У и Э

Глава 1

Когда-то, в незапамятные времена, кривоногий, обильно-волосатый, прямоходящий Самец рыскал по ближним и дальним окрестностям своего жилища в поисках чего бы пожрать. Ибо жрать хотелось невыносимо.

Самец обитал в неплохих местах, которые мы сейчас называем Грузией. Сам он, правда, эти места никак не называл, грузином ни в каком смысле не был, да и имени-то никакого не носил. Обходился.

Жил Самец со своей Подругой наособицу от родичей, в просторном шалаше у подножья скалы, рядом с которой протекал ручей. Кругом долины да холмы, леса да перелески, в отдалении — горы. Добрые места, изобильные, всегда есть чего пожрать.

Сейчас, однако, хорошая жратва что-то никак не отыскивалась. Видать, вся она, хрюкающая, бебекающая, мемекающая, попискивающая, подалась куда-то — то ли вверх, то ли вниз, то ли на восход, то ли на закат. И рыба в речке, куда впадал Самцов ручей, почему-то перестала ловиться. Тоже, наверно, уплыла куда-нибудь.

А может, Самцу просто не везло. Причем давно: луна уже успела умереть и вновь родиться, а хорошей жратвы все не попадалось.

Нет, с голоду они с Подругой пока не пухли, однако на корешках да на ягодах долго не протянешь. К тому же Подруга перестала давать Самцу. Это было понятно: ты сначала принеси хоть чего-нибудь вкусненького, жирненького, сытненького, а потом уж претендуй на что хочешь. А не принес — гуляй, а будешь настаивать — получи вонючей опоссумовой шкуркой по роже. И опять же гуляй.

Понятно, но обидно.

Обидно, но понятно. И делать нечего: хватай суковатую дубину, не забудь пару мешков, сделанных из невонючих россомашьих шкур, — может, рыбка попадется или птички какие-нибудь мелкие, — и в путь.

Однако ничего не попадалось.

Самец вышел из рощи на пологий склон холма и побрел вверх. Солнце палило. Захотелось пить.

Самец вспомнил, что где-то здесь пол-луны тому назад ему подвернулись кусты с гроздьями темно-красных, с сизоватым отливом, ягод, кислых, но хорошо утоляющих жажду. Усталый и разгоряченный, он нарвал тогда большую кучу этих гроздьев и пристроился отдохнуть под кустом. Лежал себе, ягодки в пасть закидывал. Жажда сразу прошла, и даже чувство голода слегка притупилось. Потом эта кислятина ему надоела, но куча почти не уменьшилась — увлекся, когда рвал. Самец счел ее, кучу, своей законной добычей и решил припрятать — мало ли, родичи наглые шляться тут вздумают или еще кто. Позарятся, а рвал-то своими руками. Жалко. Он нашел поблизости здоровенный валун с глубокой выемкой, засыпал в нее гроздья и привалил сверху камнями помельче — от чужого глаза.

Сейчас Самец в два счета отыскал свою заначку. Он посбрасывал мелкие камни и обнаружил, что ягоды дали сок, немного пенящийся и заполнивший выемку чуть ли не наполовину. Ну вот, есть хоть что попить, подумал Самец. Он зачерпнул буроватую жидкость ладонями, поднес ко рту и глотнул.

— Кхрмкхх! — вскрикнул Самец, что означало: «Ну и кислятина же, шоб я здох!» Ну, или что-то в этом роде.

Однако почему-то захотелось еще. Он опустил голову в углубление — в ноздри шарахнуло странным, но притягательным запахом, — вытянул губы и стал всасывать жидкость, словно олень на водопое.

Выпрямившись и утерев губы тыльной стороной ладони, Самец хрипло выдохнул:

— Угрммм! — что означало: «Фигасе!»

С его головой что-то происходило. И не только с головой.

Склон холма, горы, громоздившиеся вдали, рощица за спиной, небо, облака, солнце — все это медленно поплыло вправо, потом влево, потом снова вправо, вернулось на место и стало извиваться длинными волнами. А ягоды-то волшебные, смекнул Самец. И каменюка, да и, наверное, весь этот холм.

Он запрокинул голову, широко раскрыл рот и обратился к небу чередой громких, хорошо модулированных, а может, даже и хорошо темперированных звуков. Тяжелую дубину он крутил над головой, а ногами отбивал ритм. Он ощущал прилив сил и подъем духа, хотя, конечно, знать не знал таких слов. Но слов ему и не требовалось.

Закончив свое шоу для небес, Самец приступил к делу. Быстро и споро он наполнил россомашьи мешки волшебной жидкостью, надежно затянул их кабаньими жилами и прочно связал между собой. Нарвал столько волшебных гроздьев, сколько умещалось в каменном углублении, навалил, придавил мелкими камнями. Порыскав, нашел неподалеку еще один похожий валун, повторил все с ним. Повесил мешки на шею, поудобнее схватил дубину и ринулся в рощу. Он знал, что полоса невезения закончилась.

