Светопись

Вступление.

История бывшего царского посольского человека Ванейки Григорьева, рассказанная им в кабаке Двинского порта. Записана по его рассказу на память монахом Сергием в келье Антониево-Сийской обители по возвращении оного от трудов мирских в зиму года 7081-го.

I.

Родился я в Москве, когда молодой государь Иван Васильевич начинал правление, вместе со своими избранниками. Отец мой приходился родственником воеводе Адашеву и с юных лет состоял при нём на государевой службе. Служба была беспокойная, дома сидеть не дозволяла - родитель ездил в германские земли для знакомства с тамошними правителями и знатными людьми, ища торговых и военных союзников для московского царя. Поездки часто были неофициальные, так как западные соседи Московского царства – поляки и шведы, русских государевых людей не жаловали и чинили всяческие препятствия. К торговым людям относились проще и, имея с собой достаточное количество денег, можно было добраться хоть до самого Парижа.

Матушка, ожидая отца, оставалась в Москве под надзором строгой свекрови, моей бабки. За семь лет супружества она родила троих сыновей и дочь. Последними родами она умерла от горячки. Отец, редко бывающий дома, второй раз жениться не стал, оставив московский двор и воспитание детей на плечах своей матери.

II.

Бабка выучила нас с братьями грамоте и счёту, сестре сии науки не полагались. Когда отец приезжал домой, мы помогали ему в делах служебных. Позже, он стал брать в заграничные поездки старшего брата, а затем и меня. Для большей достоверности, да и для личного прибытка, кроме государевых дел, отец действительно торговал в европейских землях, и мы вели учёт его товарам.

К двадцати годам я побывал во многих городах, выучил языки - немецкий, голландский, немного французский и английский.

Как-то раз, уже в позднюю осень, оказались мы с отцом и старшим братом в городе Брюгге, на самой границе голландских и французских земель. Отец ждал важное известие от гонца, который по непонятным причинам ехал из Англии к нам на встречу через французские земли. Гонец задержался, и мы остались в Брюгге на зиму.

Рядом с постоялым двором, на котором мы остановились, находилась мастерская и школа художника ван Эйка. Говорили, что он приходился потомком знаменитому Яношу ван Эйку. Портреты работы Яноша я несколько раз видел у голландских и германских купцов, в домах которых мы останавливались. Люди на них были, как живые, разве, что бледные очень.

В один из зимних дней я зашёл в мастерскую и познакомился с хозяином. Потомка Яноша звали Мартинус, по-нашему Мартын. Он показал мне свои работы, которые были ничем не хуже, чем творения его известного предка. Видя мой интерес, Мартинус, нестарый ещё мужчина, по последней голландской моде носивший бороду, но без усов, улыбнулся и пригласил меня на свой урок, пообещав рассказать секрет, с помощью которого портреты получаются такими похожими на живых людей.

Я с детства умел рисовать, получалось неплохо. Отец и братья иногда просили меня зарисовать особо удивительное здание, коих в европейских городах было много. Баловства ради я рисовал портреты знакомых, выходило похоже. Но как у голландца получаются его портреты, я не понимал.

Через день я пришёл в мастерскую ван Эйка. Служанка проводила меня в учебный класс, в котором уже находился мастер и два его ученика. Окна в помещении были закрыты плотными занавесками, и утренний свет не проникал с улицы. Горели несколько неярких свечей. Мастер пригласил меня присесть на скамейку возле камина.

Я стал наблюдать за мастером и учениками. В комнате был только один мольберт с холстом, видимо, для самого мастера. Ученики, как и я, просто сидели на скамейках в ожидании урока.

Мартинус поставил посреди комнаты высокий стул с мягкой спинкой и удобными поручнями. Затем в комнату вошёл старик, одетый по-домашнему, видимо, родственник или слуга, и сел на стул, высоко подняв голову и выпрямив спину. Мастер, внимательно оглядев его, кивнул, вышел из комнаты и через минуту вернулся с высоким подсвечником. На подсвечнике было несколько больших свечей. С края подсвечника было прикреплено зеркало.

Вслед за мастером вошла встретившая меня служанка и зажгла свечи. Комната осветилась ярким светом, но только наполовину, так как одну сторону подсвечника закрывало зеркало. Мартинус немного подвинул подсвечник ближе к старику и наклонил зеркало так, что весь свет стал падать на морщинистое лицо. Остальные свечи по краям комнаты мастер погасил.

