что не до разговоров ему, и не лезет. Молодец.

Сняв сковородку с плиты, Тамара вышла на улицу, крикнула сыновей:

- Витя! Саша! Идите ужинать!

Дети, а за ними заметно подросший щенок Чук шумно ворвались в кухню. Смех, лай, сдвигание табуреток.

- Куда за стол с грязными руками?! – прикрикнула Тамара на детей, и те, толкаясь, поспешили к рукомойнику.

Весь ужин слышно было только детей, Тамара с Иваном ели молча. Это было непривычно. Обычно за ужином они обсуждали деревенские новости, домашние дела или планы на следующий день.

Молчание между ними продолжалось и после ужина. Уже в кровати, когда Тамара погасила свет и легла рядом, Иван не выдержал.

- Ты что сегодня язык проглотила, молчишь-то? – сердито спросил он.

- Ты к Мельничихе зачем опять ходил? – в свою очередь спросила Тамара.

В голосе жены Ивану послышались и укор, и злость. Он поднялся на локте.

- Ты откуда про это знаешь?

- Ведь мы с тобой всё обговорили, порешили, как и что, - продолжала Тамара, пропустив вопрос мужа. – Так ты нет, как маленький, взял попёрся опять к ней. Какого лешего с ней разговаривать? Ведь ещё в тот раз было понятно, что не продаст она дом. Тут надо по-другому, и мы порешили как. А ты всё испортил.

Иван растерялся. Одиннадцатый год живут они с Тамарой, и ни разу он не слышал от неё не то что злого слова, а даже сердитого. А сейчас вдруг отчитывает, как мальчишку. И ему в какой-то мере стало даже неловко.

- Ну… Это… попробовать хотел, - проговорил он как можно миролюбивей.

Тамара вздохнула.

- Вань, ты прям как ребёнок! – голос жены стал мягче и теплей. – Попробовать, - беззлобно передразнила она его. - После твоего пробования она нас теперь близ ограды не пустит.

- С чего это ты взяла?

- Да с того… Не успела я во двор зайти, как она из своего огорода через забор такой хай подняла, хоть святых выноси!

- Что она там наорала?

- Что, что… что ты приходил, с домом привязывался… А собачонку-то зачем поддел?

- Так она ж меня чуть не цапнула!

- О-хо-хо! – выдохнула Тамара. – Ну ты и впрямь дитё… Она говорит, если собачонка сдохнет, то она пойдёт в милицию жаловаться… Да и бабки, Аксинья с Марей, тебя наверняка видели. Разговаривали-то хоть в доме ли в кухне?

Иван лёг и, немного помолчав, пробурчал:

- На крылечке.

- Ну вот, - с досадой произнесла Тамара, - я так и знала: у всей деревни на виду! Теперь так возьмутся косточки мыть, хоть уезжай!.. Ох, Ваня, Ваня!

Иван молчал. А что он может сказать? Он сам прекрасно понимает, что испортил задуманный Тамарой план. Будь он неладен этот клад, если он, конечно, есть.

Глава 24

Собачонка у Мельничихи не то оттого, что её пнул Иван, не то ещё от чего-то, но сдохла через несколько дней. Проходя мимо её двора, Иван заметил на стене кухни на гвоздике цепь с ошейником. И ходила ли Мельничиха к участковому – неизвестно. Тот к Ивану не приходил и к себе не вызывал. Иван, конечно, переживал, ругал себя, но что сделано, то сделано, назад не воротишь. А тут ещё Алексей Дорохов, сосед, с Шуркой-Кунычем керосину подлили: Иван поехал домой на обед, а они стояли у конюховки. Иван как всегда поздоровался и, не останавливаясь, дальше. Но Алексей окликнул его.

- Иван Петрович! Обожди-ка.

Иван натянул вожжи, остановил коня. Мужики подошли.

- Слушай, Петрович, - заговорил Дорохов, и Иван уловил от него свежий запах самогона, - тут народ бает, што ты у Мельничихи халупу торгуешь?

Ивана аж в жар бросило.

«Ну, началось!», - подумал он.

- Это кто ж такую хренотень порет? – как можно спокойнее и безразличнее спросил он. – На кой ляд мне её курятник?

- Дык, это все говорят: и тётка Аксинья, и тёща моя, даже вон Таня Ромочкина и та говорит. Мол, деньги ты ей большие сулишь…

- Коли хочется народу побрехать, так пусть брешут! – перебил его Иван. – А мне их брехню слушать недосуг.

- А может, ты не дом торговать к ней ходил, а про клад с миллионами выспрашивал? – сказал Шурка-Куныч и широко улыбнулся.

- Про какой клад? – попытался изобразить удивление Иван, да, видимо, плохо получилось.

Тут и Дорохов улыбнулся.

- Ты что, Иван Петрович, и взаправду Клименскому поверил? Он хошь мужик и серьёзный, да иной раз любит утку подпустить для красного словца.

- Да нет, Алексей, - повернулся к Дорохову Шурка, - не поверил Петрович Клименскому, а потому и пошёл к Мельничихе, штоб самому прощупать её. Верно, Петрович?

- Да ну вас к лешему! – отмахнулся Иван и понукнул коня.

У Тамары, оказывается, тоже интересовались: действительно ли они торгуют у Мельничихи дом? Тамара округляла глаза и делала вид, что искренне удивлена такому слуху. Хотя прекрасно понимала – народ не обманешь, он знает – дыму без огня не бывает. И Ивану опять приходилось выслушивать укоры жены из-за своей необдуманной спешки. Провалился бы этот клад в тартарары вместе с Мельничихой! Только началась спокойная жизнь, с людьми сошёлся, место хорошее обжил, на работе отношения сложились лучше некуда, и на тебе – опять попал народу на язык! А теперь всё, до конца дней будут мусолить этот слух и обсмеивать его, Ивана, в спину. Сам себе жизнь попортил. Нет, это нечистая занесла его в тот раз в конюховку послушать Клименского. Теперь хоть по новой съезжай куда-нибудь.

Дед Ферапонт заявился к Корнеевым в декабре, после Юрьева дня. Приходит Тамара домой с работы, а там с детьми возится незнакомый старик. Она, конечно, сразу догадалась, кто это. Иван говорил, что дед сулился приехать, и описал его так хорошо, что трудно не узнать. Ферапонт обрадовался жене внука как родной – обнял, расцеловал в обе щёки. Тамаре даже как-то неловко сделалось: совсем незнакомые люди, и вдруг такие нежности, такая радость.

Отправив Витьку за отцом, чтоб тот не задерживался на работе, а пораньше шёл домой, она принялась быстро готовить ужин. Ферапонт не умолкал ни на минуту: то восхищался правнуками, то уютом дома, не забывая при этом подчеркнуть, что уют в доме стоит только благодаря ей, Тамаре. Похвала Тамаре была приятна, и она смущённо улыбалась.

- Ты ить, - говорил Ферапонт, – по хозяйской-то части, вижу, прям как Арина – дочь моя, мать Ивана. Та тоже была мастерица на все руки. За какое дело ни примется, всё у иё ладилось. И любила, штобыть в доме завсегда был порядок и чистота. Матери, жене-то моей, до замужества была по дому первой помощницей. Корней с Ульяной тоже на иё нарадоваться не могли. Редко ить бывает, штоб один человек был и лицом пригож, и с душой, и с умом, и на руки мастер. Редко. Вот и ты такая же. Повезло Ивану. Пара вы с им, как два голубка.

За отцом Витька сбегал быстро. У Тамары ещё щи только закипели, а они уже дома.

Ивана Ферапонт встретил так же, как Тамару, – радостно, с поцелуями. Не упустил момент и Витьку потрепать по макушке.

- Што, Витушка, промёрз, пока за отцом-то бегал?

- Не-а! – бодро ответил Витька.

Дед ему явно нравился.

- Ну и молодцом! Зима-то нынче крепкая будет, ишо успеете, намёрзнетесь.

- Откуда знаешь, что крепкая? – снимая полушубок, спросил Иван ради поддержания разговора.

- Вчера Юрьев день был, так в этот день старики всю жизнь ходят к колодцам и по им узнают, какая зима будет, тёплая иль морозная да вьюжная.

- Это как? - спросила Тамара. – Что-то я ни разу такого не слыхала.

Ферапонт улыбнулся и как бы осуждающе покачал головой.

- И ты не знаешь? – спросил Ивана. – Дед с бабкой не ходили к колодцу?

- Может, и ходили, да только мне не говорили зачем.

- Деда, - подскочили к Ферапонту Витька с Сашей, - расскажи, как это делать!

Ферапонт приобнял ребятишек.

- Слушайте. И мамка с папкой пускай тоже послушают, сгодится поди. В Юрьев день по утру, перед самым восходом солнышка, надо подойти к колодцу, склониться в ево ухом и прислушаться: ежели в колодце тихо – вода не волнуется, то будет зима мягкая. Не будет Мороз Иваныч за нос щипать да дом по углам щёлкать. И буранов особливо больших не будет. Ну, а коли всплески услышишь в колодце, аль другие какие шумы, то быть зиме морозной и вьюжной.

Дети слушали деда заворожённо, ждали от него рассказа необыкновенного, с чудесами или, по крайней мере, чего-то такого, отчего у них дыхание сопрёт. И после окончания рассказа они ещё некоторое мгновение смотрели на него с надеждой, что ещё не всё он сказал и сейчас выдаст то, чего они и ждут. Но надежды их не сбылись. Дед переключился на разговор со взрослыми.

- И всё?! – удивлённо спросил Витька, дёрнув деда за рукав.

- Всё, - подтвердил Ферапонт.

- У-у! – разочаровано протянул Витька.

Иван был хмурый и немного растерянный – приезд деда Ферапонта его озадачил. Ни разу в жизни ему не приходилось встречать у себя дома гостей. Куда его садить? Чем потчевать? Кто его знает! Но это полбеды. Главное, куда спать уложить: кровати две – на одной спит он с Тамарой, на другой - дети. Не хочется постороннего человека класть на свою кровать, но и на полу гостю не стелют – нехорошо.

Ужин за разговорами да самогонкой затянулся до полуночи. Собеседником дед оказался интересным: на любую тему поддерживал разговор. А о своей молодости и житье-бытье до прихода советской власти мог, видимо, вещать часами без остановки. Тамара попервости внутренне не приняла гостя, но вскоре потеплела к нему и стала разговаривать с ним с охотой и ещё с большей охотой слушать.

Спать дед Ферапонт, к радости Корнеевых, на их кровати отказался категорически.

- Шибко жарко у вас натоплено, - сказал он, вытирая полотенцем раскрасневшееся потное лицо, - не усну я на койке-то, а вот на полу в самый раз. Дома-то я раз в день топлю и то так, полберемя, не боле, уходит. А у вас жарко. Оно и понятно – дети, а они тепло любят.

И уснул так же, как дома: едва свет погасили, он захрапел.

Уезжал Ферапонт на следующий день сразу после обеда. Иван провожал его один.

- Видел я Мельничиху-то, - заговорил Ферапонт на улице, - она это. Я ить, по чести-то сказать, пока сам не увидел, всё сомневался, што она это. Думал, обмишурился Игнат. Она ить, Мельничиха-то, постарей меня на несколько годков, и я думал, што нету уж иё в живых, ан нет, бегает ишо, ядрёная… крепкая порода.

«Эге! – подумал Иван. – Так, стало быть, ты не меня попроведовать припёрся за сорок вёрст по морозу, а убедиться, та ли тут Мельничиха живёт. Надо же, а?! Вон как хочется её сундучок заграбастать, что и мороз нипочём. Жадён старик, жадён. Пора уж отходную заказывать, а он всё за деньгами бегает!».

