Сын воина. 1 часть

Глава 1

Яркое полуденное солнце отражалось в морской глади и оттого день казался совсем летним. Море тяжело ворочалось в своем каменном ложе, как большой сонный зверь. Совсем скоро мороз скует его ледяной броней и укроет пушистым белым одеялом.

Я сидела на песке, праздно предаваясь грезам о далеких неведомых берегах. Вдаль, насколько хватало взгляда, простиралась томящая сердце синева. А там, где море встречалось с небом, мстился белый парус. Вот бы мне уплыть на ту сторону, посмотреть на людей, что в стольном граде Ладоге живут. На купцов заморских, торгующих шкурами зверей диковинных, что лесам нашим и не снились; на кузнечных дел умельцев, знающих секреты ковки клинков волшебных, что сами ведут бой в руке хозяйской!

Бают, в больших городах разного люду не счесть и все на разных языках слово молвят! И вот ведь диво — понимают друг дружку, живут бок о бок, женятся, защищают город от находников, а подчас и от врагов своего роду-племени. До нас, в нашу глушь, бывает, и долетают весточки. О городах, умельцах, храбрых воинах и о жестоких битвах рассказывают мореходы, приходящие от великого князя, что под свою руку чает собрать весь мир известный!

Уж две зимы минуло, как тот князь обходит нашу сторону — повелел самим дань везти. Больно много чести горстке лесных жителей! Этой зимой уж и не ждут.

А дань мы несли храброму правителю за заступу от обидчиков морских. Сказывают, позвали кривичи славного князя из-за моря дабы с дружиной оборонял словенскую землю от находников северных. Позвали, потому как дружина князя сама согласия с теми северянами не имела и молилась словенским богам. Ровно свои — чем не защитники? Да князь тот, глядишь, и хозяев поганой метлой погонит! Больно хитер и жаден до власти. Так дедушка сказывает, сама-то не ведаю.

Род наш невелик — двух дюжин душ не наберется, но основанный умным пращуром, спрятан в крепи лесов, среди островков кудрявого берега Великого моря. Морским путем отыскать путь к нам — глядишь, днище даже самой мелкой лодки пробьешь, кривыми протоками пробираясь. Да соколы князевы сумели сыскать! Потребовали дани за заступу от таких же морских хищников.

Дань собирал, весть, не сам князь, а его верные витязи. Дружина срубила крепость на берегу в дюжине верст от нас. Братья бают, стоит та крепость на утесе у самого моря и, на сколько хватает глаз, видать всю округу с него. Оно и понятно — дабы издали узреть дружеский али вражеский парус!

С первым снегом старший в роду называл тех, кто повезет дань. На крепкие сани укладывали тюки, бережно укрытые от недоброго глаза, запрягали прыткого домашнего лося и увозили добро через лесную чащу прямо к нашим защитникам. Оттуда уже в Ладогу и отправлялись на лодьях пушистые куны, сладкий мед в бочонках, орехи да вяленая рыба. Правду сказать, защиты князя мы пока не видали, да уж больно складно и грозно дружинники сказывали о лютых северянах из-за моря — свирепых воинах с Морской дороги, что разоряют и жгут деревни, уводят в неволю женок и детей. Мол, опасно малым родом жить у моря без заступы! Вот и согласился прадед мой нести дань.

Поселилась дружина та неподалеку от поселения с названием Шуя. С тех пор уж десятое лето прошло, как наш род знается не только с воинами князя, но и жителями того селения. Дед все хмурится и завидует главе Шуи — дань-то они несут ту же что и мы, да живут поближе к воинам. Тут тебе и защита, и женихи под боком!

Тяжело своих девок отдавать другому роду, чтоб родили сыновей для чужого наследия. Воины же морские жен себе не брали, хоть и не отказывались возлечь с красивыми селянками. А там уж никто и не смотрел чьих кровей дите — девок, сумевших понести от воинов, почитали благословением! Так и множился род, а и девок своих отдавать не приходилось. Хорошо в Шуе устроились!

Почти каждое лето Ярилин день мы справляем вместе с шуйцами — когда они к нам идут, а когда и наши отправляются себя показать. Дядька-стрый третьего лета с женой оттуда вернулся и все наказывал родичам в той стороне невест искать. А о прошлом годе сестрицу мою предлагали невестой ярилиной сделать! Хоровод вести и дары подносить будущему лету. Не выбрали, потому как молодшая она — не след вперед старшей показывать. Меня никто уж и не предлагал. Да я и не рвалась особо. Пока в рубашонке бегала — незачем было, а как подросла, так уже и сама не желала в гуляньях тех участвовать.

Дедушка когда-то чаял, возьмет меня вождь дружины, как самую неприметную. Все расхваливал и . Да четыре лета тому обручился воевода с дочкой главы Шуи. Дочка та, понятное дело, и статью не обделена, и умелица-рукоделица, и на глаза вождю показывалась чаще моего. Да если бы и показывал меня дедушка хоть кажный день, разве сравнится белая нежная кожа с загорелой да обветренной в морозных лесах? Разве косы золотые сравнятся с патлами цвета дубовой коры, что из-под шапки не вынимают ни зимой, ни летом? А может, очи, чистые, что весеннее небо, хуже моих серых да хмурых, как лесное озеро в дождь? Ох и злился дедушка! Мать от деда не отставала и все ругалась, мол, девка-перестарок уж и без надобности кому.

А я знай радовалась, что еще по лесу побегаю. Неведомо мне было зачем да почему девки томно вздыхают, опуская шитье на колени, да шушукаются о парнях. Иной раз и вовсе подерутся, не поделив милого. Не видала я никакой пользы в том. То ли дело на охоту или по грибы в лес да лежать на берегу в думах о заморских странах, диковинных людях и зверях!

Нынче знатная выдалась охота. В моем заплечном мешке покоились два диких гуся – славная добыча! Мать, знать, не похвалит меня, но зимой будет радоваться тому, что есть в семье и без мужа добытчик. Она хоть и вздыхает каждый раз, как видит меня, уходящей на охоту, но от даров, что я из лесу приношу, не отказывается. Так и в этот раз будет! Побранится да унесет гусей в клеть, подвесит вялиться, а то, может, ощипает и сразу в печь.

Послышалось недовольное ворчание в животе. Осталась я без трапезы — отблагодарила водяного, дабы не серчал и не утащил на дно подстреленных гусей. Ему достался ломоть хлеба да пол луковицы. Благодарить лес и его жителей меня учил дедушка. Лес — наш кормилец! Каким бы ловким ни был охотник, неужто прокормится, коли дичь уйдет из лесу, а ягоды да грибы переведутся? Еще учил дед не оставлять на мученье жителей лесных да не стрелять по маткам и детенышам — они будущее леса.

Осень — самая благодатная пора для охоты, ведь детеныши выросли и откормились. Вскоре дядья с братьями пойдут на большую охоту — добывать пушистую мысь да лису. До того родичи умелые охотники — мне ни в жизнь не встать рядом. Белку с пяти саженей бьют, не попортив шкурки! Меня, знамо, никто не стремился тому обучить. На кой девке мысь стрелять? Да сколь помню себя, влекло меня мужеское дело. Ясно, мать обучила и шить, и вязять, и ткать, но все одно — я, как тот волк, в лес знай смотрела. Дедушка увидел, как я тщилась натянуть тетиву его старого лука да сжалился, спроворил внучке любимой охотничий лук по росту. И стрелы мастерить тоже он научил.

Мать кидалась на дедушку, мол, не нужна никому девка-охотник в хозяйстве. Того и глядишь Смирёнку, младшую дочь-умницу, никто не возьмет вперед такой вот старшей! Да уж я-то не беспокоилась за сестру. Та у парней нарасхват будет — только кликни, что созрела, так и набегут свататься со всей округи. В ту же Шую без смотрин заберут!

Смирёнка моя — что голубка кроткая, синеокая в отца да златовласая в мать. Умелица и красавица, каких поискать. Бережет ее мать, как зеницу ока. Тяжелой работы не дает, на репище под солнцем спину гнуть не позволяет. Растет сестренка, что княжна у нас, потому как одна надежда у матери и есть — получше выдать младшую. Оттого она насколько строга ко мне, настолько и ласкова к сестренке. Оно и понятно — поперек горла я ей стою, пока замуж не забрали. Была б ее воля, так за первого захожего отдала б!

А дедушка, знай себе, посмеивался в усы да показывал мне, как поперек ветра в лесу стрелять и рыбные места в реке находить. Кто знает о чем думал старый. Может, отчаялся да и рукой махнул на мое замужество?

Глава 2

Нет мочи оторваться от теплого песочка! Последние солнечные дни ой как манят отложить все дела и погреться перед долгой зимой. Конечно, меня и зимой в избе не удержать да все же в краях наших солнце редкий гость.

Мне предстоял долгий путь домой. Надобно поспеть к вечере, не то мать набросится сызнова — кто замуж девку с топором позовет да мозолистые руки целовать захочет? Мне и самой того не больно-то и хотелось. Да если б меня кто спрашивал еще!

Солнце жарко припекало весь день и лес ныне благоухал. Пожелтевшие листья берез уже устлали янтарным ковром серую лесную землю. Пахло хвоей и сырой пожухлой травой. Сосны и ели стояли, как гордые и грозные стражи своей земли. На иных и с трех саженей не взглянешь, шапки с головы не уронив. Вскоре весь лес уснет, покрытый толстым снежным одеялом, а хвойные исполины будут охранять его покой!

Все еще можно было услышать голоса леса. Где-то далеко по дереву звонко стучит дятел; то и дело слышно как высоко в макушках деревьев с тихим треском ломаются мелкие ветки — это белки играют; слышно как лось усердно чешет рога, обдирая кору с дерева. Далеко за лесом, в поле, каркают вороны и слышен незнакомый гул...

Я остановилась и прислушалась. Звуки леса будто заглушали нечто темное и неведомое, от чего защищал меня родной лес. По хребту пробежал колючий холодок, а сердце сжалось от неодолимой тревоги. Я шагала по знакомому лесу, силясь унять ту тревогу. Лес привычно шумел, а гул, что перекатывался вдалеке, казалось шел из-за грани мира, доступного живым. Я ускорила шаг. Не остановилась у поляны с кустами, усыпанными поздней малиной. Не задержалась в грибной низинке. Уж немного до дому осталось!

Гул в ушах не стихал, перекатываясь шумным валом, как стылое море в непогоду.

Мысли спутались. Чудилось, что каждая пядь — верста. Я перешла на бег. Сумка за плечами тянула к земле. Пришлось скинуть ее под ближайшим кустом — вернусь после. После чего?

Дыхание перехватило — в нос мне ударил резкий запах гари. Сердце бешено колотилось, ноги ослабли, будто набиты были шерстью. С разбегу я споткнулась о что-то мягкое и кувырком покатилась в овраг. Неужели ноги так подвели меня на знакомой тропе? На миг я отвлеклась от мыслей о доме. Несмело выглянув из оврага, я огляделась и не увидела ничего, что могло меня так опрокинуть. Я вынула стрелу из тула и, осторожно приложив ее к тетиве, выбралась из ямы. Пошарив глазами среди деревьев, я увидела у тропы большую рыжую собаку. Любимица дедушки лежала в траве, тяжело дыша. Обгоревший бок вздымался и опускался, что твои кузнечные мехи.

— Кто ж тебя так, Рябушка? — чуть не плача, спросила я, и погладила морду с опаленными усами.

Псица закрыла глаза и натужно вздохнула. Ветер снова донес до меня горький запах. Я со всех ног бросилась в сторону селища. В голове стучало, мысли роились, как дикие пчелы и разбегались, как ошпаренные муравьи. Я не сумела ухватить хотя бы одну из них. Дикий животный страх овладел мной. Надвигалось что-то страшное, неизвестное, непоправимое!

Я вылетела из леса и остановилась, как вкопанная. Ноги подломились и я грохнулась коленями о землю, по которой сизыми струйками стелился дым. Это казалось страшным видением, сном. Слезы затуманили мой взор. Отчаяние и боль упорно являли мне родной дом. Яркие краски никак не вязались с тем, что предстало предо мной. В голове упрямо всплывали видения былого.

Шесть аккуратных деревянных срубов с тонкими стебельками травы и цветов на земляных крышах. Над ними вьются дымки, пахнет печевом. Селище ничем не огорожено — а от кого хорониться-то в крепи лесов да с таким могучим заступником, как варяжский сокол? На лугу, что за крайней избой, у излучины реки, пасутся несколько телят. Отрок-пастушок играет на самодельной свирели, прислонившись к тоненькой березке спиной. Из-за бани, что стоит у самого берега, слышится стук топора. Под маленьким окошком нашей избы играют стрыйчичи, складывают из маленьких палочек узор и звонко смеются. Сестренка, заслушавшись свирелью пастушка, опускает вышивание на колени. Рядом с ней на крыльце сидит дедушка и ловко орудует стамесочкой — вырезает диковинную фигурку на радость малышам. Мать подносит ему ковш с молоком...

Волчий вой вытолкнул меня из грез. Я быстро сморгнула слезы, вставшие стеной. Все бытие, что было со мной еще на заре этого дня, полыхало.

— Постойте! — едва смогла разобрать свой собственный голос, ставший надломленным и хриплым.

Забыв всякую осторожность, я бросилась вниз через репище. Остановившись перед жаркими кострами, я не верила, в то, что это мое жилище, мой род, полыхает, как одна большая домовина. И сердце мое не в силах был согреть этот яростный костер. Тело не слушалось, руки висели плетьми, а голова упала на грудь.

Жар огня стихал вместе с солнцем, а я все стояла, будто вкопанная у невидимой черты, за которую мне, неблагодарной, ходу не было. Ой мне!

Ноги сами понесли меня по родному печищу. Я бродила по остывающей земле, едва разбирая очертания дворов и обгоревшие тела убитых родичей. Воронье уже расселось по ближним деревьям, пронзительно каркая в пустоту. В груди то сжимался, то распирал ребра холодный ком. Слезы катились сами собой.

Вот что это было... И ведь не екнуло сердце, не позвало домой раньше. Да если б и успела, что бы я сделала? Надежда позволила проглотить стальной ком в горле — а может кто-то еще жив?

Воспрянув духом, я побежала к берегу реки. Волны еще не поглотили широкий след от деревянного киля на песке. Беда пришла из-за моря. Ведь свои не могли! Скорее всего, то был полосатый парус... Я много раз слышала сказания о дальних странах, из которых к нам приплывали голубоглазые и светловолосые воины. Они грабили и убивали, не жалея никого. А молодых красивых женщин да ребятишек полонили. Кого себе для забавы оставляли, кого продавали на торгу.

Стало совсем тихо. Я обошла кругом пепелище и позвала негромко:

— Матушка! Сестренка!

Только вороны ответили мне.

