Синий на бизани

ГЛАВА ПЕРВАЯ

СИНИЙ НА БИЗАНИ

ПАТРИК О'БРАЙАН

Эту книгу, свой недостойный дар, я посвящаю ректору и всем тем многим людям, которые были так добры ко мне, когда я писал ее в Тринити-колледже, в Дублине.

На "Сюрпризе", стоявшем носом к усиливающемуся северо-западному ветру на единственном якоре далеко в проливе, в километре от Гибралтара, оставшегося по правому борту, в четыре склянки дневной вахты был дан сигнал к сбору всей команды. При этом радостном звуке с борта тендера фрегата, шхуны "Рингл", которая вскоре должна была отправиться выполнять задание лорда Кейта, послышались веселые приветственные крики, а матросы "Сюрприза" начали с удивительной скоростью собираться на палубе, смеясь, подбадривая товарищей и хлопая друг друга по спине, несмотря на то, что волнение на море усиливалось и вот-вот должен был начаться дождь.  Многие были в своей лучшей одежде , – расшитых жилетах и шелковых шейных платках, – ведь "Сюрприз" капитана Джека Обри недавно захватил действительно очень ценный приз, груженную золотом мавританскую галеру, которая к тому же первой открыла огонь по фрегату, тем самым став пиратским судном. Призовой суд, заседавший по настоятельной просьбе друга капитана Обри, адмирала лорда Кейта, вынес решение о немедленной конфискации совершенно законно захваченного судна, и теперь призовые деньги должны были быть разделены в соответствии с морскими обычаями, или, точнее, согласно закону о призовых судах 1808 года.

И теперь вся команда собралась на левой стороне шканцев в обычную беспорядочную группу, сияя от счастья и глядя на корму, где стояли их капитан, офицеры, казначей и секретарь, а между ними были эти чудесные бочки. Их доставили на борт запечатанными и под охраной морских пехотинцев, но теперь крышки были сняты (хотя бондарь тщательно пронумеровал их и куда-то унес), и было видно, что они были наполнены монетами. Золото выглядело несколько необычно, ведь оно было захвачено в виде небольших слитков разного размера, которые ювелиры в Гибралтаре переплавили в гладкие сверкающие диски с маркировкой "13 тройских унций", или сто тридцать гран в тройском эквиваленте; но серебро и медь были в привычной форме.

Эхо четвертого удара колокола и радостные возгласы стихли, и секретарь, заметив кивок капитана, выкрикнул:

– Джон Андерсон.

Поскольку никто другой на борту "Сюрприза" в этом плавании не попадал на первое место в алфавитном списке экипажа, это не стало неожиданностью ни для Джона Андерсона, ни для его товарищей, и, обычно застенчивый, сейчас он с уверенным и довольным видом подошел к кабестану. Сняв шляпу, он коснулся лба и сказал:

– Джон Андерсон, сэр, если угодно, обычный матрос, вахта левого борта, ютовая команда.

Секретарь добросовестно вписал это в книгу, хотя и так знал все наизусть, и сказал:

– Очень хорошо, сто пятьдесят седьмая часть половины стоимости приза. Протяни свою шляпу, – И, запустив правую руку в бочонок с золотом, он вытащил первую пригоршню монет и пересчитал их, перекладывая в шляпу: – Одна, две... десять, – Он отсчитал из бочонка еще семь, попросил Андерсона немного подождать и сказал своему маленькому смуглому помощнику, стоявшему у двух других бочонков: – Семнадцать шиллингов и четыре пенса, – Затем он снова обратился к Андерсону: – Итого тебе полагается семнадцать фунтов, семнадцать шиллингов и четыре пенса, и вот заверенная тобой бумага с просьбой перечислить миссис Андерсон триста шестьдесят пять фунтов. Есть какие-либо возражения?

– О, нет, Боже, нет, – ответил Андерсон, смеясь. – Нет, сэр, возражений нет.

– Тогда распишись здесь, – сказал секретарь, но, заметив встревоженный взгляд Андерсона, пробормотал: – Хорошо, просто поставь крестик в нижнем углу.

И так они продолжали далее по списку; у нескольких человек не было никаких родственников, и они ушли, забрав целиком сто пятьдесят седьмую часть от половины этого великолепного приза; но большинство из тех, кто был старше тридцати, уступили просьбам своего капитана и офицеров отправить хотя бы немного денег домой, и все охотно согласились с расчетом, сделанным секретарем. Стивен Мэтьюрин, судовой хирург фрегата, сначала пытался подсчитать количество грамотных матросов на борту, но им овладела меланхолия, вызванная, без сомнения, усиливающимся ветром, и он сбился на букве "Н".

– Как бы я хотел, – тихо сказал он Джеку после минутной паузы. – чтобы Уильям и матросы с "Рингла" были здесь.

– Я, конечно, тоже, но знаете, поскольку это всего лишь частный тендер судна, которое официально находится в гидрографическом плавании, думаю, их доля была бы мизерной. В любом случае, я не мог отказать лорду Кейту: у него не было под рукой другого подходящего судна, и он попросил меня об этом как о личном одолжении. А я ему стольким обязан, обязан им обоим.

– Конечно, вы правы, я просто хотел, чтобы кто-нибудь из парней помоложе получил золотую монету на память, – сказал Стивен. – Как поднимаются волны! И темнеет быстро.

– Они присоединятся к нам на Мадейре, – сказал Джек. – И тогда вы сможете отдать им их золотые монеты.

Они продолжали тихо разговаривать, пока Джек не осознал, что даже Эллис и Юнгхазбенд уже получили свои деньги и что как только Мозес Якари, один из старейших сетиан на борту "Сюрприза", перестанет с хихиканием рассовывать свои монеты во всевозможные маленькие треугольные кармашки, для него как капитана настанет время завершить эту приятную церемонию.

Но ей еще не суждено было закончиться: несмотря на сгущающуюся темноту и проливной дождь, который теперь стал совсем неприятным, кто-то из матросов, вероятно, Джайлс, главный марсовый на фок-мачте, крикнул:

– Это все рог единорога, это все Рука Судьбы! Троекратное ура доктору!

О, с каким рвением они прокричали "ура" своему хирургу! Ведь именно он принес на борт бивень нарвала, и отрубленная кисть, Рука Судьбы, тоже была его; а и то, и другое символизировало (и практически гарантировало) огромную удачу, мужскую силу, защиту от ядов или любой болезни, которую вы только помогли придумать; и то, и другое доказало свою ценность.

Джек Обри был строгим капитаном, ведь его самого воспитывали командиры, которые считали, что жесткая дисциплина и точный огонь артиллерии имели первостепенное значение на военном корабле; но в данном случае он понимал, что ему нечего сказать. Обращаясь к своему первому лейтенанту, он тихо произнес:

– Мистер Хардинг, когда все немного успокоятся, давайте поднимем якорь и двинемся на запад-юго-запад под всеми возможными парусами. Если какой-нибудь военный корабль окликнет нас или подаст сигнал, вы ответите, что мывезем депеши, и продолжите идти своим курсом, и пальцем не притронувшись к шкотам или брасам.

– Есть запад-юго-запад, сэр, и везем депеши, – отозвался Хардинг, и Джек, придерживая Стивена за локоть, – фрегат к этому времени уже сильно качало, – повел его в каюту, где они удобно устроились на покрытых подушками рундуках, стоявших под удивительно элегантными кормовыми окнами, из которых открывался отличный вид на море.

– Боюсь, нас ждет чертовски неприятная ночь, – сказал Джек. Он встал, уверенной походкой моряка подошел к барометру и сказал: – Да, все еще хуже, чем я думал, – Он вернулся и стал вглядываться в темноту, казавшуюся еще гуще от дождя и брызг воды, долетавших из носовой волны корабля, которая становилась все больше и больше по мере того, как судно набирало скорость. – Но, тем не менее, – продолжал он. – я очень рад снова быть в море. Одно время мне казалось, что этот момент никогда не наступит... На самом деле, если бы не Куини и лорд Кейт, так бы оно и было.

Кормовые фонари уже освещали кильватерную струю фрегата, – необычайно широкую, белую и бурную для такого изящного корабля, – но, несмотря на это свечение за кормой, он все еще мог ясно различить далекое красное зарево над Гибралтаром, где даже ветер и дождь не охладили пыл местного населения.

Что касается его самого, то он был сыт по горло всеми этими пирами, особенно той их частью, которая состояла из патриотических песен, самовосхваления и насмешек над французами, которые, в конце концов, проиграли, достойно сражаясь, в бою с превосходящим их числом противником, с величайшей отвагой, – насмешек, которые очень часто исходили от тех, кто и пальцем не ударил для победы в этой войне. Даже Мэтьюрин, хотя он ненавидел Наполеона и его режим всем сердцем, не мог вынести непристойных, злорадных карикатур на Бонапарта, которые можно было увидеть повсюду: простые, которые шли по пенни штука, и цветные, чья цена доходила до четырех пенсов.

– Вы помните, как на Мальте матросам, имевшим право на одну долю, выдали по шесть долларов каждому? – спросил Джек. – Нет, конечно, не помните: вы же были в больнице, ухаживали за ногой бедняги Хопкинса[1]. Что ж, я думал, что это будет правильно, ведь у нас была команда из солидных, степенных моряков, и они, конечно, ожидали выплаты, поскольку мешок с серебром из каюты трабаколо рассыпался на палубе у всех на глазах. Но я ошибался: оказавшись на берегу, они устроили загул невероятных размеров, а затем принялись драться с солдатами.

– Действительно, я помню это. Мне с коллегами пришлось лечить многих из них: множество ушибов и несколько серьезных переломов.

– Ну, вот, так что вы понимаете... – сказал Джек, качая головой. Он осекся, внимательно прислушался и бросился на палубу. Вернувшись, он привычным жестом вытер с лица пену и капли дождя и сказал: – Фор-стеньга-стаксель сорвало , дьявольски коварный, неустойчивый ветер и темно, как в аду. Но молодой Уилкокс был уже на месте, когда я добрался до бака, и они спокойно выбирали новый шкот, как будто был ясный день, а море было гладким, как пруд. Вот настоящие моряки. Они могут безропотно переносить ужасные шторма, тяжелый труд и очень скудное питание. Порядочные, уравновешенные, мужественные, люди, особенно под началом офицеров, которых они уважают. Им все нипочем, даже суровые наказания, кораблекрушения и цинга. Но внезапное богатство им ужасно вредит. Оно лишает их разума, и при малейшей возможности они напиваются, устраивают дебош и дезертируют. На Мальте еще было не так плохо. Местные шлюхи им быстро помогли растратить шесть долларов, а дезертировать на острове было некуда. А вот здесь все было бы намного хуже, и каждый чертов дурак с пятьюдесятью гинеями в кармане напился бы в стельку, подхватил сифилис и прогулял последнюю рубашку уже к воскресенью, если бы мы не вышли в море. И кроме того... в чем дело, Киллик?

– Там это, надо будет досками укрепить дверной проем передней каюты, а то волны уже палубу до кабестана окатывают, и с каждой минутой все хуже и хуже. Сомневаюсь, что смогу вам принести с камбуза жареный сыр сухим и невредимым, если только не зажечь спиртовку и не приготовить его здесь.

– А кто там сейчас на вахте?

– Как же, штурман, сэр, и он только что послал мистера Дэниела и пару крепких парней наверх с запасным фонарем. На верхушке мачты фонарь снова сорвало. И, сэр, – обратился он к Стивену. – ваш помощник, – то есть, прошу прощения, доктор Джейкоб, как мне следует говорить, – очень неудачно упал. Всю кают-компанию залил кровью.

Стивен попытался вскочить на ноги, но крен корабля отбросил его назад, а когда он предпринял вторую попытку, обратное движение корабля с ужасающей силой швырнуло его вперед. Однако и капитан, и его стюард придерживались одинаково невысокого мнения о морских навыках Стивена, и вдвоем они ловко схватили его и помогли удержать равновесие, а потом Джек, ухватив доктора за локоть с наветренной стороны, повел его через переднюю каюту – своего рода прихожую, – и далее на палубу, где, несмотря на его многолетнюю привычку к суровой непогоде на море, у него перехватило дыхание от порывистого ветра с дождем и кромешной тьмы, густой от несущихся стеной водяных брызг.

– Мистер Вудбайн, – позвал Джек.

– Сэр? – ответил штурман, стоявший у штурвала, где глаза, привыкшие к темноте, могли различить слабое свечение нактоуза.

– Кам там обстоит дело с фонарем на мачте?

– Боюсь, сэр, нам придется вызвать оружейника: сомневаюсь, что мистер Дэниел сможет починить скобу без подходящих инструментов, – Затем, повысив голос, он обратился к квартирмейстеру, стоявшему у наветренного борта и наблюдавшему за шкаторинами парусов: – Спроси мистера Дэниэла на мачте, не нужен ли ему оружейник.