Слушая деда, Иван поглядывал на него и поражался переменам, произошедшим в нём с минуты выхода из дома. Там с правнуками и Тамарой он был весёлый, ласковый, и в голосе сплошная доброта. Сейчас же его как подменили: лицо суровое, глаза прищуренные, взгляд колючий, голос твёрдый и властный.

- Так, может, зайдём к ней? – предложил Иван. – Если у вас были хорошие и деловые отношения то…

- Нет! – резко прервал его Ферапонт. – Ни к чему ей меня видеть… Сколь годов прошло… Лучше не надо.

- Может, оно и правильно, - согласился Иван, - у неё от старости-то ум за разум зашёл.

А про себя подумал: «Раз дед не хочет с ней видеться, значит, боится спугнуть Мельничиху, обнаружив себя. И не доверяла, знать, она ему… Мутит он что-то, старый ладанник!».

- Почём знаешь?

- Да, - сник сразу Иван, - был тут случай…

- Какой? – насторожился Ферапонт и, остановившись, попытался заглянуть Ивану в глаза.

Иван было замялся, говорить деду или нет о второй и тоже не увенчавшейся успехом попытке купить у Мельничихи дом. Потом решил: «А что здесь такого?». И рассказал.

- Эт ты зря эдак, - расстроенно произнёс Ферапонт, выслушав его. – Спугнул ты иё. Она ить теперь может так вильнуть, што… - озадаченно почесав в бороде, он тяжело вздохнул и посмотрел на дом Мельничихи. – И на што она эдакие капиталы хоронит? С собой на тот свет што ли собралась их утащить?

«А тебе-то они зачем? – ухмыльнулся про себя Иван. – Тебе самому к девятому десятку подходит, а всё к деньжищам лапы тянешь, как будто вся жизнь впереди».

- Спугнул ты иё… спугнул… ну, да ладно, пошли.

Снег под ногами похрустывал громко и сердито. Погода стояла хорошая: солнце, морозец и ни ветриночки. С опушки леса с визгом и смехом каталась на лыжах ребятня. От реки к дому с полными вёдрами воды, как кралась, маленькими шажками шла бабка Аксинья.

Немного не доходя до бригады, Ферапонт остановился и, подведя к Ивановой груди толстый, с длинным ногтем указательный палец, наказал:

- Теперь бди за старухой пуще прежнего. И дённо и нощно не спускай с иё глаз. А то, не приведи Господь, бросит свою халупу, не велика ценность, и умотает куда-нибудь с капиталом. Не сыскать нам иё потом. Уж следы-то она умеет заметать, што та лиса.

- Да ну, - засомневался Иван, - никуда она отсюда не побежит. Костьми уж вросла в свой двор.

Дома разговоров только и было, что о деде Ферапонте. Витьке с Сашкой он сильно полюбился: добрый, игривый и конфеток целый кулёк привёз. Тамаре дед тоже понравился.

- Но приезжал-то он не к нам, – высказала она догадку, когда уложили детей спать. – Про Мельничиху разведать. Так? – спросила мужа, глядя ему в глаза.

Иван улыбнулся.

- Ты молодец! Не в бровь, а в глаз! Я и то не сразу допетрил. А ты молодец.

После Нового года в Комарово на заготовку леса снова приехал Игнат. Правда Корнеевым своим присутствием он не докучал: пришёл один раз, побеседовал, поужинал, выспросил как бы между делом о Мельничихе и ушёл. И всё, больше за всю вахту не появлялся. В следующие месяца так же – придёт в день приезда, разузнает, как, что соседка, и уходит. Иван ради приличия предлагал ему остаться ночевать, но Игнат всякий раз благодарил и уходил в барак.

Если Игнату с Ферапонтом, по всей видимости, не давал покоя только капитал Мельничихи, то Ивану, помимо капитала соседки, не давали покоя сами Игнат с Ферапонтом. Что у них за планы на Мельничихин сундучок? Как они хотят его заполучить? Для Ивана это тайна. Раза два он пытался заговорить по этим вопросам с Игнатом, но тот резко переводил разговор на другие темы. Ивана это злило. Ну, что это за дела?! Получается: следить за Мельничихой и докладывать о слежке он должен, а вот знать план завладения капиталом – нет! Странно как-то получается. Непонятно. А делить как будут – на троих? Но, судя по тому, в какой тайне от Ивана они держат план операции, они с ним делиться вообще не собираются. Ни фига себе, родственничков Бог послал.

«Интересно, сколько у неё капиталу? – часто размышлял Иван. – Ферапонт сказал: миллион с гаком. Ну, это по тем временам. А по нынешним? – И озадаченно чесал затылок. – Чёрт его знает!.. Ну, пускай будет тысяч сто. На троих – по тридцать три с копейками… Неплохо… А если пополам? По пятьдесят… Это уж лучше. Но они не согласятся на такой расклад. Загорланят, что семьи разные… А как я узнаю, сколько в сундуке было? Они ведь сразу упрут его к себе, в Октябрьский. Заставить их делить тут…».

От таких дум ум вставал нараскоряку. И нервы натягивались. Побарахтался Иван со своими мыслями, да и выложил их Тамаре. А у той, как всегда, всё уже было продумано.

- А что тут голову ломать? Надо забирать у неё все её накопления самим и все дела, – спокойно высказала Тамара.

Иван от такого простого совета аж оторопел.

- Как?

- Да хоть как. В милицию она жаловаться не побежит. Потому как её саму там возьмут за задницу, и помирать ей придётся тогда в тюрьме. А делиться с Серовыми… - Тамара замялась. – Не знаю… мутные они какие-то. Добром с ними дело не сладить… обманут они или еще что-нибудь. Я думаю, надо одним это дело обстряпывать. Но прежде надо съехать отсюда.

«Вот тебе и баба!» - подумал Иван, а вслух спросил:

- Легко сказать, да ведь мы уж пробовали сами обстряпать и вляпались.

Тамара посмотрела на мужа каким-то странным, непонятным взглядом.

- Ты же у меня мужик, вот ты и думай. А ждать, когда она помрёт или когда сама выложит богатства на стол, дураком надо быть круглым. Не выложит она сама! А когда помрёт – одному Богу известно. Она может нас ещё с тобой переживёт. Да и толку-то, что помрёт раньше нас, искать-то где будем? Это что иголку в стогу сена. Надо вырывать у ней клад сейчас, пока она живая и в ясном уме. – И, немного подумав, добавила: – Это у нас шанс обеспечить детям жизнь, и если мы его не возьмём, то будут они так же, как мы, всю жизнь крутить коровам хвосты по колено в навозе да пластаться в огороде.

Рассуждения Тамары казались Ивану правильными. Тем более, что он сам так и думает – зачем делиться с кем-то, когда можно всё забрать себе? И насчёт обеспечения будущего детям Тамара тоже права. Если этот шанс упустить, то другого судьба уже не даст. И придётся сынам всю жизнь считать мятые рублишки. Хотя с большими деньгами тоже опасно – загребут в милицию за милую душу. Но это опять же как жить. Если сорить деньгами направо и налево, то, конечно, загребут, а если жить с умом, то до самого гроба в достатке будешь пребывать. А у них сейчас какой достаток? Конечно, обуты, одеты не хуже других. И сыты, слава Богу. Ну а придёт пора женить сыновей, на какие шиши им дома брать? Можно подкапливать по крохам, как другие делают, но это же не жизнь будет, а сплошная каторга. Почему так в жизни устроено несправедливо? Одни не напрягаются и живут как сыр в масле, другие гнут спину, рвут жилы, а толку – баран чихнул! Вон с Иваном служил Байрамов Низами, так ему родители ещё до армии дом купили, могли и от армии, говорил, откупить, в институт устроить, сам не захотел. А вот Иван хотел учиться и, будь возможность, учился бы и вышел бы в начальство. Да не получилось.

Несколько дней ломал Иван голову над разговором с Тамарой. Но вслух эту тему ни он, ни она не трогали. Лишь иногда поглядит Тамара на Ивана так, как будто хочет спросить, ну, решил что-нибудь? А что тут решать? Если уж властям Мельничиха свои накопления не отдала, то ему, Ивану, тем более не отдаст.

«С ней, - думал Иван, - можно договориться только одним способом». О нём он подумывал ещё с осени, но всё как-то так, вскользь, серьёзно за него не зацеплялся. И, если честно, боялся обдумывать его для того, чтоб применить. А вот теперь, подстёгиваемый злостью и желанием оказаться единовластным хозяином клада, стал обмозговывать тот способ плотно. Способ этот, на его взгляд, простой и надёжный – силой заставить старуху выложить укрытый капитал. С жалобой в милицию, как говорит Тамара, она не побежит. Что она там скажет? Пришёл и забрал все мои драгоценности? Сама же в тюрьму и попадёт или в дурдом отправят. Кто ей поверит? Рехнулась, скажут, мол, бабка на старости лет.

Для надёжности он поделился планом с Тамарой. Она одобрила, но для алиби снова предложила уехать из села.

- Далеко не поедем, - сказала она, - в Соколово. Тут шесть километров, и ты за ночь обернёшься.

Глава 25

Соколово больше Комарово раза в два. Как никак, а центральная усадьба совхоза. Тут и своя пекарня, хозмаг, спиртзавод, железная дорога, лесхоз, почта, больница и даже фотоателье есть. Одним словом, жизнь налажена половчей, чем в Комарово.

Дом Корнеевы, как и в Комарово, купили на краю села. Дом, дорога, а за ней сразу начинается лес. Так близко с лесом Иван ещё не жил. С одной стороны, вроде как и интересно, а с другой как-то непривычно, с наступлением ночи даже жутковато становится. Прильнёшь к оконному стеклу, а за ним чёрная стена леса.

Дом в Соколово купили в конце апреля, но с переездом не спешили – ждали, пока Витя не отучится. Первыми из Комарово уехали Тамара с Сашей, чтоб огород засадить. Иван с Витей перебрались из Комарово в начале июня.

Сильно неохота было Ивану покидать Комарово. По душе оно ему пришлось и местом, и народом. Прожил в нём всего три года, а чувство такое, как будто родился тут. Но надо съехать, надо. Для себя он решил, что вернётся сюда обязательно. Вот только обстряпает дело с Мельничихой и вернётся.

От Серовых – Ферапонта и Игната, да и от комаровцев тоже, переезд держали в секрете.

- Вот диву дастся Игнат, когда придёт, а тут живут другие люди! – сказал Иван, отъезжая от комаровского дома, и улыбнулся, представив удивлённого дядьку.

Обустраиваться на новом месте так, как обустраивался в Комарово, Иван не стал. Для чего, если собрался жить здесь временно. На работу устроился в лесхоз – рядом с домом, да и дровишки бесплатно. Но это всё были мысли побочные и дела второстепенные. Главное, чем он сейчас поглощён, это детальное продумывание ограбления Мельничихи. Надо всё просчитать и продумать до самых мелочей, чтоб не произошло, не дай Бог, какого-то сбоя. Вопрос серьёзный, на карту поставлены в случае неудачи – свобода, а при успехе - обеспеченность жизни детей и себя. Ведь ему самому-то всего тридцать семь лет, можно сказать, жизнь только начинается. Так что, думай, Ваня, думай!