Ван Эйк принёс в комнату небольшой ящик на четырёх длинных ножках, высотой чуть ниже подсвечника и поставил его между стулом старика и затемнённым мольбертом. С противоположных краёв ящика мастер снял две бархатные крышки, которыми были прикрыты отверстия, и на мольберт стал падать свет, отражаясь от ярко освещённого лица старика.

А дальше случилось чудо. Мастер что-то подвинул по краям одного и второго отверстия, и на холсте, закрепленном на мольберте, появился ещё один старик. Он был такой же, как и сидящий на стуле. Бледное лицо призрака в мельчайших деталях светилось на холсте, растворяясь в темноте по краям.

Ван Эйк попросил живого старика не двигаться, подошёл к мольберту и за несколько минут тонким грифелем очертил контуры на холсте.

После этого Мартинус закрыл отверстия крышками и отодвинул ящик к стене. Он повернул подсвечник зеркалом к мольберту, и мы увидели на холсте рисунок, на котором было лицо старика, с точными очертаниями глаз, носа и губ. Сетка морщин на лбу была такой же, как у сидящего на стуле.

Ван Эйк широко улыбнулся. На этом первый урок был завершён.

На следующий день я снова пришёл к мастеру. На мольберте стоял вчерашний портрет. На этот раз мастер рассказывал и показывал, как правильно смешивать краски, чтобы их цвет походил на цвет кожи живого человека, и как правильно наносить их на вчерашний рисунок, чтобы сохранить первоначальное сходство.

За долгую зиму я взял у мастера ван Эйка несколько уроков и неплохо усвоил его науку. Видя, как часто я стал ходить на уроки к мастеру, отец и другие служилые люди, с которыми мы остановились в Брюгге, стали в шутку называть меня ван Эйком, переиначив прозвище на московский манер — Ванейка. Договорившись с мастером, я привёл своего старшего брата в мастерскую и написал его портрет. Когда отец увидел, чему я научился за зиму у голландского мастера, то был сильно удивлён, похвалил меня и дал денег на покупку собственного светового ящика и запаса красок.

III.

Когда мы вернулись в Москву, из посольского приказа для отца вышло новое поручение. Нужно было ехать, а точнее, плыть через северные моря, на остров Британия, в английские земли.

Купцы английские уже много лет возили свои товары в Московское царство через двинский порт на Белом море. Царь Иван Васильевич им благоволил, а с королевой английской Елизаветой состоял в переписке и душевной дружбе. Зачем государю понадобилось в Британию посольство отправлять, никто точно не знал, дело было секретное, но ходили слухи, что хочет царь к британской королеве посвататься. Елизавета в супружеском союзе не состояла, Иван Васильевич тоже недавно овдовел.

Мой отец через холодные моря плыть не захотел, старший брат тоже остался дома — собирался жениться, и в Англию из всей семьи поехал только я. Пока были в Москве, история про моё обучение стала известна посольским людям, и голландское прозвище привязалось ко мне окончательно. В бумагах так и написали — Ванейка, московского посольского подьячего Григория сын.

Главным в посольстве был дворянин Фёдор Андреевич Писемский. Увидя мои вещи, среди которых была голландская коробка, и посмотрев портреты, которые я успел написать, он похвалил моё мастерство и сказал, что есть у него насчёт моих художеств кое-какие планы. Подробности рассказывать не стал.

Мы плыли целый месяц небольшими переходами вдоль северных шведских земель, от берега далеко не удаляясь. Прошлое московское посольство, отправленное в Англию несколько лет назад, закончилось полной неудачей. Посольские корабли были разбиты штормом у берегов Шотландии. Глава посольства Осип Непея едва спасся.

В середине лета прибыли в английский стольный град Лондон. Наше посольство поселили недалеко от королевского дворца, однако принимать московскую делегацию Елизавета не спешила. Все официальные бумаги были переданы через королевских людей, но личная аудиенция для посла так и не состоялась. Королева медлила давать ответ государю, оно и понятно, так как его просьба требовала от неё решительности как от главы государства, так и от женщины.