У Хиггса был громкий голос и очень острый слух: несмотря на рев и завывание ветра в снастях, он передал вопрос и принял ответ. К этому времени Стивен уже мог различить маленький ручной фонарь высоко среди множества парусов, под которыми фрегат, держа так круто к ветру, как только возможно, мчался на запад по бурному морю. Он также увидел слабый свет, отражавшийся от трапа, и начал ощупью двигаться к нему, цепляясь за все, что попадалось под руку, сгибаясь под ветром и слепящим дождем. Но с каждым неуверенным шагом, который он делал, неистовая, безумная качка корабля становилась все меньше: как часто говорил ему Джек, дело тут было в центре тяжести. Когда он открыл дверь по левому борту в ярко освещенную кают-компанию, то увидел картину совершенно неподобающей морякам паники. Офицеры, с детства привыкшие к кровопролитию, хлопотали вокруг Джейкоба, как стая наседок: вытирали ему руку салфетками, давали советы, предлагали стаканы с водой, вином, бренди, развязывали ему шейный платок, расстегивали бриджи на талии и коленях. Казначей буквально заламывал руки от отчаяния.

– Позовите Полл Скипинг, – крикнул Стивен резким, безапелляционным тоном. Не обращая внимания на звания и чины, он растолкал собравшихся, выхватил ланцет (всегда лежавший в боковом кармане), разрезал Джейкобу рукав до плеча, сорвал рубашку и обнаружил бьющую струей крови плечевую артерию и два других обильных источника кровотечения на той же конечности. Когда фрегат дважды поднялся на огромной волне, а затем резко рухнул вниз, Джейкоб перелетел через свой стул и маленькую табуретку со стаканом в руке и ухитрился не только потерять сознание, но и разбить стакан, широкий, острый край которого разорвал ему артерию и множество других более мелких кровеносных сосудов.

Ворвалась Полл, принесшая бинты, иглы с уже продетыми нитями, жгуты и шины. Стивен, который большим пальцем зажимал артерию, приказал всем присутствующим отойти подальше, и Полл немедленно промыла и перевязала раны, а потом даже обмыла и переодела пациента, прежде чем его перенесли в лазарет.

Все это вызвало много подробных объяснений и обсуждений, и когда Джек спустился вниз, сказав мистеру Хардингу, что они набрали поистине великолепный ход, двигаясь в крутой бейдевинд, вся эта скучная история, казалось, повторилась, и люди рассказывали и показывали, что именно и как произошло. Но вдруг по-настоящему чудовищный, ошеломительный удар изменил направление движения фрегата и сбил его с курса, причем фонари над головой так сильно закачались, что два из них погасли, ударившись о палубу. Этот ужасный шум заставил всех тут же забыть о несчастном случае с Джейкобом. Джек бросился на палубу, а за ним и вся кают-компания.

Сначала он ничего не мог разглядеть в ревущей тьме вокруг, но Хьюэлл, вахтенный офицер, сказал ему, что впередсмотрящий на носу по правому борту крикнул, что увидел свет за несколько секунд до мощного удара, и что он сам видел, как огромное, темное, почти не освещенное судно, приближавшееся прямо к ним со скоростью не меньше десяти узлов, или даже больше, ударило в нос фрегата, проскребло по его разбитому форштевню и прошло вдоль левого борта, причем его реи задели ванты "Сюрприза", хотя и не запутались в них. Он думал, что это было скандинавское лесовозное судно, с прямыми парусами. Ни названия, ни порта, ни флага он не разглядел, и с него никто не окликал фрегат. Он приказал разбудить боцмана и плотника, и они доложат через минуту; судно все еще слушалось руля, хотя и уваливалось в подветренную сторону.

Джек побежал им навстречу.

– Бушприт и большую часть носа оторвало, сэр, – доложил плотник.

– И за фок-мачту я бы тоже не поручился, – добавил боцман.

Помощник плотника обратился к своему начальнику:

– У нас течь, пять тонн в минуту, – Его голос был полон такой тревоги, что всем, кто его слышал, стало не по себе.

Хардинг уже приказал свистать всех наверх, и, когда матросы собрались на палубе, Джек развернул судно по ветру, убрав все паруса, кроме нижних на фок- и -грот-мачтах, и отправил людей к насосам.

Фрегат с трудом слушался руля и медленно набирал ход, но как только Джеку удалось повернуть его так, чтобы этот сильный ветер и частые волны били в неповрежденную левую скулу, у него больше не возникало того отчаянного ощущения, что корабль вот-вот пойдет ко дну. Они с плотником и Хардингом с фонарями в руках осмотрели повреждения; дела были очень плохи: бушприт, носовая часть и вся ее оснастка были начисто сорваны, вместе с передними парусами, и, конечно, ниже ватерлинии были пробоины. Но плотник и его помощники работали так, как обычно работают люди, корабль которых тонет, и к концу ночной вахты насосы уже удерживали уровень воды в трюме, и он, возможно, даже начал немного снижаться.

– О, там все на ладан дышит, сэр, – сказал плотник. – И если вам удастся довести фрегат до мола и оттуда на верфь, я поклянусь больше не грешить и отдам половину своих призовых денег бедным, потому что только на верфи его смогут сделать хоть сколько-нибудь пригодным для плавания. Дай Бог, чтобы мы дотянули до того доброго старого мола.

Они действительно добрались до того доброго старого мола и провели там оставшиеся часы ночи в относительном покое, ведь ветер хоть и завывал над головой, но доносил до этой части гавани лишь клубы пены, а иногда даже водоросли.

Спокойным ранним утром они прошли вдоль нового мола до военно-морской верфи, изо всех сил стараясь придать кораблю более приличный вид, хотя, несмотря на все их усилия, фрегат по-прежнему выглядел, как красивая женщина, которую очень жестоко избили и к тому же отрезали нос. Джек, послав справиться о Джейкобе ("Пока что все терпимо, но делать выводы еще рано, и доктор Мэтьюрин просит извинить его за то, что он не придет завтракать"), принялся за свой стейк, делая пометки на сложенном листке бумаги, лежавшем рядом с ним. Затем, съев все тосты со своей тарелки и часть тех, что предназначались Стивену, и выпив огромное количество кофе, он снова чувствовал себя почти человеком, – после этой ночи, тяжелее которой он даже не мог припомнить (хотя, к счастью, она и была короткой), – и позвал своего секретаря.

– Мистер Адамс, – сказал он. – не хотите ли чашечку кофе, прежде чем мы приступим к отчету и письму для лорда Бармута?

– О, да, сэр, не откажусь. В кают-компании пьют чай, который является слабым утешением после такой ночи.

Письмо было очень лаконичным: капитан Обри выражал свое почтение и прилагал свой отчет о событиях прошлой ночи и причиненном ими ущербе, а заканчивалось оно просьбой о встрече его светлости с капитаном Обри, как только это будет удобно.

– И, прошу вас, пусть его отвезет наш самый респектабельный на вид мичман.

Адамс задумался, покачал головой, а затем заметил:

– Ну, я слышал, как мистера Уэллса называли симпатичным парнем.

– Бедняга. Что ж, когда вы перепишете отчет набело, передайте мистеру Хардингу, с моими наилучшими пожеланиями, что я хотел бы, чтобы мистера Уэллса дважды вымыли, и что он должен надеть лучшую форму, круглую шляпу и кортик. И, возможно, мистеру Хардингу стоит послать... послать какого-нибудь надежного матроса, чтобы тот проводил бы его туда и обратно, – Имя Бондена, которое он едва не произнес, вызвало необычайно жгучую боль: он потерял многих товарищей, но ни один из них не мог сравниться с его рулевым.

Выбранный Хардингом солидный квартирмейстер вернул мистера Уэллса обратно, и тот передал капитану Обри, что главнокомандующий примет его в половине шестого.

Джек прибыл на место с морской пунктуальностью, и с морской же пунктуальностью лорд Бармут отослал из кабинета своего секретаря, но не успел Джек войти, как одна из двух дверей позади адмиральского стола открылась и появилась его жена.

– О, дорогой кузен Джек, – воскликнула она. – как я рада снова видеть вас так скоро! Хотя, боюсь, вам пришлось нелегко после встречи с этим подлым торговым судном. Бармут, – сказала она, положив руку на плечо мужа. – Кейты будут в восторге, и Куини спрашивает, может ли она пригласить мистера Райта? Кузен Джек, вы же придете, не так ли? Я знаю, что моряки не любят поздних обедов, но обещаю, что вас накормят в подобающее для христиан время. И вы должны рассказать нам все до мельчайших подробностей. Куини ужасно волновалась, узнав, как пострадал бедняжка "Сюрприз".

Изабель Бармут всегда была энергичным созданием, ее нелегко было заставить замолчать или выйти из комнаты. Но она была отнюдь не глупа, и ей стало ясно, что в данном случае ее настойчивость может причинить Джеку больше вреда, чем мог бы причинить Бармут ей самой. Адмирал был храбрым и способным моряком, сделал замечательную карьеру и, как отмечали ее опекуны, был отличной партией. Но, несмотря на все его мужество и общепризнанные добродетели, она знала, что он способен и на подлость.

Когда за ней закрылась дверь, Бармут подвинул к себе отчет Джека:

– Я отдал приказ всем немногочисленным кораблям, которые у меня находятся в море, очень внимательно следить за появлением любого судна, хотя бы отдаленно напоминающего корабль, который врезался вам в нос и нанес такие тяжелые повреждения, – Он постучал пальцем по длинному, подробному списку в отчете Джека. – Его должно быть довольно легко узнать. Даже линейный корабль должен был серьезно пострадать от такого столкновения, а это, насколько я понимаю, было не столь уж и большое балтийское торговое судно. Однако это уже другой вопрос. А вот что меня действительно беспокоит, так это текущее состояние "Сюрприза": удивительно, что вы вообще смогли удержать его на плаву.

– Мы очень прочно пришвартованы к молу, милорд, и постоянно откачиваем воду.

– Да, да, несомненно. Но меня волнует другое. Выполнив – и очень достойно – приказы лорда Кейта, вы возвращаетесь к своему прежнему статусу:нанятоегидрографическое судно, направленное соответствующим департаментом для исследования Магелланова пролива и южных берегов Чили. Вы не имеете никакого отношения к моей эскадре в Средиземном море, и хотя я хотел бы – как бы это сказать? – практически заново построить ваш корабль, хотя бы в знак признания того, как лихо вы захватили ту проклятую галеру, я не могу этого сделать, ведь для этого придется отказать военным кораблям в пользу гидрографического судна. А военно-морскому флоту следует отдавать предпочтение.

– Я это отлично понимаю, милорд, – ответил Джек. – Но могу ли я, по крайней мере, просить о менее открытом всем ветрам и волнам месте в гавани?

– Полагаю, это возможно, – сказал адмирал. – Я поговорю об этом с Хэнкоком. Но пока, – закончил он, вставая. – я вынужден с вами попрощаться до обеда.

Джек, начищенный до блеска, прибыл точно в указанное время, но чета Кейтов его опередила. Куини и Изабель Бармут встретили его очень любезно, но он – с бесцеремонностью, оправданной столь долгим знакомством, – отошел от них и направился к лорду Кейту, которого сердечно поблагодарил за его помощь в делах с чиновниками призового суда.

– О, нет, не стоит и говорить об этом, мой любезный Обри, – нет, эти джентльмены мне очень хорошо известны, я знаком с их привычками, и они знают, что им не стоит искушать судьбу со мной или моими друзьями. Но, Обри, я должен попросить у вас прощения за то, что не отпустил с вами "Рингл": он был бы весьма полезен в поисках того мерзкого неуклюжего торговца из Гамбурга, или откуда бы он там ни прибыл, который так безжалостно изуродовал нос вашего фрегата. Сегодня утром я видел "Сюрприз" и удивлялся тому, что вы вообще смогли привести его в порт.

– Ветер и волнение нам сопутствовали, милорд, и с помощью крошечного паруса, поднятого на фор-марса-рее, мы смогли держать минимальный ход, но наши шансы действительно были малы.

– Я в этом уверен – сказал Кейт, покачав головой. – Несомненно, – Он немного подумал, потягивая из бокала плимутский джин, а затем продолжил: – Но я должен сказать, что ваш Уильям Рид – отличный молодой офицер. Он великолепно управляет шхуной и выполнил все мои поручения превосходно. Но, боюсь, вам его очень не хватало, когда вам нужно было добраться до мола и когда вы надеялись найти того злодея.

– Вы во всем правы, сэр. Но что меня действительно огорчает, так это то, что, как я выяснил, он, командуя частным тендером и находясь вдали от места событий, вообще почти ничего не может получить от приза. А теперь, когда с Бони наконец разобрались, военно-морские суда будут снова гнить в портах, а экипажи будут списывать на берег, и он вряд ли получит назначение на другой корабль в ближайшем будущем, если вообще получит, и призовая доля лейтенанта была бы ему очень кстати. Мир – это, безусловно, очень хорошо, но...