Наведаться к бывшей соседке Иван, посоветовавшись с Тамарой, решил месяца через три. Хотя готов был хоть сегодня, чего ждать-то? Вдруг Мельничиха окочурится, и тогда все хлопоты и заботы зазря. Или того хуже – Серовы, когда узнают, что Иван съехал, сразу допрут, что к чему, и первыми тукнутся к Мельничихе. И он, может, останется ни с чем. А Тамара не велит спешить, надо, говорит, чтоб всё улеглось, чтоб стерлась память у комаровских о них. Иван с ней согласился, но ожидание для него хуже огня под задним местом. Прометавшись несколько дней, он решил: «Нет, всё, медлить нельзя!». И решил навестить бывшую соседку в первую дождливую ночь. Но госпожа Судьба почему-то отодвинула его визит к Мельничихе. Вся вторая половина июня простояла жаркая, а когда погода стала кукситься и вот-вот должна была расплакаться, Иван подвихнул на работе ногу, да так сильно, что пришлось месяц просидеть дома. Ох и поругался же он в сердцах. Всем досталось: и лесхозу, и небесам, и Мельничихе. Последней так особенно. И жару, и вывих ноги Иван приписывал её ведьмовским проискам.

В канун первого августовского Спаса с самого утра заморосил дождь. Иван заволновался. Нога зажила, и можно было приступать к выполнению задуманного плана.

«Хоть бы к вечеру разошёлся пошибче!» - подумал он.

Целый день дождь то крапал, то утихал, а ближе к вечеру небо заволокло тучами, и дождь стал набирать силу. Иван места себе не находил – метался по кухне, выходил на улицу, обошёл все постройки. Тамара смотрела на него, смотрела и, дождавшись, когда дети уйдут в дом, сказала:

- Если боишься, то не езди.

- Да ну тя! – раздражённо отмахнулся Иван. – Чо я должен бояться-то? Просто… это… ну… - и, не найдя подходящего слова, покрутил у груди кулаком.

- Ну, так я тебе и говорю: если душа не лежит, противится, то не езди.

А Иван и сам понять не мог: противится его душа или нет? Всего скорей нет. А волнение, так это просто перед необычным делом. Забирать у человека его сбережения, да ещё силком, дело неприятное, особенно, когда это приходится делать впервой.

Дождавшись темноты и выждав, когда соседи погасят свет, Иван оседлал коня и, стараясь не шумнуть, выехал со двора. В Комарово он поехал не дорогой, а напрямую, полем – короче и неприметней. Оно, конечно, можно бы и дорогой, все-таки ночь, погода ненастная, навряд ли кто встретится, но, как говорится: бережёного Бог бережёт.

В Комарово, привязав коня к черёмухе за огородом бабки Аксиньи, Иван прокрался вдоль изгороди к дороге и замер, напряжённо всматриваясь в мглу. С неба усердно сыпал дождь. На расстоянии пяти-шести шагов ещё что-то можно было различить, а вот дальше уже ни зги. От волнения дыхание сбилось, во всём теле мелкая дрожь. Неоднократно, как выехал из дома, мелькала предательская мыслишка: «Может, махнуть рукой на проклятую старуху да вернуться домой?»

Но не махнул и не вернулся.

Ивану показалось, что стоял он во тьме долго. Глубоким вдохом перевёл дыхание и, слегка пригнувшись и озираясь, прокрался к дому Мельничихи. У ворот замер, и в голове мелькнуло: «А вдруг собачонку завела?» Постоял, раздумывая, как узнать, есть ли собачонка? Потом мысленно махнул рукой: есть, ну пусть, если и загавкает, всё одно, никто не услышит. Так же крадучись пробрался к крыльцу. Присел. Сараюшка, кухня с баней чернели в темноте, казалось, зловеще. Волнение усилилось, сердце билось необычайно сильно, и в висках пульсировало.

«Надо было взять с собой самогонки, - подумал Иван, - щас бы глотнул, и всё нормально».

К торцу дома приставлена лестница, ведущая на чердак. Через него Иван планировал проникнуть в сени, а оттуда в дом. Он надеялся, что запирает Мельничиха только сенную дверь, а избяная открыта. Ну, а если нет, то… там будет видно.

Осторожно поднявшись по лестнице, нашарил вертушку дверцы чердака, повернул и тихонько, за кромку, потянул дверцу. Та отворилась без малейшего скрипа. Забравшись на чердак и прикрыв за собой дверцу, Иван слегка трясущейся рукой достал и включил фонарик. Лаз с чердака в сени, как и предполагал Иван, имелся. Небольшой, но пролезть человеку средней комплекции можно. Подобравшись к лазу, Иван просунулся в него по грудь и посветил в сени. Сенная дверь заперта на крючок и на засов. Сердце, казалось, бьется у самого горла. Иван лег рядом с лазом, закрыл глаза и попытался себя успокоить. Немного получилось. Сдерживая дыхание, он спустился в сени. Домик невысокий, а потому спустился легко, но о пол сапоги всё-таки стукнули. Негромко, но ему показалось, как гром небесный. Замер. Промелькнула мысль, что Мельничиха услышала, сейчас вскочит и рёв поднимет. Но за дверью в доме тишина. Восстанавливая сбившееся от волнения дыхание, Иван несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Вроде помогло. Мысленно перекрестившись, он включил фонарик и, взявшись за ручку двери, резко дёрнул её. Дверь оказалась не заперта. Заскочив в дом, Иван сразу в поисках хозяйки заскользил лучом фонарика по комнате. Кровать, на которой спала Мельничиха, стояла в левом переднем углу комнаты. Шум разбудил её и, откинув одеяло, она села на кровати, рукой прикрываясь от луча света.

Иван, громыхая сапогами, подскочил к ней, светя фонарём в лицо, левой рукой схватил за горло и повалил на кровать. И вдруг произошло то, чего он никак не ожидал: Мельничиха оказала сопротивление и притом так сильно, что Иван на какое-то мгновение даже растерялся. Она схватила его за руку, резко оторвала её от своей шеи, качнулась всем телом в другую сторону, толкнула Ивана ногами, проворно вскочила с кровати и метнулась из дома. Иван пришёл в себя, когда старуха уже была на пороге. Догнав её у сенной двери, он сзади обхватил её одной рукой за шею, прижал к себе и поволок в дом. Мельничиха проявила завидную силу и энергию. Изловчившись, она сорвала с Ивана фуражку и, схватив его за волосы, потянула книзу. Неожиданное сопротивление, боль от тяги за волосы вогнали Ивана в панику, и он стал терять силы. Это только усилило страх. И он, сдавив старушечью шею изо всех сил, крутанул бедром, повалил Мельничиху на пол. Старуха захрипела, руки её ослабли, и вскоре она обмякла. Иван ослабил хватку, но, тяжело дыша, продолжал придавливать собой жертву к полу. Потом он встал рядом с ней на колени и посветил на неё. Скрутившаяся рубаха, растрепанные жиденькие седые волосы, тощие руки и ноги – всё это вызвало у Ивана отвращение и страх. В скрюченных пальцах Мельничихи он заметил небольшой пучок волос.

«Вырвала-таки ведьма!» - зло подумал он.

Переведя дыхание, Иван перевернул старуху на спину и всмотрелся в её лицо: бледное, в мелких морщинах, рот приоткрыт, нос большой мясистый, глаза ввалившиеся.

Ивану стало жутко. Он встал, отступил от старухи.

«Неужто удавил? – подумал рассеянно. – И чо теперь делать?».

Выключил фонарик и тут же снова его включил. В темноте оставаться страшно. Мелькнула мысль послушать у Мельничихи дыхание или пощупать пульс, но склоняться над ней и тем более трогать её неприятно и, если честно, страшновато. Но надо. Иван склонился и брезгливо взял старуху за запястье. Не сразу, но нащупать слабо бьющую артерию удалось.

«Жива!» - с облегчением подумал Иван и тут же спохватился: пока она не пришла в себя, надо связать её, а то потом опять придётся барахтаться.

Ноги связал полотенцем, а руки платком. Поднялся, вытер пот со лба и принялся шарить лучом по избе: обстановка старая: стол, две табуретки, стул, слева по стене буфет, у двери рукомойник, короткая лавка. В углу на табуретке ведро, наверное, с водой, ручка ковша торчит. Правый угол от двери занимает печь. Над дверью полати. В левом переднем углу взборомошканная кровать. Шагнул за печь и увидел то, что желал увидеть – сундук, добротный, опоясанный железными полосами, с висячим замком. На сундуке прялка с веретеном. Быстро подойдя к сундуку, попытался сорвать замок – не получилось, всё сделано на совесть. Иван метнулся к печи, схватил клюку и попробовал ей свернуть замок. Бесполезно – согнул клюку в дугу, а замку хоть бы хны. Такая прочность сундука только усилила уверенность, что в нём что-то есть. Но чем, чем сорвать замок!? Выскочил в сени. В углу луч фонарика высветил топор. С третьего удара замок слетел. Но старания были напрасны – в сундуке кроме одежды и отрезков материи ничего не было. Иван не поверил. Перешарил на второй раз – ничего! Осмотрел стенки сундука, простукал – ничего! В порыве злости Иван рубанул топором в дно сундука. Где искать заветный сундучок с драгоценностями? В буфете? Нет, это точно. Кровать? Тем более. В подполе или на улице. Надо приводить в чувство Мельничиху и выспрашивать у неё, где сбережения. Самому не найти.

Он прошел к ведру с водой, зачерпнул ковшом и тонкой струйкой вылил старухе на голову. Та медленно подняла веки. Смотреть ей в глаза Иван избегал.

- Ну что, очухалась? – он хотел спросить как можно грубее, но то ли от того, что весь вечер молчал, то ли от волнения проговорил как-то гундосо.

Кашлянул несколько раз, прочищая горло.

- Ну, вот и ладушки. Что очухалась… да ты глазищами-то не верти!.. Говори, где капиталы зарыла? Ну!

Теперь голос Ивана окреп, стал злым и требовательным.

Мельничиха пошевелила руками, ногами – поняла, что связанная. Отвернулась от фонаря. Иван пальцами взял её за подбородок, повернул лицом к себе.

- Ты вот что, ведьма, ты лучше не зли меня… говори, где сундучок?

- Какой? – тихо спросила Мельничиха, щурясь от света.

- А тот, в котором хранятся ваши, мельниковские, сбережения.

- Ты кто будешь-то?

Волнение у Ивана прошло, злость стала овладевать им всё больше и больше. Он лихорадочно принялся соображать, что бы сделать ей такого, чтоб ей стало нехорошо и она быстро выложила, где хранится сундучок.

Вдруг в сенях что-то громыхнуло. У Ивана даже дыхание остановилось и, казалось, волосы встали дыбом и сердце заметалось в груди так, как будто хотело вырваться наружу. Повернув голову в сторону двери, Иван ждал, что вот-вот она распахнётся и кто-нибудь войдёт. Время шло, но никто не входил. Тишину нарушал лишь лёгкий шорох дождя.

Из оцепенения Ивана вывел негромкий, с хрипотцой смешок Мельничихи. Иван вздрогнул. Мельничиха, видимо, это почувствовала.

- Што, страшно? – спросила она негромко, но Ивану показалось это чуть ли не криком.

Испугавшись, что старуха начнёт кричать, звать на помощь, он быстро нашарил её горло и, как ему показалось, легонько сдавил его. Мельничиха стала выкручиваться. Ивана это испугало ещё больше. Вдруг кто-то притаился за дверью и слушает, а она своей вознёй выдает его, Ивана. И он сдавил горло сильней и грудь коленом придавил. Мельничиха захрипела и стала рваться ещё яростней, забила ногами. Иваном овладела паника, его бросило в жар. Он ткнул старуху кулаком в бок, сел ей на ноги, одной рукой продолжал сдавливать горло, а другой упёрся в живот. И часто поворачивал голову в сторону двери.

Сколько времени длилась эта борьба, Иван не мог сказать, но ему показалось, что очень долго. Пот тёк ручьями по всему телу. Даже когда Мельничиха престала брыкаться, он ещё некоторое время не ослаблял хватки и давления. Потом медленно, с опаской, убрал руки с её горла, но был готов, если вдруг она закричит, вновь сдавить его.