Где искать, куда идти, кому мстить? Руки опустились... Теперь я одна в целом свете. Идти мне некуда. Вся моя жизнь и весь мой род — это пепелище.

Из жердей несгоревшего загона для коз я связала широкий плот, поверх накидала соломы и веток, уложила на него обгоревшие тела, что нашла во дворах, и потащила к воде. Это были почти все мужчины нашего рода. Пронзенные стрелами горбатый дедушка и его старший брат, зарубленные четверо их сыновей и молодой внук со стрелой в глазнице. Младшая сноха — вторая жена старшего дядьки — с топором в одной руке и спеленутым младенцем в другой, со стрелой в груди. Они не сдались без боя, попытались защитить свой род. А я, непутевая, тем временем, предавалась мечтам о дальних странах, за море порывалась убежать...

Я и не заметила, как стало смеркаться. Небо затягивали черные дождевые тучи, они ползли с моря. Быть грозе. Быть может, уже последней. Я еще наплачусь и небо будет плакать со мной. Боль моя прольется с ливнем и ветер унесет ее в дальние северные страны. И пусть возница огненной колесницы накажет лихих людей!

Я бросила свою тяжелую ношу — как же хватило-то сил дотащить до берега — и упала на песок ничком.

— Перун Сварожич, я не воин, чтоб тебе молиться, но воины погубили мой род! Накажи ворогов моих, да направь по следу, дай узреть гибель их! — я рванула из-за сапога свой охотничий нож и полоснула им по ладони, кровь брызнула на песок. — Кровь за кровь!

Хлынул дождь. Шелест ветра и волн, далекий гром и молнии притупили боль в сердце. Сам воинственный бог жалел меня, разгневанный лиходеями.

Зайдя по пояс в воду, я стянула плот, толкнула его и ветер мне помог. Уплывали вслед за разбойниками мои родные. Не прилетел белый варяжский сокол, чтобы оборонить их, не заметил находников, шедших морем через его владения.

Я все бродила кругами и звала мать, сестру и брата, которых не нашла среди убитых. Никто мне так и не ответил. Я не знала, что лучше для них — быть убитыми или все же полонёными морскими разбойниками...

Глава 3

Долго ли бродила я по обугленной деревне, не ведаю того. Мокрая и грязная я побрела туда, откуда пришла — в темноту леса. Перевязав руку лоскутом с подола рубахи, я залезла под большую раскидистую ель, свернулась на старой сухой хвое прямо в мокрых портах. Дождь все пел мне колыбельную. А может это была прощальная песнь моих родных?

Что-то зашуршало за пологом елки, я услышала сквозь дрему осторожные шаги. Нет, то не человек! Прислушавшись и окончательно проснувшись, я насторожилась. Бросилась сквозь пушистые лапы дерева на свет. Огромный серый зверь прыгнул мне на грудь и опрокинул на спину.

— Волк! Волчок, дружок, мой миленький!

Грозный мохнатый зверь жалобно поскуливал и слизывал слезы, катившиеся по моим щекам. Верный друг пытался меня утешить. Теперь только он мне будет братом и родней!

Однажды весной дедушка принес щенка из лесу, на затраву собакам — охотники должны ведать запах и повадки зверя. Зима выдалась холодной и голодной, потому зверье стало подходить близко к селищу, резать овец и молодых телят. Вот дедушка и устроил на них охоту. Волчица попала в дедов рожон. У нее было двое щенков, одного дед задавил на месте, а другого решил на потеху собакам отдать. Волчонок был маленький и худой — стало жаль его и я заступилась. Спасла от своры собак и жестоких людей, спрятала в клети с припасами, уложила на шкуру матери. Дедушка сжалился и разрешил его оставить, пусть мать и возмущалась — дикому зверю не место среди людей! Волчонок пил козье молоко и никуда не отходил от шкуры. Он подрастал, становился умным и красивым. Собаки его недолюбливали, но в драку не ввязывались — знали, что свой. Мы вместе ходили на охоту в лес и Волк не трогал домашнюю скотину. Правда, окромя меня никого не признавал. Он стал мне другом, а я его стаей!

Волк тихонько ткнулся носом в мою шею и тихо заскулил. Я села и подивилась, что рядом с ночным убежищем моя сумка лежит, оставленная вчера в лесу. Я заглянула в нее и вытащила одного гуся. Есть совсем не хотелось. Бросила гуся волку.

— Ешь, дружок, нам в пути нужны силы! — я с горечью вспомнила вчерашний день и помыслила вслух: — Куда же мы пойдем?

Волк посмотрел на брошенного гуся и носом подтолкнул его ко мне. Знать, не голоден. Я встала и побрела в чащу за хворостом. После вчерашней грозы земля была завалена сухими ветками. Думается с сухой хвоей они быстро загорятся. Набрав охапку, я поплелась на место нашей стоянки. Развела костерок, воткнула во влажную землю несколько палок, распяла на них порты да куртку свою шерстяную и уселась греться в одной льняной рубахе. Волк ушел, но о нем не стоило печься — он зверь лесной, не пропадет.

Я смотрела на огонь и думала. Вот он такой безопасный, ласковый, а чем стал вчера в руках негодяев иноземных? Неужто боги наши подвели нас? Морской Хозяин не запутал чужаков, идущих за недобрым делом. А Сварог огненных стрел, что втыкались в наши избы, не потушил. А сокол варяжский...

Треск ломаемых веток заставил меня обернуться. Сердце ухнуло в пустоту и тут же будто взлетело к самому темечку. Я вскочила, но не смогла сделать и шагу. Перед глазами поднялась серая пелена, а ноги подкосились, и я упала на колени. Жив!

— Мстиславушка! — слезы брызнули у меня из глаз. — Иди ко мне, мой маленький!

Чумазый и босоногий мальчишка в одной рубашонке стоял на опушке, прижавшись к косматому боку Волка. Сыскал, дружок, привел брата! Большие серые глаза внимательно смотрели из-под спутанных соломенных волос. Сердце мое сжалось до боли. Я поднялась и протянула к брату ладони. Он прижался к волку сильнее. Я сделала еще один шаг, он так и обмер.

— Ну же, Мстислав, иди ко мне! — голос мой дрожал.

Я бросилась к брату, упала перед ним на колени, обняла и прижала к груди. Слезы ручьем лились по моим щекам. Волк заскулил и прижался головой к моему плечу, а Мстислав не шелохнулся. Мальчик стоял и смотрел перед собой, дрожа мелкой дрожью. Бедное дитя!

— Мстиславушка! Только две души родные и остались мы!

Волк жалобно заскулил и прыгнул в кусты. Услыхал чего? Он предупредит нас, ежели худо близится.

Мстислав так и стоял под моими руками не шелохнувшись. Только теперь я заприметила, что одежонка на нем вся волглая да изодранная. Я подвела его к костру, усадила на загодя собранную кучу хвои и лапника. Пришлось снимать с себя рубаху нательную — она на мне так и высохла — да греться нагишом у костра. Небось не околею! Я раздела брата, обернула полотном сухим и теплым да уложила подле очага нашего.

Отогрелся птенец, дрожать перестал, глазки сомкнул. Посидела я над ним стражем зорким, надела порты свои подсохшие, развесила на палках одежду брата, подкинула хворосту в костер, да стала поджидать Волка. Мысли все крутились вокруг братишки.

Мстиславушка — наш младшенький. Родился он очень слабеньким. Не надеялись, что зиму суровую переживет, ан нет, выжил! Вжиль потянул, пошел по траве-мураве, солнышко встретило дитятко ласково. У нас были разные отцы. Рано моего батюшку прибрали боги, а мать ни с кем не желала разделить свое ложе много лет. Но девять лет тому приплыли к нам рекою-матушкой на лодье с солнечным парусом варяги князевы. Приглянулась матушка воину старому, а после и сынок народился. Дядька-стрый говаривал матери, мол, худой сын всяко лучше дочки. Великое счастье для рода — от воина сына родить, удачу в дом приманить!

Военег бывал у нас два раза. На сынка нарадоваться не мог — верил, что подрастет мальчонка да Перуну служить пойдет под крылом отца. Да только третьей весной погиб Военег Хоробрый в бою лютом с датчанами и завещал сынишке меч свой свезти. Мать хранила тот меч в сундуке с моим приданым. Теперь далече тот сундук! Остался сиротой безвестной Мстислав и не докажет, когда придет срок, что он сын воина Военега.

Мальчишка силушкою жизненной обделен, а тут еще беда такая — слова вымолвить не может. Молчит, как рыбешка! Да только ведунья из-за болота сказывала, яко силушка великая дремлет в ребятенке. Посмеялся род — совсем из ума старая выжила! Ходит восьмилетнее дите в полтора аршина — только ветром не качало, слово знать не знает как молвить! Другие отроки в его возрасте и работу по дому делают, и хворост собирают, по грибы ходят, а наш знай сидит у стены, муравьев разглядывает. Порой ведунья забирала его к себе на седмицу-другую — заговорами лечить. Да толку с того не было. Не ведаю, может, и врет старуха о силе скрытой, но мне все одно — кровь ведь не водица. Только мне да Волку теперь защищать его.

Пришел друже! Довольный — знать, удачно поохотился. Я отнесла Мстислава под елку, где вчера ночевала, прикрыла своей курткой и Волку велела теплым боком греть мальца. Волк неохотно согласился, свернулся колечком подле мальчонки и тяжело вздохнул.

Проснется дите, а мне и накормить его нечем! Я взяла свою охотничью сумку с гусями да пошла к реке. Волк постережет брата.

Пожалела я первый раз, что ни котелка, ни ложки деревянной с собой не носила. Старалась прийти домой до заката и без горячего обходилась весь день, даже зимой. Ну что ж, придется к земле-матушке обратиться за подмогой!

Я вышла на берег реки и осмотрелась. Встала перед подрытым водой глиняным лбом да прошептала слова повинные, попросила не гневаться, поклонилась и принялась откалывать куски глины от берега. Затем перетаскала глину ближе к воде и замесила. Пожалуй, посудина готова будет не скоро, потому я выпотрошила и облепила одного гуся глиной, и сложила в сумку. Мы не успеем съесть всю дичь до того, как она попортится, а тут ее примут благодарные жители леса. Я оставила щедрое подношение на берегу и быстрым шагом направилась к нашему костру.

Волк, заслышав мои шаги, заворочался под елкой, тихо заскулил, но своего поста не оставил. Мстислав спал.

Я выложила большой глиняный ком в костер и палкой подгребла на него угли. Ветхая одежонка брата уже подсохла — нужно было ее подлатать. Я достала приколотый к шапке игольничек и принялась за работу.

Солнце уже клонилось за высокие макушки леса. Начинало холодать. Без теплой одежды и огня мы, пожалуй, долго не протянем. Надобно искать хоть бы малое поселение.

Глава 4

Дразнящий дух от жареного мяса защекотал нос и я открыла глаза. Уснула! Прямо с шитьем на коленях. Посмотрела на ветхую рубашонку и вспомнила все, что случилось давеча. Солнце клонилось за лес, но было еще светло. Я встала, отряхнулась и заглянула под елку. Сердце оборвалось — нет на месте ни брата, ни Волка. Я огляделась по сторонам. Да где ж искать их?

Осмотревшись у костра, я увидала дорожку из белых камешков, ведущую в чащу. Портков Мстислава на распялках уже не было — хотя бы одеться догадался. За то моя рубаха лежала на пеньке рядом. Наспех натянув на себя всю свою одежу, я выкатила гуся из догоревшего костра и сложила в сумку. Кострище забросала лесной землей — чего доброго снова разгорится! Схватив лук со стрелами я поспешила в чащу. Почему-то мне показалось, что дорожка из камешков петляет. Я осторожно ступала по мягкому хвойному ковру и сердце тревожно билось. Путь закончился у зарослей вереска. Я осторожно обошла кустарник и застыла. И непонятным было чувство, которое овладело мной. Тяжелое предчувствие беды, смешанное с трусливым липким страхом.

В овраге за кустами, на куче веток и мха, лежал могучий бородатый муж — ростом сажень без чети, с боевым мечом в руке. А рядом съежившись сидел Мстислав! Мальчонка разглядывал светловолосого чужака, всего в окровавленных одеждах. Кольчуга и шлем валялись рядом и не словенской работы был тот доспех! Глаза воина были закрыты, но грудь почти незаметно колебалась. Я аккуратно положила стрелу на тетиву и сделала шаг к человеку, кивнув брату в сторону. Тот и не сдвинулся! Я медленно подошла к пришельцу и легонько толкнула носком в ногу. Чужак не шелохнулся. Он не видит и не слышит нас! Я подошла к брату, взяла его за руку и потянула прочь от этого места, но тот заупрямился, не желая уходить — ножками затопал, нахмурился. Сколько ни шептала я Мстиславу, что здесь опасно, сколько ни просила, он упирался.

Тут из-за кустов появился Волк. Один прыжок и он рядом с нами. Посмотрел на меня, потом на раненого и улегся между нами. Морду на передние лапы положил, смотрит и вроде как осуждает, мол, не добро это, хозяйка, бросать раненого в лесу без подмоги! Я помялась немного, осмотрелась и бросила всю свою ношу на землю. Не велика опасность — воин еле жив!

Солнце почти село. Я одела Мстислава в куртку и усадила рядом на поваленную березу. Достала гуся из сумки, принялась разделывать толстый глиняный кокон — наперво ребятенка накормить! Глина была еще теплой. Волк чуть слышно зарычал. Оглядевшись, я не заприметила ничего подозрительного. Тогда уж и спохватилась, что надо бы позаботиться и о раненом человеке. Сложив гуся на колени брата, я наказала ему сидеть тихонько и жевать впрок. Сама же обошла воина и оглядела еще раз.

Да, детина здоров, как бык! Как же раны его утешить? Рубахи моей не хватит. Я осторожно наклонилась, прислушалась к едва уловимому дыханию и с большей уверенностью попыталась отделить от тела окровавленную тканину. Мне показалось, что на нем живого места нет. Рубаха с трудом отрывалась от тела, оставляя открытые раны. И как он выжил-то? Тут меня пронзила мысль. Так это и есть один из разбойников, напавших на наше селение!

На глаза мне спустилась чермная пелена, почти заставив сердце остановиться. Я выхватила меч из его рук и замахнулась. Мстислав бросился под мою руку, закрыл собой чужака, сверкнув серыми глазищами. Клинок сразу показался мне десятипудовым — и как я его поднять-то смогла?

— Не тронь его! — услыхала я тонкий сорвавшийся голосок. — Он меня от копья иноземного спас!

Меч глухо упал в пожухлую траву, едва не задев голову чужака. Мстислав заговорил! Я смотрела на него и не понимала более ничего. Ноги мои подкосились, и я грохнулась на колени рядом с чужаком и заслонившим его братом. Ни единого разу не слыхала я он Мстислава и двух связанных слов. Только и знал, что мычать да молча указывать пальцем — на миску ли с кашей, на лошадку ли деревянную. Неужто чтоб заговорить брату надо было лишиться родных и защищать разбойника?