В этот момент леди Бармут поприветствовала двух опоздавших гостей, полковника и миссис Рош; и едва они были представлены друг другу, как ей сообщили, что обед готов.

Это не был официальный званый обед, планируемый заблаговременно, и поэтому дамы были в меньшинстве. Джека посадили слева от Изабель, напротив лорда Кейта, а другим его соседом был полковник Рош, – очевидно, ни с кем не знакомый.

– Я полагаю, сэр, – обратился к нему Джек после нескольких ничего не значивших фраз. – что вы были при Ватерлоо?

– Да, сэр, был, – ответил офицер. – И это был удивительный опыт.

– Много ли вам удалось увидеть? В тех битвах флотов, в которых я участвовал, кроме сражения на Ниле, мало что можно было разглядеть из-за порохового дыма, и потом от разных людей можно было услышать самые разные версии событий.

– Я имел честь быть одним из адъютантов герцога, и он почти все время находился там, откуда ему – и, разумеется, его штабу – была видна значительна часть поля сражения. Как, я уверен, вам известно, битва продолжалась несколько дней, что, по-моему, не совсем обычно для морских сражений, но лучше всего мне запомнилось восемнадцатое – восемнадцатое июня, когда произошли решающие события.

– Я был бы вам весьма благодарен, если бы вы подробно рассказали о том, как все было.

Рош внимательно посмотрел на него и, увидев, что он говорит вполне серьезно, продолжил:

– Итак, ночью прошел очень сильный дождь; связь с обеих сторон была крайне затруднена: посыльных убивали, брали в плен, или они просто сбивались с пути; но мы знали, что пруссаки потерпели очень жестокое поражение при Линьи, потеряв около двенадцати тысяч человек и большую часть своих орудий, что под Блюхером был убит конь и он упал под ноги лошадей во время кавалерийской атаки. Многие из нас думали, что пруссаки не скоро оправятся от такого удара и что, даже если бы они и оправились, нельзя было ожидать, что Гнейзенау, который должен был заменить раненого Блюхера и который нас недолюбливал, сразу же поведет их в бой. Ночью мы узнали, что Блюхер приближается с двумя или, возможно, четырьмя корпусами; кое-кто воспрял духом, но многие из нас в это не поверили. Однако, думаю, герцог в это верил, – во всяком случае, он решил принять сражение, заняв Мон-Сен-Жан, Угюмон и Ла-Э-Сент с примерно шестьюдесятью восемью тысячами человек и ста пятьюдесятью шестью орудиями против семидесяти четырех тысяч и двухсот сорока шести пушек у Наполеона. Мокрая от дождя земля сильно замедлила продвижение французской кавалерии и особенно артиллерии, и только после одиннадцати утра противник, выстроившийся в три линии на противоположном склоне, примерно в километре, послал дивизию в атаку на Угюмон. Они были отброшены, но сражение еще только разгоралось: подтянулись восемьдесят французских орудий и начали обстреливать Ла-Э-Сент в центре наших позиций, чтобы ослабить размещенные там силы перед более серьезной атакой, и...

– Вам еще положить супа, сэр? – спросил слуга.

– О, поди прочь, Уоллоп! – воскликнул лорд Бармут. И на самом деле, уже все за столом внимательно слушали рассказ Роша – безусловно, самый подробный и заслуживающий доверия из всех, что они слышали. – Сэр, – продолжил лорд Бармут, когда Уоллоп поспешно удалился. – могу я попросить вас поставить одну-две бутылки или несколько кусочков хлеба в самые важные места, чтобы мы, простые моряки, могли следить за маневрами?

– Конечно, – сказал Рош, хватая корзинку с булочками. – Это всего лишь грубое приближение, но оно даст вам общее представление: Угюмон, Ла-Э-Сент, центр императорских войск прямо по ту сторону стола, Парижский лес и некоторые другие рощи за ним – там, где сидит лорд Бармут. А этот кусок хлеба обозначает Угюмон, а тут на холме возвышались развалины мельницы. Я был на вершине, осматривал окрестности в подзорную трубу и вдруг заметил странное движение на опушке леса у Шапель-Сен-Ламбер: темная масса синеватого цвета, очень напоминавшего прусские мундиры. Я постарался посчитать количество частей как можно точнее и бросился вниз с холма. Я сказал герцогу: "С вашего позволения, сэр, по крайней мере один прусский корпус движется из Сен-Ламбера, примерно в десяти километрах отсюда". Это было примерно в половине пятого. Он кивнул, взял мою трубу и направил ее в сторону позиций императора, а через несколько минут французские штабные офицеры уже скакали в разных направлениях. Кавалерийские эскадроны и некоторое количество пехоты покинули свои позиции и двинулись в направлении пруссаков, в то время как маршал Ней через очень короткое время атаковал центр союзников. Но его солдатам не удалось взять штурмом Ла-Э-Сент, и две кавалерийские бригады лорда Аксбриджа опрокинули их, захватив двух орлов, но жестоко поплатились за это, когда свежие эскадроны противника ударили им во фланг.

– Прошу прощения, сэр, – спросил мистер Райт, этот ученый джентльмен. – что вы в этом случае понимаете под "орлами"?

– Это то же, что знамена, сэр, – потерять их позорно, а захватить – почетно.

– Благодарю вас, сэр. Надеюсь, что я не сбил вас с мысли, испортить такой рассказ было бы крайне прискорбно.

Рош поклонился и продолжил:

– Затем Ней был вынужден снова атаковать Ла-Э-Сент, и после ужасающей канонады союзники отошли в поисках лучшего укрытия. Французы приняли это за настоящее отступление и бросили в бой сорок три эскадрона кавалерии. Но на этом рыхлом подъеме лошади могли двигаться только рысью, и их всадники обнаружили, что пехота союзников успела построиться в непробиваемые каре, так что французы были сметены ружейным огнем, а кавалерия союзников оттеснила их вниз по склону. Но теперь в дело вступили французские кирасиры и кавалерия императорской гвардии, а их отступившие товарищи последовали за ними: всего восемьдесят эскадронов. Восемьдесят эскадронов, сэр! Это была самая яростная атака, какую только можно себе представить. Я такого никогда не видел. Но они так и не смогли сломать каре союзной пехоты и тоже отступили вниз по склону. В этот момент – это было примерно без четверти пять, – части Бюлова вступили в бой с силами, посланными против него Наполеоном, и поначалу с некоторым успехом, они заняли Планшенуа: вот, прямо в центре стола, мэм. Однако подошедшие подкрепления выбили их оттуда, и Наполеон приказал Нею взять Ла-Э-Сент, что и произошло, так как удерживавшие его войска израсходовали все боеприпасы. Но герцог, ничуть не обеспокоенный потерей своей ключевой позиции, направил всех, кого мог, на укрепление центра, и к этому времени в сражение вступили еще два прусских корпуса. Не буду вдаваться в подробности, – я уже охрип, а вы умираете от голода, – скажу лишь, что с приближением прусского корпуса Цайтена герцог мог бы перебросить две свежие кавалерийские бригады со своего правого фланга для усиления центра, что было очень важно. Но теперь Наполеон атаковал всеми силами по всему фронту, послав в бой императорскую гвардию. Они сражались с невероятным мужеством, но их было слишком мало. Когда гвардия отступила, пруссаки Цайтена прорвали часть французского фронта, что положило начало разгрому французов. Некоторые батальоны старой гвардии сначала держались, но вскоре и они присоединились к общему отступлению. Я прошу прощения, мэм, – закончил он, обращаясь к Изабель Бармут.

– Ну, что вы, полковник, не за что извиняться. Мне было очень интересно слушать ваш рассказ, особенно потому, что я могла следить за всеми перемещениями войск. Большое вам спасибо, – Она незаметно кивнула внимательному Уоллопу, и обед возобновился.

Когда все закончилось и мужчины сидели за портвейном, два адмирала и мистер Райт во главе стола оживленно обсуждали проблемы размыва, угрожавшего новому молу, а Джек сказал Рошу:

– Я никогда не имел чести встречаться с герцогом Веллингтоном: это, должно быть, выдающийся человек?

– Да, несомненно, и он очень хорошо умеет высказаться, просто так, без подготовки.

– А вы можете припомнить какие-нибудь замечательные фразы?

– Увы, у меня плохая память, особенно на цитаты. Посреди ночи, бывает что-нибудь и придет на ум, но вспомнить ко случаю не получается. Но все же, например, помню, что, когда мы потом осматривали поле сражения и увидели место, где было каре 27-го полка и лежало шокирующее количество убитых, он сказал мне: "После проигранной битвы самое большое несчастье – это выигранная битва". И затем, много позже, когда мы уже продвигались по Франции: "Это было чертовски серьезное дело: мы с Блюхером потеряли тридцать тысяч человек. Чертовски трудное сражение... наверное, самое трудное из всех, что я видел. Боже! Не думаю, что мы бы его выиграли, если бы меня там не было", – Наступила долгая пауза, во время которой моряки и ученый увлеченно обсуждали различные течения между европейским и африканским берегами, а Джек и Рош расхаживали взад и вперед по террасе, покуривая сигары. После полудюжины поворотов Рош продолжил: – Однажды он также сказал, что его солдаты – это настоящие отбросы общества. Это было задолго до Ватерлоо, и я полагаю, он часто так говорил, хотя впервые я услышал это не от него самого. Меня тогда оскорбили эти слова, ведь я составил свое мнение о солдатах на основе общения с теми, с кем я служил; но, уверяю вас, они всплыли в моей памяти и показались очень точными и убедительными, когда я возвращался в Париж, сопровождая больных и раненых, для которых не было места в Брюсселе: повсюду пьянство, беспорядки, неподчинение, воровство, мародерство и открытые изнасилования. Все это было просто отвратительно, а мы ведь были в номинально дружественной стране. Военная полиция работала, не покладая рук, и каждое утро устанавливала треноги, которые мы используем для порки, но толку от этого не было, и я был искренне рад, когда мы их всех загнали в казармы в Колиньи. В конце концов, я пришел к выводу, что люди, подвергнутые очень строгой дисциплине, как только их от нее освобождают, могут вести себя хуже самых закоренелых преступников. По крайней мере, так показывает мой личный опыт.

Джек кивнул, сказав: "Да, да, я уверен", но по его тону можно было понять, что, хотя эти слова были вполне справедливы в отношении армии, моряки в целом были совсем другими людьми.

– Пойдемте, милый кузен, – позвала Изабель в открытую дверь. – или ваш кофе совсем остынет.

По дороге с верфи в дом лорда Бармута Джек Обри постоянно ощущал где-то на задворках сознания мрачную, унылую, зловещую тучу, но, несмотря на ее почти осязаемое присутствие, он смог насладиться этим вечером. Ему очень нравились Куини и (хотя и в другом смысле) Изабель. Рассказ Роша тоже пришелся ему по вкусу, и даже его последняя, совершенно мизерная, причина для недовольства – едва теплый кофе – исчезла при появлении нового кофейника, полного крепкого, обжигающе горячего напитка, за которым последовал превосходный бренди.

Но теперь, когда он направлялся к внешним батареям, верфи и, конечно же, к самому городу, мрачные мысли снова вышли на первый план, и пока он спускался вниз, падало и его настроение. Местами дорога, по которой он шел, была вырублена в скале, чтобы обеспечить продвижение тяжелых орудий, и в этих местах почти не были слышны ветер и беспорядочный шум города, хотя он и различал тусклый свет его огней, отражавшийся от высоких, плотных облаков.

Едва он устроился на валуне в одном из таких укромных уголков, как обнаружил, что отдал Рошу последнюю из своих сигар. Это было досадно, но не слишком, и напомнило ему о словах офицера о том, что, когда людей освобождают от строгой дисциплины, они сразу же пускаются во все тяжкие.

– Нет, – произнес он вслух. – Моряки – совсем другое дело.

Он встал, пошел дальше и свернул с прорубленной в скале части дороги на ровный склон холма, и там легкий ветерок донес до него очень громкий, прекрасно знакомый голос Хиггса:

– Нет больше законов военного времени, – кричал матрос, обращаясь, по-видимому, к довольно большой группе людей, собравшихся в еще недостроенном восточном конце Аламеда-Гарденс. – Их больше быть не может. Война-то закончилась. И в любом случае, "Сюрприз" больше не военный, а гидрографический корабль. Ничего они с нами не сделают. Мы свои деньги честно заработали, черт бы их побрал, и можем делать, что хотим. Нет больше военной дисциплины, и мы свободные люди.

– Уилкс и свободы[2], – крикнул какой-то голос, гораздо более пьяный, чем большинство остальных.

– На торговых судах из рук друг у друга рвут новых матросов, просто умоляют к ним наниматься. Восемь фунтов в месяц, на всем готовом, табака, сколько хочешь, и отличные харчи. Пора домой сваливать, – За этим последовали крики со всех сторон, но их заглушил громкий голос Хиггса: – Нет больше законов военного времени. Мы никакие не рабы.