Выждал несколько минут.

Поднялся, прошёл крадучись к двери. Затаив дыхание, с гулко бьющимся сердцем, приставил ухо к двери – прислушался. Тишина. Резко распахнул дверь и в эту же секунду включил фонарик. Думал, если там кто-то стоит, то ослепить его, сбить с ног и убежать. Но в сенях никого не было. Видно, кошка чем-то громыхнула или крыса. Осмотрев сени и кладовую, Иван вернулся к Мельничихе. Посветил ей в лицо, и новая волна испуга окатила его. Мельничиха смотрела в потолок выпученными, остекленевшими глазами, из перекошенного рта вывалился язык, на щеке узкая полоска крови.

«Задушил!» - мелькнуло в голове. Он быстро присел и стал шарить трясущимися руками пульс сначала на шее, потом на руке. Пульс не прощупывался. Припал ухом к груди. Нет, сердце старухи не билось.

- Господи! – в отчаянии простонал Иван и, стиснув зубы, запрокинул голову.

Всё пропало! Теперь ему никогда не найти заветного сундучка с драгоценностями. Всё, о чём мечтал, что делал для завладения сундучком, всё пошло прахом. Как глупо!

Поражённый отчаянием, Иван, постанывая, несколько минут раскачивался на коленях рядом с трупом старухи. Потом тяжело встал и, подавленный и враз обессилевший, побрёл к выходу.

На крыльце он остановился и, запрокинув голову, подставил лицо под капли затихающего дождя.

«Ещё немного, и дождь перестанет. Останутся мои следы, по ним меня милиция и найдёт», - подумал спокойно, как будто о ком-то постороннем.

Спустившись на одну ступеньку, Иван сел. Тонкие прохладные струйки дождя стекали с головы и проникали за шиворот, приятно освежая и взбадривая.

Что-то нужно делать, время идёт, некогда рассиживаться, но он никак не мог сосредоточиться. Мысли, как рыбёшки, крутились в голове, но ни одну не поймать – выскальзывают. Но, наконец, их удалось остановить.

«Надо уходить быстро, пока дождь совсем не перестал, может, замоет еще следы-то. А то досижу – и кладу не увидел, и за решётку угожу».

И он, собираясь бежать, быстро встал. Но тут вспомнил, что Мельничиха осталась связанной.

«Надо развязать да на койку бросить. Может, и не догадаются, что её убили», - решил он и быстро вернулся в дом. К покойнице подходил осторожно, не сводя луч фонарика с её лица. Освободить ей руки и ноги решился не сразу. Затем постоял, подумал, подошёл к кровати, поправил постель. С тревожно бьющимся сердцем и трясущимися руками и ногами поднял старуху, уложил на кровать и накрыл одеялом. Облегчённо выдохнув и не сводя с кровати света фонарика, попятился к двери. И уже перешагнув порог, прошёлся по комнате лучом.

Выругался зло, увидев, что пол утоптан грязью, сундук раскрыт, а вокруг разбросаны вещи. Понял: наводить порядок - пустая трата времени, всех следов ему не убрать. И тут его осенила мысль: «А поджечь к едрене матери эту халупу вместе с ведьмой, и все дела. И никто никого искать не будет. Подумают: по-своему растяпству сгорела. Да и кому до неё, старой кулачки, есть дело?».

Лампу-керосинку и бидон с керосином он нашёл в кладовой. Спешно оплескав керосином стены, кровать и пол, Иван кое-как трясущимися руками поджёг комнату и чуть ли не бегом выскочил на улицу.

Вскочив в мокрое седло, он глянул на дом Мельничихи: окна светились, огонь, было видно, охватил всю внутренность дома.

«Ну вот и всё, - подумал Иван, пришпорив коня, - и нет следов… И клад прощай. Чтобы тебе, ведьме проклятой, вместе с сундучком твоим вечно в адском огне корчиться!».

Перед самым Соколово Иван хватился фуражки – нету! Аж в жар бросило, и в висках застучало. Остановив коня, он лихорадочно стал просчитывать, где он её мог оставить или обронить? Как он ни напрягал память, а вспомнить так и не смог. Махнул рукой, мол, чёрт с ней, если в доме, то сгорит. А если даже и не в доме, то не возвращаться же теперь, когда и дождь почти утих и светать вот-вот начнёт.

Глава 26

Домой Иван вернулся в начале шестого утра. Промокший, злой. Расседлав под навесом коня, он прошёл в летнюю кухню. Тамара была уже там. Мельком взглянув на взволнованную жену, Иван молча прошёл к столу, достал бутылку самогона, налил полный стакан, выпил. Шумно выдохнул. Постоял немного, потом сел.

- Закусить наладить? – робко спросила Тамара.

Иван как бы и не слышал. Налил ещё полстакана, выпил. Посидел, встал. Ноги как свинцом налились. В желудке зажгло, в голове затуманилось. На душе сделалось ещё пакостней. Хотелось что-то утворить такое, чтоб всему свету тошно стало, также, как тошно сейчас ему, Ивану.

«Сколько времени, сколько нервов, здоровья потрачено, чтоб завладеть кладом, и всё зазря! Господи! Где он, клад-то? Нету! И теперь уж не будет. Всё! Подохла ведьма проклятущая и его с собой унесла. Чтобы ей там ни дна ни покрышки! Штобы ей там гореть синим пламенем вовеки вечные!.. Всё зря – планы, слежка, позор. Переезд… всё псу под хвост!».

Зло скрежетнув зубами, Иван стянул мокрый плащ, бросил его на пол и, слегка пошатываясь, пошёл в дом.

- Меня не тревожь, покуда сам не встану, - не оборачиваясь, с порога наказал жене.

Проспал он до самого вечера. Снилась всякая ересь: то будто он в какой-то тёмной яме шарит кругом себя в поисках выхода, а там одни стены. Страх разрывает душу, спирает дыхание. Хочет Иван закричать – не может, горло как сдавленное. Потом он видит себя ночью в поле. Идёт куда-то. Вдруг из темноты появляется старуха во всём чёрном. Лица у неё нет – платок повязан на черную пустоту, но Иван как бы знает, что это старуха. Приближается она к Ивану и говорит: «Не ко мне ли идёшь?». Иван остановился и похолодел от страха. «Чем же эт она говорит, когда головы-то и рта нету?» - думает он. А старуха всё ближе, ближе. И голос у неё холодный такой, гулкий, как из ямы. «Зря ты ко мне идёшь, нету меня более, - и смеётся, а потом продолжает. – И тебя теперь не станет, за мной ты, милок, пойдёшь, за мной!» - И опять смеётся. Страх. «Да где же у ей морда-то?» - думает Иван. А старуха подошла вплотную, и на Ивана пахнуло сыростью, гнилью. Он хотел попятиться, а она хвать его за горло…

Проснулся Иван, а сердце молотит как у пойманного курчонка, дыхание заходится, пот градом.

Тикающий на комоде будильник показывает половину шестого. Расстегнув на груди рубашку, он закрыл глаза и так лежал, пока сердце не стало биться нормально и не успокоилось дыхание. Потом встал, прошёлся по комнате. На душе, как и утром, было смрадно, во рту гадко – то ли от самогона, то ли ещё от чего. Суставы и мышцы ныли, и выворачивало их как при гриппе.

Визит к Мельничихе вспоминался как кошмарный сон.

«Неужто это было в самом деле? – подумал Иван и тяжело вздохнул. – Хорошо, если дом сгорел, а дождь замыл следы… тогда меня не найдут, а вот если следы остались, тогда…» А вот что «тогда» об этом лучше не думать.

Иван вышел во двор. Тамара уже пришла с работы и хлопотала в кухне. Сыновей дома не было. Дождь перестал, но небо затянуто тучами напрочь. Свежий ветерок приятно бодрит тело, но Ивану сейчас не до наслаждений. Спустившись с крыльца, он прошлёпал тапками в кухню. По кухне витал запах вкусных, наваристых щей и оладий.

Заслышав шаги, Тамара обернулась. Иван избегал смотреть на жену.

- Чайку свеженького запарь, - попросил он, усевшись за стол.

- Может, щей похлебаешь? – предложила Тамара.

Иван отмахнулся. Он прекрасно понимал, что Тамаре любопытно узнать, как он съездил, с чем вернулся? А ему рассказывать не хочется, да и боится. Шутка ли, признаться жене, что ты собственными руками удушил старуху. Нет, не будет он ей ничего рассказывать.

- С работы приходили, - сказала Тамара, ставя перед Иваном кружку с чаем, - спрашивали, почему ты на работу не вышел. Я сказала, что затемпературил ты. Правильно?

Иван молча кивнул – правильно.

Весь вечер Тамара крутилась около Ивана, пытаясь вытянуть разговор о поездке, но он угрюмо отмалчивался, делал вид, что не понимает её желания. А ближе к ночи он попросил у неё каких-нибудь таблеток, чтоб заснуть покрепче. Боялся, что не сможет уснуть, или снова кошмары будут мучить.

- Таблеток нету, но давай головок мака запарю, тоже хорошо помогают.

- Давай.

И действительно, помог мак. Ночь проспал крепко и без снов. А может, и снилось что, но утром он не помнил.

На следующий день вечером, как только он пришёл с работы, Тамара подскочила к нему прям посередине ограды и, схватив за пиджак, стала заглядывать в глаза.

- Вань, что ты там в Комарово натворил?! – лицо у неё было перепуганное, голос взволнованный.

Иван догадался: Тамара уже что-то знает о том, что произошло в Мельничихином доме. Её испуг передался и ему. Сердце забилось учащённо, под ложечкой появился неприятный холодок. Но он попытался держать себя спокойно.

- Ничего, а что?

- Ваня, не ври мне! Сегодня после обеда у нас в больнице только и разговоров, что о Мельничихе.

- А что о ней?

Тамара чуть отступила от мужа.

- Убили её, а потом подожгли вместе с домом.

Некоторое время Иван с Тамарой молча и пристально смотрели друг другу в глаза. Первым не выдержал Иван.

- Прям так уж и убили? – отведя взгляд в сторону, с тревогой в голосе проговорил он. – Может, она сама… нечаянно сгорела.

- Ваня, туда милиция из города приезжала, экспертизу делали. Задушили её, а потом подожгли дом.

За воротами послышался топот, потом карабканье по забору. Иван оглянулся. Из-за забора показалась Витькина головёнка с коротко остриженными волосами.

- Мам, коров гонят, открывай ворота.

Разговор пришлось оставить.

У Ивана и без того на душе ненастней некуда, а теперь и вообще, как клещами сдавили её. Мысли в голове сделались как расплавленный битум – чёрными и вязкими. Иван даже ужинать не стал.

«Если из города милиция приезжала, - размышлял он, - то дело плохо. Городские не наши участковые – лапотники… Плохо дело. Как-то бы надо разузнать, что там нашли, что думают? Вот ить ведьма проклятая, даже с того света мутит… чтобы ей там…».

Хотелось напиться до потери сознания, уснуть. Гори оно всё синим пламенем. Напиться до потери сознания можно. Но самогонки ни в столе в кухне, ни в доме, в привычных местах, не оказалось. Иван догадался – Тамара перепрятала. Спрашивать не стал – бесполезно, не даст, пока не состоится неоконченный разговор.

Особенно тяжело стало с наступлением ночи. Сидя на пороге кухни, Иван проклинал в душе всё и вся на белом свете. Теперь в число обвиняемых и крайних попала и Тамара. Сейчас он мыслил, что она должна была отговаривать его от охоты за кладом Мельничихи, а она,наоборот, подталкивала его к этому. Намекала, что забрать у старухи капитал можно любым способом. В милицию, мол, она не побежит. Проще говоря, подначивала. А теперь глаза округляет – удушили, мол, злодеи старушку, подожгли вместе с избушкой!