Опять встали перед глазами сгоревшие избы, пустые глазницы, устремленные в небо, и след от киля на песке. Что же вы наделали, люди лихие! Хоть бы жизни оставили мирному люду! Слезы капали на страшную окровавленную сталь со звоном. Я нашла в себе силы, чтобы еще раз посмотреть на моего самого лютого врага. Только он может привести меня к остальным. Я еще не знаю, как буду мстить, но путь мне предстоит не из легких. А этого нужно еще на ноги поставить. Придется искать селение, да с подмогой возвращаться. Медлить нельзя, еще дух испустит!

Я осторожно встала, обошла чужака кругом. Мстислав сидел рядом с ним, не спуская с меня хмурого взгляда. Я наклонилась взять меч, но опомниться не успела, как острый кончик клинка уперся мне в грудь. Сердце ухнуло в пустоту. Пара синих глаз смотрела на меня невидящим остекленевшим взглядом. Я поняла, что это обычный ответ бывалого воина, в котором еще теплится жизнь. Такие запросто не сдаются! Его рука вдруг ослабела и выронила меч. Тяжелый клинок со звоном упал мне под ноги. Глаза незнакомца закрылись. Торопливо я отбросила меч ногой и, отскочив в сторону, ощутила себя в безопасности от разящей насмерть стали и глаз, уже взирающих за грань этого мира. Нужно держать клинок к себе поближе!

Опасливо поглядывая на распластанного воина, я прежде всего натаскала хворосту и разожгла огонь. Все какая-то защита раненому! Чужак остался лежать на прежнем месте, а брата я все же утянула на другую сторону костра. Я посмотрела на меч, поблескивающий рядом в траве. Я таких не видала еще! Лезвие его, добрых три локтя в длину и шириной с ладонь брата, с заостренным, эко диво, кончиком! Меж темных пятен засохшей крови меч сиял холодным голубоватым светом, будто искрился. А рукоять его красовалась серебряными цветами, диковинными узорами и красными каменьями. Наследный меч Мстислава, что увезли морские находники, был длиннее, шире, толще и со скругленным концом. Но украшал его лишь серебристый блеск да былой владелец.

Братишку я накормила, а самой кусок в горло не лез от пережитого. Натерпелась же страху! Да все одно пришлось пересилить себя — путь неблизкий, силы нужны. Я не знала, сколько мы пробудем в дороге, поэтому сомневалась что чужак вообще выживет. Ему нужна скорая подмога! Но у меня ни котелка для согрева воды не было, ни трав целебных, ни повязок. Тут мне в голову пришла безумная мысль: а что если смастерить волокушу из веток и тащить его за собой? Мысль неплохая, но сколько мы будем в пути? Налегке-то оно быстрее добежится. Да не оставлять же с ним здесь и братца моего упрямого!

Глава 5

Я сидела у костра и тщетно пыталась вспомнить где здесь поближе селение есть. Самое ближнее — Шуя. Да как же мне явиться туда, как стребовать с дружины княжеской ответа за причиненное находниками иноземными зло? А коли посмеются воины, скажут придумала девка невесть что? С нашего малого роду и поживы небось едва хватило бы дружину ту прокормить. Да и что они сделают, коль беду уже случилась? Предложат остаться — порты стирать да нужник отмывать? Охотников там чай и своих хватает!

Другое ж селение — в трех днях пути по болоту. А если болото обходить, не таким уж ближним оно покажется! А поторопиться стоило.

Наперво нужно смастерить носилки для чужака. Весть на руках я его и полверсты не унесу, а волоком раненого тащить — ранам только хуже сделать.

— Прости, батюшка-лес, вторжение стали каленой во владения твои! Не прогневайся за убыток, мной причиненный! Всегда ты нас кормил, согревал, не оставь и сейчас, в час нелегкий.

Кто лес уважает, больше нужного не берет, делится с жителями чащи священной, тому всегда найдется приют в крепи лесной. Тот не помрет с голоду и холоду. В нашем роду лес почитали за кормильца и, не приведите боги, кто оскорбить его вздумает! С малых лет старшие в семье бают младшеньким о силе батюшки-леса, о его заботе об добрых людях. Не посмей уйти со стоянки, не засыпав кострища, не калечь понапрасну деревья и жителей лесных, прежде чем выйти на охоту иль по грибы-ягоды, помолись лесным духам об удаче, повинись перед лесом за ущерб! Благодарного человека лес и обогреет, и от непогоды укроет, и от хищников защитит!

Я всегда носила за поясом веревку и маленький топорик. Вот и пригодились! Легко орудуя острым топориком, я скоро нарубила такую охапку душистых еловых веток, что можно было б жаркую баньку хоть на всю Шую истопить. Обтесала самые толстые и длинные ветви, перевязала их между собой куском веревки и набросала сверху веток поменьше. Теперь осталось придумать как перекинуть этого детину на мой нехитрый возок. Не только с виду был чужак огромен, что медведь поздней осенью. Не без труда я перетянула его на возок, положила в ногах меч, шлем и кольчугу. Чужак не шелохнулся, глаз не открыл и даже не застонал от боли. Хоть бы не помер!

Остатки гуся я сложила в мешок, закинула его за спину и подозвала Мстислава, строго наказав идти рядом. Брат только кивнул — боле ни слова от него не слышала. Я привязала чужака остатками веревки к возку и, взявшись за толстую перекладину, потянула. Ой, нелегко мне придется!

Пробираться еще не замерзшим болотом было тяжко. Насколько видит глаз — кругом топи вперемежку с редкими сосенками и березками. Болота я не боялась, но все ж, неровен час, нечистые, еще не впавшие до весны в спячку, обозлятся да и заведут тропу звериную в самую трясину! Дядька-стрый сказывал, как однажды разбудил болотников, пока пробирался зимним болотом да едва ноги унес. Баял, мол, гнался за ним нечистый размером с гору, судя по тени. Но дядька не оглядывался. Коли б оглянулся, пропал бы тотчас!

Мне не то что оглядываться, и вперед-то смотреть было тошно. Я тянула деревянный гуж, глядя себе под ноги. На толстом слое ила и торфа оставались мои следы, тут же набиравшие серую воду. Ноги промокли и замерзли, в сапогах хлюпало.

Мстислав наколол ногу еще в лесу — пришлось посадить его на наш худобедный возок. Брат хоть и был мал, да все ж восьмой годок пошел! Он все порывался помочь да какая уж тут помощь от босоногого мальчонки в полтора аршина? Ноша моя ощутимо прибавилась и я все прикидывала как можно ее облегчить. Может, доспех чужака скинуть? Али его самого?

На пути не попалось ни единого сухого бугорка, а силы уже кончались. Ладони ободрались о неотесанную перекладину, за которую я тянула что было мочи, а рана от ножа кровоточила. Тяжелый путь я избрала, да не возвращаться ж! В сердце поднималась злоба против разбойника, которого я чаяла спасти. Не раз и не два готова была бросить его на верную смерть, да Мстислав, хмурясь и вцепившись в руку чужака, неволил идти дальше. Слезы набегали на глаза при мысли, что останемся мы тут, сложим белые косточки в болоте непроходимом и останутся неотмщенными родные мои.

Солнце почти село и глаза едва различали узкую звериную тропку. Не страшно стало ступать по ней среди топей, стало все едино. Силы оставляли меня. Случись беда, я и оборониться не смогу! Ладони нещадно горели, ноги замерзли так, что я уж и не чувствовала пальцев. А болотная слякоть все не кончалась. Хоть бы бугорок, хоть бы кочку малую! Развести бы костер, отогреться, просушить порты да сапоги.

Упорно продвигаясь по звериной тропе, я вдруг поняла что идти стало еще труднее. Желанный бугорок был найден! Сняв с возка охапку хворосту, я разожгла костерок, развесила одежду на воткнутых в землю прутьях, накормила брата, уложила у костра и укрыла своей курткой. Оставшись в одной рубахе, я попрыгала на месте, чтобы разогнать кровь. Ох, сейчас бы в добрую баньку — косточки прогреть!

Ночь выдалась тихой и безветренной, но осенний холод лез под скудную одежду и заставлял дрожать. Раненый лежал в сторонке, огонь едва бликовал на его бледном лице. Подойдя, я убедилась, что он все еще дышит. Надо бы поспешать, а то вот-вот дух испустит! Я перетащила чужака поближе к огню, уложила Волка рядом, наказала беречь. Сама подкинула в костерок сухих веток и вытянула ноги к живому огню. Сейчас бы в сухое избяное тепло, с вязаными копытцами на ногах да с миской горячей каши к очагу. Слушать, как мать с дедушкой ворчат на меня непутевую и друг на дружку. Какой же благодатью было б оно!

Спать мне не придется этой ночью — надобно огонь охранять. Я смотрела то на брата, свернувшегося рядом под курткой, то на раненого чужака по ту сторону костра, то на свои ободранные руки. А внутри кто-то зло ворчал, мол, мало тебе погубленного селения — лиходея пришлого спасаешь, себя не жалея. Память рода предаешь!

Глава 6

— Воды...

Волк зарычал и приподнял голову над раненым.

— Воды...

Голос стал тверже. Я присмотрелась через костерок. Чужак не спускал с меня глаз. С меня или с огня. Надо же, словенское-то слово знает. Поди не одну деревню вдоль матушки Светыни разорил и не с одной полонянкой потешился.

Собственные мысли мне показались скользкими что червяки дождевые. Я осторожно поднялась, не отрывая глаз от иноземца. Сняла с прута свою шапку — только высохла да опять придется воду в ней нести. И тут я заприметила шлем чужака — большой и похожий на котелок.

— Погоди, принесу. Тут ручей недалеко.

Я взяла шлем и шага сделать не успела, как чужак заговорил сдавленным голосом.

— Как звать-то тебя... красна девица?

Сердце сжалось. Но я сурово покосилась на него, стискивая шлем в руках, и ответила хмуро:

— Ишь ты, речь словенскую разумеешь? Да с девками из нашего селения не такие речи небось вел?

Слезы застелили глаза и я отвернулась, чтобы он их не заметил. Не видать ему моей слабости! Я рванулась в темноту. Щеки пылали огнем, сердце бешено колотилось. Красна девица, тоже выдумал! Коли был бы здоров, не спрашивал бы как звать, придушил бы лапищей да под себя подмял. От одной мысли в ногах слабость поселяется, а в душе мороз!

Я шла через заросли осоки и гневно грозила в темноту кулаком. Хорошо тебя отделали да мало! Таким, что бешенным собакам жизни оставлять нельзя. Красну девицу нашел. Постой-ка, а кто ж его так отделал-то? Наши не могли. Они всё больше охотники и земледельцы нежели воины. Всю жизнь землю пашут да по лесам слоняются. Да и сколько ж это охотников надобно, чтоб такого великана одолеть? Неужели свои? За что же? Тут я припомнила, что чужак Мстислава спас. На что ему спасать мальчишку, от которого проку не выйдет ни в работе, ни в грядущих ратях? Да и неспроста он в лесу оказался, не поплыл со своими. Спросить ли Мстислава? Только стоит ли оно того — мне и самой о прошлом больно думать. Да и много чести пришлому лиходею — расспрашивать еще про него!

Я окунула шлем в ручей, потерла куском мха, чтобы смыть с него спекшуюся кровь, зачерпнула воды и поспешила обратно. Чужак по-прежнему лежал у огня. Подле него сидел Мстислав. Зорким соколом следил за каждым движением моим. Ухмыльнулся внутри меня кто-то — небось за сестрицу так не переживает.

Волк при моем появлении заворчал и скрылся в кустах. Я молча опустилась на колени и поднесла раненому воды. Он смотрел, не отрываясь, прямо на меня. Мороз по коже от взгляда того! Я скосила глаза на его меч, лежавший по ту сторону костра — весь в пятнах засохшей крови — и вздрогнула. Надо было в трясину его закинуть! Да мало ли.

Пришлось приподнять чужаку голову, чтобы дать напиться. Он сделал несколько глотков, закашлялся и бессильно упал на свое ложе из веток. Я было испугалась — не испустил ли дух! Но прислушалась и уловила хриплое прерывистое дыхание в мощной груди. Я осторожно встала. Надо бы согреть воды да сварить питье из ягод боярышника, черники и листьев брусники, что я нашла на нашем островке. Отвар поможет нам всем пополнить силы и согреет.

Шлем оказался удобен — в нащечники я просунула толстый ивовый прут, установила его на рогатинах из березовых веток. Вскоре вода зашипела и я побросала в наш котелок траву и ягоды. Варево кипело, а я помешивала его березовой палочкой. Вскоре питье было готово. Горячее вернет раненого к жизни! А пока шлем был снят с огня и содержимое остывало, покоясь в холодной ямке, вырытой загодя.

Мстислав мирно спал под боком чужака. Утомился поди следить кабы не зашибла сестрица его нового друга. Я укрыла их своей курткой — пусть спят — и села у огня. Пожалуй, даже имея горячую воду и травы, без чистых повязок и целебных мазей, не поставить чужака на ноги. Надобно спешить. Я отдохнула, отогрелась, обсушилась. Кости гудели, мышцы ныли. Хотелось завалиться кулем под дерево, смежить веки. И все же еще один день без сна я надеялась продержаться в пути.

На рассвете я разбудила брата, накормила остатками гуся, заставила выпить немного отвара, что приготовила ночью. Подогрев варево на огне, пришлось ждать, пока сталь остынет, чтобы напиться. Ни черпачка, ни ложки у нас не было.

Я слегка дотронулась до плеча чужака. Вздрогнув всем телом, он открыл глаза.

— Вот. Выпей, пока горячее. Не бойся, не для того я тебя весь день тащила на себе, чтобы отравить теперь. Это не залечит твои раны, но согреет.

Чужак, с великим трудом, но уже сам, приподнял голову. Я поднесла к его губам шлем, он сделал два глотка и бессильно уронил голову. Боль исказила его побитое лицо еще больше. Сердце противно защемило. Я посмотрела на подскочившего брата и подвинулась ближе к воину, приподняла патлатую голову и уложила себе на колени. Стало легче влить в него теплый отвар. Дыхание его стало ровнее. Напившись он уснул спокойным сном. Мстислав присел перед ним и убрал с лица чужака влажную прядь.

Я посидела еще немного и начала собираться в дорогу. Надо бы поохотиться — еды у нас никакой не осталось. Усадив брата рядом с чужаком, я сложила наши нехитрые пожитки туда же, оделась в сухое, перевязала ладони новыми лоскутами, оторванными от подола рубахи, взялась за перекладину и двинулась дальше.