И не ошибся — удача повернулась к нему лицом.

...Несколько часов спустя, когда солнце уже было готово закатиться за скалу, Самец, потный и тяжело дышащий, подошел к своему шалашу. Кроме мешков с волшебным напитком, он тащил свежеубитую косулю.

Рядом с шалашом, у потухшего очага, сложенного из корявых камней, сидела Подруга Самца, не уступавшая ему кривоногостью, а волосатостью — где уступавшая, а где и превосходившая. Она подняла голову и произнесла:

— У-ыммм? — что означало: «Неужели?»

Самец сбросил со спины косулю, аккуратно положил рядом дубину и, совсем бережно, снял с шеи перевязь с двумя глухо булькнувшими мешками.

— Э-брграрммм! — рявкнул он, что означало: «Лягайт!» — вернее, означало бы, будь Самец и его Подруга знакомы с советским кинематографом. Впрочем, Подруга и так все поняла, заметив, что набедренная повязка Самца сильно оттопыривается. «Одно слово, самец», — подумала она, потянувшись за вонючей оппосумовой шкуркой.

— Ырргнннрыр! — воскликнула Подруга, что означало: «Сначала огонь добудь да тушу освежуй, потом пожрем, а потом уж — лягайт, кобелина ты ненасытная!»

Самец тихо зарычал, кинулся в шалаш и сразу же выскочил оттуда, держа в руке большой турий рог, доставшийся ему от папаши. Подскочив к мешкам, Самец развязал один из них и, стараясь не пролить ни капли, наполнил рог.

— Эбддзррв! — провозгласил Самец, что означало: «Будь здорова!», и медленно, торжественно выпил.

Глаза его заблестели. Он снова налил в рог волшебного напитка — на этот раз до половины — и протянул его Подруге.

Та, недоуменно посмотрев на Самца, понюхала жидкость, осторожно пригубила, пожевала губами, хихикнула и лихо выпила остальное. Глаза Подруги тоже заблестели, она уставилась на оттопыренную набедренную повязку Самца, потом опять хихикнула, повернулась к Самцу спиной и опустилась на четвереньки, задрав свою набедренную повязку на спину.

— Аххмм! Аххмм! Аххмм! — рычал Самец, что, вероятно, ничего не означало.

Вскоре к этим возгласам прибавились вскрики Подруги:

— Угхмм-эхх! Угхмм-эхх! Угхмм-эхх! — что, вероятно, что-то означало.

Через некоторое время Самец содрогнулся и нечленораздельно взревел, а Подруга неожиданно тонким голосом заверещала:

— Ааааааааааааааааааааа! — что, несомненно, означало понятно что.

Потом они немного отдохнули, но жрать все-таки хотелось неимоверно, и Самец принялся добывать огонь и разделывать косулю, а Подруга таскала хворост для очага. Потом они зажарили косулю и, запивая волшебным напитком, сожрали добрую ее половину, после чего состоялся повторный «лягайт», да не один.

Солнце давно село. На небо выкатилась полная луна. В очаге потрескивал огонь. Подруга уснула в шалаше, а Самцу не спалось. Он переживал такой же подъем духа, как днем, когда впервые отведал бурой жидкости.

В голове роились бессвязные мысли, которые он не мог выразить словами. А выход требовался. Самец перебрал россыпь камушков на берегу ручья, выбрал один, красноватый и рыхлый, подошел к скале и провел на ней линию. За ней — другую, третью...

Ночь пролетела незаметно. К утру вся скала была изрисована. Самец изобразил и себя — конечно, менее кривоногим и менее волосатым, чем в действительности, — и Подругу, ставшую стройной, как лань, и косулю, и еще много чего.

А когда взошло солнце, Самец снова запрокинул голову и исполнил песню для небес.

...С тех пор они так и жили. Самец добывал жратву — удача больше не покидала его, — часто наведывался с россомашьими мешками на тот склон и добывал там волшебный напиток. А выпив немного — то разрисовывал окрестные скалы, то пел во весь голос и приплясывал. Родичи считали его крякнутым на всю голову, но Самцу это было безразлично. Как и Подруге, тоже увлекшейся волшебным напитком и особо преуспевшей в хореографии.

Зато сыновья и дочери, которых Подруга нарожала без счета, души не чаяли в родителях. И наследовали их увлечения и их удачу.

Так возникло виноделие, продукт которого мощно стимулирует занятия человека разного рода художественным творчеством.

Да, кстати: на первое же утро после своего открытия Самец решил, что ему не пристало ходить безымянным. И назвался мужественным именем: У.

А Подругу нарек нежно и трепетно: Э.

В конце концов Самца У и его Подругу Э, естественно, сожрал медведь. Позже были сожраны и наскальные творения — не медведем, конечно, а эрозией.

Но искусство живо до сих пор.