«А ведь вместе планы на Мельничихины денежки строили, - зло думал Иван. – Да она-то, пожалуй, ещё и больше моего хотела до их добраться… Н-да, послал Бог жёнушку… уж поди в милицию сбегала!».

Вскоре из дома вышла Тамара. Подойдя к Ивану, она присела рядышком. Иван ждал, что она начнёт охать-ахать, обвинять его в убийстве, но этого не произошло.

- Она хоть клад-то выдала? – тихо спросила Тамара.

От вопроса Иван дёрнулся, как под ток попал.

Косо глянул на жену: тут милиция по пятам идёт, тюрьма корячится, а может, и вышка, а она всё про этот проклятый клад!

С трудом сдерживаясь, чтоб с психа не наорать на жену, Иван встал и зашёл в кухню. Тамара следом.

В кухне стояла кромешная тьма, но свет включать они не стали. На ощупь прошли к столу и сели за него по разные стороны. Некоторое время молчали. Иван думал, как узнать – нашла милиция у Мельничихи его следы или нет? Какие у них версии? Ведь домик-то должен был сгореть, значит никаких следов остаться не должно. А как тогда узнали, что её убили? Или это только бабские догадки? Следы в огороде, на улице и у ворот любопытные комаровцы должны были затоптать ещё до приезда милиции, это как пить дать. Единственное, что его пугало, это – фуражка. Он как ни силился, так и не вспомнил – оставил ли её где или потерял. Вот она, если попадёт милиции в руки, может вывести на его след. А остальные улики убрали дождь и огонь. Дождь в ту ночь, едва Иван отъехал от Комарово, вновь припустил как из ведра. И тут его осенило, что найти могут не только по фуражке, но и по следам сапог, если дождь не замыл.

- Слушай, - обратился он к Тамаре, - у меня ещё одна пара сапог есть?

- Ага, - растерянно подтвердила Тамара.

- Ну-ка, быстро тащи сюда те, в которых я был в ту ночь! Бегом, бегом!

«Если в огороде или на улице остались мои следы, - испуганно думал он, - то по отпечаткам меня быстро найдут. Надо сжечь сапоги и сказать, что у меня одна пара!».

Сапоги они сожгли в бане, золу вытащили и раструсили по загону – к утру дождь, если будет, и скотина так смешают её с навозом, что сам чёрт крупинки не сыщет.

После этого на душе Ивана сразу стало чуточку легче. Вот если бы ещё фуражка нашлась, тогда бы совсем хорошо. Тогда бы фиг какая милиция смогла доказать, что смерть старухи - дело рук Ивана.

А клад? Ведь всё это делалось и свершилось ради него?

«Клад, конечно, - подумал с горечью Иван, - жалко, что в земле будет без толку лежать, но свободу и жизнь жальче».

Вернувшись из загона, включили в кухне свет, умылись.

- Молочка попьёшь? – спросила Тамара. – Ты ведь сегодня и не ужинал.

- Налей кружку.

Теперь Ивану казалось, что Тамара переживает не меньше его.

«Может, зазря я давеча на неё плохо думал? Она, однако, переживает-то не слабей моего. Даже, как и с лица спала, - думал он, наблюдая, как Тамара наливает и подносит ему молоко. – Хорошая она у меня, умная и любит меня».

И он решил рассказать Тамаре всё, что произошло в домишке Мельничихи в ту злополучную ночь, надеясь, что Тамара придумает, как ему выпутаться в случае чего. Рассказывая, он заново пережил все страхи, которые испытал. Конечно, не с той яркостью и силой, как было там, но всё-таки неприятно. За весь рассказ он ни разу не глянул на жену, а руки не могли найти себе места – то перебирали пальцами, то выискивали по столу невидимые крошечки. А Тамара, молодец, ни разу не перебила и не задала ни одного вопроса – что муж расскажет, того и достаточно. И если бы Иван глянул на жену, то поразился бы бледности её лица и тому ужасу, каким были наполнены её глаза.

Под потолком, вокруг лампочки, метались несколько мух. Когда Иван умолк, их жужжание стало единовластным звуком в кухне, и на Корнеевых оно почему-то подействовало раздражающе. Тамара схватила тряпку и принялась хлестать ей по мухам.

- Да брось ты их! – одёрнул её Иван. – Погаси свет, и они сами утихнут.

В темноте Иван чувствовал себя немного спокойней, чем при свете.

- Я вот что думаю-то, Вань, - заговорила Тамара, подсев к мужу. – Надо нам уезжать отсюда от греха подальше. Куда-нибудь в другой район.

Иван ухмыльнулся.

- Хорошая у нас жизнь получается: бегаем из деревни в деревню… как лягушки с кочки на кочку.

- Раз уж так вышло, то теперь ничего не поделаешь. Не сидеть же и не ждать… - и, не договорив, умолкла.

- Чего не ждать?

- Да так… А ещё лучше документы бы сменить нам.

- Это как? – удивился Иван.

- Обыкновенно, как. Чтоб другой паспорт, другая фамилия.

- Ты то ли рехнулась?! – озлился Иван. – Об чём говоришь-то? Кто тебе их сменит паспорта-то? Да ещё и на другие фамилии.

- Дед Ферапонт. Ты же сам говорил, что он много раз менял себе документы. Может и нам сменит. Остались, поди, в запасе-то, или человек есть, который может, помочь сменить.

Иван задумался.

«А верно. Совсем я забыл про деда-то, а Тамара нет. Молодец! Вишь, как я правильно сделал, что поделился с ней, она и мыслишку дельную подкинула».

А вслух высказал сомнение:

- Тут ведь не только паспорта нужны, но и ребятишкам метрики менять придётся. Потянет ли дед? Да и мы – они ить, поди, не копейки стоят? А ребятишки? Что мы им скажем, почему у их другая фамилия стала? Дети, они к новой фамилии нескоро привыкнут, да и боюсь – проболтаются. Стоит ли рисковать?

- Тут, конечно, надо подумать. Но ты всё-таки съезди к Ферапонту, разузнай – может ли он помочь или нет в этом деле. Если нет, то так, со своей фамилией уедем подальше… Впредь умней будем. Но только про Мельничиху, если он ещё не знает, ничего не говори, лучше соври что-нибудь.

Глава 27

К деду Ферапонту Иван отправился в первую же субботу. Из-за дождя с попутками было негусто, и до Октябрьского он добрался ближе к вечеру.

На дедовой усадьбе на первый взгляд всё было так же, как и год назад, – ничего не добавилось, ничего не убавилось.

Ворота оказались закрытыми изнутри ограды. На бряк щеколды загавкал пёс. Иван постучал в ворота. Пёс подбежал ближе и загавкал агрессивней.

- Давай, давай, вызывай хозяина! – зло подначивал его Иван. Его в последние дни раздражало всё: любой звук, любое лицо, любое дело и даже вещи. Взять, к примеру утро, чуть запутались пальцы, не смог в мгновенье расстегнуть пуговицу на рубашке, рванул с психом, и поотлетили с рубашки все пуговицы. Злой стал – спасу нет. Тамара и то не выдержала один раз.

- Ты что, - говорит, - шершниное гнездо съел?

Ферапонт не появлялся долго. Иван уже засомневался, жив ли он? Ведь, считай, пять месяцев он о нём ничего не слыхал, а годы-то у Ферапонта, дай Бог каждому столько прожить – девятый десяток закатывается, так что, если и помер, ничего неожиданного. Но Ферапонт появился из огорода жив и здоров и неторопко направился к воротам.

«Живой… – подумал Иван, - да он, пожалуй, ещё и меня переживёт. Вон какой кабан».

Цыкнув на собаку, Ферапонт приоткрыл ворота и некоторое время молча смотрел на Ивана. Потом, отворяя ворота шире, отступил в сторонку и кивнул Ивану – проходи. Вид у Ферапонта был хмурый, сердитый.

«Наверное, обиделся, что я съехал тайком, - решил Иван, - про Мельничиху-то ещё не должен успеть узнать».

Дед молча проследовал в летнюю кухню. Иван следом. Там так же, как и в прошлый год, был беспорядок и туча мух.

Щёлкнув включателем, Ферапонт прошёл за стол. Иван на мгновенье замешкался, потом тоже прошёл к столу. Видя, что дед не рад ему и не собирается первым заводить разговор, он решил не церемониться.

- По делу я к тебе, дед. Помощь мне твоя нужна… Поможешь или как?

Ферапонт заперебирал ручищей в бороде, глянул из-под лохматых бровей, кашлянул, как бы прочищая горло, и заговорил неторопливо, но твёрдо.

- На то мы и родня, чтоб помогать друг дружке. Да вот токо погоди маненько с делом-то, дай, наперво, я спрошу тя кой о чём. Дозволишь?

Ивану тон деда не понравился, да и сам разговор, чувствовалось, навряд ли будет хорошим. Он промолчал.

- Так вот, - после непродолжительной паузы продолжил дед, - съехал ты из Комарово, не попрощавшись – то дело твоё. Не желаешь родниться, Бог тебе судья. Так мы с Игнатом и порешили. А вот то, што ты сосвоевольничал с Мельничихой, тут ты, мил человек, не прав.

Ивана бросило в жар. Он почувствовал, как запылало его лицо и заподёргивалось дыхание.

«Он уж и про Мельничиху знает! Но нет, старый кабан, шалишь! Меня на пушку не возьмёшь! Не на того напал. Не докажешь ты, что это я у её в ту ночь был».

- Дело мы удумали сообща, вот сообща и должны были его доводить, – продолжал Ферапонт спокойно. – А ты, я разумею, захотел ево один обстряпать и всё присвоить себе, но да, знать, не пролезла морда в крынку? А? Чо молчишь-то?

- Жду, когда ты объяснишь, о чём это ты, – стараясь быть как можно спокойнее, проговорил Иван, а у самого дрожь по всему телу пошла.

- М-м! – удивлённо протянул Ферапонт. – Вона ты как даже… Зелен ты, штоб со мной так играть! – Голос деда повысился, взгляд стал злым. – Эт ты можешь кому угодно заливать про незнанку, а мне ни к чему! Я-то тя наскрозь вижу… И по шагам могу рассказать, как ты старуху умертвил! Рассказать?

Ивана прошиб пот. Он понял, отпираться бесполезно, но и сознаться духу не хватает.

«Зря приехал!» - мелькнула мысль, и он решил защищаться нападением.

- Ладно! – резко встал он, - вижу, зря я приехал. Проводи от собаки. – И шагнул к двери.

Ферапонт даже не шелохнулся.

- Напакостил, а теперь сучишь ляжками-то?! Перед кем сучишь-то? Перед тем, каво хотел обвести вокруг пальца?

Виноватым перед дедом Иван себя не чувствовал, а вот оскорблённым – да.

«Ему ли меня обвинять? – гневно думал он. – Они ить с Игнатом сами так же хотели меня облапошить. Ну тогда-то бы они улыбались, а как самих чуть не облапошили, так злоба задавила».

Ферапонт встал, подошёл к Ивану и, положа ему на плечо руку, заговорил мягко, примирительно:

- Охлонись, не серчай на деда. Я ить не со злом высказал то, а как бы с поучением, - и, слегка подталкивая внука в спину, вернул его к столу, усадил на лавку. – Мне-то Мельничихины капиталы теперь ни к чему. Я о вас, о внуках пекусь. Хочу, штоб вы достойно жили, да ваши детки не заглядывали никому в рот и спину за копейки не гнули. Ну да ладно, хватит об этом, давай-ка покормлю тебя. С дороги ить ты. Токо у меня по еде-то щас скудновато, пост Успенский, скоромного не держу. Но сметанка есть.