Солнце поднималось меж редкими деревцами большим алым щитом и сулило теплый день.

Глава 7

— Почто... спасаешь меня? Бросила бы...

Я обернулась, но промолчала. Будет разбойник меня учить еще! Со злым рвением дернула за перекладину, от чего шлем скатился с возка, а чужак глухо застонал. Мне стало совестно. Бросив воз, я подняла шлем и уложила брату на колени. Мстислав с укором зыркнул, но глаза все же опустил. Знать, понимает, что не его заслуга в том, что так полюбившийся ему разбойник жив до сих пор!

Я покосилась на чужака и вздрогнула. На сером осунувшемся лице горели синим огнем большие глаза, а рука сжимала колючую еловую ветку. Он не спускал с меня холодных глаз, отчего сделалось не по себе. Но я не отвела взгляда, не испугалась. Уж не скоро он поднимется — синяки под глазами сказывают, что ошеломили его знатно!

— Почто спасаю — то мое дело. Да уж не от большой любви к пришлым разбойникам.

Взгляд его потемнел и с губ сорвался хриплый стон. Я поняла, как трудно ему было языком ворочать.

— Не разбойник... я... — воин, — и так-то печально он это молвил, судорожно вздохнув, и закрыл глаза.

Как же, воин он! Я схватилась за ветку-перекладину и с усилием потянула воз. Слезы скатывались за ворот рубахи, а яростному сердцу было тесно в груди. Да что же это творится, всеславный Род? Неужто все напрасно? Неужто жить мне с этим до смерти самой?

Не разбирая дороги, я тянула и слепая злоба все росла во мне, не зная выхода. Заходился кто-то внутри злобным бесенком — брось, врага спасаешь, память рода предаешь!

Больно наколов ногу, я с досады бросила воз, зашлась мокрым ревом, браня весь свет. Упала на тропу ничком, затряслась в рыданиях от боли и усталости. Не пойду дальше! Умрем мы в болотах, найдут нас охотники весной — обглоданные косточки да порты потраченные непогодой!

Я увидела босые грязные ноги перед собой. Мстислав присел передо мной и посмотрел в глаза. Слезы мигом иссякли. Ни слова не сказал мне брат, да тяжесть с сердца тут же опала.

Вдруг что-то впереди хрустнуло, потом еще раз. Я насторожилась. Подняла голову и что же увидала? Пара зайцев кору с осины обдирают, на задние лапки встали и хрустят, словно капусткой! Я осторожно села, достала лук из налучи за спиной, положила стрелу на тетиву, вторую взяла в зубы. Я никогда не промахивалась, вот и теперь заяц дергался, пригвожденный к дереву. Второго уж и след простыл — не успела. Волк метнулся следом.

Я повинилась перед бедным животным за причиненную муку и прирезала, дабы не мучался более. Заяц оказался дюже крупным. Мяса нам хватит на весь день, а из шкуры я сошью Мстиславушке мягкие теплые сапожки!

Брат так и стоял столбом рядом с чужаком, поглядывая то на зайца в моих окровавленных руках, то на воина на возке. Там, дома, при нем родичи даже курицу зарезать не решались. Был раз, когда обезглавленный дедом кур носился по заснеженному репищу, раскрашивая снег алым. Малой тогда за Смирёнку спрятался и зажмурился. А к дедушке еще седмицу не подходил, хоть и спали они всегда вместе.

Я тоже застыла, смекая как быть дальше. Забросить зайца в кусты да сбегать руки помыть? Негоже лес обижать так! Будет наука брату — и всем светом не убережем.

Вытерев руки о влажный мох, я освежевала зайца. Мстислав тихо сидел подле чужака, изредка поглядывая на меня. Из костей зайца я сварила похлебку в шлеме чужака, а мясо зажарила на углях и сложила в сумку. Солнце уже перевалило за полдень, когда я накормила брата и собралась в путь.

Разбойник больше не просыпался, но дышал и бывало говорил что-то на чужом языке, видать звал кого-то. Чтобы он случайно не помер в бреду, приходилось насилу отпаивать его водой и похлебкой из зайца. Я подлатала наш нехитрый воз — подложила новых веток и наново перевязала веревкой. Схватившись за ветку-перекладину, я потянула, бормоча молитву богам. Хоть бы сдюжить!

Запахло дымом и жильем. Не ожидала я так скоро выбраться к селищу. Но вокруг было тихо: ни собак, ни бухающих дверей, ни голосов. Я огляделась. Волк пропал.

Едва разбирая в темноте дорогу, я двинулась к очертаниям единственной избяной крыши. Силясь увидеть тын, я остановилась. Добрые ли люди здесь живут? Примут ли чужих? Я помялась на месте и кликнула громко:

— Хозяева, отзовитесь!

Тут же раздался грозный лай собак, а погодя и оклики их хозяина. Бухнула дверь и за высоким тыном послышались тяжелые шаги. Над тыном загорелся огонек лучины, освещающий полное хмурое лицо.

— Кто там в темноте притаился? Коли недобрый, я собак спущу!

Грозен был голос говорящего. Да и кто обрадуется гостям незваным в такой-то час? Я помыслила, что дальше идти — не осилю дороги.

— Не надо собак, дяденька! Нас тут трое — я, девка слабая, да дитя с раненным на возу у меня! Не оставь без подмоги, добрый человек — наш дом сожгли разбойники, два дня как в пути, пусти переночевать.

— Трое говоришь? — переспросил хозяин и, помолчав, также грозно добавил: — Ну идите, я собак в клети закрою.

Снова послышались тяжелые шаги и повизгивание собак. Со скрипом и грохотом отворились ворота. Собрав последние силы, я двинулась на свет маленького огонька. В темноте было ничего не разглядеть, но распахнулась дверь избы и большая лучина осветила двор и коренастого хозяина.

— Тятенька, да неужто гости к нам припожаловали?

Голос девочки звучал немного хрипло, но уверенно. Я успела разглядеть на ней белую рубаху да меховой полушубок. Босая, простоволосая, она подбежала ко мне, схватилась за ветку, потянула воз ближе к свету. Я огляделась, успев заметить как хитро устроено подворье. Изба, клеть, амбар, хлев и сенник были поставлены вкруг двора и только с одного края был высокий тын с воротами. В нашем-то селище, огороженном разве что репищем, дома стояли без дворов, а хозяйство было общим — поодаль стоял коровник, длинная клеть с припасами, амбар да баня у самого берега.

— Тятя, да здесь раненый богатырь лежит! — подивилась девочка, разглядывая то чужака, то Мстислава.

— Сам знаю! — гаркнул грозный хозяин. — Не мешайся, поди воды принеси да согрей! Ишь, забеспокоилась!

Кряхтя, он поднял на руки чужака и понес в избу. Силы ему не занимать! Взяв брата за руку, я потянула его на крыльцо следом за хозяином. Тот уложил пришлого на лавку и покачал головой, оглядев с ног до головы.

В избе было светло и пахло хлебом. В животе предательски заурчало. Я молча стояла в сенях, прижимая к своему боку брата. Позади шмыгнули носом и я посторонилась, пропустив девочку в избу. Та деловито засновала у очага, поглядывая на раненого.

Все-то в этом подворье было с хитрой выдумкой, не иначе. Дома у нас очаг прямо в земляном полу был сложен, посередине избы, а дым уходил через маленькое окошко. На полатях порой того гляди и задохнешься! А тут очаг был в самом углу, закрытый со всех сторон камнем, наподобие крынки с дырявым боком, упирающейся горловиной в потолок. А дыма и вовсе не было! Чудеса да и только! Рядом с очагом были полати с лесенкой, а под ними большой короб. Против очага вдоль стены стояла широкая лавка, на которую хозяин и уложил раненого, а рядом — большой стол. Сперва мне показалось, что это и вся изба, да против входа в избу увидала я проем, закрытый некрашеной тканиной. Видать там светелка хозяйская. Кто знает, может, в ней ребятишки спят. Я поглядела еще раз на девочку. Она назвала хозяина отцом. А где же ее мать?

Я вздохнула и сделала шаг в избу — след бы закрыть дверь-то, иначе все тепло уйдет из жилища. Первым делом поклонившись огню в диковинном очаге, я исподлобья посмотрела на хозяина. Седовласый да видать не старый, с могучими плечами и загорелый, он напомнил мне моего дедушку, покуда тот был моложе. Серые глаза с хитрым прищуром смотрели поочередно то на меня, то на Мстислава. Что там наш строгий хозяин силился углядеть? Пошарив по чужаку руками, он снова покачал головой и нахмурился.

— Присохла одежа к нему намертво, — сказал он и сурово покосился на меня. — Пришлый. Не наши портки на нем.

Сердце гулко застучало в ушах. Я опустила глаза. А коли не поймет меня достойный хозяин? А вдруг не пожелает разбойника пришлого приютить да выгонит нас тотчас? Но врать я не приучена.

— Про то сама ведаю, — промямлила я и вдруг в сердцах добавила: — Да только не вражьей он породы, коли брата моего отбил у своих же! Он единый знает кому месть мою испытать придется!

Хозяин дома изменился в лице, будто подобрел. Подбоченясь и усмехнувшись в густые седые усы, он кивнул на брата.

— Сама мстить удумала, али с малолетком своим?

— То братишка мой младший. Один остался из всего селища. Не ведаю жив ли кто из родичей наших, — слезы навернулись, я смахнула их перевязанной рукой и опустила голову. — Разбойники с моря пришли…

Голос предательски дрогнул. Захотелось убежать прочь из теплой избы, снова затеряться на болотах, чтобы не смотреть в глаза брату или доброму хозяину. Тяжелая горячая рука ласково легла на мое плечо.

— Добро, помогу тебе, девка-воин, да только не в дар, а за твою подмогу в хозяйстве!

Я посмотрела на него, подобралась вся. Не было в серых глазах хозяина ни насмешки, ни укора. Мы спасены, боги привели нас в доброе место!

— Только вижу я, что ты, девка, с ног мало не валишься! Садись за стол, поесть тебе надобно. Зимка, поживей! Не видишь, гости дорогие насмерть устали! Подавай на стол!

Девочка оказалась девкой, верно не намного младше меня. Красивая, белолицая, тонкая, как березка, коса пушистая, золотая, что спелое жито, а глаза, что ночь — черные! Я устало подумала, что от женихов, знать, только и успевает отбиваться. О такой дочке ни одна мать и слова худого не скажет! Она засуетилась у печи, достала котел с румяной кашей, сало, лук, сыр. Сбросив сапоги у порога, я подтолкнула брата к лавке да сама села рядом.

Давно я не едала так вкусно и сытно. А хлеб слаще пряника медового показался! Мстислав клонил голову на стол, не выпуская из рук ломоть хлеба и рассеяно поглядывал на чужака, лежавшего на лавке. Разморила мальца еда и тепло живое. Умаялся, охраняя чужака от сестрицы-то!

— Поди в горницу со своим ососком, а пришлым я сам займусь. Зимка, ну чего там копаешься? Поживее!

Глава 8

Гостя спрашивают о пути-дороге погодя, накормив, напоив и спать уложив! Вот и наши благодетели обычаем не пренебрегли.

Хозяйская дочка с лучиной в руке поманила меня, приоткрыв завесу в стене. За ней оказались четыре ступеньки и горница. Девка зажгла лучину, воткнутую у всхода. Я взяла Мстислава на руки и нырнула в проем.

Горница оказалась просторной, поделенной пополам тканью — на женскую и мужскую половину. На женской у самого входа стояло кросно, по стенам висели рубахи да пояса, пучки трав и связки чеснока, а лавка была покрыта цветным полотном. На мужской половине стояла такая же лавка и несколько коробов разного размера. На стене висел лук без тетивы и двурогая кика со стеклянными бусинами. Видать жинкина кика.

— Тебя как звать? Меня Зимой кличут, а тятеньку Жданом, — Девка ловко расправила свою лавку и посмотрела на меня. — Пятнадцать годков стукнет в месяце студне. А тебе?

— Желаной кличут. Мне девятнадцать. А это Мстислав — братец мой — ему восемь.

Зима улыбнулась и, взметнув золотые волосы, поспешила к своему отцу. Девка на лето старше моей молодшей сестры — Смирёнки синеокой. Не смотря на усталость, в груди шевельнулась позабытая было зависть. У меня-то коса хоть бы зад прикрывает, да не так густа, и темна, что сажа. А уж белолицей меня ни один язык не повернется назвать. Летом по лесу побегай — лицом что Чернобог станешь!

Я посмотрела на свои ноги и на чистую постель. Сердце противно защемило. След бы нас в хлеву положить! Я посадила сонного брата на пол, сняла с лавки перину и меховые одеяла, свалила на короб в углу. Под периной лежала солома — нам с братом как раз! Уложив Мстислава, я сама легла рядом. Скрутив кулачки на груди, он поджал ноги и громко засопел. Не углядел братишка! А коли б сестра твоя добралась до чужака, пока ты спишь? Неужели незнакомому хозяину доверился больше?

Обняв брата, я наконец-то глубоко вдохнула. В голове гудело, глаза смежились и поплыло пред ними яркое весеннее небо.

Уснула я вмиг и проспала без снов до свету. А проснулась от того, что кто-то громко и заливисто смеялся во дворе. Долго же я проспала? В узкое окошко, затянутое рыбьим пузырем, пробивался солнечный свет, а в избе пахло душистой ячменной кашей. Мстислав, сладко посапывал рядом. Я тихонько сползла с лавки, натянула свои грязные порты и спустилась из горницы. Лавка на которую хозяин давеча положил чужака была пуста. Сердце на миг остановилось, но снова быстро застучало. Не ушел бы сам.

В углу у двери стояла кадка с водой и ковш. Я напилась и подумала выйти во двор — хозяина поискать, расспросить о здравии иноземца. Куда ж его подевали?

Я вышла в сени и увидела свои сапоги — чистые и сухие. Надо бы и мне, и брату вымыться как следует! Под ногой скрипнула половица, а смех за дверью умолк. Я молча постояла у двери, прислушиваясь. Кто-то вновь басовито завел разговор, а девичий смех то и дело звенел колокольчиком. Мне стало любопытно кто же там беседу ведет. Я отворила дверь, сделав вид, что только проснулась. Потянулась на крыльце, будто и не слышала, что есть тут кто. А обернулась да так и бухнулась задом на крыльцо.

Чужак-то сидит, привалившись к теплой деревянной стене, одетый во все чистое, с перевязанной головой и рукой! И ладно бы сидел болезный, так нет, басни девке сказывает, улыбается в светлые усы. Вчера-то, небось, и слово молвить язык еле ворочался! Головы поднять не мог.

Девка зарделась от моего появления, присмирела, а чужак лишь голову повернул да глазами своими синими заморгал. Я сразу почувствовала себя лишней. И одежда моя драная, и ноги босые да грязные показались безобразными рядом с нарядной хозяйской дочкой. Притащила на свою голову! Небось присватался уже.