– Мы им не рабы, будь оно проклято, – поддержали его другие голоса, и послышался ритмичный топот ног.

Именно то, как на глазах распадалась команда фрегата, как рушилось тесное сообщество, и угнетало Джека, хотя он смог скрыть свое состояние во время обеда и приятного вечера с Изабель и Куини. Иначе и быть не могло, ведь Джек был моряком до мозга костей и тонко чувствовал и море во всех его многообразных проявлениях, и настроения тех, кто по нему плавал. Он почувствовал недовольство матросов еще до того, как оно стало проявляться открыто; было естественно, что после окончания войны они захотели вернуться домой и насладиться мирной жизнью. Но он был готов сделать все, что в его силах, чтобы не потерять свой корабль и продолжить плавание.

Нынешняя команда "Сюрприза" представляла собой разношерстную компанию: адмиралу пришлось срочно привести ее в боевую готовность, когда Джек получил свою эскадру, а ни один капитан в здравом уме не собирался отдавать своих лучших людей. Некоторым из несчастных завербованных силой матросов, попавших на борт, было место скорее в богоугодном заведении, а не на военном корабле, а большинство принадлежало к наименее квалифицированному, туго соображавшему типу моряков, годных только для того, чтобы тянуть за тросы, но не более того: прирожденные члены ютовой команды. Однако теперь, полные отваги и воодушевляемые Хиггсом и джином, они выстроились позади своего вожака и через несколько мгновений уже маршировали по городу, крича, что "Нет больше законов военного времени".

– Это правда, капитан Обри? – спросил голос позади него. – Что, теперь действительно не действуют законы военного времени?

– Мистер Райт? Очень раз вас видеть. Что касается юридических тонкостей, то в этом вопросе, как и почти во всех других, я глубоко невежествен, но если бы я был дома, то, как мировой судья, был бы склонен обратиться к закону о бунтах[3].

Они шли позади толпы моряков, когда крики о свержении рабства внезапно оборвались при виде огромного костра на перекрестке дорог, где горели две телеги и бесчисленное количество пустых бочек, вокруг которых двигались против часовой стрелки какие-то люди, и Джек сказал:

– Уверен, что Мэтьюрин был бы очень огорчен, если бы не увидел вас. Я не могу пригласить вас на борт, потому что корабль сильно пострадал в столкновении. Но мы с ним собираемся поужинать вместе в "Короне" и были бы рады, если бы вы составили нам компанию.

– В "Короне"? С удовольствием. Я остановился в "Георге", и мне придется сначала заехать туда... И, если вы позволите, сэр, этот переулок приведет меня как раз в боковой двор, минуя людную площадь.

– Да, вы правы, – сказал Джек. – Так вы туда попадете. Что вы скажете насчет десяти часов? Мы с Мэтьюрином зайдем за вами, а то на улицах сейчас неспокойно.

Джек Обри – высокий, солидный, даже массивный мужчина в мундире капитана военно-морского флота, а ведь золотые эполеты удивительно увеличивают фигуру, особенно при свете костра, – довольно легко пробрался сквозь толпу и направился к конторе главного гидрографа, где, если на месте не будет никого из старших чиновников, он намеревался оставить записку. Но на повороте в ирландский квартал ему преградила путь такая плотная масса людей, издававшая оглушительный и беспорядочный шум, что даже его сто килограмм веса не могли помочь ему продвинуться вперед, и очень скоро ему преградили и дорогу назад. Прямо перед ним, насколько он мог разглядеть, шла яростная драка между матросами с "Канопуса" и "Мальты", в то время как справа от него решительная группа моряков пыталась ворваться в большую винную лавку, защищаемую не менее решительной группой хорошо вооруженных охранников, а на заднем плане было видно, как матросы брали штурмом бордель, – и довольно известный, – а его обнаженные обитательницы пытались спастись через крышу, преследуемые наиболее энергичными захватчиками.

Стоя там, зажатый в толпе, не имея возможности ни продвинуться вперед, ни отступить, кашляя от дыма костров, он размышлял о своей прежней убежденности в том, что солдаты и матросы в целом сильно отличаются друг от друга.

– Должно быть, так оно и есть, но, вероятно, употребление алкоголя в очень больших количествах делает разницу между ними менее очевидной.

В этот момент справа раздался оглушительный рев труб, перекрывший дикие крики и визг в центре событий, и через несколько минут большой отряд солдат с примкнутыми штыками и в идеальном строю появился одновременно с трех сторон, решительно и удивительно быстро расчищая улицы, а за ними следовали констебли и их подручные, которые хватали самых явных злоумышленников, связывали их и волокли к повозке, запряженной мулами и обычно используемой для вывоза нечистот.

Джек шел по теперь уже тихой площади, где время от времени солдаты отдавали ему честь; казалось, на Гибралтар снизошел благословенный порядок (хотя по-прежнему вдалеке виднелись отблески пожаров и слышался шум, больше похожий на громовые раскаты, чем на рев бушующей толпы), который стал почти идеальным к тому времени, когда дворецкий и младшие чиновники в конторе главного гидрографа сообщили ему, что за последние три часа в здании не было никого из начальства.

В госпитале тоже царила приятная безмятежность, пока Джек сидел на скамейке снаружи, потягивая через соломинку охлажденную смесь вина и апельсинового и лимонного соков и наблюдая, как Арктур с каждой минутой становится все ярче.

– О, Джек, надеюсь, вы не слишком долго меня ждали. Эти проклятые дураки меня не предупредили, что вы уже здесь, и я проводил время в пустой болтовне. Но, брат мой, я вижу, что вы не в духе.

– Да, так оно и есть. Обед был прекрасный, с нами были старый добрый мистер Райт – нам нужно его забрать сегодня вечером из "Георга", чтобы он с нами поужинал, – и полковник Рош, один из адъютантов Веллингтона, он так интересно рассказывал о сражении. Жаль, что вы его не слышали. Но когда я возвращался, то встретился с группой матросов "Сюрприза", и я скажу вам, в чем дело, Стивен: команды фрегата больше не существует. Боюсь, эти новые пополнения и, прежде всего, эти несвоевременные и чрезмерно большие призовые деньги окончательно ее уничтожили. Как бы я хотел, чтобы у нас на борту по-прежнему были морские пехотинцы, – Он некоторое время помолчал, а потом продолжил: – Я собирался поговорить с офицерами и спросить каждого из них, на скольких человек в своем отряде он может рассчитывать. Я также подумывал о том, чтобы собрать всю команду и попросить тех, кто хотел бы продолжить плавание вместе со мной, перейти к правому борту, а остальных – к левому. И я много о чем еще думал, но статус "Сюрприза" с точки зрения военно-морского и гражданского права и мои полномочия как его капитана совершенно мне не ясны, и я ничего не буду предпринимать, пока завтра утром не поговорю с лордом Кейтом.

– Думаю, что так и следует поступить, – ответил Стивен, видя, что Джек не собирается развивать тему. – Нет ничего хуже, чем запутаться в юридических тонкостях. Однако я буду очень рад снова пообщаться с мистером Райтом. Вы сказали, что нам нужно будет его забрать в "Георге"?

– Да, и я возьму с собой Киллика и Гримбла для защиты от дебоширов.

Однако они застали обитателей "Георга" в полной растерянности.

– Я полагаю, вы врач, сэр? – спросила миссис Уэббер. Стивен подтвердил. – Тогда не могли бы вы его осмотреть? Бедного старого джентльмена сбили с ног и обобрали три пьяных матроса буквально на пороге нашей гостиницы. Уэббер выстрелил в одного из них из кавалерийского пистолета, но он дал осечку. Однако наши люди внесли его в дом и подняли наверх. Сюда, сэр, будьте любезны.

Когда Стивен снова спустился вниз, то на вопросительный взгляд Джека он ответил:

– Рад вам сообщить, что у него несколько синяков и ссадина на локте, но ничего не сломано. Но для такого пожилого человека эмоциональное, духовное расстройство почти равносильно сломанной конечности для полного здоровья юноши. А ведь ему определенно за восемьдесят, – он был избран членом Королевского научного общества еще до того, как мы начали носить штаны, – а старики, если только они не полностью погружены в себя...

Киллик, который, пошатываясь, стоял в дверях, увидел, что доктор, похоже, еще долго будет разглагольствовать, и вошел в комнату со словами:

– Миссис Уэббер спрашивает, не желает ли пожилой джентльмен немного жидкой каши? Или бульона? – Голос у него был хриплый и невнятный, но чувство приличия, присущее ему как стюарду капитана британского флота, помогло ему держаться более или менее прямо, и когда он выслушал – а главное, понял, – ответ Стивена, то сказал: – Тогда я передам Гримблу, чтобы он шел в "Корону" и сказал, чтобы вам подали ужин через полчаса, а потом я пойду принесу вам чистые ночные рубашки.

Команда "Сюрприза", который стал почти непригоден для жизни, была разбросана по городу: большинство офицеров в "Короне", помощники штурмана и младшие офицеры в "Синем кабане", а большая часть матросов разместилась в заброшенных казармах, куда доставлялись еда и пиво, – правда, в обмен на снятые с фрегата припасы, ведь служба снабжения жила по принципу "Ничего даром и мало что за деньги". У казарм даже стояли часовые, хотя прачечная и судомойня выходили в убогий переулок.

Однако "Корона" – довольно респектабельное место, где Джек часто останавливался, когда у него были деньги, и где у него и Стивена теперь была красивая общая гостиная и по спальне на каждого, – чем-то напоминала военный корабль, так что для капитана Обри было вполне естественно пригласить на завтрак двух из своих офицеров – Хардинга и Хьюэлла, первого и третьего лейтенантов. Примерно с двух часов ночи и до сих пор в городе стояла почти сверхъестественная тишина; все хорошо выспались после чрезвычайно тяжелого дня и теперь с вызывающим восхищение рвением принялись за завтрак.

– Могу я снова попросить вас передать сосиски, мистер Хьюэлл? – спросил Джек и, взяв блюдо, добавил: – Доброе утро, мистер Сомерс. Вы к нам присоединитесь?

– Доброе утро, сэр, – сказал молодой офицер, явно чем-то расстроенный. – Мне очень жаль беспокоить вас и сообщать такие печальные новости, но, боюсь, большинство из матросов дезертировали, – Он видел, как все матросы, за исключением тех, кому был предоставлен отпуск на берег, улеглись в свои койки после отбоя; он поговорил с дежурными помощниками боцмана и квартирмейстерами и отдал соответствующие распоряжения сержанту, командовавшему солдатами у внешних ворот. В казармах все еще оставалось несколько десятков старых ветеранов "Сюрприза"; они горько жаловались на портовую еду, но ничего не знали об исчезновении своих товарищей по кораблю, абсолютно ничего.

– Вероятно, они перешли основную линию укреплений и направились в Испанию, – сказал Джек. – Многие из них попытались бы там найти попутное судно домой. Садитесь, мистер Сомерс, и возьмите хотя бы чашку кофе и тост. Я справлюсь в монастыре: скорее всего, там что-нибудь известно о дезертирах. Мистер Хардинг, прошу вас, назначьте смотр сегодня в полдень. А сейчас прошу меня извинить, мне нужно нанести утренний визит адмиралу.

Этим адмиралом был не Бармут, который, несмотря на свою вежливость, не отличался дружелюбием, и к тому же не был кладезем мудрости в вопросах такого рода, с их странными двусмысленностями; речь шла о лорде Кейте, давнем друге Джека и человеке с огромным военно-морским и административным опытом.

Когда он постучал в дверь Кейтов, встревоженный, подавленный слуга (его старый знакомый) проводил его в столовую, где сидела Куини, машинально ковыряя в тарелке овсянку.

– О, Джек, – воскликнула она. – такие ужасные новости из Туллиаллана...

Туллиаллан был очень значительным поместьем в Шотландии, принадлежавшим адмиралу, который им чрезвычайно дорожил, и оказалось, что управляющий, человек с очень широкими полномочиями и ответственностью, воспользовался ими самым бесцеремонным образом, сбежав с очень крупной суммой денег и оставив имение в долгах и обременениях.

– Я никогда не видела Кейта таким взволнованным, – сказала Куини. – Он как будто чем-то внезапно заболел... сидит и быстро пишет какие-то письма, а потом рвет их. Но я ему передам, милый Джек, что вы заходили.

Взмокший и уставший после своей бесплодной прогулки под палящим солнцем, стоявшим почти в зените, – форменный мундир из тонкого сукна был скорее орудием пытки, чем защитой, – Джек Обри вернулся в таком же неведении о своем точном юридическом статусе и полномочиях, как и раньше, и обнаружил на веранде "Короны" Стивена и доктора Джейкоба, которые курили кальян. И Стивен, и Джек привыкли к внезапным появлениям и исчезновениям Джейкоба; Джек объяснял это тем, что Джейкоб был не только врачом, но и натуралистом, – однажды он видел, как тот с нежностью смотрел на удивительно красивое растение белена, свойства которого он объяснял с такой же энергией и энтузиазмом, как и сам Стивен, – а потому мог приходить и уходить, когда ему заблагорассудится.