За долгое плавание я узнал точную цель посольства — Иоанн Васильевич предлагал Елизавете, для дальнейшего укрепления дружбы между двумя странами, выйти за него замуж и стать московской царицей, а ежели сама она, по какой-либо причине того не захочет, то выдать за московского царя какую-либо свою родственницу покраше и посмышлёнее, на своё усмотрение.

IV.

Получилось так, что застряли мы в граде Лондоне не на один месяц и не на два. Наступила осень, и всё чаще и чаще на улице шёл мелкий и холодный дождь, а по утрам ничего не было видно из-за густого тумана.

Знатные английские люди приходили для бесед в русское посольство. Они расспрашивали о жизни в Московии, записывали, какими товарами у нас торгуют и сколько те товары стоят. Приносили в дар различные английские диковины, которых мы ранее никогда не видели, печатные книги и шерстяную ткань, которую, по их словам, ткали с помощью механических машин.

Посольский дьяк Епифан Неудача отправлял каждую неделю царю депеши, но писать в них было нечего. Королева не принимала русского посла.

Фёдор Андреевич в один из долгих лондонских вечеров как-то рассказал мне, что среди европейских монархов принято перед свадьбой обмениваться портретами между женихом и невестой. Портрет Елизаветы у московского царя был — купцы английские много лет назад привезли. Свой портрет, который ему художник фряжский написал, государь, в свою очередь, тоже в Британию отправил. Но если королева сама замуж не пойдёт, то приказано послу привести в Москву портрет новой невесты. Конечно, англичане этикет соблюдают, и портрет сами в таком случае подарят, но кто его напишет и что это будет за портрет, одному Богу известно. Предложат царю в жены дурнушку или, ещё пуще, калеку какую-нибудь, потом за такое сватовство головы не сносить. Поэтому Писемский, если дело до портрета дойдёт, хотел уговорить Елизавету, разрешить русскому посольскому художнику Ванейке изобразить будущую невесту с помощью чудесной голландской коробки.

V.

Каждый день кто-нибудь из московского посольства приходил в королевский дворец справиться о новостях. Дворцовая охрана стала узнавать нас в лицо и по распоряжению королевы пропускала внутрь, уже не спрашивая о цели визита. Во дворце было множество залов, украшенных ценными гобеленами и картинами. Мебель была очень искусно сделана. Я старался обойти как можно больше открытых помещений, чтобы осмотреть расставленные в них диковинные предметы.

Однажды я забрёл в дальнюю комнату, которая оказалась библиотекой. Вдоль стен стояли шкафы, заполненные книгами. Людей в комнате не было, видимо, это место у обитателей дворца популярностью не пользовалось. Я впервые увидел такое количество книг в одном месте и решил осмотреть библиотеку получше. С того дня я часто заходил туда.

В один из дней в начале октября погода была особенно мерзкой. Я по своей уже привычке в очередной раз отправился в библиотеку. Взяв на полке большой том Евангелия от Иоанна, я стал осматривать иллюстрации внутри книги, которые по-прежнему рисовались вручную на уже отпечатанных страницах.

Вдруг в библиотечной тишине с противоположной стороны зала я услышал звук переворачиваемой страницы. Я вздрогнул от неожиданности - думал, что, как и в прошлые разы, нахожусь в помещении один. Подняв глаза, я увидел, что, кроме меня, в зале сидят две женщины, говоря английским языком — леди. Одна из них была совсем юной. Это она перевернула страницу большой книги, лежащей перед ней на столе. Другая, постарше, сидела чуть в стороне с каким-то рукоделием на коленях. Было похоже, что молодая леди была госпожой, а старшая — служанкой, или, как здесь говорят, компаньонкой.

Увидев, что они смотрят на меня, я поприветствовал их полупоклоном, не нарушая тишины, и продолжил изучать свою книгу. Листая страницы, я постоянно поднимал взгляд и рассматривал своих неожиданных соседей.

Где-то через час юная леди и её компаньонка поднялись и ушли. Я тоже засиживаться не стал — вернул книгу на полку и направился к выходу.

VI.

На следующий день я отправился в библиотеку пораньше — очень хотелось встретить вчерашних соседей и, возможно, познакомиться с ними. Английских дам я видел только на приёмах во дворце и пообщаться с ними с глазу на глаз мне ещё не удавалось.