Захотелось в лес уйти. Благо, хозяин появился в воротах и широким шагом поспешил ко мне.

— Долго же ты проспала, красна девица! Умаялась в пути с такой поклажей, что проспала три дня и три ночи. Отдохнула что ли?

— Отдохнула, дяденька! Да неужто три дня и три ночи проспала?

Мне стало совестно. Лежебок никогда не оставляли без посрамления. Человек трудиться со свету до свету должен на благо рода, а не лежать на лавке!

— Да ладно, будет уж краснеть! Для девки такой путь да без сна — не кашу сварить, не печь истопить, — добродушно сказал дядька и я покосилась на чужака. — К столу пожалуйте да будем за работу приниматься! Дрова заготовить — зимой по лесу не слоняться лишний раз.

Поклонившись хозяину, я испросила разрешения сначала умыться. Сбегала на реку, искупалась в ледяной воде и снова почувствовала себя человеком. Дочка хозяина поделилась со мной чистой рубахой и лаптями.

За стол я пришла последней. Хозяин, сидевший во главе стола, кивнул мне. Неловко села рядом с Мстиславом и похлопала его рукой по колену. Брат улыбнулся мне и нетерпеливо заерзал, оглядывая стол. Посередине стоял котелок с кашей, рядом миска с сыром и маленькие луковки. На столе лежали ложки по числу едаков — все чашечкой кверху, чтобы, не приведите боги, злой дух не лизнул.

Как полагается, первая ложка — огню, хозяин попотчевал пламя в очаге и сам испробовал из котелка. Это был знак — все принялись за еду. Ели молча, только ложки стучали.

— А что, Сигурд, останешься, может с нами? Али тебе одёжа мирная жмет да рука меча просит вместо топора?

Дядько Ждан хитро прищурился. А у меня сердце чуть из груди не выпрыгнуло от волнения, но глаз от стола я не подняла, на чужака не взглянула. Сигурд, значит. Датчанин все таки.

— Вон, гляди, Зимка у меня подрастает, а парня в хозяйстве нет. Коли из соседних селищ сосватают, так совсем я один на старости останусь! — жаловался дядька, зачем-то поглядывая на меня.

Так хотелось мне ударить кулаком по столу, крикнуть, что он мой! Мой пленный и нигде он не останется — поведет меня по следу, как собака! Поможет найти разбойников — братьев его! Но я молчала и жгучие слезы предательски набегали на глаза, сворачивались тугим комком в горле. Того гляди задушат.

— Погоди, отец, может, я и не годен окажусь в хозяйстве, — кивнув на руку в лубках, отвечал датчанин. — А Зима Ждановна такая краса, что любой согласится доброй волей к тебе в холопы пойти, лишь бы красотой такой заволодеть!

— Ох и скор на язык-то! — дядька покачал головой и довольно крякнув, снова помотрел на меня.

— Что есть, то есть! Было дело, не один год воевал под стягом Белого Сокола, — отвечал датчанин.

Сердце больно бухнуло о ребра. Тот Сокол зарекался от находников нас защищать! И пошто мы с братом теперь в чужом доме кашу едим? Пропустил стервятников!

Дядька только головой качал довольно. Видать пришелся по душе ему воин с именем иноземным и речью словенской. Такого в дом приманить, и в хозяйстве подмога, и защита, коли набежит не добрый люд. С таким хоть на медведя!

— Твоя-то хозяйка не больно разговорчива, — дядька предательски ухмыльнулся, будто почуял мое смятение за вспыхнувшими щеками.

— Не хозяйка я ему, разбойнику пришлому!

Слезы брызнули из глаз и я метнулась из-за стола — прочь, во двор, в лес. Не знаю, долго ли бежала, но вдруг ноги сами подломились и я упала в пожухлую лесную траву. Разревелась, что дите малое. Уже не хотелось мстить, не хотелось искать иноземцев проклятых. Хотелось зарыться в опавшие листья, спрятаться от всего света, от хитрых глаз дядьки Ждана, которые будто в душу глядят и знают то, что сама о себе не ведаю. Некуда мне идти больше — за спиной сожженные избы, погубленный род. И нет никого, кто защитит нас — меня да брата.

Уже смеркалось, когда я вспомнила о том, что в гостях живут три дня, а на четвертый нахлебниками зовутся. Совестно стало мне. Побрела обратно.

У ворот меня встретили Зима и Мстислав. Кажись искали. В носу снова засвербило и захотелось назад в лес. Убежать еще дальше, найти Волка и жить до самой старости одиночкой.

— Мстиславушка нам рассказал, что ты лесунка и чуть что в лес бежишь! — улыбаясь, сказала Зима. — Мы с ним баню истопили…

— Только ты немытая осталась! — вторил ей братишка.

Брат заливался колокольчиком и мне сразу сделалось стыдно за мысли свои прежние. Расцвел Мстислав весенним цветочком в доме-то чужом, под присмотром лиходея пришлого. А я-то даже не спросила, где он так щебетать выучился.

Из бани вышел датчанин и вразвалочку пошел к крыльцу. Уселся, баюкая перебитую руку. Мстислав подскочил к нему и протянул что-то.

— Во даешь, малой! — басовито воскликнул чужак и я едва шею не свернула, силясь рассмотреть что же они там разглядывают.

Я поглядела по сторонам. Брат восторженных глаз не сводил с чужака, а уж Зимка, та во все глаза глядела — дыру протерла взором, небось. А чего ей не глядеть? Поди жениха и так есть из кого выбирать, а тут иноземец — здоровый, что лось, глаза синие-синие, ручищи сильные-сильные. Тьфу, чудище!

Я вспомнила каково это — жить в избе, где каждому свое дело есть, где стар и млад до ночи делом заняты, где хлеб едят не попусту. В избе хозяйничала Зима, на улице я да дядька Ждан. Вставали со светом, управлялись в хлеву — стойла чистили, всем корма задавали, коров доили. Я коня выгуливала, чтобы не застоялся.

Чужак еще седмицу руки перебитой поднять не мог, но тоже без дела не сидел — воду здоровой рукой носил, дрова колол, собак кормил да Мстислава и Зимку тешил байками. Привязался мальчишка к воину еще пуще прежнего — хвостом ходит, глаз не сводит, каждое слово ловит! А я так с ним и не заговорила. Не больно-то и хотелось. Мне и без того дел хватало.

На репище делать было нечего — хозяева управились до нашего прихода. Зато лес не скудел! Я ходила по грибы с кузовком. Звала брата, тот не шел. Последние грибы по осени, они вкусные самые! Вот засолим в бочонке со смородиновым листом и укропом — всю зиму будут лакомиться благодарные отец с дочкой. Еще успела набрать на ближнем болоте ягод морошки. Дядько спрячет их в подпол — сохранит до зимы, кисель варить будут. А уж рыбу-то никогда не поздно завялить! Пока речку не сковал лед, я ходила на рыбалку.

— Желана! — послышался за спиной голос чужака.

Я чуть было сеть с рыбой не выронила. Обернулась. Идет следом. В одних портах, босой, рубахой лицо утирает. Только мельком глянула и пошла своей дорогой. Выискался! Зимку пусть завлекает грудью своей широкой! Забыл, как еле дышал, а я тебя тащила, руки в кровь обдирала? В носу противно засвербило от обиды. Я прибавила шагу, чтоб не разреветься прямо тут.

— Да постой же ты! — не унимался датчанин. — Я что сказать-то хочу! Спасибо тебе, Желана. Коли б не ты, так и остался бы я под тем кустом на поживу волкам да воронам. Не серчай, что так вышло. Да не хотел я в том бою оказаться! И деревни твоей жечь не хотел! А что брата твоего спас — то удача моя. Мальчонка воином вырастет и если позволишь, я его всему научу.

— Да не век же нам скитаться вот так втроем! Иди своей дорогой, а мы своей пойдем! А благодари не меня, а дядьку Ждана и дочку его — они тебя вытащили с того пути.

— А коли б не ты, никто бы не помог уже. Я должен тебе.

— Брата ты спас, а то откуп мой! Иди куда шел. Не до тебя!

Я еще быстрее зашагала к избе, обозлившись вконец на его спокойную речь. Глаза б мои не видели этот синий взор — что иголки морозные!

Спрятаться бы где-нибудь под елкой в лесу, утешиться в слезах, чтоб не вставало перед глазами селище сгоревшее, чтоб лица родные не молили спасти. А тут еще этот, на глаза как попадется, так мне и чудится, что вот она и моя смерть, и Мстислава — ходит, только что меча в руки не берет. Тот меч дядько Ждан запрятал подальше, куда не поведал. Но иноземец не больно-то и упрашивал отдать — на что ему в мирной избе клинок? Но все же мне делалось не по себе от одного его вида, хоть и смотрел приветливо, и с братом моим, что с родным сынком, тешился. Учил меньшого то стрельбе из игрушечного лука, то из осиновой чурочки зверей дивных резать, то воинским обычаям. И не скажешь, что совсем недавно был нем и болезен братец — на глазах расцвел! Может таковым и дома был бы, коли б отец его не сгинул?

Глава 9

Однажды, холодным дождливым вечером сидели мы в избе по лавкам, кто за каким делом — Зимка шитьем занималась, я выглаживала древки для новых стрел, дядько Ждан чинил сбрую лошадиную, а брат и чужак играли на полу в морской бой с маленькими корабликами и ратниками, вырезанными из дерева. Дядька поглядывал довольно, будто на двух мальчишек малых и светилось в его глазах солнце вешнее. Рад был старик, что в доме и достаток есть, и помощники, и смех детский не смолкает.

— Дядько Ждан, а ты бывал на войне? — спросил Мстислав.

Дядька удивленно посмотрел на мальчика и поскреб седой висок.

— Да куда уж мне ратиться-то, сынок? Я и меча-то отродясь в руках не держал. Всю жизнь в крепи лесов прожил, не случалось даже обороняться ни разу.

Я тяжело вздохнула и подумала: счастье твое, дядько, что вдали от моря дом твой стоит, что страха не ведаешь. А и мы не ведали, доколе полосатый парус не прибежал с полудня. Я с трудом сглотнула комок в горле, подняла глаза от дела и встретилась взглядом с датчанином. Не знаю, услышал ли он мои мысли, но во взгляде его столько мольбы о прощении было! И я поняла, вдруг, поглядев на счастливого брата — не держу обиды на этого воина, ибо спас он то малое, что сгинуть могло со всеми. Что нет в нем зла, что больно уж полюбил он брата моего. Но все равно не могла пересилить своей гордости — не заговорю, коли не спросит. А спросит, ласки не дождется. Не ведаю почему так!

— Сигурд сказывал, с ним в бой и отроки ходили славы искать! — горделиво молвил Мстислав.

Я устало посмотрела на брата. Они и о таком беседуют. Мальчонка, что безголового петуха испугался да о ратях помышляет? Никак я не могла смекнуть отчего же Мстислав там, дома, не желал учиться. Не помышлял ни об охоте, ни о войне. Не баловался с ребятишками-стрыйчичами ни на речке, ни в лесу. Сидел сиднем да за юбку сестрицы все прятался. Может, и права была ведунья. А может, то она его и научила слово-то молвить, да надобности в том не видел уж никто. Чужак же узрел больше, чем весь наш род.

Стояли последние дни перед зимой. Ветер уже носил в воздухе запах снега, а по утрам у берега речки блестел тонкий ледок.

Я отправилась в лес поохотиться. Взяла лук с новыми стрелами, охотничий нож и большую суму. Думала зайцев пострелять, они в это время как раз откормились — мясо вкусное, нежное. Со шкурки того зайца, подстреленного на болоте, я смастерила Мстиславу мягкие сапожки — по избе бегать. Теперь не мешало бы и рукавички добыть да безрукавку. Добрая Зимушка сшила мальчонке рубаху и полотняные штаны, положила на одеже обережную вышивку. Славная девка! Славная будет жена. Я же починила свои старые одежды и снова стала похожа на отрока, если косу в шапку прятала.

Привычно широко шагая вдоль речки, я думала, что надо бы рыбы еще наловить, пока воду льдом не стянуло. Я, как могла, старалась угодить доброму дядьке и его дочке, помочь в хозяйстве, показать, что не зря их хлеб ем. Было совестно жить в чужом доме так долго, хоть и не сидела без дела ни дня. Но нас не гнали и мы не торопились. А надо бы!

Из кустов вспорхнули птицы, я насторожилась. В глубине зарослей послышался треск и шуршание листьев. Я бросила стрелу на тетиву, приготовилась. Шорох усилился, я шагнула назад и пригнулась. И вдруг из зарослей выглянула серая косматая морда. Волк! Я сразу признала его, но стрелы не опустила. Зверь настороженно стоял, слегка пригнув голову и не спуская с меня зорких глаз. Я бросила лук и упала на одно колено.

— Волк! Пришел таки, друже, не забыл!

Волк обрадовался, в два прыжка оказался рядом, опрокинул меня на спину, принялся умывать лицо шершавым языком, тихонько повизгивая. Соскучился, брат! И я скучала. Мы вместе пошли на охоту, как и водилось, когда еще жили дома. Далеко тот дом нынче. Волк почувствовал горькие думы, лизнул мою руку и заскулил.

Недолго нам пришлось бродить по лесу. Волк услышал дичь загодя и затрусил по следу. Что-то он учуял там? Я осторожно шагала за ним спорым легким шагом. На опушке леса в низинке паслось небольшое стадо вепрей. Парочку сеголетков я, пожалуй, успею завалить. Главное не спугнуть свиноматку. Матёрые вепри опасны! Даже волку не стоит в открытую нападать на них. Приказав волку лежать одним движением руки, я достала три стрелы из-за спины, положила одну на тетиву и прицелилась. Послышался короткий визг и стадо всполошившись, бросилось в лес. Я успела выстрелить еще два раза. Два поросенка упали тут же в траве, а третий все же удирал за прочими со стрелой в спине, громко визжа.

— Догоняй, — приказала я Волку и он сорвался с места, будто ждал наказа.

Я спустилась в низинку, прислушалась — стадо уже далеко, никто не нападет, защищая мертвых сородичей. Один вепрёнок оказался уязвлен в самое сердце, второй еще был жив — я достала нож, повинилась перед невинными душами и перерезала обоим глотки, чтобы кровь стекла и тот, что жив не мучился более. Вскоре подоспел и Волк с третьей тушкой. Поросенок был еще жив. Я попросила его не серчать на нас и пообещала, что следующей весной Мокошь сошьет ему новую шкурку и снова будет он резвиться в зеленой травке на солнышке. Так и случится!

Когда кровь впиталась в землю, я поняла, что не донесу сама три туши — нужно идти за подмогой. Наказав Волку стеречь добычу, я отправилась домой. По дороге я подстрелила трех больших зайцев и возвращалась довольная. Во дворе меня встретил дядько.