– Как я рад вас видеть, доктор Джейкоб, надеюсь, вы поправились?

– Да, сэр, полностью, благодарю вас, всего лишь небольшое кровопускание.

– Очень приятно это слышать, – ответил Джек, устало присаживаясь на ступеньку. – полагаю, доктор Мэтьюрин вам поведал о нашем несчастье?

– Да, сэр, и я ему рассказал, куда они отправились.

– Через линию укреплений, я так понимаю?

– Нет, сэр, они пересекли всю Скалу и спустились к Каталонскому заливу, где рыбаки погрузили их всех в три лодки, переправили к Сан-Роке и там высадили на испанский берег. Это стоило по две с половиной унции серебра на каждого.

– Скажите на милость, как вы об этом узнали?

– Ну, я просто расспросил одного рыбака, сэр.

– Сэр, – сказал появившийся Хардинг. – простите, что перебиваю, но смотр, о котором вы говорили, состоится в полдень, если это удобно.

– Прекрасно. Распорядитесь, мистер Хардинг, и если будете проходить мимо бара, пожалуйста, попросите их принести кувшин очень холодной сангрии и как минимум четыре стакана.

Смотр, конечно, оказался не очень веселым мероприятием: неизбежно названное первым имя "Андерсон" было встречено тяжелым, смущенным молчанием, а в списке рядом с ним появилась буква "Д", что означало "дезертир", которых Джек в своей карьере в качестве командира корабля знавал не так уж и много. Он не спрашивал о числе покинувших команду и, судя по тону его офицеров, ожидал, что все будет гораздо хуже. Большинство старых, опытных ветеранов "Сюрприза" были на месте, и он приветствовал каждого по имени: "Ну, Джо, как у тебя дела? Дэвис, я рад тебя видеть, но ты должен показать голову доктору", и они отвечали с такой очевидной и теплой доброжелательностью, что это компенсировало отсутствие многих хороших моряков, не говоря уже о нестроевиках и членах ютовой команды.

Этот странно обнадеживающий смотр проходил на борту пришвартованного корабля, над носом которого плотникам – если таковые найдутся, – предстояло основательно поработать, и закончился он ласкавшими слух словами Хардинга:

– Сэр, мистер Дэниел сказал мне, что "Рингл" только что сообщил о своем прибытии.

– Я очень рад это слышать, – сказал Джек. – У мистера Рида, несомненно, есть послание для лорда Кейта; пожалуйста, передайте, что, когда он доставит его, я буду рад, если он со мной пообедает. А пока давайте вместе с плотником осмотрим нос фрегата.

Они стояли, пригнувшись, в той носовой части корабля, которая при обычных обстоятельствах находилась бы далеко внизу; к этому времени их глаза привыкли к темноте и к тому свету, который излучали фонари, и они, сокрушенно вздыхая, рассматривали ужасные трещины вокруг брештуков.

– Послушай, – обратился Джек к плотнику. – я думаю, ты прекрасно знаешь, что верфь еще очень, очень долго и пальцем о палец не ударит. Знаешь ли ты кого-нибудь из коллег-плотников, ведущих частные дела и имеющих достаточно древесины и умений, чтобы позволить нам хотя бы выйти в море и добраться до Фуншала, на верфь да Соузы?

– Что ж, сэр, – сказал плотник. – есть одна небольшая частная судостроительная верфь чуть дальше залива Росия; я когда-то плавал помощником шкипера с ее владельцем, и на днях он показывал там мне отличную древесину. Но эти парни работают, так скажем, с состоятельными клиентами, и их услуги стоят очень дорого. А чтобы сделать какую-то работу здесь, на королевской военно-морской верфи, им пришлось бы пробраться сюда тайком и много кого по пути подмазать.

– А ты можешь назвать приблизительную цену?

– Боюсь, это будет стоить не меньше десяти гиней в день, сэр, и это кроме стоимости древесины.

– Что ж, договаривайся с ними, – сказал Джек. – И, пожалуйста, передай своим друзьям, что они получат хорошую премию, если мы сможем выйти в море до новолуния.

Они со Стивеном сошли с корабля и двинулись вдоль мола, глядя на восток, на белые паруса "Рингла", который, борясь с ветром, быстро шел вперед, и вскоре Джек сказал:

– Думаю, я принял решение. Считаю, что плотник с друзьями подлатают фрегат достаточно для того, чтобы мы могли надеяться добраться до Мадейры и хорошей верфи, откуда мы сможем вернуться домой.

– Домой, брат мой?

– Да, разумеется: во-первых, чтобы попасть на верфь Сеппингса, лучшую во всей Англии, где "Сюрприз" практически построили заново. А во-вторых, чтобы набрать подходящую команду из настоящих, опытных моряков. Для нашего южноамериканского предприятия, безусловно, требуется сильная команда, даже без учета наших договоренностей с чилийцами. Настоящая гидрографическая съемка тех берегов потребует наличия на борту корабля по-настоящему опытных моряков., не говоря уже о погоде в районе мыса Горн...

– Очень досадно, что эти бедняги дезертировали.

– Да, вы правы: к тому времени, как мы обогнули бы мыс Горн, боцман и его помощники, не говоря уже об усилиях офицеров и капитана, могли бы превратить этих оборванцев в более или менее пригодных к делу моряков. Но на самом деле мне трудно их винить. Мы ничего не могли бы им предложить, кроме тяжелой работы, скудного питания и жестоких штормов, без возможности получения призовых денег и отпусков домой. Конечно, как только даже самые посредственные моряки перестанут быть востребованы, – а это произойдет через месяц или два, – и как только они потратят свои деньги, – что, скорее всего, произойдет гораздо раньше, – место на "Сюрпризе" станет желанным для многих. Но что касается нас, то я почти уверен, что мы сможем набрать достаточно по-настоящему способных моряков, которых недавно списали на берег с военных судов, чтобы укомплектовать сильную команду, способную сражаться. А сейчас, с теми немногими хорошим парнями, что остались на борту, мы способны лишь управлять судном, но не вести бой. Но я вижу, что вы расстроены, брат мой?

– Меня беспокоят чилийцы. Все это – текущий ремонт, заход на Мадейру, – займет уйму времени, а чилийцы охвачены революционным пылом и жаждут немедленных или почти немедленных результатов. Смогут ли они подождать?

– Выбора у них нет. Не каждый день правительство направляет военный корабль для составления карт их прибрежных вод и совершения по ходу дела небольших добрых поступков.

– Надеюсь, вы правы, любезный друг. Но не забывайте, что они иностранцы.

– Само собой, это говорит совсем не в их пользу. Бедняги. Однако, судя по тому, что вы мне рассказали, они уже много лет всем сердцем стремятся к независимости. Полагаю, это доказывает наличие у них определенной выдержки. Когда мы будем в Лондоне или где-нибудь еще, если уж на то пошло, то, если хотите, я могу поговорить с руководителями их миссии и изложить им суть дела простыми моряцкими словами. Уверен, они тут же меня поймут.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Стороннему наблюдателю показалось бы очень трудным, если не невозможным, завести роман в таком маленьком и тесном сообществе, как Гибралтар; однако те, кто не возражал против сочетания легкомыслия и любви, делал это, или пытался делать, и причем в совершенно удивительных масштабах. И когда нынешняя любовница лорда Бармута – исключительно порочная женщина, ненавидевшая Изабель, – рассказала ему, что они с Джеком Обри ежедневно встречались на сеновале или в доме отзывчивого друга, это его не очень удивило. Он не то чтобы в это сразу поверил, ведь нежная, непринужденная фамильярность вовсе не была удивительной в тех, кто был знаком с детства. И все же ему не нравилось, когда об этом говорили, – когда дело касалось рогов, он предпочитал награждать ими других, а не получать сам, даже если это были лишь пустые слухи, – и хотя никто никогда не ставил под сомнение его храбрость в бою, семейные баталии были совсем другим делом. Мало того, что его собственное поведение было в высшей степени достойным осуждения, так еще и Изабель, если ее разозлить, за словом в карман не лезла, чего он очень боялся; она была исключительно смелой женщиной, и если теряла самообладание, то становилась неустрашимой и непоколебимой, как один из тех терьеров, которые скорее позволят убить себя, нежели ослабят хватку. Он также был по-своему глубоко к ней привязан и очень хотел сохранить теплые отношения.

Поэтому он хорошенько обдумал сложившуюся ситуацию, и среди прочего ему пришло в голову, что Обри был одним из редких протеже Кейта, который, хотя в данный момент и отдыхал от трудов праведных, обладал очень большим влиянием и мог в любой момент вернуться на высокий пост. Поэтому, походив некоторое время в раздумьях по кабинету, Бармут отправил пару надежных людей на верфь. Не привлекая к себе внимания, они вернулись и подтвердили его впечатление о том, что почти все оставшиеся на борту матросы "Сюрприза" были активно заняты конопачением, покраской и переоборудованием шлюпок, а нос фрегата все еще находился в том же отчаянном положении, предоставленный в полное распоряжение капитану, плотнику, его помощникам и нанятым мастерам.

Он накинул поверх мундира старый поношенный плащ, спустился на верфь, прошел мимо судов, стоявших последними в списке на ремонт, и спрыгнул с мола на палубу "Сюрприза". Несколько человек уставились на него, разинув рты, но он быстро продвигался вперед и спускался все ниже, пока не добрался до полутемного, переполненного людьми форпика. Перекрикивая стук молотков, он позвал:

– Эй, капитан Обри, – Во внезапной мертвой тишине Бармут спросил: – Как у вас дела?

– Довольно неплохо, сэр, благодарю вас. Некоторые из старых товарищей моего плотника нам помогают. Я подержу этот фонарь, милорд, и вы сами сможете разглядеть нижние брештуки: я думаю, вы согласитесь, что они действительно отлично поработали.

– Прекрасно, – согласился Бармут, вглядываясь прищуренным, опытным взглядом. – Согласен с вами, работа отличная. Пусть продолжают в том же духе, а мы с вами пройдемся по молу.

На моле, сейчас пустынном, он заговорил довольно непринужденным тоном:

– Я рад видеть, что вы так усердно занимаетесь ремонтом, кузен Джек, потому что в Уайтхолле несколько беспокоятся по поводу вашего конечного пункта назначения, и я думаю, что должен ослабить строгость своих распоряжений о приоритете ремонта военных судов и отправить "Сюрприз" в море гораздо раньше, чем думал. В тот момент, когда вы сочтете, что это безопасно, мы снова установим вам фок-мачту, натянем ванты и отправим вас в путь с достаточным запасом провианта, не говоря уже о боеприпасах. Пороха и ядер у нас хватает.

– Вы очень добры, милорд, – сказал Джек, опустив глаза и довольно успешно скрывая подозрительность в тоне и выражении лица. – Я буду с нетерпением ждать этого.

* * *

– "Я буду с нетерпением ждать этого", сказал я ему, Стивен. Но, уверяю вас, мне было довольно трудно произнести это, я был почти ошеломлен и не мог подобрать слов, настолько я был поражен этим странным, необъяснимым поворотом. И все же в какой-то момент мне пришло в голову, что это, возможно, ваших рук дело, с вашими – как бы их назвать? – вашими связями.

– Нет, что вы, любезный, – сказал Стивен, глядя на него с неподдельной симпатией, но молча, про себя, добавил: "А вам не приходило в голову, что те вольности, которые вы позволяли себе с женой этого джентльмена, – все эти прогулки в сумерках, эти морские купания под луной, – какими бы они ни были невинными, едва ли могли остаться незамеченными в этом праздном, скучающем обществе развратников и что такая радостная новость была бы доведена до сведения соответствующих людей?" Вслух он продолжил: – Хотя я должен признаться, что теперь, когда птенцы сапсанов вылупились, я тоже был бы более чем счастлив оказаться в море. Мы возьмем курс сразу на Сьерра-Леоне?

– О, нет, как вы могли так подумать, Стивен? Это не более чем временный ремонт, который позволит нам добраться до верфи на Мадейре, профессиональной верфи, которая уделит нам все свое внимание и позволит фрегату справиться с штормами и льдами высоких южных широт, – уж вам-то об этом известно, Бог свидетель, вы же помните, как мы чуть не были раздавлены к югу от мыса Горн и возле самого мыса, не говоря уже о том злобном американце[4]. Мы пойдем на Мадейру для полного ремонта и набора команды. Пока мы можем неплохо управляться с кораблем, но чтобы сражаться, стреляя с обеих бортов, и преодолевать самые опасные районы Южной Атлантики, нам нужны еще сорок по-настоящему умелых моряков. Обычно их можно без особого труда найти в Фуншале.