В библиотеке поначалу никого не оказалось. Я уже подумал, что сегодня гостьи не придут, и продолжил изучать книги. Но мои надежды оказались не напрасны — через какое-то время тяжёлая дверь библиотеки отворилась, и я снова увидел вчерашних знакомых. Они негромко переговаривались по дороге к тому же столу, где вчера юная леди листала книгу. Слов я не разобрал, но по голосам понял, что они о чём-то спорят.

Подойдя к столу, они вдвоём достали с ближайшей полки тяжёлый том. Молодая англичанка раскрыла его и продолжила чтение. Её старшая спутница сделала недовольное лицо, развернулась и вышла из зала.

Я не знал, заметили ли они моё присутствие, и вовсё это время внимание к себе не привлекал. Когда я увидел, что молодая дама осталась в зале одна, то решил познакомиться с ней. Нарочито громко я встал и подошёл к ней. Представился русским посольским человеком Ванейкой Григорьевым.

Её чем-то развеселило моё имя, и она, улыбаясь, сказала, что её зовут Мэри, то есть по-нашему Мария. Дальше она поинтересовалась, что меня интересует в библиотеке и мы как-то незаметно перешли к обсуждению книг и всего остального. Она спрашивала меня про посольство, про жизнь в Московском царстве, про мои путешествия. Через час наш разговор был настолько простым и увлекательный, как будто бы мы сто лет друг друга знали. Я с лёгкостью подбирал английские слова и даже пытался шутить на чужом языке. Мария нисколько не смущалась моих ошибок, а даже, наоборот, говорила, что я очень весело и интересно рассказываю.

В конце концов, разговор зашёл о моём увлечении живописью и о чудесной технике, которую я освоил на уроках голландского мастера. Мэри очень заинтересовалась этим. Она раньше видела картины голландских художников, но про секрет световой коробки не знала. Я так разошёлся, что предложил Мэри показать, как это всё работает и пригласил её в гости на посольский двор.

В этот момент вернулась спутница моей собеседницы. Мэри представила её. Сказала, что это мисс Хантинг, её воспитательница.

Мисс Хантинг, не глядя на меня, высокомерно произнесла, выговаривая каждое слово, что юной леди пора уходить, и они направились к двери. Перед тем как выйти, обе посмотрели на меня — Мэри с улыбкой, мисс Хантинг с раздражением.

VII.

На следующей неделе всё моё время было занято посольскими делами. Вместе с дьяком Епифаном мы ходили по торговым улицам города Лондона и осматривали товары. Епифан записывал их названия и цену, я, если нужно, делал рисунки с особо интересными вещицами. Походы эти были нужны для того, чтобы с английскими купцами, которые в земли наши приезжают, по честной цене торговлю вести. Иначе они могли цены по своей воле выставлять, а проверить у нас никак нельзя.

В пятницу, когда мы вернулись в посольство, мне передали конверт. Я очень удивился. В Лондоне я ни с кем переписки не вёл. В конверте было письмо от Мэри, которая приглашала меня в гости вместе с моей чудесной голландской коробкой для показа портретного искусства. В письме говорилось, что в субботу вечером за мной зайдёт специально посланный человек и проводит меня.

Весь субботний день я места себе не находил: приготовил и много раз проверил световой ящик и краски, собрал целый мешок особо ярких свечей, оделся в парадное, как будто на приём к королеве собрался.

Вечером к входу в посольство подъехала карета и посольский привратник сказал, что просят меня. Я вышел со своими вещами, открыл дверцу кареты и увидел мисс Хантинг. Она велела положить вещи в карету и самому тоже садиться. На улице было уже темно, только перекрёстки освещались тусклыми факелами.

Ехали мы недолго. Место по прибытии было мне незнакомо. Внутри всё очень походило на уже хорошо знакомый королевский замок, видимо, все богатые дома в Англии украшались на один лад — предметы те же, но расставлены по-другому.

Мисс Хантинг велела мне идти за ней. Пройдя несколько комнат, мы оказались в небольшом, хорошо освещённом зале. Вдоль стен тоже стояли шкафы с книгами, конечно, не так много, как в королевской библиотеке, но, по моим меркам, тоже целое сокровище.

В зале нас встретила Мэри. Улыбаясь, она попросила меня незамедлительно показать, как работает чудесная коробка, и согласилась быть моделью для моего портрета.