— Дитятко, да что же ты все по лесу шастаешь — темнота надвигается уж!

Я осмотрела двор — никого не было. Верно, в избе домочадцы все.

— Дяденька Ждан, смотри, что принесла к ужину!

Я расправила сумку, вывалила зайцев перед дядькой. Он только руками и всплеснул.

— Ай да умница, девка! И хозяйка, и умелица, и добытчица ко всему! Давай скорее их освежуем. Зимка, поди во двор!

Никто не отозвался. Я немного помялась, поглядывая на дверь избы.

— Дядько Ждан, там в лесу еще добыча осталась — три поросенка — не донести мне было, уж больно тяжелые.

— Да что ж это такое-то! Где это видано — девка-охотник? — дядька улыбался, не скрывая восторга, а у меня на душе потеплело, ведь прежде никто так не радовался тому, что я топор в руке держу с большей охотой, чем шитье. — Бери Сигурда и беги дорогу укажи, уж он-то донесет хоть цельного быка!

Дыхание перехватило, но я все же согласилась. Чаяла позвать на помогу дядьку Ждана, да подумала, что мы с ним и вдвоем не дотащим тех кабанов. Что ж поделаешь, придется датчанина просить.

Я шагнула с крыльца в сени, хотела было дверь отворить, но рука замерла. В избе тихонько разговаривали. Я приоткрыла тяжелую дверь и прислушалась.

— …знала бы ты, какая красивая она была, когда у огня сидела, в думах, — вздохнул датчанин. — Глаз не отвести.

Я громко бухнула дверью, чтобы все заметили мое явление.

— Я там… там в лесу… надо бы… — Из головы не шел голос пришлого, и с какой тоской и любовью он говорил. Видать, за морем все же любушка есть, ждет поди. Я вздохнула — меня никто не ждет, и мне ждать некого. — Я там вепрей постреляла, дюже крупные, не унести самой.

Я не смотрела ему в глаза, смотрела на Мстислава, спящего у него на коленях.

— Зимушка, а тебя батюшка зовет, — Зимка, как ошпаренная, сорвалась с места, заметалась, шитье бросила, понеслась во двор. Мы остались одни. Воин медленно поднялся, отнес брата на полати, укрыл одеялом, погладил по волосам. Сердце защемило от такой его заботы о мальце.

— Ну пошли что ли. Веди, охотница! — вполголоса сказал, радостно, а у меня опять в носу засвербило.

Я бросилась во двор, через ворота, в лес. Датчанин еле поспевал за мной. Я посмеивалась. Сколько сказок сказывают про воинов князевых. Что, мол, на бегу, не перебив дыхания, стреляют из лука но пляшущим мишеням. На полном ходу занозы из пяток достают, не укоротив шага. Врут стало быть?

— Что ж ты так несешься, славница? Небось никто не съест твою добычу! Погоди!

— Коли тяжко морскому разбойнику по лесу бегать, так бы и оставался на корабле!

Задела, наверное. Больше он меня не дергал, бежал следом. Когда я выскочила на поляну, Волк поднялся из травы. Я услышала крик датчанина.

— Желана, берегись! — и был это надрывный, полный испуга крик.

Тоже мне, испугался, за меня что ли? Я подошла к Волку, потрепала его по лохматой холке и обернулась к подбежавшему датчанину.

— Это мой друг. Не бойся. Али забыл, как он тебя охранял, теплым боком грел на болотах?

Датчанин недоуменно моргнул, посмотрел на волка, на меня, потом опять на волка и широко улыбнулся.

— А я уж думал пригрезилось.

— Ну долго еще стоять будешь? — подивилась я нерасторопности чужака. — Что ли берись да пошли — вечереет уж.

Он еще немного помедлил, разглядывая Волка, потом взял под мышки двух кабанов и сказал:

— Третьего оставь другу своему. У него горло прокушено. Наш хозяин не потерпит волков поблизости. А коли не хочешь, чтоб друга задрали волкодавы Ждановы, отправь подальше в лес.

— Я друзей не бросаю! — с жаром воскликнула я.

— Ты и врагов не бросаешь, — сказал он негромко и я снова увидала его улыбку в полутьме.

Чего он улыбается, как дурак?

Датчанин был прав, волку не место в жилище с волкодавами! Волк не пропадет в лесу один. Нередко он уходил в чащу дневать и ночевать. То ли подругу искал, то ли свободой насытиться хотел. С тех пор, как мы пришли на Жданово подворье, я не раз оглядывалась на шорохи в лесу, но волк не появлялся. По округе нередко рыскали волкодавы. Знал дружок, на кого натаскивают таких сторожей. Потому и не подходил.

Я припала на колени, обняла мохнатую голову, простилась, указала на поросенка, сказала: неси домой! Волк все понял и заскулил. Мы пошли прочь с поляны, а Волк все сидел на месте, смотрел вслед. Я уговаривала себя, что разыщу его, когда отправлюсь в путь — обязательно разыщу!

— Не пропадет, — сказал вполголоса чужак, поправляя кабанчиков на плечах.

Глава 10

Дни стали короче, лес сбросил последний цветной наряд, птицы улетели в теплый Ирий и Ярило замкнул их золотыми ключами до самой весны, а тут и лебеди принесли первый снег на хвостах.

Мы все жили у доброго дядьки Ждана. Каждый раз, как я поминала о дальнем пути, он мрачнел, отмахивался и просил меня и датчанина помочь по хозяйству — то дров еще нарубить, то воды натаскать, то подгнившее бревно заменить в стене клети. А сам все за спину хватался — да все как-то смешно — мол, старый я совсем стал, проку нет с меня. Мы не отказывали в подмоге и оставались еще.

Близилась Велесова ночь. Дома в эту ночь мы ходили вкруг большого костра, пели песни и потчевали друг друга пирогами с капустой или зайчатиной. Дедушка говаривал, что в эту ночь очищаются души и живых, и мертвых. А еще сказывал, мол, можно увидеть тени родных, что выглядывают из-за грани и улыбаются.

У дядьки Ждана праздников не праздновали. Зима сказывала, мол, пока матушка ее жива была, не до гуляний было, да так и привыкли. Я понимала, что одну Ждан дочку бы ни в жизнь не отпустил на праздник даже в ближнее селение, а с ней идти — это подворье бросить без присмотра.

Костер мы все же развели и даже попрыгали через него — я, Зимушка и Мстислав. Датчанин не прыгал. Стоял в сторонке с угрюмым видом. И казалось мне, будто чья-то тонкая тень стоит рядом с ним, положив голову на могучее плечо. Не зря говорят: стирается граница меж Явью и Навью в этот день. Да к нам с братом ни дедушка, ни матушка не пришли. Как и к Зиме.

Однажды чужак подстерег меня за метанием ножей в мишени.

— Больно долго раздумываешь между бросками.

Я вздрогнула, но ничего не ответила. И давно он следит за мной? Я неторопливо прошла к прибитым к стене деревянным мишеням, вынула из них четыре ножа и пошла к избе, даже не взглянув на него. А что мне на него глядеть? Он ведь матерый воин, коли сказал, что не так бросаю, значит так оно и есть.

Я и полдюжины шагов не успела сделать, как датчанин нагнал меня, схватил за запястье:

— Да погоди ты! Поговорить надобно.

Я с силой вырвала руку, хоть он и не больно-то крепко держал, со злостью посмотрела ему в глаза и оторопела, встретив открытый взгляд ярко синих глаз. Он спокойно смотрел на меня сверху вниз, как на малое дите, что без дела злится на поучающих жизни взрослых. Не успела я опомниться, как датчанин выхватил у меня из руки ножи и один за другим бросил в четыре мишени. И во все попал. Я открыла рот да так и осталась стоять. Хлопала глазами, пока он вытаскивал ножи и протягивал мне.

— Если есть охота, научу тебя ратному делу.

Я посмотрела еще раз на пробитые мишени, развернулась и ушла в избу. Злил меня датчанин, от одного взгляда на него зубы сжимались до скрипа.

Дядько Ждан имел обычай холодными вечерами призывать всех домочадцев к себе в угол, как к старшему в семье, на беседы. Мы усаживались вокруг его лавки и занимались кто чем. Почти всегда беседу вели датчанин и дядька, а мы слушали. То о рати знатной ведут беседу, то о неурожае хлеба, то о дальних странах, в которых чужак побывал, то о былых временах, когда и люд добрее был, и боги ходили среди людей.

Сегодня Зима пряла белую пряжу. Я глядела и с натугой припоминала чем же мать окрашивала пряжу у нас дома. Все-то у нее были яркие нитки — красные, зеленые, желтые. Весь род ходил в нарядных копытцах. Пожалела я первый раз за жизнь, что только и знала, что по лесу шастать да всю мужскую работу по хозяйству выполнять. Так и не научилась искусно ткать, вышивать, вязать да шить. Нет, все это я умела, но без особой выдумки, без любви к делу. А Зима на все руки мастерица!

Покойная матушка всему ее обучила, прежде чем предстать перед Родом и Мокошью. Истинно жену для доброго мужа растила. А моя мать только и вздыхала, мол, и не возьмет никто девку, которая на медведя одна ходит, у которой руки в мозолях от топора да от лука, а взгляд что у дикой кошки — не дождешься от такой ни ласки, ни доброго слова. Ох, может и права была мать, когда лупила меня хворостиной за то что убегала в лес — вторым домом обзавелась.

Я обыкновенно молчала на таких посиделках, уткнувшись в свое нехитрое дело — умением красно говорить я отродясь не владела. Сегодня меняла рукоять для своего охотничьего ножа — прежняя обломилась, когда я нож из мишени очередной раз вытаскивала. Все-то мне хотелось взяться за вязание и вышивку, сидеть с блаженной улыбкой, опускать очи долу. Да стыдно было перед Зимкой в грязь лицом ударить! Вот и занималась тем, что лучше всего умела — мужской работой. Сидела, угрюмо поглядывала то на дядьку, то на дочку его прилежную, то на брата, сидящего у колен чужака. На чужака не смотрела. А что мне на него смотреть?

— Дядько Ждан, а чего у тебя детей больше нет? Одна Зима Ждановна.

Я зыркнула на Мстистлава — точно нож метнула в глупого. Он вмиг съежился, понял, что ляпнул лишнее, глаза опустил. А дядька завел свой сказ:

— Ничего-ничего. Мне скрывать нечего, дочка. Пусть спрашивает. Почему детей больше нет? Так вышло, что первым носила моя славная Голуба сынка. Боги предсказали нам сына — сын и родился. Да не задержался и до первой весны — захворал и ушел к богам. Долго мы горевали-плакали. Не сразу получилось Зимушку понести. Ох, как я сына ждал, а дочь родилась и вовсе обрадовался! Сынков-то как, ждут, жен за девочек ругают, а дочь народится — любят-балуют, — с нежностью говорил дядька, поглядывая на дочь-умницу. — А родилась Зимушка в месяце студне. В тот год зима вышла суровая, зверье прибегало из лесу к нашей избе! А Голуба, добрая душа, знай себе бегала во двор, чтобы замерзшую зверушку занести в клеть, обогреть, накормить. Так и застыла сама, захворала до самого лета, глазами ослабла, а через два лета и вовсе спину ей согнуло. Пока Зимка из рубахи выросла, ее мать уже на полатях от зари до зари лежала. Только и могла, что обучить дочку работе домашней да к замужеству приготовить. А два лета, как не стало водимой моей, Голубушки кроткой, дошло до меня, до старого, что меньшицу в дом должон был сразу привести, как Зима народилась. Чтобы род продолжить, память за собой оставить — сына родить. Любил я свою Голубу без меры вот и не женился. А след бы. Да теперь-то мне старому и поздно уж.

Мстислав уже и забыл, что спрашивал, знай себе вертел в руках резные фигурки, подаренные воином Сигурдом. А я во все глаза смотрела на дядьку, слезы смахнуть забывала. Представляла, непутевая, свой род загубленный, кабы датчанин не вырвал Мстислава из лап иноземных разбойников. Стало быть сохранил наш род чужак!

Я и не заметила, как Зима оказалась подле меня, обняла, голову русую на плечо мне сложила да всхлипнула тихонько. А дядько Ждан будто в душу мне глядел своими острыми глазами — понял о чем я думаю.

— Не печалься, дитя. Всякому человеку есть цель под небом. А и ты найдешь свою, утешишься ею. Не печалься.

Я украдкой посмотрела на чужака. Он сидел и угрюмо разглядывал свои руки, сжимая и разжимая кулаки. Не приведите боги узнать силу, что в его руках живет. Вдруг он поднял синий взор, обвел всех по очереди, посмотрел мне прямо в глаза.

— Коли есть охота, научу тебя ратному делу! Вместе мстить будем!

Глава 11

Зима выдалась снежной. Мы едва поспевали убирать снег со двора да откапывать клеть и все больше сидели в избе. По лесу-то уж больно не пошастаешь, по сугробам рыхлым. Взялась я проворить лыжи себе и брату. О чем думала всю осень, неразумная? Еще дедушка говаривал: готовь сани летом, а телегу зимой. Пока я заворачивала и связывала гибкие ивовые ветки, датчанин все глаз не сводил с моих рук, будто диво дивное увидел. Неужто в странах северных на лыжах не ходят? Для него я не стала плести, а когда он сам принялся за дело, и помогать не стала. Не знаю, то ли руки у него кривые, то ли надо было на подмогу прийти, но ходить на лыжах тех он не смог. Неужто чего-то да не умеет этот датчанин?

Наша речка замерзла и на лыжах можно было ходить на ту сторону без труда. Там, выше по реке я отыскала место с высоким берегом. Мы с Мстиславом и Зимой отправлялись туда почти каждый день и до темноты баловались, скатываясь с горки на старой овчине.

В этот раз я смотрела на братца и сердце заходилось от неуемной радости. Вот он, живой-здоровый, веселый, щебечущий без умолку. Зимушка стала ему верной подруженькой. Хоть и была она немногим младше меня, пятнадцать годков всего, но углядела я в ней совсем еще девчонку, когда она кувыркалась в снегу с мальчонкой, убегала от него, смеялась. Не быть мне такой же беззаботной. С этой думой я поняла, что детство мое безвозвратно ушло, а путь, что мне предстоит по весне того и глядишь вырвет с корнем последнюю радость, подменив ее на горечь мести.

Сидя под высокой сосной, я думала свою суровую думу. Вдруг что-то громко стукнуло по стволу и на меня с вершины упал огромный сугроб. Я вскочила, начала отряхиваться — чего доброго, покроюсь ледяной коркой. Оббивая свои меховые штаны, я услышала сдавленный смех, подняла голову и увидела датчанина. Я будто окаменела от гнева, а он знай себе хихикал в рукавицу, а то вдруг не выдержал и начал гоготать во все горло. Но я не растерялась, схватила свою тяжелую от налипшего снега овчину и обрушилась на него с криком:

— Смешно тебе? Смешно?