– Ах, вот как, – сказал Стивен.

– Боюсь, я вас разочаровал.

– По правде говоря, я надеялся, что мы направимся к побережью Гвинеи, к Сьерра-Леоне, как только эти, по общему признанию, ужасные поломки будут устранены и фок-мачта заменена. Я думал, что мы сразу улизнем, куда подальше.

– Дорогой Стивен, я уже говорил вам об этой необходимой остановке на Мадейре; и много-много раз я предупреждал вас, что на флоте ничего, абсолютно ничего не происходит непосредственно, сразу, – Он помолчал. – А скажите: где вы услышали это слово, "улизнуть"?"

– А что, на флоте так не говорят?

– Уверен, что говорят, хотя не помню, чтобы слышал сам.

– Я полагал, что эти слова относятся к такому плавному движению судна, когда ветер дует не сбоку, а немного в корму или попутный, так что судно уверенно мчится к своей цели. И все же, без сомнения, я ошибаюсь и, судя по всему, употребил неправильный термин.

– Нет, нет, я отлично вас понимаю – очень хорошее выражение. Прошу вас, не поймите меня неправильно.

– У меня и в мыслях этого не было, любезный.

Однако, зайдя в свою комнату и взяв незаконченное письмо, он написал:"Это уже третий раз, когда я что-то дописываю к этому длинному посланию, первому с тех пор, как в предыдущем письме я выражал признательность за то, как любезно вы выслали мне в Королевское научное общество кости того милого потто, так прекрасно подготовленные, а также приветствовал ваше решение остаться в Сьерра-Леоне до тех пор, пока вы не сможете закончить свое описание орнитофауны Бенина или, по крайней мере, той ее части, которую изучал наш великий предшественник. Как я надеюсь, что это письмо до вас дошло, его должен был передать новый губернатор. Но, возвращаясь, наконец, к этому так долго откладываемому посланию, я вынужден с большой неохотой сообщить лишь об очередной досадной задержке. Возможно, я недостаточно внимательно прислушивался к замечаниям капитана Обри, – часто, когда он говорит о морских делах на своем матросском жаргоне, мои мысли блуждают, и я упускаю какие-то важные сведения, – но, хотя я был убежден (или убедил сам себя), что, покинув этот порт, мы направимся во Фритаун, где я вскоре имел бы счастье увидеть вас и услышать ваш рассказ о только что вылупившихся ястребах-тетеревятниках, теперь я понял, что ошибался, – это совсем не так. Весь этот более или менее умеренный шум, грохот, беспорядок и даже запустение – всего лишь прелюдия к гораздо худшему хаосу в Фуншале, куда, как заявляет капитан Обри, мы непременно должны отправиться, чтобы провести настоящий ремонт для гидрографического плавания в южных широтах и набрать несколько десятков моряков, которые помогут управляться с кораблем во время характерных для тех мест штормов.

Итак, мой любезный друг, я обрываю это совершенно неудовлетворительное письмо в надежде дополнить его более конкретными новостями примерно через неделю, при этом взяв на себя смелость отправить вам этого краба-гермафродита, чей необычный вид, я уверен, оценит ваш внимательный глаз, а в заключение прошу вас принять самые почтительные приветствия от вашего покорного слуги С. Мэтьюрина".

И все же, хотя у С. Мэтьюрина был под рукой отличный пакет из парусины (письма с кораблей нельзя доверять бумаге, тем более в Бенинском заливе), он не стал сразу убирать в него эти многочисленные страницы, а внимательно прочитал их от начала до конца, чтобы проверить, нет ли в них излишне фамильярных выражений, – несмотря на то, что все они были вторыми или даже третьими черновиками, уже скопированными с исправленных страниц.

– Ну же, сэр, – воскликнул Киллик. – Разве вы еще не закончили? Том Уайлден говорит, что судно в Гвинейский залив сейчас поднимет "Синий Питер"[5]. Они отплывают в течение часа, и потом следующего судна ждать месяц или даже полтора.

– Боже мой, ну никакого покоя, – вполголоса пробормотал Стивен и начал все быстрее пробегать глазами страницы. Страх перед неподобающей фразой, перед неоправданным проявлением теплой привязанности, которая была бы в высшей степени неделикатной со стороны человека в его положении, не давал ему покоя. Но, опасаясь совсем потерять возможность отправить почту, он все же засунул второпях и не до конца перечитанное письмо в сверток, запечатал и перевязал его.

Притворство не было чем-то даже отдаленно необычным для Мэтьюрина: именно ему он был обязан тем, что до сих пор был еще жив. Однако в этом случае ему было нелегко скрывать свои истинные чувства. Ведь образ Кристины Вуд глубоко запечатлелся в его памяти и совершенно не померк с момента их первой встречи в Сьерра-Леоне. И дело было не столько в ее удивительном, очень необычном внешнем виде, – стройная, высокая и длинноногая, она при этом иногда казалась существом сразу обоих полов, – сколько в ясном уме и совершенно исключительной широте знаний в самых разных областях, которые делали общение с ней для него настоящим наслаждением.

Стивен, конечно, умел сдерживать себя; но, несмотря всю свою выдержку, иногда даже создававшую впечатление фригидности, у него бывали и очень сильные порывы мужского желания: однажды он видел, как Кристина в совершенно невинной наготе переплывала чистый африканский ручей, чтобы спасти раненого ибиса, – причем на глазах у совершенно равнодушной и почти столь же обнаженной чернокожей служанки, – и этот образ очень часто возвращался к нему и терзал его разум, мешая уснуть. Но гораздо большим, чем ее античная или первобытная нагота, – ведь обнаженная плоть все же не так волнительна для анатомов, как для большинства других людей, – было то легкое, но ощутимое пожатие ее руки, когда, уже очень давно, они в последний раз расставались; именно о нем он вспоминал сейчас, лежа в постели в "Короне", когда не воспроизводил в уме отрывки из этого бесконечного письма, в котором он, возможно, позволил себе лишнее. Как раз перед тем, как он заснул, та же часть его сознания, которая тщательно перебирала абзац за абзацем, вдруг спросила его:

"Назови качество, общее для всех тех женщин, к которым, будучи уже взрослым, ты испытывал сильную нежность".

"Сильную влюбленную нежность?"

"Естественно, глупец"

Он поразмыслил и ответил сам себе:

"Во всех случаях они умели хорошо держаться; все они, без малейшей сознательности или жеманства, делали довольно широкие для женщины шаги, ставя каждую ногу прямо на одну линию с другой, с совершенно естественной грацией".

Все эти тревожные размышления утомили его, и когда он представил, как его наспех написанные, лишь частично перечитанные и почти наверняка чрезмерно многословные и непродуманные письма качаются на океанских волнах (ведь уже дул попутный бриз), он так разнервничался, что впервые за долгое время решил обратиться к своему старому другу и врагу, лаудануму, спиртовой настойке опия, и погрузился в сон, сначала испытывая смутное чувство вины, а затем – лишь чистое наслаждение.

– О, сэр, ну что же вы, – воскликнул юный Уэллс, и его тонкий голосок зазвенел от негодования. – Вы же все пропустите, если будете продолжать тут спать...

Стивен открыл глаза, щурясь на яркое солнце, и мичман помог ему подняться, подвел к окну, крайнему с левой стороны, откуда открывался вид на часть верфи.

– Вот, сэр, вы видите?

И действительно, он увидел, что "Сюрприз" который все еще покачивался после того, как ровно встал на воду, с каждым мгновением принимал все более привычный вид, если бы не зловещая брешь в том месте, где кран вынул из его корпуса фок-мачту. Многословно, с множеством подробностей, Уэллс рассказывал ему о происходящем:

– ...и если вы немного наклонитесь в эту сторону, сэр, то сможете разглядеть, что этот плавучий кран, как огромный краб, подходит к борту... вот он швартуется... но тише.

И далеко внизу, над неподвижной водой, разнесся громкий голос Хардинга:

– Эй, тихо там. Тишина на носу и корме, – Настойчивый, властный окрик, после которого среди давно привыкших к нему матросов мгновенно воцарилась удивительная тишина, так что можно было расслышать торопливые шаги Джека.

– Как раз вовремя, – воскликнул он. – Вот, Стивен, видите? Кран поднимает мачту, потом переносит ее на палубу... теперь опускает, осторожно, это нужно делать очень осторожно... Хардинг подает команду... и вот она на месте! – Затем последовали все остальные необходимые действия: натянули ванты и штаги, установили марс, потом на место встала стеньга. – Ну, вот так, – сказал Джек. – Отличная работа. Вы бы ни за что не захотели пропустить такое увлекательное зрелище.

– О, несомненно, – ответил Стивен.

– И, уверен, мистер Уэллс объяснил вам те немногие детали, которые вы раньше не замечали?

– Да, и очень подробно. Я очень ему благодарен.

– Прекрасно, просто отлично. Что ж, возвращайтесь на корабль, мистер Уэллс, и скажите мистеру Хардингу, что доктор все это видел и остался чрезвычайно доволен. Я скажу вам, в чем дело, Стивен, – продолжал он, когда стало слышно, как мичман спускается по лестнице с таким грохотом, будто там опрокинули тачку с кирпичами. – адмирал самым неожиданным образом изменил курс, – на 180°, не меньше, – и теперь он так спешит от нас избавиться, как будто мы разносчики чумы. В эту самую минуту они суетятся на артиллерийском складе, и я не сомневаюсь, что, как только печи на камбузе погаснут и остынут, к борту подойдет пороховая баржа. Он упоминал, что дома беспокоятся по поводу того, что наше плавание в Перу затянулось.

– Надеюсь, речь не шла о том, что вами могут быть недовольны? В конце концов, нельзя сказать, что мы впустую тратили время на какую-то бессмысленную ерунду.

– Нет. Полагаю, это обычное нетерпение со стороны чиновников. Часто ожидается, что корабли Его Величества будут находиться в двух местах одновременно, независимо от разницы в долготе... О, видите, отчаливает лихтер с ядрами. Отлично!

Всю оставшуюся часть дня на борт грузили провизию и боеприпасы, что привело скудную команду если не в изнеможение, то, по крайней мере, в состояние полной трезвости; а каюта мичманов пополнилась тремя молодыми джентльменами – Гловером, Шефердом и Стором, – двое из которых были сыновьями бывших товарищей Джека по плаваниям, а третьего навязал ему сам лорд Бармут. Несмотря на их прекрасную новую форму, мистер Хардинг тут же приказал:

– Помогите на погрузке, да пошевеливайтесь, эй, там, слышите меня?

Несколько минут спустя, когда солнце уже почти коснулось берега Африки, капитанский катер Джека был спущен на воду (с новым рулевым, Лэтемом, который, хоть и был отличным моряком, никогда не смог бы занять место Бондена в сердце капитана или своих товарищей, что он и сам прекрасно понимал).

– Хотя и несвоевременно, я должен засвидетельствовать свое почтение лорду Кейту, – вполголоса сказал Джек.

– Я бы хотел поехать с вами, мне нужно оставить в городе сообщение, – пробормотал Стивен. Его сообщение было тщательно зашифрованной запиской для доктора Джейкоба, в которой он просил его сообщать все, что ему удастся узнать о присутствии или отсутствии чилийцев, и, если события будут иметь хоть сколько-нибудь важное значение, приехать в Фуншал самому.

Он оставил это послание в надежных руках хозяйки дома, спрятавшей его на своей вместительной груди, и направлялся обратно к берегу, когда услышал голос, окликнувший его по имени, и, обернувшись, увидел леди Бармут в сопровождении мистера Райта и горничной. После обмена приветствиями мистер Райт сказал:

– Вот удачная встреча! С вашего позволения я оставлю вас в обществе доктора Мэтьюрина и поспешу к главному гидрографу, – С этими словами он и в самом деле поспешил прочь, уронив из кармана носовой платок.

– Господи, что за чудаковатый старик! – мягко сказала Изабель. – Пепита! – воскликнула она по-испански. – Этот джентльмен обронил носовой платок, подними его и верни владельцу, ради всего святого. Дорогой доктор Мэтьюрин, я так рада вас видеть! Вы не могли бы угостить меня шербетом в "Бомбе", вон там? Я просто умираю от жажды.

– А я рад видеть вас, леди Бармут, – ответил Стивен, предлагая ей руку. – Я как раз о вас думал.

– Очень лестно это слышать. А в связи с чем вы обо мне вспоминали?

– Я задавался вопросом, не будет ли с моей стороны дерзким, учитывая краткость нашего знакомства, зайти к вам попрощаться.

– Ну что вы, мой дорогой доктор, как вы можете так говорить! Но почему, скажите, вам приходится прощаться? Я полагала, что мы еще долго сможем наслаждаться вашим обществом.

– Увы, как я понял, сегодня поздно вечером мы отплываем, если ветер будет таким, как хотелось бы капитану Обри. В настоящее время он прощается с четой Кейтов, и я уверен, что он успеет уладить все необходимые вопросы в штабе флота.