Я попросил принести подсвечники, установил зеркало и световой ящик. Ненужные свечи в комнате мы погасили, и Мэри увидела то, о чём я ей раньше рассказывал. Она была очень впечатлена и хотела сама попробовать нарисовать портрет мисс Хантинг, но я остановил её, сказав, что для отрисовки проекции требуется особый навык. Мэри согласилась и продолжила позировать.

Через некоторое время я нарисовал на холсте заготовку портрета, которую потом нужно было раскрасить. На это требовалось уже больше времени и я обещал завершить работу у себя в посольстве и привести Мэри уже готовый портрет.

Время было позднее, мисс Хантинг проводила меня к выходу. Там ждала карета, которая отвезла меня обратно в посольство.

VIII.

Так получилось, что адреса Мэри я так и не узнал. Когда меня везли к ней, я сильно волновался и о дороге не думал, а на обратном пути за окном было так темно, что, при всём желании, я бы ничего разглядеть и запомнить не смог. Получалось, что снова встретить Мэри и показать получившийся портрет, я мог только в библиотеке.

Посольские дела никто не отменял, и на отрисовку портрета красками у меня ушла целая неделя. Как только портрет был готов, я направился в привычное время в библиотеку, надеясь встретить Мэри, или, хотя бы мисс Хантинг. Портрет я упаковал в плотную ткань, надеясь прямо там показать свою работу. К моему сожалению, в библиотеке никого не было. Я решил подождать, взял с полки книгу с большим количеством рисунков о приключениях какого-то короля Артура и увлёкся просмотром.

В какой-то момент я понял, что нахожусь в библиотеке не один. Подняв голову, я увидел очень элегантную даму. Она была уже в возрасте, но на бледном лице не было морщин, так как оно было покрыто густым слоем пудры. По последней лондонской моде волосы на голове были стянуты в пучок. Из-за подобных причёсок и платьев с широкими рукавами и большими манжетами все богатые дамы в Лондоне походили на королеву Елизавету, какой ее изображали на портретах.

Дама внимательно смотрела на меня. Вдруг она поздоровалась по-русски, с трудом произнеся по слогам «Здр-рау-стууй», впрочем, сразу после этого перешла на английский. Я опешил от её слов. Чтобы дама, сама поздоровалась первой, да ещё и явно зная, что я из людей русского посла — это было немыслимо.

Видя моё замешательство, она продолжила говорить. Из её рассказа я понял, что среди королевских придворных прошёл слух о русском посольском человеке Ванейке, который обучен чудному секретному голландскому искусству, и что она, известная английская дама, обязательно хочет с этим искусством познакомиться, и для этой цели приглашает меня в свой дом и просит быть меня по указанному адресу завтра вечером. Ещё она намекнула, что поздние визиты к девушкам ничем хорошим для меня не закончатся. Из того я понял, что она знает о моей поездке к Мэри.

Сказав всеё это, дама подошла ко мне. С силой положив руки мне на плечи, она заставила меня сесть на скамейку и, посмотрев мне прямо в лицо, продолжила говорить. Сказала, что хотя я вопреки английским обычаям, тайно вечерами и наведывался к девице, всё же об этом никому не рассказал, что делает мне честь, и что она считает меня настоящим джентльменом. Кто такие джентльмены и в чём их "настоящесть" я не знал, поэтому молчал и продолжал слушать.

Наша с ней встреча, продолжила она, тоже должна быть тайной. За труды мои велела не беспокоиться и положила на стол сложенный листок бумаги, а сверху на него увесистый кошель.

Затем произошло и вовсе невероятное. Дама взяла руками моё лицо, как будто желая осмотреть его получше, и говорит, что мол ладный ты, Ванейка. Так и сказала по ихнему «Хани», то есть медовый. И следом поцеловала меня, прямо в уста.

Больше не говоря ни слова, она развернулась и вышла из библиотеки.

Я остался сидеть на скамейке, не зная, что делать дальше. Кто была эта дама, и как теперь я должен поступить, было совершенно непонятно. Было ясно, что в гости она меня приглашал не только ради голландского искусства. Конечно, в европейских странах женщины вели себя куда вольнее, чем на Руси, но всё же, вот так сразу и в уста целовать. А вдруг увидит кто и мужу расскажет? Интересно, кто муж этой госпожи? Он же может меня на дуэль вызвать. А я местному шпажному бою не обучен. Убьёт он меня.