Я лупила пришлого почем зря, пока руки чуть не отвалились, а он знай себе ржал конем, прикрываясь одной рукой. Остановившись, я поняла, что смеется не он один. Мстислав и Зима покатывались позади меня. Я бросила перед собой уже чистую от снега овчину и тяжело дыша опустилась на колени. Еще мгновение я смотрела на нее невидящим взором, и вдруг сама расхохоталась до слез. Впервые с памятного дня! Сначала натужно, а потом будто плотину прорвало — стало так легко!

Когда я успокоилась, то увидала, что чужак смотрел на меня не мигая и уже серьезно. Странным был этот взгляд — острым, пронзающим насквозь. Он достал из-за спины две длинные палки и бросил передо мной одну. То был деревянный меч.

— Берись за рукоять — учить тебя буду уму-разуму.

А то я не знала, что меч за рукоять берут! Думает, раз девка, значит глупая совсем? Обозлившись, я схватила учебный меч и бросилась на пришлого со всей яростью, что душила меня с тех пор, как я похоронила род. Снова стояли перед глазами родичи мои, загубленные иноземцами беспощадными. Не разбирая куда бить, я до боли в пальцах обрушивалась на датчанина, держа деревянный клинок двумя руками. Представляя тот самый меч, которым он в первую встречу грозил мне почти с того света.

Сколько ни звенело дерево о дерево, на истинную битву это едва ли походило. Датчанин знал это. Я знала. Была во мне медвежья сила, и зоркий глаз, и меткая рука, да кроме как в охоте пользовать ее мне было негде. Неповоротливая тяжелая кость гудела от каждого удара. Я представила как датчанин, не перебив дыхания, огреет меня деревянным лезвием, зараз вышибая весь дух и желание учиться ратному делу. В груди раздавалась вширь липкая тревога и вместе с тем мне хотелось почувствовать эту боль, найти оправдание и смириться. Но чужак только отбивал мои неуклюжие удары, ни на шаг не отступив. И очень колко ухмылялся. Проклятый датчанин! Так бы и саданула, коли б рука дотянулась.

Ни один мой удар не встретился в плотью. Не ведаю, долго ли я лупила игрушечным мечом о звонкое дерево, но вдруг раздался треск и рукам стало легче. Мой деревянный клинок сломался ближе к рукояти. Я озадаченно смотрела то на датчанина, то на остатки меча в руке.

— Ну будет. А то, чего доброго, и меня поломаешь, — ухмыляясь, сказал он.

Он еще смеется! Я зло бросила деревянную рукоять ему под ноги, схватила овчину и поплелась домой. Зима с Мстиславом молча пошли за мной.

Я шла, злобно пиная снег и шепотом кляня датчанина. Зачем ему помогать мне? Чего он никак от меня не отстанет? Перейдя через речку, я обернулась. Чужак стоял на том берегу и смотрел нам вслед. Уже смеркалось.

Ввалившись в натопленную избу, мы побросали наши заснеженные шубы и штаны у очага, натянули теплые копытца и без сил расселись по лавкам. Дядько Ждан вязал рыбацкую сеть и то и дело поглядывал на меня, но мне было не до него — каждая косточка ныла. Тяжелые думы как ветром сдуло, я прикрыла глаза и тихо радовалась домашнему теплу. Чужак все не шел. Даже когда мы с Зимой улеглись на свою лавку и девка мерно засопела, я еще долго прислушивалась — не бухнет ли дверь. Вот уж и дядька Ждан захрапел на своей половине, а датчанин все не шел.

Вдруг послышались легкие шаги и плеск воды. Я вскочила, выглянула из горницы и увидела сонного брата — воды напиться спустился с полатей. Я украдкой посмотрела на лавку датчанина.

— В клети он лег, — сонно промямлил Мстислав и я почувствовала, как огонь заливает уши и шею.

— Да хоть бы и в хлеву! — злобно прошептала я и бросилась к своей лавке.

Сердце еще долго не унималось. Что ежели братец решит, что я датчанина искала в впотьмах? А ежели скажет о том проклятому? Ой мне!

Я проснулась от того, что во дворе кто-то громко смеялся и сонно прислушалась. Будто множество голосов на торгу! Я села на лавке, поглядела по сторонам — вроде никого нет в избе. Сонно поёжившись, натянула порты и прошлепала босиком к кадке с водой. На гвозде у двери одиноко висела только моя шуба. Дверь распахнулась.

— Сваты приехали!

Голос брата сдул с меня остатки дремы. Я молча смотрела то на него, то на раскрасневшуюся Зиму. Девка опустила глаза и заулыбалась, краснея.

— Скажешь тоже — сваты! Так, соседи понаехали сторговать у батюшки зерна да меда.

Я окончательно проснулась и в ужасе поняла, что мы тут в округе не одни. Добрались соседи — доберутся и разбойники! Что же ты, дядька Ждан, такой доверчивый? С трудом сглотнув холодный ком, я поглядела на брата, копошащегося под лавкой датчанина.

Мстислав достал вытащил берестяной короб, который ему подарила Зима и вынул из него деревянные игрушки, что научил его резать чужак.

— Что мыслишь, сестрица, сторгую я эти детские безделицы на боевой лук али нет?

Каков барин! Мне захотелось обнять брата, потрепать по русой макушке и сказать, что маловат он для боевого лука. Но с недавних пор малец никому не позволял подобных вольностей. Разве что Зима перед сном целовала его в лоб — чтобы лето снилось. С остальными он вел себя сдержанно, как настоящий муж! А я все думала, что если б не набег датчан, так бы и остался сын великого воина немым и болезным.

— А что, братец, там и оружием торгуют?

— Не видал. Но как же на торгу-то и без оружия? — деловито отвечал брат, глядя на меня как на пенек леший.

Этому его тоже датчанин научил? Везде-то он свой нос сунет, датчанин этот!

Глава 12

Боевого лука Мстислав не купил, зато выменял у приезжих ребятишек медовых пряников и свирель из камыша. Играть он на ней, вестимо, не умел, но датчанин расхвалил стремление мальца и пообещал научить. Все-то он знает и умеет, этот датчанин!

Гостей было больше двух дюжин. Оказалось, что подворье Ждана стояло на пути к избе кузнеца, что на болотах живет. В дальний путь по болотам идти никто не хотел, хоть и замерзли они, болота. Поговаривали, что даже зимой топями ходит нечистая сила, которая только кузнеца и не трогает. Вот вся округа, вместе с тем кзнецом, и собиралась посередке — на большом дворе дядьки Ждана.

Мне торговать было нечем, так я прошлась от возка к возку, разглядывая вязаную и тканую одежду, разноцветные стеклянные бусы и жуковинья, охотничьи ножи и обереги. Дома у нас торжок собирался от силы раз в год, когда шуйцы приходили на праздник или заплывал купец, которого сопровождали лодьи княжеские. Предложить нам купцам было особо нечего, но приветить, истопить баню — морскому путнику тоже дорогого стоит. Нередко я наблюдала как на кораблях перебирают переливчатые ткани и диковинные меха. Один раз видала шкуру лошади заморской — белую да в черную полоску!

— Ты чья будешь, красна девица? — раздался мужской голос.

Я и не сразу-то уразумела, что это мне молвят. Огляделась по сторонам, поискала красных девиц, не нашла и уставилась на высокого человека с полушубке из рыси. Он стоял у ворот, широко расставив ноги и уперев руки в бока. Карие глаза его смеялись, как солнце, а кудрявые светлые волосы пружинились на ветру.

Я не привыкла к вниманию парней. Не зная куда себя деть, встала как вкопанная посреди двора. Вроде как и броситься прочь — сраму не оберешься, а вроде и сказать нечего добру молодцу. И тут за спиной раздался громкий бас датчанина, что широким шагом прошел мимо меня к воротам:

— Желана, поди со мной. Мстислав кличет.

Я послушно пошла за ним, только бросив взор на незнакомца. Он озадаченно смотрел нам вслед. Мы вышли за ворота и я огляделась в поисках братца. Мстислав хвалился перед ребятишками новой свирелью и не думал меня звать. В негодовании я бросила рукавицу оземь. И зачем я пошла за ним, за этим разбойником пришлым! Зло глянув на датчанина, яростно выдохнула:

— Ну вот, он небось теперь думает, что я невеста твоя!

— А что, понравился? — спросил датчанин с недоброй улыбкой сверля своими синими глазами.

Я вспыхнула, как головня на ветру, и бросилась к речке. Кто еще мне там понравился! Придумал невесть что! Думает, раз девка, так значит только о парнях и мечтает? Ах, поколотил бы его кто-нибудь покрепче меня!

На берегу, в кустах заснеженной рябины, я уселась на большой пень и тихо ненавидела датчанина. Щеки горели огнем. До вечера еще было далеко, а руки и зад стали подмерзать. Что ли пойти за речку, побродить по лесу? Идти на торжок не хотелось. Не хватало еще встретить того кудрявого красавца, а еще хуже — датчанина проклятого. Еще дразнить вздумает. Чтоб ему пусто было!

Ни лука, ни топора я с собой не захватила — а что без них в лесу искать? Делать нечего, пришлось возвращаться. Только бы проскользнуть незаметно в избу. Зимка там небось ужин готовит — вон на всю округу печевом пахнет! Гости уже пособирали свои товары и покупки в тюки и теперь грудились у длинного стола, закусывая тем, что привезли с собой. Ребятишки бегали вокруг, дразня собак и друг друга.

Я наблюдала из-за угла клети. Хотелось и со всеми вместе быть, и все же было боязно к людям идти. Даром мать меня на танок гнала, неволила учиться плясать да беседы засветные вести. А я все убегала в лес незнамо от чего. Так и не научилась больше пяти слов связывать за раз! Так и теперь — стояла за клетью, разглядывала гостей украдкой.

— А что, славница, не по нраву я тебе? Али жених уже есть?

Я так и подскочила. Резко обернувшись, оказалась лицом к лицу с тем кудрявым парнем. Он также широко улыбался, скрестив руки на широкой груди. Вот это детина!

— Нет жениха, — выдохнула я сипло, вжавшись спиной в бревенчатую стену.

Никогда за мной не увивались парни. Только со стороны видала я , как ходят молодцы за сестрой или девками рода. Дарят стеклянные бусы и пряники медовые, говорят слова, что слаще тех пряников. Глядела как Смирёнка с подружками хихикают да томно вздыхают, покуда не видит никто. У меня к тому никакой приязни не было, не томилась душа от одного взгляда красавца захожего. Понимала я, что не речи сладкие томить должны, а дело. Знавала я мужей, что пели песни о любви, а как жену заполучили, так и сошла вся нежность досвадебная — превратилась в беспросветную муку. Не желала я такого, да сердце ведь не камень.

— Коли жениха нет, так чего ж убежала?

Он прислонился плечом к стене и смотрел сверху вниз. Я ему и до плеча не доставала. Такой обнимет — все косточки захрустят! От его теплого голоса у меня ноги ослабли и голова закружилась. Впервые заговорил со мной взрослый муж не о добыче охотничьей, не о стрелах, не о топорах заточенных.

— Меня братец искал, — еле выдавила я ослабевшим голосом.

Больше и сказать нечего, глупая курица? Парень придвинулся ближе, а я вжалась в стену еще сильнее, чтобы не свалиться тут же замертво. Как близко! Пар от его дыхания, казалось, оседал снежинками на мои пылающие щеки.

— Это тот здоровый, как бык? С глазами, что зимнее небо.

— Не-нет. Моему братишке девятый год только-только пошел.

— А-а-а! Больше не ищет?

— Н-нет, — Я, как дурочка, заулыбалась и не могла заставить себя оторвать глаза от его улыбки.

— Меня Бойко зовут, а тебя?

— Я… Я — Желана, — промямлила я, с замирание сердца понимая к чему ведет этот разговор.

Вот же глупая! Если бы ватажилась с молодежью, там, дома, может и придумала бы как получше разговор вести. У меня так всегда — сама с собой веду заумные и дерзкие беседы, а как человек предстанет предо мной, так и язык будто пчелы покусали — еле ворочается.

— Может к лесу пройдемся? — склонив голову набок, спросил Бойко. — Я там тропу видал.

— А что не пройтись.

Ну и дуреха! Беги, пока совсем не опозорилась. Никогда не вела речей о любви и начинать нечего!

Мы молча дошли до речки. Постояли. Я все поглядывала на Бойко. Был он огромен, что лось, но опаски не вызывал. Может, от того что голос его согревал теплой патокой.

— Пойдем вниз, на бережок!

Бойко потянул меня за руку и тут случилось страшное. Я поскользнулась на камне, толкнула его, мы вместе рухнули и покатились вниз, вздымая рыхлый снег. Оказавшись у кромки речки, мы вскочили и начали отряхиваться от снега. Не знаю что на меня нашло, но так легко и весело мне не было еще никогда. Я схватила горстью снег и бросила прямо в раскрасневшееся лицо парня. Он удивленно уставился на меня, а мгновение спустя я уже бежала на другой берег речки, громко смеясь. За спиной будто крылья выросли и тянули в жемчужное небо.

Оглянувшись я увидела, что он стоит на месте. Сердце ухнуло в пустоту — веду себя как отроковица малолетняя! Сейчас развернется и уйдет.

Бойко постоял мгновение, вытер лицо рукавом. Вдруг громко рассмеялся и пустился за мной. Я побежала, но не слишком быстро. На другом берегу он догнал меня и повалил в снег.

— Вот тебе! — заливался он, натирая мои щеки снегом.

А я знай себе смеялась, пытаясь его оттолкнуть, но не слишком сильно. Когда наши щеки раскраснелись, как зимняя рябина, он схватил меня за руки и усадил прямо против себя. Мы сидели в снегу и смотрели на друг дружку, не отрываясь. Его мокрые ресницы и медовые волосы так и манили прикоснуться.

А он сжал мои руки в своих больших теплых ручищах и пытался согреть их горячим дыханием. Я и не думала о том, что забыла где-то рукавицы. Вдруг захотелось оказаться в теплой избе, замужем, при хозяйстве и детях, без дикой затеи мстить за свой род. Забылись все горести и тяжелые думы, забылся погубленный род и осиротевший брат, и добрый дядько Ждан с дочкой, и проклятый датчанин. Датчанин…

Я оторвала взор от красивого Бойко и посмотрела на другой берег. У рябиновых кустов стояла одинокая темная тень. Вдруг она повернулась и зашагала прочь по дорожке к дому. Сразу стало как-то тоскливо на душе. Я опустила глаза на большие теплые ладони, сжимающие мои холодные пальцы и тихо сказала:

— Пора нам. Поди уже хватились меня.