– А меня как раз нет дома, – Она немного подумала и продолжила: – Мне было бы очень жаль упустить возможность с ним попрощаться. Мы ведь с Джеком Обри старые друзья. Возможно, я еще застану его у нас. Пойдем, Пепита. Любезный доктор Мэтьюрин, большое вам спасибо за этот вкуснейший шербет. Прошу вас, не провожайте меня.

Он действительно не стал ее провожать, а только встал и смотрел, как она уходит в сопровождении своей горничной, – той самой легкой походкой, которую он помнил.

И эту же легкую, воздушную походку он узнал поздно вечером в тот день, когда бриз стал стабильным, и "Сюрприз", наполнив ветром фок- и грот-марсели, заскользил вдоль внешней стороны мола, а его фонари слабо освещали фигуры в вуалях, одна из которых осторожно махала рукой, хотя такое зрелище на этой набережной расставаний было столь обыденным, что не привлекало внимания немногочисленных и неподвижных рыбаков.

Следующие несколько дней они шли при теплом умеренном бризе, единственным недостатком которого было то, что он менял направление с запад-северо-запада на север-северо-запад, так что время от времени они двигались довольно круто к ветру, а иногда ветер был почти боковым, но они всегда могли нести все передние паруса. Такое плавание могло бы оказаться очень приятным, если бы они не так спешили. Но все эти неофициальные работы в носовой части фрегата не смогли полностью восстановить его способность идти круто к ветру, которая была весьма выдающейся до того ужасного столкновения, и снова и снова "Ринглу", который в любом случае имел парусное вооружение шхуны, приходилось потравливать шкоты или даже убирать паруса, чтобы не уходить далеко вперед. Как бы скрытно ни производились эти маневры, они не могли ускользнуть от глаз экипажа "Сюрприза" и ранили матросов и офицеров в самое сердце. И все же, несмотря на эти неприятности и сравнительно медленный ход, в целом это было счастливое время, своего рода возвращение домой и восстановление того образа жизни, который даже Мэтьюрину казался приятным и естественным, с его неизменным (несмотря на погоду) распорядком дня, регулярным, хотя и не очень вкусным, питанием и общением с людьми, которые, хоть и не блистали бы в обществе, но почти все были солидными, порядочными и профессиональными моряками – гораздо более приятная компания, чем любое случайное сборище такого же числа людей.

Со всеми его недостатками – теснотой, отсутствием уединения и отчаянной нехваткой почты, не говоря уже о книгах, газетах, журналах, – этот образ жизни действительно был возвращением к упорядоченности, к тому непререкаемому порядку, которого так не хватает в жизни на берегу, особенно в городе. Очень скоро их можно было бы принять за монашеский орден, странствующий по морям, если бы не шокирующая эпидемия сифилиса во всех его мрачных проявлениях, из-за которой Стивен и, в какой-то степени, его санитарка работали, не покладая рук.

Они быстро вернулись к тому прежнему ритму жизни, отмеряемому склянками и боцманскими дудками, заполненному мытьем палуб, сменой вахт, учебными тревогами, отбоями, окриками часовых и всем остальным, включая отменный аппетит, особенно у мичманов, которые, когда их приглашали на завтрак к капитану (что часто случалось, если они несли утреннюю вахту), съедали, не покраснев, четыре яйца, а затем доедали все, что еще оставалось в тарелке с беконом. Хорошие аппетиты и желание разнообразить рацион питания, а у матросов постарше – еще и страх того, что все запасы кончатся, привели к тому, что, едва горы за Рабатом скрылись за горизонтом, они с большой радостью приветствовали сообщение дозорного с фок-мачты о ловивших тунцов судах, шедших вдоль марокканского побережья. И когда капитан изменил курс "Сюрприза", чтобы подойти к рыбакам, даже самые седые матросы буквально подпрыгивали от радости.

Они купили огромную, еще трепещущую рыбину, подняли ее на борт, разделали на баке, отнесли огромные куски в бадьях на камбуз, отмыли от крови и протерли палубу, после чего съели на обед невероятное количество рыбы. Но этого тунца было так много, что они доедали его на ужин на следующий день, когда ветер менялся на северный, – капитан, офицеры, матросы, юнги и те немногие женщины, которым разрешалось находиться на борту, такие как Полл Скипинг и Мэгги Тайлер, сестра жены боцмана, – доедали с неизменным аппетитом и с тем небольшим количеством гибралтарского пива, что еще было на фрегате. В разгар трапезы измученный голодом впередсмотрящий на мачте крикнул:

– Эй, на палубе! Вижу землю справа по носу. Какая-то она красноватая, – добавил он вполголоса.

– Полагаю, что мы пришли к месту назначения, с точностью почти до минуты, – сказал Джек, с большим удовлетворением взглянув на часы. Однако его радость оказалась недолговечной. Когда они прервали ужин и поднялись с кофе на шканцы, то обнаружили там кают-компанию в полном составе и большую часть мичманов. Увидев своего капитана, офицеры, бросая виноватые взгляды на корму, бочком отошли вдоль правого борта к носу. На месте был вынужден остаться только Хардинг, и то по долгу службы.

– Может, все не так плохо, как выглядит, сэр, – произнес он.

Действительно, выглядело все просто ужасно. Тот самый "красноватый" цвет земли теперь превратился в огромное багровое пламя, охватившее всю ту часть города, где строились корабли, включая знаменитую верфь Коэльо: грандиозное зарево с огромными языками пламени, которые взмывали ввысь и даже отрывались от гигантского пожара, паря в небе.

Отлив и слабеющий ветер не давали фрегату подойти ближе к берегу до первых лучей солнца, когда уже стало очевидно, что пожар только разгорается еще сильнее. Как раз между отливом и приливом ветер немного оживился, и они вошли в гавань, заранее приготовив насосы и пожарные шланги. Но было ясно, что горожане уже делали все возможное, и чужакам ничего не оставалось, как держаться подальше, пока не возобновится обычная жизнь, – если, конечно, она вообще когда-нибудь сможет возобновиться. Едва ли на борту "Сюрприза" нашелся бы человек, который не видел, как горят судостроительные верфи, вместе с запасами древесины, такелажными мастерскими и всеми судами на стапелях; но увиденное здесь превосходило все, чему они были свидетелями в Адриатическом или Эгейском морях во время последнего плавания.

После прошедшего в молчании завтрака, когда все матросы смотрели на почерневшие руины и сгоревшие до ватерлинии суда, над которыми все еще курился дым, они подошли к тому месту, где обычно замедляли свой ход с помощью верпа, чтобы в подобающем стиле отсалютовать замку бортовым залпом.

На замке уже развевались флаги – по-прежнему, как заметил Джек, британский рядом с португальским; но артиллеристы форта – вероятно, уставшие от ночных трудов, – целых пять минут не могли ответить любезностью на любезность, и за это время от берега отчалила маленькая, грязная лодка, которая направилась к фрегату явно с неофициальным визитом. Очень худой молодой человек, одетый во что-то, отдаленно напоминающее военно-морскую форму, поднялся по борту и, сняв шляпу перед капитаном Обри, сказал дрожащим, очень нервным голосом:

– Вэнтедж, сэр, прибыл на борт, если вам будет угодно.

– Мистер Вэнтедж, – сказал Джек, внимательно вглядываясь в его лицо, вроде бы знакомое, но в то же время странно изменившееся. – Напротив вашего имени стоит буква "Д".

Этот молодой человек, помощник штурмана, когда-то не ответил на неоднократные сигналы с фрегата всем вернуться на борт, и корабль покинул Фуншал без него. Его товарищам по плаванию было известно, что он был очень привязан к одной пастушке в горах, и его отсутствие объясняли именно этим.

– Да, сэр. Но то была не моя вина. Одна банда отвезла меня далеко в горы и держала взаперти. Каждое воскресенье они меня избивали по очереди, пока один монах не сказал им, что это грех.  И они очень жестоко со мной обошлись, сэр. Они меня подрезали.

В самом деле, он был очень истощен и крайне подавлен. Большинство из тех, кто был на борту, имели некоторое представление о местном населении, были знакомы с обычаями пастухов и понимали его нынешнее состояние.

– Позовите мистера Дэниела, – сказал Джек и через короткое время добавил: – Мистер Дэниел, это ваш коллега, Алджернон Вэнтедж, помощник штурмана, которого задержали в горах, когда судно направлялось в Гибралтар, но теперь он вернулся. Отведите его вниз, покажите ему новых членов мичманской каюты, напомните им о его старшинстве и устройте его поудобнее, насколько позволяют наши стесненные обстоятельства.

– Есть, сэр, – сказал один.

– Благодарю вас, сэр, – отозвался другой.

– И, кстати, как я вспомнил, мистер Вэнтедж, – крикнул он им вслед. – думаю, мы увезли ваш морской сундук и другие пожитки. Джейсон, скажи одному из трюмных матросов достать его вещи. Мистер Хардинг, как только я нанесу необходимый визит его превосходительству, я полагаю, нам следует поговорить с капитаном порта. Доктор, вы будете для нас переводить, как раньше?

Стивен поклонился, однако, когда они соответствующим образом оделись, сказал:

– Переводить, вы сказали? Как я уже объяснял вам, я не говорю по-португальски. Еще меньше я понимаю, когда со мной говорят на этом языке. Ни один человек, рожденный от женщины, никогда не поймет разговорного португальского языка, если только это не его родной язык или он не выучил его в раннем детстве, когда у него еще и зубов-то не было. Это странное, неразборчивое, невразумительное, совершенно невнятное бормотание. Любой, кто хоть немного знает латынь, – или, например, испанский или каталанский, – может читать на португальском без особых затруднений, но понять хотя бы главный смысл разговорной речи, когда они что-то быстро-быстро лепечут вполголоса...

Капитан порта, однако, в совершенстве владел лингва-франка, на котором говорили на большей части Средиземноморья и даже за его пределами, а также архаичным каталанским, все еще распространенным в той части Сардинии, где жила его мать, и ему потребовалось совсем немного времени, чтобы окончательно разрушить все надежды Джека Обри. Он произнес длинную, чрезвычайно красноречивую речь, переходя с одного языка на другой и обратно, причем каждая версия проливала мрачный свет на другую. Он обращался исключительно к Стивену, но в то же время смотрел на Джека с неподдельным удивлением и беспокойством.

– Разве этот господин не видел собственными глазами, что верфь Коэльо, слава и гордость Фуншала, Мадейры, да и всего западного мира, был полностью разрушена? Разве он не знает, что никакая другая верфь даже и рядом с ней не стояла? И что даже верфь Картейры не может вместить ничего больше ста двадцати тонн? – Капитан порта печально покачал головой. Он приказал принести мадеры знаменитого урожая 1775 года и, когда они выпили по паре бокалов, заметил, обращаясь к доктору Мэтьюрину, но по-прежнему глядя на Джека: – Интересно, где этот джентльмен провел юность и все остальные годы, если он не знает, что в это время года на Мадейре не найдется ни одного моряка с двумя целыми руками и обеими ногами. Эскадры, направлявшиеся как в Вест-, так и Ост-Индию, отплыли раньше обычного из-за какого-то Нострадамуса; а все, кто не отправился с ними, ушли с рыбаками на банки ловить треску или искать тунца вдоль африканского берега. И даже несколько оставшихся на берегу калек вряд ли соблазнятся гидрографическим плаванием вокруг мыса Горн, без возможности получить призовые деньги.

Здесь Стивен постарался сделать все возможное, чтобы донести до него мысль о том, что при определенных обстоятельствах речь может идти и о призах:

– В конце концов, за Магеллановым проливом всегда или, по крайней мере, очень часто бывают пираты, а это законная добыча.

– О, несомненно, – воскликнул капитан порта.  – Призы где-то на краю света. За Магеллановым проливом, да, разумеется. Но, любезный, – закончил он с плохо скрываемым торжеством. – вы же помните, как закончил свои дни сам Магеллан.

– Конечно, – сказал Стивен. – И я очень сожалею о безвременной смерти этого джентльмена. Но я вижу, что мне придется разочаровать своего вышестоящего офицера. Позвольте мне, однако, поблагодарить вас за ваше красноречивое, совершенно убедительное объяснение положения дел и просить вас принять эти несколько пар английских шерстяных чулок.

– Что ж, – сказал Джек, когда они шли по уцелевшей части города, где дома на нескольких улицах с левой стороны были слегка обуглены, но не полностью разрушены. – полагаю, тут уж ничего не поделаешь, но эти эскадры ушли чертовски не вовремя. А что это за Нострадамус?

– Ну, в некоторой степени пророк, вроде Старого Мура[6], хотя и не такой мудрый. Могу я спросить, вы уже решили, что делать дальше?