Мысли мои бежали и путались, а в библиотеке продолжала стоять тишина. Отчаявшись дождаться Мэри, я взял портрет и вернулся в посольство.

Всё следующее утро я не находил себе места. На сложенном листе был написан адрес госпожи. Но идти к ней не хотелось. Было страшно, даже как-то жутковато. А вдруг и вправду приставать начнёт и одними поцелуями дело не кончится?

И как теперь встретится с Мэри, если в библиотеку вместо неё может другая знакомая явиться?

Да и уходить вечерами из посольства слишком часто тоже нельзя. Могут спросить, куда это ты Ванейка ходишь? Не связался ли ты, случаем, со шпионами, и не предаёшь ли дело государево? По такому спросу и на дыбу угодить можно.

Думал я весь день, думал и по указанному в записке адресу вечером не пошёл. Авось как-нибудь обойдётся госпожа. Не обидится. А там, глядишь, и от Мэри весточка будет. Может быть, миссис Хантинг снова заедет.

IX.

Наступила бесснежная английская зима. Наконец, пришла новость, что королева готова принять русского посла и дать ответ на предложение царя Иоанна Васильевича. Всё в посольстве пришло в движение. Московские гости приготовились к указанной дате. Тщательно составили список допущенных до аудиенции, чтобы нужные люди в случае чего были под рукой. Меня Фёдор Андреевич отдельно предупредил, приказав захватить с собой голландский ящик для рисования.

И вот в назначенный день все приглашённые из русского посольства явились на приём в королевский дворец. Зашли в тронный зал. Вельмож английских, которые обычно в большом количестве находились во дворце, в этот раз не было, только молчаливая охрана из королевского караула и распорядитель. Видимо, королева не хотела, чтобы ответ русскому царю узнали придворные и, как это обычно бывает, начали обсуждать.

Распорядитель, который привёл нас, куда-то вышел, и посольские люди остались в тронном зале одни. Все стояли в ожидании и молчали.

И тут в зал вошла Елизавета. Мы все, как по команде, упали на пол в поклоне. Фёдор Андреевич, как старший, поднял голову и начал приветственную речь. Королева выслушала и велела нам всем подняться. Услышав её голос, я поднял глаза и обомлел. То была моя вторая библиотечная знакомая, только разве что вместо "Хани" говорила она теперь важные королевские слова.

Я стоял ни живой, ни мёртвый. Елизавета медленно посмотрела на каждого из присутствующих, на секунду остановила взгляд на мне. В этот момент я был готов на что угодно - хоть на дыбу, хоть на плаху, лишь бы не видеть её глаза, в которых за улыбкой горел страшный огонь обиженной женщины. Я немедленно опустил голову и глаза больше не поднимал.

Она сказала Писемскому, что долго думала над предложением царя Иоанна, и готова принять его, ради укрепления дружбы между Англией и Царством Московским. Сама она в невесты уже стара, поэтому предлагает царю в жены свою племянницу Марию Гастингс, сестру графа Хантингтона. По обычаю, она приглашала Фёдора Андреевича, как свата, посмотреть на невесту и сегодня вечером назначала для этого аудиенцию.

Далее королева продолжила, что хочет послать царю Иоанну портрет невесты и что слышала она про искусного художника в русском посольстве, и если это так, то пусть этот художник портрет Марии и напишет.

Меня подтолкнули в спину, и я встал рядом с Фёдором Андреевичем перед королевой.

Писемский сказал, что так оно и есть. Вот он, мол, художник Ванейка, и инструмент для портретного искусства у него с собой. Королева сказала, пусть Ванейка после приёма останется, она сама проводит его к Марии, и там они решат, как лучше портрет нарисовать.

После этих слов королева стала прощаться с Фёдором Андреевичем, а я стоял ни жив ни мёртв и ждал момента, когда останусь с ней наедине.

X.

И вот все посольские ушли из тронного зала. Я остался наедине с Елизаветой.

Она подошла ко мне, подняла мою голову, посмотрела в глаза и говорит: "Ну, что, Ванейка, не захотел ты портрет мой рисовать?"

Я стоял и молчал. С меня в тот момент семь потов сошло.