В самый разгар ужина хлопнули ворота, и через минуту в кухню, пригнувшись в дверях, вошёл Игнат.

- Ну, племянничек.., - заговорил он, едва успев переступить порог.

По тону голоса чувствовалось, что гнев в нём клокочет и он его сдерживает с трудом.

- Ну-ка, тихо в моём доме! – властно прервал его Ферапонт.

- Батя, да…

- Замолчи, я сказал!

- Да…

- Хватит! – рявкнул Ферапонт и так хлопнул ручищей по столу, что всё, что было на нём, подпрыгнуло, и как только столешница не лопнула.

Игнат сжал губы, набычился и взглядом готов был порвать Ивана на куски.

Иван отложил ложку – какая тут к чёрту еда. И в который раз пожалел, что приехал.

- Застило мужику временно разум, ну он же одумался, - заговорил Ферапонт в защиту Ивана. – А ты, - повернул лицо в сторону Игната, - с порога грызть ево. Садись с миром, - кивнул на табурет у стола.

Сел Игнат не сразу и неохотно. В кухне наступила тишина. Ферапонт с Игнатом переглянулись.

- Человек к нам с несчастьем пришёл, - голос Ферапонта тихий стал, сочувствующий, - а мы кинулись ему обиды высказывать. Не по-Божески эдак. А кроме того, он ить нам и родня близкая, и сирота. – И обратился к Ивану: – Выкладывай, внучек, свою беду.

У Ивана острое желание уйти от таких родственников. Но куда? Дождь, правда, перестал лить, но уже темнеет, на попутку рассчитывать бесполезно, а пешком сорок с лишним километров ночью да по грязи – только дурак решится топать. Выкладывать дело? Тоже – вопрос. Что-то выдуманное сказать – не поверят, да и в голову ничего не идёт. А правду… не стоит.

Дед Ферапонт расценил менжевание Ивана как стеснение и подбодрил:

- Да ты не стесняйся, Ванюша, выкладывай всё, как оно есть, мы люди-то свои, чего нас стыдиться. Давай. Мы поможем, чем сможем.

Чтобы отвязаться от расспросов, Иван сказал первое, что пришло на ум.

- Да что тут стесняться-то… В общем дело такое: спалил я по пьяни в лесхозе склад и пилораму, суд грозит… скрыться надо… Со своей фамилией мне не укрыться… в общем документы нужны.

И дед, и дядька посмотрели на него пристально, переглянулись между собой.

- Щас ить не тридцатые годы. Во всесоюзный розыск подадут, портрет везде развесят. Трудно щас на дно-то уходить даже и с другой фамилией. Разве што токо к староверам податься?

- Ты с документами подмоги, а там уж я сам как-нибудь.

Ферапонт вздохнул глубоко, посмотрел на Ивана, потом на Игната.

- Ну-к, што ж, сам так сам… А документы поможем справить, но это будет денег стоить.

- Понятно, что не задарма, - согласился Иван. – Сколько?

- Править-то на всех?

- Само собой.

- Давай посчитаем: два паспорта и четверо метриков. Так?

- Ну.

- Паспорта по пять тысяч, метрики по три.

У Ивана от удивления аж рот открылся.

- Да… ты что, дед? Да я распродам всё хозяйство, и у меня даже на один паспорт не соберётся!

- Можно не деньгами, - спокойно предложил Ферапонт.

- А чем?

- Золотишком, камушками, серебро сгодится.

- Да где ж я… - И тут до Ивана дошло, что дед выпытывает у него про Мельничихин клад.

И как бы в подтверждение его догадки Ферапонт, подавшись к нему, зашептал вкрадчиво:

- Самому тебе, Ванюша, Мельничихины сокровища не сбыть. Негде, да и поймают быстро. А у меня верные люди имеются. И по выгодной…

Иван вскочил. Игнат тоже и настороженно уставился на Ивана.

- Я уже сказал, что к Мельничихиной смерти я непричастен! – зло выпалил Иван.

- Тише, тише! – выставил Ферапонт руки. – Не шуми, сядь!

С большим трудом Ферапонту удалось успокоить внука и сдержать от встревания в разговор не менее взволнованного сына. Игнат весь издергался. Порой казалось, что он вот-вот бросится на Ивана с кулаками. Но всё-таки обстановку Ферапонт выровнял, не дал разгореться схватке. Ненадолго перевел разговор на другую тему, но потом вновь заговорил о Мельничихе. Иван нервничал, но уходить больше не собирался. Своё причастие к смерти Мельничихи он отрицал категорически. И Ферапонт делал вид, что верит ему, да смерть старухи, можно сказать, вообще не интересовала его. Он подводил разговор к тому, чтобы Иван поделился кладом. Сначала он говорил, что ему достаточно и одной трети, потом стал соглашаться и на четверть. Но Иван заладил как попугай – непричастен, и никакого клада нет. Игнат сидел как на иголках. Он чуть ли не ежесекундно поглядывал на отца, прося у него взглядом разрешения ввязаться в разговор, но Ферапонт не допускал его. Сиди, мол, отец вопрос решает.

- Ну, што ж, - устало произнёс Ферапонт, когда время подходило к полуночи, - нет, так нет… Не хотел я тебя расстраивать, да видно придётся. – И, тяжело поднявшись, он вышел.

Не было его долго. Наконец, он появился с двумя огромными, обёрнутыми книгами в руках. В другое время Иван удивился бы и полюбопытствовал ноше деда, а сейчас от усталости и голода ему было не до этого.

Положив книги перед Иваном, Ферапонт стал одну листать. Отыскав нужную страницу, указал пальцем на запись.

- Читай.

Иван нехотя и равнодушно прочитал.

- Понял? – спросил Ферапонт.

- Нет.

- Это у твоего прадеда Кондрата и прабабки Прасковьи родилась дочь Устинья. Понял?

- Ну и што?

- Тебе про иё дед Ефим рассказывал. Это евонная младшая сестричка.

Иван оживился. Посмотрел на корочку книги, прочитал «Метрическая книга Богоявленского собора села Межозёрного, Смоленской волости, Бийского уезда».

- Тут и дед твой и все ево братья и сёстры вписаны. Тут всё: кто, когда и у кого родился; кто и когда помер; и кто, когда и с кем обвенчался. Мой родитель приходом ведал, и, царство ему небесное, не к ночи будь помянут, человек он был аккуратный, всё вписывал, ничего не упускал… А вот в этой книге, - взял вторую книжищу и, отыскав в ней нужную страницу, снова ткнул пальцем. – Читай.

Записи в книге сделаны убористым, с элементами каллиграфии почерком. Иван прочитал и молча посмотрел на деда.

- Не понял? - спросил Ферапонт.

- Нет.

Ферапонт с Игнатом переглянулись и ухмыльнулись.

- Поясню: купец Мельников Григорий Феофаныч повенчался с крестьянской девицей Устиньей Кондратьевной Корнеевой… Теперь понял?

Иван соображал, что Ферапонт его к чему-то нехорошему подводит, но ещё не до конца осознал – к чему.

- Мельничиху-то, которую ты убил, как звали? – склонившись к лицу Ивана и пристально глядя ему в глаза, спросил Ферапонт тихо.

В ушах Ивана от догадки загудело, во рту пересохло.

- Ты… это… к чему? – с волнением спросил он деда.

- А к тому, - выпрямившись, зло сказал Ферапонт, – што бабку ты свою убил-то!

В глазах Ивана замельтешили мошки, гуд в ушах усилился, сердце зашлось, дышать стало трудно.

Глава 28

Домой Иван заявился в девятом часу утра. Грязный, усталый, он пробухал сапогами в летнюю кухню и сразу к столу, в котором стояла бутылка самогонки. Тамара, увидев мужа, испуганно ахнула. Поразил её не его грязный вид, а лицо. Всего сутки она не видела его, а изменился он до неузнаваемости: осунулся, бледный, ввалившиеся, покрасневшие от бессонницы и усталости глаза смотрели безумно и дико.

Со звуком вырвав из бутылки пробку, Иван принялся пить самогон через горлышко. Первые глотки прошли как вода – крепости не почувствовал. Выпив половину, остановился, отдышался. Немного подумав, сделал ещё пару глотков и, стукнув бутылкой о стол, молча вышел на улицу.

По возвращению домой в неурочный час, внешнему виду и необыкновенному поведению Тамара догадалась, что поездка к деду не увенчалась успехом, скорее наоборот. Отложив дела, она осторожно вышла следом за Иваном. Во дворе его не было. Сапоги разбросаны на крыльце – значит он в доме. Стараясь не шумнуть, Тамара вошла в дом. Грязные брюки и плащ разбросаны у порога, пиджак у двери в комнату. Тамара осторожно заглянула в комнату. Иван лежал на кровати в одних трусах, засунув голову под подушку.

Собрав разбросанные вещи мужа, Тамара вышла на крыльцо и села. На душе появилась и стала расти тревога. Тамара терялась в догадках: почему муж вернулся прежде времени? Значит, он не ночевал у деда. Почему в таком состоянии? Расстроился он так сильно явно не из-за того, что дед отказал в помощи сделать липовые документы. Хорошо хоть дети на рыбалку убежали и не видели отца в таком виде. Так что же там, у деда Ферапонта, могло произойти такого, от чего Иван возвратился сам не свой?

«И молчит, - зло думала Тамара, – взял бы да поделился, глядишь вдвоём-то бы что-нибудь, да и придумали».

Тяжело вздохнув, Тамара встала. Надо идти заканчивать засолку помидоров, а ни за что браться нет желания. Первый раз у неё в жизни такое, когда ум нараскоряку и ничего не хочется делать.

«И во всё сам виноват. Ить говорила ему: если душа не лежит, то не езди. Нет, что ты, герой! – нервничала Тамара. - Попёрся. И клад не взял, и дров наломал, теперь вон валяется да самогонку хлещет. На большее-то ума не хватает. Тоже мне, мужик называется».

Усталость и самогон не сразу вдавили Ивана в сон. Он слышал, как подкрадывалась и собирала вещи Тамара, как она вышла. В который раз прокрутил в голове узнанное от деда Ферапонта. Он не знает, что бы сейчас отдал – наверное бы всё, что имеет, - чтобы не случилось той роковой ночи. То, что он в горячке творимого удушил Мельничиху, его испугало, вогнало в страх оказаться в тюрьме. Но это обыкновенный страх за свою жизнь и не более того. И от этого страха, он был уверен, можно со временем избавиться – сменой документов, переездом в другое село или как-то ещё. И он верил, что сможет начать новую, вернее, вернуться к прежней, спокойной жизни. Но то, что он узнал от деда Ферапонта, потрясло его до глубины души и отняло эту уверенность. Это ж надо – собственными руками лишить жизни родную сестру деда, который тебя вырастил, это… это не выразить словами. О родственных чувствах, конечно, и речи быть не может, но в голове-то засело, что она родственница и притом близкая. Если существует потусторонний мир, то дед Ефим Кондратьевич уже знает о злодеянии внука и, наверняка, в жутком гневе на него. Вот с такими мыслями, как это обычно бывает, незаметно и заснул Иван. Вернее, не заснул, а впал в тяжелое забытьё. И длилось оно недолго. В реальность его вернул не то толчок, не то чей-то окрик. Голова раскалывается, ноги ноют, во всём теле слабость.

Некоторое время он лежал с закрытыми глазами.

«А может, этого всего и не было? – подумал Иван. – Может, не было той дождливой ночи, и никого я не душил? А может, вообще не было никогда никакой Мельничихи? Дай-то Бог. Дай-то Бог».

Вдруг ему послышалось, как будто его кто-то позвал.

«Навроде как дедов голос? - насторожился Иван и, затаив дыхание, прислушался. Тихо. - Почудилось… а может, я с ума схожу?».