Бойко встал, потянул меня за руки и начал отряхивать от снега.

— Ты так и не поведала откуда взялась тут. Дядька Ждан вдвоем с дочкой жил, когда мы приезжали на прошлый торг. И родичей у него не осталось.

— Мы с братом и… Мы пришли из-за болот осенью. Наш дом разграбили разбойники. Дядько приютил нас.

Он промолчал, участливо сжимая мои ладони в своих. Вряд ли Бойко понимал мою скорбь.

Глава 13

Еще засветло гости засобирались в путь-дорогу. Матери усаживали детей на возки с покупками, мужья запрягали лосей в сани и звали собак. Все прощались с гостеприимным Жданом и его красавицей дочкой. Все, кроме Бойко. Он приехал со своими дядьями-охотниками и не торопился уезжать.

— А что, Бойко, оставайся на денек-другой у нас! — дядько Ждан ласково глядел на крепкого парня.

От этих слов я вспыхнула. Неужели дядька думы мои прочитал? Как боялась я, что красавец-охотник уедет, не попрощавшись. А может, хитрый дядька и вовсе для своей дочки жениха присмотрел?

— А что, и останусь, дядько, коль приглашаешь! — ответил Бойко и подмигнул мне.

Датчанин зашел в избу и громко бухнул дверью. Небось не по нраву, что в доме будет еще один молодец!

Бойко разместился в клети, чтобы не смущать домочадцев. Дядька выдал ему охапку соломы и меховые одеяла — очага в клети нет, можно и застыть. Когда двор опустел и стало совсем темно, я выскользнула из избы. Бойко развел костерок подальше от клети и сидел на бревне, завернувшись в медвежье одеяло. Я подошла и протянула руки к огню.

— Холодная будет ночь, — небрежно сказала я.

— Холодная, — голос его был тоскливым и тихим, не тем, что днем на реке.

Показалось, что он был не рад мне. Я боялась посмотреть ему в глаза, чтобы не увидеть в них это. А коли передумал он миловаться с сиротой бездомной?

— Забирайся — теплее будет.

Он приподнял один край медвежьего одеяла. Я осторожно подошла и уселась рядом. Бойко вытянул руку, придвинул меня к своему теплому боку и завернул в мех по самые уши.

— Желана, — раздалось глухо.

— М-м? — промычала я и осмелилась поднять глаза.

— Расскажи, о чем мечтаешь? — тихо спросил Бойко и искры от костра плясали в его теплых глазах.

Мечтаю? Мне вспомнилось, как лежа на берегу моря, я грезила о дальних берегах. В носу засвербило. Поплыву ли я за море? Отыщу ли свою мать и сестру? Отомщу ли за деда и весь наш род? Мечтают ли о таком вообще?

— Мечтаю плавать на боевом корабле с дружиной, — сглотнув тугой комок, отозвалась я.

Бойко отстранился, посмотрел на меня и улыбнулся. Думала сейчас зальется хохотом, посрамит меня, как, бывало, делала мать и дядька-стрый. Скажет, мол, девке негоже о таком помышлять. Бойко не засмеялся — только густые золотые брови приподнял.

— Девицы по обычаю томно очи долу опускают, замуж мечтают по любви выйти, здоровеньких детишек нарожать, а она о кораблях мечтает. Ты другая. Я это сразу заметил, — ласково молвил он и прибавил почти весело: — И взгляд у тебя, что у рыси злющей!

— Мне мать также говорила. Бранилась, мол, замуж никто не позовет, коли не научусь глаза свои прятать.

Было и весело, и грустно поминать, озабоченную моим замужеством, мать. Жива ли она теперь? Порадовалась бы, что нашелся таки один, пожелавший хоть бы и заговорить со мной. Мы молча смотрели, как гаснет костер, а на небе загораются дрожащие звезды. Рядом с Бойко было тепло и уходить не хотелось.

— Пойду я. Спать пора, — сказала я в надежде, что он меня не отпустит.

Он вздохнул и закрыл глаза.

— Ступай.

Я выпуталась из объятий тяжелого одеяла и пошла прочь. Когда я пересекла двор, Бойко окликнул:

— Желана! Пусть тебе приснятся боевые корабли!

Я ничего не ответила. Только улыбнулась, вошла в сени и закрыла дверь. В сенях было темно хоть глаз выколи. Из темноты послышался шорох и я вздрогнула.

— На боевых кораблях ходят. Плавают по лесным речушкам на лодчонках, — раздался тихий голос, от которого в груди задребезжало.

Датчанин! У меня голова закружилась от ярости. Он еще и подслушивал! И к чему это про лесные речки? К тому, что Бойко не ходил на боевом корабле и меча в руках не держал?

— Вестимо! По лесным речушкам да на лодочках мирный люд-то особо не пограбишь! — едко выпалила я.

Вдруг чужак схватил меня за плечи и приложил о стену, так что весь дух вышел. В животе заворочался страх, а ноги ослабли. Не такими были руки Бойко. Я не видела лица датчанина, но представила холодные глаза против искрящихся глаз охотника. Ледяные, что небо зимнее. Я почувствовала горячее дыхание на своей шее. По плечам будто пробежал колючий ветерок, в груди все сжалось.

— Сколько раз тебе повторять: не разбойник я! — прорычал он вполголоса и добавил еле слышно: — Воин…

Я почувствовала, как жесткая щетина царапнула мою щеку, когда он отстранялся. Он отпустил меня, громко вздохнул, с грохотом открыл дверь и вышел прочь. Я бросилась было следом.

— Сигурд! — крикнула я и не узнала собственный голос, впервые произнесла его имя.

Датчанин тяжело и быстро ступал через двор к воротам. Я посмотрела на Бойко — тот все так же сидел на бревне у клети. Проводив взглядом иноземца, он посмотрел на меня и опустил голову. Я смотрела то на Бойко, то на тающий во мраке образ датчанина, но не могла переставить ноги, чтобы пересечь двор, догнать его. Да и что бы я ему сказала?

До свету я не могла уснуть, прислушиваясь не вернулся ли чужак. Порой мстилось будто дверь скрипнула, а то тяжелый вздох послышался за стеной. Но датчанин так и не явился. Где ж он ночевал? Клеть ведь занял охотник. А как там Бойко? Не замерз ли, думает ли обо мне? А иноземец-то и на лыжах ходить не умеет…

Утром датчанин так и не явился, а молодой охотник собрался и молча ушел. Дядько Ждан прощался с ним за воротами, а я глотала горькие слезы во дворе, прислонившись спиной к заиндевелому тыну. И было мне жаль не вчерашнего дня, не того, что забылась я на мгновение, утонув в этих глазах, что как солнце пригрели меня. Было жаль себя. Разве ходят девки на боевых кораблях? Разве сражаются наравне с мужами? Говорила мать, мол, любить такую никто не станет. Права была. И жить мне с этим, как и с памятью о роде моем погибшем. Ой мне!

Глава 14

Датчанин все не возвращался. Два дня прошло. Где же он шастает в такой мороз? Небось и лыжи не прихватил. Видала я раз как он ходит на лыжах! Что шатун спросонья — вот смеху-то было!

Да нынче уж не до смеха мне стало. Как в тумане вставала я с лавки, одевалась, шла управляться со скотиной, делала тяжелую работу за себя и за дядьку. Голова была будто набита пухом, а в горле стоял тугой комок. Думать о чем-то одном не получалось. Я винила себя за то что сказала ему. Неблагодарная. Не он грабил, не он убивал моих родичей, не он увел в плен мою мать и сестренку. Но брат жив благодаря датчанину! Непутевая, отыгралась за свое горе на нем. Совесть грызла меня за те слова, что я змеиным ядом плеснула ему в лицо, заступаясь за охотника, которого и сама-то знать не знала. Где тот охотник теперь мне уже на второй день не было дела…

Я яростно распутывала старую рыбацкую сеть, сидя в углу клети. Нужно было чем-то занять себя, чтобы не ходить раненым зверем из угла в угол.

— За что ты его ненавидишь? — голос вернул меня в стены клети.

Брат стоял в дверях и, насупившись, ковырял маленьким ножичком деревянный откос.

— А? — растерянно открыла рот я, и начала было оправдываться: — Нет, я просто…

— Ты занесла над ним меч! — воскликнул брат и обиженно потупил взор. — Я видел.

— Нет, я…

— Сестрица, он ведь спас меня и научил многому, — чуть не плача, корил меня брат. — Почему ты ненавидишь его?

Мальчишка, не знавший отцовской ласки и мудрости, он без меры полюбил чужака, который принял его точно сына родного. Брат не понимал каково мне. Ведь только мы вдвоем остались на всем белом свете и некому нас защитить, случись беда.

— Ты еще мал и не разумеешь...

— Не разумею? — с жаром выпалил Мстислав и добавил, хмурясь: — Я был там и все видел! Как дедушка плакал и молил оставить хотя бы детей. Видел как волокли за волосы на корабль Смирёнку и матушку. Я не мог их защитить — только убежать и спрятаться. А теперь Сигурд научит меня сражаться! Если вернется…

Слезы ручьями катились по моим щекам, скатывались по шее за шиворот. Неужели это мой маленький братец? Какие речи он ведет! А ведь будто бы еще вчера был не в силах и двух слов связать. Пока я бессильно злилась на датчанина, мальчишка не отлипал от него и многому научился. Мстислав — настоящий сын воина! Не то что я — змеюка подколодная!

— Ты любишь пришлого, а у меня обугленная деревня перед глазами стоит, как гляну на него. Я этими руками отнесла на костер дедушку и дядьев с женами и детьми. Понимаешь? Любима до самой смерти сжимала в руках младенца, даже со стрелой в сердце, — не унималась я, оправдывая свой гнев и не желая признаться себе будто в чем-то срамном.

— Знаю, — серьезно сказал брат. — Только коли Сигурд не вернется, мы и не отомстим за них.

Уж как тяжело мне было на сердце, а теперь и вовсе худо стало. Не сделал датчанин мне ничего худого, слова недоброго не сказал, а все же я злилась на него. Даже спасение брата не могло стереть то, что увидала я на том пепелище, которое мне домом было когда-то.

Домочадцы изо дня в день молчаливо делали работу по хозяйству — не поминали датчанина. За столом сидели тихо. Дядька Ждан как и прежде хитро поглядывал на меня да про полюбившегося ему иноземца ни слова не проронил. Зима, та и вовсе опускала глаза, как меня видела. Мерещилось, что все винят меня, мол, выжила доброго человека. А ведь он порывался мстить вместе за род мой погубленный. Ой мне!

Третьего дня я перестала садиться со всеми за стол, а заночевала в клети. Всю ночь глаз не сомкнула да все ждала, что скрипнут ворота, захрустит под тяжестью воина иноземного свежий снег. Выругается, пока будет лыжи в клети искать или заиндевелый полушубок скидывать. А может, тихим голосом вымолвит имя мое впотьмах…

Никто не пришел. И через день, и через седмицу.

— Дитятко, что же ты в избу-то ночевать не идешь? Застынешь ведь! — раздался в дверях хлева озабоченный голос дядьки Ждана.

Я вздрогнула, проснувшись от дум своих тяжелых, посмотрела устало на дядьку. С жалостью глядел на меня добрый хозяин. Знать и разговоров со мной не вел от того что понимал, как совесть ест меня поедом.

— Как же мне, дяденька? Пока он там… на морозе, — ответила я, хлюпнув носом, и тяжелые слезы наполнили глаза.

Дядька Ждан быстро подошел ко мне, отобрал вилы, которыми я солому под козами меняла, и обняв за плечи, молча вывел из хлева. Усадив на бревно у всхода в избу, он погладил меня по голове. Тут уж слезы заполнили меня до краев, вырвались горьким потоком. Называла меня мать непутевой да неблагодарной — истину говорила! Даже младший брат, до встречи с датчанином слова не молвивший, и тот разумеет вину мою.

Я все лила горькие слезы, а добрый дядька ласково обнимал меня и тихонько приговаривал:

— Поплачь-поплачь, дитятко! Легче станет. Да за Сигурда не переживай — сказал яко за болото пойдет да ответа спросит с князевых людей. За родичей твоих. Небось вернется вскоре. Не горюй!

Тут меня как громом поразило. Неужто одна я не ведала, куда и зачем ушел датчанин? Слезы горючие лила, себя корила почем зря. Я почувствовала себя преданной всеми и в ужасе посмотрела на дядьку Ждана. Но и слова молвить не успела, как дядька заговорил сам:

— Да не ярись ты так! Он загодя упредил меня. Просил не говорить, куда собрался. Боялся мальчонка за ним увяжется, а путь-то неблизкий да все лесом по сугробам!

Значит, я сама себе выдумала, что была виной его уходу? Вот же глупая курица! И без того собирался датчанин проклятый без нас уйти?

Слезы вмиг высохли и в сердце поселилась прежняя злоба — сбежал разбойник иноземный! Сбежал!

Конец первой части

В бонусной главе можно поглядеть на портреты персонажей и узнать о них чуточку больше. А продолжение истории выйдет уже скоро.

Анкеты героев «Сына воина»

19 лет, рост 170 см, глаза серые, волосы каштановые до пояса, загорелая и веснушчатая.

Вспыльчивая, но молчаливая. Одиночка. Любит ходить на охоту и по грибы, делает почти всю мужскую работу по дому. Стреляет из лука, управляется с охотничьим ножом. Никогда не держалась за руки с парнем, на вечерки не ходила. Нравятся вареные кедровые шишки. Боится остаться одной.

7 лет, рост 106 см, глаза серые, волосы русые «под горшок».

Спокойный и рассудительный. Болтун, но не со всеми. Нравится быть с людьми и учиться новому. Любимая еда — горячий хлеб с маслом. По дому ничего не делал, ничего не умел, пока чужак не научил. Не боится ничего.

29 лет, рост 195 см, глаза голубые, волосы светло-русые волнистые.

Добрый и общительный. Профессиональный воин. Справляется с любой мужской работой. Нравится резать по дереву. Не умеет ходить на лыжах. Боится насекомых.

40 лет, рост 175 см, глаза серые, волосы русые с сединой, борода почти не растет, немного в теле.

Хитрый, но добрый и справедливый. Проницательный. Живет на отшибе с дочкой и никто ему не указ. Любит вкусно поесть. Не умеет драться и поэтому держит четырех волкодавов. Боится одиночества в старости.

16 лет, рост 160 см, глаза карие, волосы светло-русые, кожа чистая и светлая.

Добрая и наивная. Хорошая хозяйка и рукодельница. Любит детей, но замуж не хочет, чтобы не бросать отца одного. Нравится малина в любом виде, а особенно в густом киселе. Боится мышей.

6 лет, 86 см в холке. Прирученный волк. Вожаком признает только Желану, остальных людей терпит. Нравится когда чешут за ушком и угощают сухариками. Боится воды.