"Раз так, - продолжала она, - пойдём, я тебя с царской невестой познакомлю". Жестом велела следовать за ней. Мы молча прошли через несколько тёмных коридоров и оказались в небольшой, но хорошо освещённой комнате.

Елизавета велела мне установить свой ящик, а сама вышла через другую дверь и через несколько минут вернулась в сопровождении молодой дамы.

"Вот, - говорит она, - Мария, это русский художник Ванейка. Он напишет твой портрет для московского царя Иоанна".

Затем подошла ко мне и прошептала на ухо:

"Слышала я, что царь Иоанн в гневе бывает сильно страшен. Того, кто его огорчит чем-либо, может на месте смерти предать, не глядя на род и звание. Так вот и посмотрим, Ванейка, как с тобой он поступит, когда ты ему портрет невесты привезёшь!"

И уже громко добавила: "Приступайте, времени не теряйте, до вечера управиться нужно - посол Писемский на смотрины приедет. Садись, Мария, на кресло, а ты мастер, рисуй и смотри, чтобы портрет точный вышел, чтобы царь Иоанн невесту, как живую, увидел!"

Сказала, и вышла из комнаты.

Я смотрел на Марию Гастингс и понимал, что царского гнева мне не избежать. Уж больно страшна была девица — лицо рябое, на щеке бородавка, нос, как у поросёнка вверх приплюснут. Как её портрет царю показать? Он за такую невесту всех английских купцов с Руси выгонит, да Елизавете войну объявит. Насчёт жизней Писемского и моей собственной сомневаться не приходилось. Лишит царь головы, а то и чего похуже прикажет с горе-сватами сотворить.

Делать нечего, нарисовал я к вечеру на холсте безобразные черты невесты. Королева вернулась с Писемским. Пока Фёдор Андреевич с Марией знакомился, Елизавета набросок внимательно осмотрела. “Очень хорошо, - говорит. - Точно показал. Не вздумай от себя ничего добавлять. Как готов будет, я ещё раз обязательно проверю!” Говорит, а сама злорадно так улыбается и смотрит то на меня, то на смущённого Писемского.

Вышли мы из королевского дворца. Фёдор Андреевич с грустью посмотрел на меня и говорит: “Ну что, Ванейка, за такую невесту перед Иоанном Васильевичем нам с тобой голов не сносить”, и молчал до самого посольства.

XI.

С наступлением весны посольство начало собираться домой. Я закончил портрет Марии Гастингс. Фёдор Андреевич отнёс его в королевский дворец и получил одобрение работы от Елизаветы. Попытки деликатно выяснить, почему выбор пал именно на Марию, успехом не увенчались. Нужно было везти царю именно этот портрет и ждать неизбежного царского гнева.

За все долгие зимние месяцы я несколько раз приходил в дворцовую библиотеку в надежде встретить Мэри, но ни её, ни мисс Хантинг я больше так и не увидел. Портрет Мэри остался у меня. Было даже обидно, что моё мастерство царь будет оценивать не по портрету моей первой библиотечной знакомой, а по безобразному лику Марии Гастингс.

Обратно доплыли без приключений, высадились на Двине и к концу апреля были в Москве. Стали готовиться к приёму у Иоанна Васильевича - царь решил всей державе объявить, что женится на англичанке. В кремль пригласили всю московскую знать, а также купцов английских и прочих подданных Елизаветы, которые в то время в Москве были.

В назначенный день все участники нашего посольства предстали перед царём и его гостями. Мне Фёдор Андреевич велел за дверьми дожидаться, чтобы в нужный момент по сигналу портрет занести. Заранее царь невесту смотреть отказался, и всё должно было решиться уже на приёме. Ну а дальше оставалось только ждать, авось помилует царь нерадивых сватов. Но надежды было мало.

Начался приём. Писемский царю о поездке рассказывает и от Елизаветы всяческие приветствия и уверения в дружбе передаёт. Я стою за дверями, слушаю и жду. И вот разговор о женитьбе зашёл. Фёдор Андреевич царю ответ Елизаветы объявил и про портрет привезённый, русским мастером нарисованный, тоже сказал. Дверь открылась. Меня позвали, я зашёл и встал перед царскими очами, держа в руках прикрытый чехлом холст.

XII.