Встав, он оделся, но из дома выходить не стал – не хотелось видеться с Тамарой. В последние дни она почему-то стала его раздражать: смотрит не так, говорит не то и не тем тоном. Во всём, что она говорит, Ивану мнится намёк на содеянное им с Мельничихой.

Пометавшись по дому, вышел на веранду. Во дворе сыновья, окружив мать, наперебой хвастались уловом. Особенно старался младший – Сашка. Он не только демонстрировал матери рыбёшек, но и показывал, как их выуживал, как они трепыхались.

Наблюдая за семейной колготнёй, Иван поймал себя на мысли, что она его не трогает, он вне её. Все семейные заботы, хлопоты, интересы вдруг стали ему чужды. Зацепившись за эту мысль, он примерил себя вообще к жизни на земле и спокойно отметил, что она ему тоже безразлична.

Вернувшись в дом, он обошёл комнаты, остановился у печи. Потёр виски – боль в голове не проходит. И тут он вновь услышал, как дед Ефим Кондратьевич позвал его: «Ванятка!». Да так явно услышал это Иван, что от испуга аж дёрнулся. Крутанул головой – никого. Метнулся к двери, выглянул на веранду – никого. Дыхание сбилось, на лбу выступил пот, сердце затрепыхалось как перед опасностью.

«Не к добру мне это мерещится», - подумал Иван и, боясь оставаться в доме, вышел на улицу. Сыновья сразу бросились к нему показывать улов. Иван слушал их рассеянно и даже что-то отвечал невпопад. Он весь был насторожен, прислушивался: позовет ли его дед на улице или нет.

- Есть будешь? – спросила Тамара, внимательно и настороженно всматриваясь в лицо мужа.

- А? – переспросил Иван.

- Есть будешь? Утром-то ведь не поел.

- Ага… буду.

Машинально взъерошив сыновьям волосы, Иван направился в кухню. Перед самой дверью остановился, на мгновение задумался, развернулся и пошёл в загон. Где-то в подсознании металась мысль, вернее, не мысль, а чувство, что нужно сделать что-то важное, а вот что, он никак не мог понять. Обошёл загон, отсеки сарая и уже на самом выходе понял, что нужно сделать – съездить в Комарово. Только тогда, когда он будет там и всё увидит своими глазами, в этом кошмаре всё встанет на свои места. Так считает он. Ведь он не видел, сгорел дом или нет. Да и в реальности событий той ночи он сильно стал сомневаться. Всё больше ему стало вериться, что это был дурной сон или бред больного человека. Мерещится же ему сейчас дед, так почему бы и убийство Мельничихи не привиделось? Всего скорей так оно и есть, но это нужно проверить. И Иван стал спешно седлать коня.

- Ты куда это, Вань? – испуганно спросила Тамара, выглянув из кухни.

Иван на мгновение замешкался, а потом принялся седлать ещё проворней.

- Вань! – окликнула Тамара громче. – Не слышишь, что ли?

- Ну! – раздражённо рявкнул Иван и, обернувшись, зло посмотрел на жену. – Что надо?

Тамара съёжилась. Таким злым, как в последние дни и особенно сейчас, Иван никогда не был. Да и вообще, весь его вид: взгляд, голос, осунувшееся, потемневшее и поросшее щетиной лицо - говорил, что он болен. Как медик Тамара понимала, что у мужа нервное расстройство, и всячески пыталась создать вокруг него покойную, ласковую атмосферу.

- Иди, поешь, а потом уж займешься делами.

Взяв коня под уздцы, молча, Иван прошёл к воротам. Тамара поводила его жалостливым взглядом.

- Мам, а куда это папка поехал? – тихо спросил Сашка.

- По делам, - так же тихо ответила Тамара и, горестно выдохнув, вернулась к столу.

Ещё до встречи с Иваном она мечтала о размеренной, спокойной и счастливой семейной жизни. А в её понятии такая жизнь — это хороший дом, любящий, непьющий и работящий муж, полный двор животины, двое детей – сын с дочерью, и почти всё сбылось. А то, что дом не хоромы, так это временно. Да и дочку ещё можно родить. Одним словом, жизнь удалась. В этом она была уверена. И даже после того, как узнала, что произошло в доме Мельничихи, эта уверенность не покачнулась ни на йоту. Но в канун отъезда Ивана к деду Ферапонту её женское чутьё забило тревогу. Чувство, что жизнь семьи нарушилась и грядет большая и непоправимая беда, стало расти. А тут ещё нездоровое поведение Ивана. Всё к одному. Тамара молила Бога, чтоб только Иван не лишился рассудка. Но, видно, не доходили её молитвы до Бога. Психика Ивана рушилась не по дням, а по часам. От переживания и страха перед надвигающейся бедой Тамара места себе не находила.

Только в седле Иван хватился, что обувь у него на ногах совершенно не пригодная к верховой езде – тапки со стоптанными пятками. Но возвращаться переобуваться не стал – примета плохая, да и путь недалёкий, спокойный, можно съездить и в тапках.

Чем ближе он подъезжал к Комарово, тем тревожней становилось на душе. И непонятно было, чего больше хочется – развернуть коня и скакать прочь от Комарово или увидеть дом Мельничихи? Душа не хотела в Комарово, боялась увидеть там то, что сотворили руки одного человека с другим. А вот разум рвался туда, хотел доказать трусливой душонке, что ничего там сотворено не было, что всё это бред, дурной сон – Мельничиха жива или её вообще никогда не было на белом свете.

Пересекая речку бродом, Иван слез с коня, окунул голову, напился. Немного постоял, прислушиваясь к себе и округе. Голова всё так же болела, а ломка в теле утихла. Вставив ногу в стремя и изготовившись вскочить в седло, он услышал:

- Сучий ты сын!

Он резко повернулся, тапок с ноги слетел, конь дёрнулся. Иван в мгновенье ока оказался в седле и испуганно завертелся, пытаясь увидеть крикнувшего. Но кругом ни души, и голос на этот раз вроде как был не дедов. По телу пошла мелкая дрожь. Он ожесточённо принялся хлестать коня рукой по крупу и молотить пятками в бока. Выскочив на берег, конь пустился в галоп, но через несколько метров то ли оступился, то ли споткнулся, и Иван, вылетев из седла, хрястнулся о землю и потерял сознание. Придя в себя, не сразу вспомнил, где он и что с ним произошло. Левое плечо и щека ободраны, бедро ноет.

«Слава Богу, хоть вылетел из седла, а не попал под коня, - подумал Иван, вставая. – А то лежал бы щас лепёшкой».

Конь, пощипывая траву и позвякивая удилами, ходил неподалёку.

Обгоревшие стены Мельничихиного дома Иван увидел издалека. Сердце сразу сжалось. Отпустив поводья, он вцепился в луку так, что руки побелели.

«Значит не сон это был и не привиделось… Господи! – взмолился он. – Да неужто это я такое сотворил?!... Как же ты-то допустил… почему ты не дал мне раньше узнать, что она родня мне?».

Предоставленный самому себе, конь шёл не спеша. Иван всматривался в пожарище не отрываясь. Выезжая в Комарово, он хотел издали, оставаясь незамеченным, посмотреть на дом Мельничихи и назад, домой. Но тогда он надеялся, что увидит дом целым и невредимым или… вообще окажется, что на этом месте нет и не было никакого дома. Но сейчас, увидев следы пожара, он забыл о своём намерении и подъезжал к селу всё ближе и ближе.

Из оцепенения его снова вывел чей-то окрик. Вздрогнув, он повернул голову и увидел стоящего в своём огороде у забора Шурку-Куныча.

- А я уж хотел в тебя камнем запустить. Ору тебе, ору, а ты ровно глухой, уставился на Мельничихины стены и прёшь, как трактор. – И тут же без всякого перехода выпалил:

- Здоров будешь!

- Здорово, - отрешённо ответил Иван и осмотрелся по сторонам.

- Каким это ветром тебя к нам занесло? – спросил Шурка, закуривая. – Сдаётся мне, гульнул ты где-то крепко, от души и попутал деревни, а?

- Почему?

Шурка засмеялся.

- Дык, глянь на себя-то, прям, как только што из вертепа, весь в приметах.

Иван испуганно осмотрел себя, немного подумал, вернее, просто помолчал, потом спросил:

- В каких таких приметах?

- Явно перебрал, - покачал головой Шурка, - раз всё ишо в себя прийти не можешь. Ты посмотри внимательней-то: босичаром, ободранный, грязный. Или с таким видом из библиотек выходят?

- А-а, - протянул Иван. – Есть малость… так.

И снова уставился на остатки Мельничихиного дома: ни крыши, ни окон - одни обугленные стены.

- Хорошо горело, - сказал Шурка, перехватив его взгляд. – Меня мать в бочину тычет, кричит: вставай, Шурка, Мельничиха горит. Я глаза-то продрал, а там полыхает до полнеба. Народ сбежался, а толку-то, чем тушить-то? Ну, слава Богу, дождь как ливанул, и вот… хоть стены остались… А толку-то, кому они теперь?.. Чуть свет милиция приехала и пожарник…

Иван Шурку не слушал: в ушах стоял звон, сердце трепыхалось как-то с перебоями, всё тело била мелкая, противная дрожь.

«Убил!.. Убил!.. Родную бабку… своими руками! – мелькало в голове. – А куда же она клад-то закопала?.. Дед не простит, если узнает… Тамарка бы не проболталась… Сколько же у ней в сундучке, если перевести на деньги?.. Зачем я сюда-то запёрся? Сейчас увидит кто и догадается, что я её это… бежать!»

Резко дёрнув поводья, Иван развернул коня и, пришпоривая, направил его в сторону Соколово.

Шурка умолк на полуслове, опешил, а потом закричал:

- Эй! Иван! Ты чо приезжал-то?! Вот нахрюкался!

Обратно через брод Иван не поехал, побоялся, что там его снова дед Ефим окликнет, а потому направился вдоль леса. Но и там его поджидала неприятность. За первым же поворотом около сосны он увидел деда Ефима и Мельничиху. Сосна старая, толстая. С одной стороны дед стоит, с другой Мельничиха. Одета она как всегда - во всё чёрное и выражение лица злое: глаза прищурены, губы плотно сжаты. Смотрит на Ивана и качает головой. А дед в белой, по самые колени рубахе, подпоясан какой-то верёвочкой. Одной рукой облокотился на сосну, а другой маячит Ивану: иди, мол, сюда.

У Ивана аж волосы на голове зашевелились.

- Но! – дико заорал он и что есть мочи стал дёргать удила и молотить пятками по бокам коня.

Конь зауросил: завертелся на месте, стал вставать на дыбы, взлягивать крупом, но потом всё-таки зарысил и перешёл на галоп.

Глава 29

Дети играли в ограде, Тамара в загоне доила корову. Оставив коня посреди двора, не закрыв ворота и даже не взглянув на сыновей (а может, просто не заметил), Иван забежал в дом.

Сыновья, видно, почувствовав, что с отцом творится что-то неладное, испуганно притихли. Когда отец скрылся в доме, Витя запер ворота и, взяв коня под уздцы, повёл его рассёдлывать.

- А где отец? – с тревогой в голосе спросила Тамара.

- Домой забежал… и, по-моему, пьяный… грязный весь, ободранный, босиком…

Наскоро выдоив корову, Тамара занесла подойник в летнюю кухню и пошла в дом. Грязные следы босых ног мужа шли через веранду, кухню и скрывались в комнате. Иван лежал на кровати под одеялом, засунув голову под подушку и, казалось, спал.

«Неужто подрался с кем? – подумала Тамара. – Только еще этого нам не хватало… И грязный, в одежде улёгся в кровать».