На секунду над столами повисла мёртвая тишина. Все взгляды были устремлены на холст, с которого я снял чехол. Каждый хотел увидеть лик царской невесты, возможно, будущей царицы. В основном всеми владело обычное любопытство, но кто-то вслед за царём тоже присматривал себе партию за границей для будущих торговых и политических преференций и хотел знать, каковы образом иностранные девы.

Только Фёдор Андреевич на портрет не смотрел. Он не отводил взгляда от царя, ожидая неминуемого гнева. Изредка Писемский бросал взгляд на меня, понимая, что сначала царь выплеснет своё бешенство на бездарного художника, а затем уже и бестолковому свату достанется.

Пауза затянулась, но царь не гневался. Иоанн Васильевич смотрел на портрет и улыбался. Писемский даже подумал, что царь с годами слаб глазами стал и не видит издали безобразности Марии Гастингс. Он посмотрел на портрет и понял, что дело не в царском зрении. На холсте перед русским царём, вместо уродливой королевской родственницы был изображён прекрасный лик моей библиотечной знакомой. Фёдор Андреевич побледнел и смотрел на меня, жадно хватая воздух открытым ртом.

Я понимал, что когда обман вскроется, царь с нас не только голову - шкуру живьём спустит, но всё-таки показать безобразный портрет царю не решился. Пусть уж будет как будет.

А дальше произошло совсем уж нечто невообразимое. Важный господин, приехавший вместе с английским послом, встал со своего места и говорит царю, что знал Марию Гастингс ещё на родине, когда она подростком была. Я в тот момент подумал, ну вот всё, вскрылась подмена и нам с Писемским отсюда прямая дорога на плаху. Но господин сказал, что с годами девица Мария стала ещё краше и поздравил московского царя с такой невестой, не забыв упомянуть королеву Елизавету и её прекрасный выбор. Все англичане после его слов начали хлопать в ладоши.

Фёдор Андреевич и я стояли, ничего не понимая. Писемский смотрел на меня и улыбался вслед царю и его английским гостям. Чуть позже он подошёл и говорит: «Ничего я, Ванейка, не понимаю. Удумала Елизавета пакость, какую-то, но на твой второй портрет она точно не рассчитывала. Я, честно сказать, тоже. Завтра приходи, расскажешь, где и с кого ты его написал. А сегодня, слава Богу, царский гнев нас с тобой миновал».

XIII.

На следующий день я шёл домой к Фёдору Андреевичу и размышлял, что скажу ему. Говорить, собственно, было нечего. Я понятия не имел, почему англичане на портрете Мэри опознали сестру графа Хантингтона. Также оставалось загадкой, кто была страшная видом девица, которую Елизавета на самом деле приготовила в невесты русскому царю.

Неужели всю эту интригу английская королева подстроила только потому, что я, выбранный её величеством “Хани”, не пришёл к ней на свидание? Не много ли чести для обычного посольского художника?

Ответа у меня не было. Предстоял сложный разговор с Писемским, и как Фёдор Андреевич поведёт себя, я не знал. Поверит ли в мою библиотечную историю? А то и разбираться не захочет, уберёт от греха подальше от дел посольских, или, ещё хуже, в изменники запишет и дознавателям секретным передаст.

Однако с разговором в тот день не получилось. Писемского дома не оказалось. За полчаса до моего прихода он поехал в Кремль по срочному делу. Уже на обратном пути на улице я узнал, что Московский царь Иоанн Васильевич, сегодня ночью отдал богу душу.

XIV.

После смерти царя моя государева служба сошла на нет. Я всё больше и больше помогал отцу в его торговых делах и в посольском приказе не появлялся. Однако, английская загадка не давала мне покоя.

Через полгода один из московских купцов решил на английских кораблях отправить большую партию товаров в Лондон. Я не упустил возможности и договорился с ним быть сопровождающим, помогать в торговле. Завтра наши корабли из Двинской бухты уходят к Британским островам.

В Лондоне я надеюсь отыскать Мэри, или сестру графа Хангтинтона, в общем, свою библиотечную знакомую. Может быть, и про царскую, теперь уже бывшую, невесту что-то узнаю. Главное, не попадаться на глаза коварной Елизавете, а то вдруг она захочет завершить начатое, тогда уж точно русскому художнику Ванейке не сносить головы.