Тяжело вздохнув и покачав головой, она вышла на улицу.

Домой Иван вернулся без всяких дум и мыслей, с одним животным страхом и инстинктивным желанием спрятаться куда-нибудь так, чтоб ни он никого не видел и его никто. А куда? Забежав в комнату, он сразу юркнул под одеяло. И в первые минуты, действительно, к нему стало приходить успокоение. Но вскоре обострённый слух уловил шаги на веранде, открывание двери, шаги, крадущиеся к спальной комнате. Сердце, казалось, вот-вот разорвёт грудь и выскочит. Затаив дыхание, он сжался и с ужасом ждал, когда вошедший подойдёт к кровати и сдёрнет с него одеяло. Ему казалось, что вошёл дед. Но шаги смолкли у двери комнаты и, немного погодя, стали удаляться. Открылась дверь, шаги на веранде, и снова тишина. Дышать под одеялом и подушкой тяжело, но высовываться страшно.

Пролежал он так долго. Всё тело затекло, но он этого не чувствовал. Всё прислушивался, не ходит ли кто по комнате, не окликают ли его – нет, тишина. Когда он насмелился и выбрался из-под одеяла, в комнате уже было темно. Приподнявшись на локте, он прислушался, присмотрелся. Тихо. Окна слегка голубели, и за ними просматривались силуэты черёмухи и сирени. Едва Иван стал вылезать из-под одеяла, пружины кровати, как ему показалось, громко заскрипели. Замер. Мысленно обложив кровать пятиколенным матом, выждал и, аккуратно стянув с себя одеяло, встал. Пружины снова скрипнули.

Бесшумно прокравшись к двери, Иван выглянул в кухню. Над столом, в простенке тикают ходики. В кухне немного посветлей. Вглядываясь, Иван увидел в левом углу застеленную белым кровать.

«Это зачем Тамарка туда койку поставила? – подумал он и, повернув взгляд вправо, увидел стол, а в правом дальнем углу раскрытый сундук и рядом с ним разбросанные вещи. – А это откуда и чьё?.. А-а! Да это же я у Мельничихи!». От догадки внутри похолодело, и волосы на голове зашевелились. Он присел за косяк.

«Ведьма!.. Она вернула меня в свой дом… Ну, ну…». И он вернулся взглядом на кровать, но её там уже не было.

- Ванятка! – прошептал кто-то из-за спины.

Иван резко обернулся и выставил вперёд правую руку.

- Не подходи!

Но позади никого не было.

Тяжело дыша, Иван встал. Ноги тряслись, в голове шумело, сердце заходилось. Вдруг за окном кто-то мелькнул. Иван шмыгнул в кухню и притаился в простенке между печью и дверью в комнату. Потом опасливо заглянул в комнату. С улицы в окно прямо на него смотрела Мельничиха.

- Тебе чо надо? – не разжимая губ, спросила она. – Ты зачем ко мне приходил?

Дыхание Ивана сделалось прерывистым, его затрясло, тело покрылось испариной.

- Дед! – чуть слышно прошептал он. – Ты скажи ей, пускай она уйдёт от греха подальше.

- Дык, ты горло-то отпусти ей, она и уйдёт, - донеслось откуда-то от печи.

Цепенея от ужаса, Иван повернул голову в сторону голоса. С печи, раздвинув занавески, свисала голова деда Ефима.

- Господи! – прошептал Иван и перекрестился кулаком.

Голова исчезла. Иван посмотрел в комнату – Мельничиха стояла у другого окна и грозила ему кулаком. Иван улыбнулся и перекрестил её, но Мельничиха не исчезла.

- Ага! – протянул Иван. – Значит ты мне не мерещишься?.. Хорошо… тогда я с тобой по-другому разберусь… сейчас… сечас… Ага!

- Ваня? – окликнула его появившаяся в дверях Тамара. – Что с тобой? С кем ты разговариваешь?

Иван повернулся и, увидев жену, вернее, её очертания, улыбнулся ещё шире. Тамара стояла в дверях зала в белой рубахе и испуганно смотрела на мужа. В темноте она не могла видеть его лица, но слышала, что он говорил, и поняла, что ему кто-то видится и он с ним разговаривает. И хотя ей было очень страшно заговаривать с обезумевшим мужем, но она надеялась, что своим появлением прогонит все его видения, успокоит и уложит спать.

Повернув голову на оклик Тамары, Иван увидел в дверях не жену, а Мельничиху, одетую в белое.

- Ты уже тут? – прохрипел он. – Хочешь свести меня с ума?.. Сейчас… Ведьма… Разберусь я с тобой.

И, судорожно дёрнув головой, метнулся к печи. Встав у опечья на колени, спешно стал снимать с приступа доску, которая служила и приступкой, и сиденьем, и крышкой лаза в опечье. Но то ли сильно волновался и что-то делал не так, то ли доску заклинило, она долго не поддавалась.

«За ружьём!» - холодея от страха, догадалась Тамара.

Спрятавшись в комнату, она лихорадочно стала соображать, как выскочить с детьми на улицу. Каждая секунда в доме может стоить ей и детям жизни. Иван явно сошёл с ума и убьёт их. Но как, как выбраться из дома?! Подскочив к окну, она со всей силы двумя руками надавила в нижний угол рамы – та хрустнула. Снаружи рама закреплена гвоздями, и выдавить её не так-то просто, но страх за жизнь детей влил в Тамарины руки недюжинную силу, и после третьего нажима рама оттопырилась и с грохотом упала на завалину. Тамара, успевая поглядывать на дверь, сильно и резко тряхнула Витю.

- Вставай скорей, сынок! – шепнула ему в ухо и, схватив на руки спящего Сашу, бросилась к окну.

Витя или понял, что происходит что-то страшное, или ангел-хранитель помог ему, но у окна он оказался раньше матери. Уже с подоконника Тамара ещё раз оглянулась на дверь – никого. Едва коснувшись ногами земли, она правой рукой прижала к себе начавшего просыпаться Сашку, а левой схватила Витьку, и к забору. Сходу пнула в низ штакетины, и та оторвалась. Через минуту Тамара, прижимая детей, затаилась за толстой сосной.

Доска, прикрывающая лаз опечья, наконец поддалась, и, отшвырнув её, Иван быстро нашарил замотанное в тряпку ружьё. Вытащил, кое-как собрал. Звук упавшей рамы заставил его замереть. Потом, затаив дыхание и вслушиваясь в шорохи, доносящиеся из зала, а затем с улицы, он аккуратно нашарил патронташ.

Некоторое время посидев в наступившей тишине, он встал, подкрался к залу, опасливо заглянул – никого, только откуда-то тянет свежестью. Резко отшатнувшись, Иван направил стволы на комнату и попятился.

- Што? – услышал он за спиной. – Испугался могильного холода?

Резко развернувшись, он увидел в дверях своей спальни Мельничиху. Вскинув ружьё, Иван намерился выстрелить в проклятую старуху, но помешал дед Ефим Кондратьевич.

- Ванятка! – грозно рявкнул он от дверей. – Не дури! Эт же бабка твоя!

Иван повернул голову. Дед стоял у двери и грозно смотрел на внука. Удивительное дело, в доме ночь, а лица деда и Мельничихи Иван видит отчётливо. И странно еще одно: нутром Иван как бы чувствует, что это дед, а вот внешне это как бы и не он, а совсем другой старик – уже в плечах, меньше ростом, с более длинной бородой и в одежде, какой у деда отродясь не бывало – до самого пола белая рубаха.

Иван улыбнулся и медленно стал переводить стволы в сторону деда. Дед с кошачьей быстротой юркнул за дверь.

- А-а! – скрипуче выговорил Иван. – Хоть и черти, а ружья-то боитесь… значит убить вас можно…

Посмотрел на спальню, но Мельничихи там уже не было. Взяв ружьё на изготовку, он покрался к спальне и тут боковым зрением увидел Мельничиху за кухонным окном. Реакция оказалась мгновенной – грохнул выстрел, зазвенело стекло. Кухня наполнилась запахом горелого пороха. Пригнувшись, Иван выскочил на веранду и там, прижавшись спиной к стене и тяжело дыша, перезарядил ружьё.

На улице он первым делом глянул на землю у простреленного окна. Но там, тускло поблёскивали стёкла, и никого не было.

«Промазал!» - подосадовал Иван, озираясь по двору. Вдруг над воротами показалась голова деда. Иван вскинул ружьё и разрядил оба ствола: один в голову деду, второй чуть пониже. По его прикиду, заряд должен угодить в грудь деда. Быстро перезарядив ружьё, Иван, надеясь увидеть убитого деда-оборотня, выскочил за ворота. Но трупа не было.

Окрест поднялся суматошный собачий лай.

«Значит их нету, - подумал Иван, озираясь и присаживаясь у столба ворот. – Блазнится мне, видно, всё. – И вытер со лба пот. – Температурю… Надо Тамару позвать… таблетки у ней есть…».

- А убивать старуху ты не болел?!

Сказано это было так громко, что у Ивана аж уши заложило.

- Кто ты?! – вскочив, закричал он.

Ответа не последовало. Тяжело дыша и сжимая ружьё до хруста в суставах, он стал медленно поворачивать головой и пристально всматриваться в темноту. Справа и слева, облитые блёклым светом луны, просматривались дома, сараи и прочие строения, а впереди сплошная стена леса. Вдруг меж сосен вся в чёрном, но хорошо видимая появилась Мельничиха.

- Ты думаешь, убил меня? – не разжимая губ, громко заговорила она. – Нет, ты и убить-то не умеешь! А вот я-то тебя заберу.

- Нет! – гаркнул Иван. – Нету тебя!.. И деда нету! Ты сгорела, я сам видел!..

Мельничиха захохотала голосом Ефима. Ноги Ивана тряслись. Он не мог оторвать от старухи взгляда. В горле пересохло, и появился какой-то ком.

- Нет, - с трудом прохрипел он. – Нету тебя… это… кажется мне…

- Есть я! – крикнула Мельничиха и, сдвинув к переносице брови, гневно уставилась на Ивана.

Иван на миг закрыл глаза, а когда открыл, то ужаснулся ещё больше – у Мельничихи не было глаз! На него смотрели две чёрные дыры.

- Выгорели мои глаза-то, - проговорила Мельничиха. – Но да я и так тебя хорошо вижу.

Иван выстрелил от бедра. Мельничиха, показалось ему, дёрнулась, лицо её страдальчески скорчилось и, перегнувшись в боку, она побежала в глубь леса.

- А-а! - злорадно протянул Иван, перезаряжая ружьё трясущимися руками. – Заполучила всё-таки, ведьма!.. Ну, теперь-то ты от меня далеко не уйдёшь! – И он поспешил за старухой.

Долго он гонялся за Мельничихой по ночному лесу: избил в кровь ноги, изодрал о ветки лицо и тело, но догнать и добить старуху не смог. Стоило ему приблизиться к ней, как она исчезала и появлялась с другой стороны. Иногда где-нибудь промелькивал дед Ефим Кондратьевич. Но на него Иван старался внимания не обращать. Считал, что убьёт старуху, и дед отстанет от него. Наконец, измотанный, едва держащийся на ногах, он, припав спиной к сосне, с трудом вогнал в стволы последние патроны. Осмотрелся, отшвырнул в сторону пустой патронташ. Ноги сами собой стали подгибаться. И только он сел, как Мельничиха появилась вновь.

- Пристал, сердешный? – спросила она участливо.

Подобие улыбки перекосило Ивану рот. Медленно подняв ружьё, он наставил его на старуху. Руки тряслись, стволы прыгали.

- Душегуб! – проговорила старуха и стала приближаться.

Опустив ружьё, Иван несколько секунд смотрел на неё, потом закрыл глаза и устало откинулся на сосну…