– О, да, в этом нет никаких сомнений. Я хотел, чтобы здесь, на верфи Коэльо, нам поставили новые брештуки и диагональные крепления; но я вполне уверен, что "Сюрприз" сможет дойти до верфи Сеппингса для полного ремонта, который позволит нам обогнуть мыс Горн без страха за корабль – ну, по крайней мере, без абсолютно парализующего ужаса. А именно этого я и хотел с самого начала.

Некоторое время поколебавшись, Стивен спросил:

– Любезный, а вы думали о материковой Португалии и атлантическом побережье Испании, с их знаменитыми портами и корабелами, которые строили такие прекрасные суда, как "Санта-Ана", восхищавшая самого Нельсона?

– Да, – сказал Джек. – Мы с Хардингом обсуждали этот вопрос еще до того, как проложили курс на Фуншал, и в то время ветер был благоприятен и для того, и для другого маршрута, в то время как сейчас он слишком восточный для возвращения обратно. И все же я уверен, что наше решение пойти в Фуншал было бы идеальным, если бы не этот чертов пожар. Конечно, испанцы могут строить прекрасные линейные корабли, но они не так хороши по части фрегатов, и, в любом случае, я не думаю, что маленькому английскому гидрографическому судну были бы по-настоящему рады на испанской верфи, и нам пришлось бы ждать очень долго. А что касается набора команды, то мне бы не хотелось, чтобы в ней было так много испанцев: слишком долго было много поводов для взаимной неприязни. В то время как португальцы, по моему опыту, такие же хорошие моряки, к тому же они добрее и лучше держат себя в руках. Более покладистые, если вы меня понимаете. С другой стороны, в Фуншале привыкли работать с кораблями среднего размера, – судами, очень похожим на "Сюрприз", – чего не скажешь ни о Виго, ни о Гройне[7]. Нет. Я думаю, что самое разумное для нас – это задержаться здесь на несколько дней, пока плотник, который хорошо знает город, попробует найти какую-нибудь качественную древесину на удаленных складах, и, если сможет, привести хороших корабелов, – ведь сейчас их, бедняг, так много осталось без работы, – и они поработают над нашей носовой частью. Затем мы отправимся на верфь Сеппингса, где нас ждет настоящий ремонт и полностью укомплектованная команда из настоящих английских моряков... – Он бы добавил "и наш дом в прекрасной Англии, конечно", но побоялся, что эти слова могут вызвать в памяти Стивена травмирующие воспоминания: выражение его лица и без того было довольно унылым.

На самом деле причиной мрачного вида Стивена было то, что он знал о крайнем нетерпении любых революционно настроенных сил и был убежден, что если они не придут к прочному соглашению с чилийцами, с которыми они встречались по предварительной договоренности как раз в этом городе, – соглашению с точными датами, ясными обязательствами сторон и расстановкой сил, – и, прежде всего, если они не появятся на своем хорошо вооруженном гидрографическом судне, эти самые чилийцы могут потерять веру и позволить своему нетерпению взять верх, или же – что еще более вероятно, – их заменит какая-нибудь новая группа людей, еще более полных энтузиазма и нетерпеливых, но еще меньше знающих о фактическом положении дел. Однако все это было не более чем его предчувствием, пусть несколько более обоснованным, чем большинство других, но, безусловно, совершенно недостаточным, чтобы перевесить мнение двух опытных морских офицеров.

Они шли, каждый погруженный в свои мысли, мимо печальных, грязных, измученных людей, многие из которых, очевидно, трудились всю ночь; никакого веселья, так что взрывы глупого смеха в дальнем конце улицы показались даже более оскорбительными, чем обычно. Смех послышался снова, затем кто-то имитировал мужской фальцет, и его снова перебило издевательское гоготание. Толпа немного поредела, и Джек увидел, что подражателем был самый толстый, волосатый и прыщавый из его новых мичманов, Стор, в сопровождении восхищенного Шеферда, самого младшего из обитателей мичманской каюты, впервые бывшего в плавании. Из уважения к его отцу, бывшему сослуживцу по кораблю, Джек пригласил Стора на обед и был удивлен его неотесанными манерами и молчаливой грубостью, но потом вспомнил, что адмирал Стор – контр-адмирал сэр Гарри Стор, если быть точным, – провел почти всю войну в Индии и Южной Африке. Стало ясно, что мичманы преследуют Вэнтеджа и помощника плотника, которые шли примерно в пятидесяти метрах впереди, и открыто насмехаются над ними. Джек окликнул их своим оглушительным командирским голосом. Высокий юноша повернулся с виноватым, пристыженным и в то же время вызывающим видом; он нетвердой походкой направился обратно, сопровождаемый младшим товарищем, но, по крайней мере, у него хватило ума выпрямиться и снять шляпу.

– Вам кто разрешил сходить на берег? – спросил Джек.

– Мистер Хардинг, сэр, – ответили они хором.

– Возвращайтесь к нему как можно быстрее и скажите, что по моему приказу вы отправляетесь на фок-мачту, а мистер Шеферд – на бизань, и должны оставаться там до моего возвращения.

Вэнтедж, который остановился, услышав оклик капитана Обри, теперь, когда мичманы умчались прочь, подошел к нему.

– Какое у вас задание, мистер Вэнтедж? – спросил Джек.

– Сэр, плотник попросил меня пойти с его помощником, – Матрос коснулся лба костяшками пальцев. – и сбить для него цену на несколько кусков драконова дерева.

– Полагаю, вы говорите по-португальски?

– Да, сэр, мой отец был виноторговцем здесь, в Фуншале, и я часто приезжал погостить к бабушке.

– Несомненно, это очень ценное качество. Я обращусь к вам, если позволите, когда нам понадобится переводчик. Я надеюсь, что вы успешно поторгуетесь, но не старайтесь сэкономить каждый фунт: ремонт корабля на первом месте. Желаю успеха.

Он отсалютовал им в ответ и, помолчав, обратился к Стивену:

– Вот вам пример, как все в жизни пригождается. Вэнтедж, может, и не Ньютон, не Галлей и не Кук, – а я очень уважаю этого человека! – но у него была бабушка-португалка, когда он был маленьким, и теперь он сам говорит по-португальски, ха-ха-ха! А я об этом даже не подозревал.

– Может, вы просто этим никогда не интересовались, – ответил слегка раздосадованный Стивен.

– С другой стороны, вероятно, это его и сгубило. Не зная португальского, он вряд ли бы смог соблазнить жену того пастуха. Хотя мне не стоит шутить о таких серьезных вещах... Я поговорю с Хардингом.

Вернувшись на корабль, он с обычной торжественностью поднялся на борт, проследовал в каюту и приказал вызвать первого лейтенанта.

– Мистер Хардинг, прошу садиться. Могу я вам предложить стакан мадеры?

Хардинг кивнул в знак согласия и, отпив глоток, сказал:

– Превосходная мадера, сэр, просто великолепная.

– Да, очень достойный напиток, хотя я бы сказал, что так оно и должно быть: где еще пить настоящую мадеру, как не в самом Фуншале? – Они выпили, обдумывая услышанное, и, снова наполнив бокалы, Джек продолжил: – Но вот что я вам скажу, мистер Хардинг: наша каюта мичманов оставляет желать лучшего.

– Да, сэр, я с вами согласен.

– Пока мы шли из Гибралтара, я за ними наблюдал. Новички и понятия не имеют о том, что от них ожидается, и, кроме самого младшего, не хотят ничему учиться. А сегодня поведение Стора на берегу просто привело меня в ярость. Он преследовал этого несчастного Вэнтеджа, кукарекая, как петух, и подражая голосу евнуха. Господи, сын настоящего джентльмена, и так ведет себя в обществе! Я очень доступно ему объяснил, что, если он еще когда-нибудь отважится на подобную выходку, я сначала прикажу привязать его к пушке и хорошенько выпороть, а потом высажу на берег в ближайшем порту, в какой бы стране это ни было. Я думаю, что на какое-то время это его привело в чувство, но он оказывает совершенно нежелательное влияние на других парней, и поскольку мы не можем передать его канониру, я считаю, что мы должны вернуться к старому способу – попросить его присмотреть за юнгами, в результате чего останутся Дэниел, Сэлмон, Адамс – а ему уже за тридцать, – и Соумс, которым придется присматривать за Стором, не говоря уже о бедняге Вэнтедже, который, должно быть, заставляет этого чертенка нервничать.

– Я вполне с вами согласен, сэр. Вы не думали о том, чтобы оставить его здесь?

– Думал, но мы с его отцом плавали вместе. Хотя если подобное повторится, он тут же покинет корабль. Вам, боцману и его помощникам следует постоянно его занимать: он даже выбленочный узел связать не может. И всякий раз, когда он осмелится ударить матроса кулаком, ногой или линьком, пусть отправляется прямо на верхушку мачты. В любом случае, если мы снова отправимся в Англию после ремонта, я очень сомневаюсь, что возьму его с нами.

– Стивен, – сказал он много позже, когда они закончили свою довольно скучную партию в пикет – неинтересную с самого начала, в которой они выиграли и проиграли всего по четыре пенса, – и сидели, лениво попивая мадеру. – я редко, или достаточно редко, докучаю вам разговорами о трудностях командования, ведь хороший корабль, счастливый корабль – а это почти одно и то же, – прекрасно управляет сам собой, как только все люди освоятся на своих местах, особенно если это, в основном, ветераны военного флота.

– Разумеется. Можно видеть, как рождается этот особый этос, и что меня особенно поразило, так это то, что он отличается от корабля к кораблю.

– "Этос"... что за непонятное слово, брат мой?

– Прошу прощения: я должен был сказать что-то вроде "племенное чувство правильного поведения", если бы не тот факт, что морские офицеры обычно используют слово "племя" для обозначения группы чернокожих или краснокожих, исключительно для комического или живописного эффекта, – это если не говорить о рабстве. Однако, поскольку мой затуманенный вином разум не может родить ничего более подходящего, давайте остановимся на слове "племенной", используя его в благородном смысле, как у иценов, которых возглавляла Боудикка[8].

– Не возражаю.

Стивен поклонился и продолжил.

– Этот племенной инстинкт, который, конечно, наиболее очевиден к концу долгого плавания, можно сравнить с тем духом, что ощущается в лондонских клубах. Никто не смог бы перепутать завсегдатая "Будлс" с членом "Блэкс". И дело не в том, что один лучше или хуже другого. Бактрийский верблюд с двумя горбами – полезное животное, но арабский верблюд с одним горбом не менее полезен.

– Я ни на минуту не стану этого отрицать, хотя мне бы хотелось, чтобы у завсегдатаев "Блэкс" не было того, что некоторые люди назвали бы цветом лица, характерным для вигов, но на самом деле я хочу сказать, что в мирное время все становится намного сложнее. Так мало возможностей отличиться, и хотя ваш очевидный долг как капитана – делать все возможное для людей, находящихся под вашим командованием, как именно вы можете это сделать? Получить назначение на корабль теперь, когда так много офицеров осталось не у дел, стало почти невозможным, как... – Он прервался, подыскивая нужное сравнение.

– Сделать из мухи слона?

– Труднее, Стивен, намного труднее. Эти трое молодых джентльменов смогли попасть к нам на борт только потому, что у них очень влиятельные отцы; во всяком случае, двое из них были моими старыми сослуживцами. А с мальчиками или юношами, у которых очень влиятельные отцы, приходится обращаться крайне бережно, особенно в мирное время... Нет, я не имею в виду себя, Стивен, – я объясную вам все в воскресенье, – но если кто-нибудь из лейтенантов, или штурман, или кто-нибудь из младших офицеров будет с ними довольно строг, это может обойтись ему очень дорого. Я такое уже видел: какой-то зловредный мелкий негодник напишет своей мамочке: "Мистер Блэнк так сильно надрал мне уши во время ночной вахты, что я почти ничего не вижу правым глазом". И если его папочка голосует за министерство и знает кое-кого в Уайтхолле, в мирное время мистер Блэнк будет ждать назначения на корабль до второго пришествия.

Джека Обри никогда нельзя было назвать особенно религиозным, но он действительно обладал своеобразной набожностью, иногда выражавшейся в простых суевериях, иногда в очень ревностном пении его любимых псалмов, а иногда и в некоторых любопытных привычках, – например, он любил приберегать подарки или хорошие новости до воскресенья.

Воскресенье принесло долгожданную передышку от адского стука кувалд и молотков в форпике. Вэнтедж, который знал Фуншал вдоль и поперек и к которому теперь, когда он снова влился в привычную жизнь на Королевском военно-морском флоте, постепенно возвращалась уверенность, рассказал Хардингу о лучшей таверне в городе, и там первый лейтенант угощал Рида с "Рингла", Хьюэлла, Кэндиша и Вудбайна из кают-компании и двух помощников штурмана, Дэниела и Вэнтеджа. Он надеялся пригласить также Джека и Стивена, но его слуга, предварительно справившись у Киллика, узнал, что капитан и доктор прилашены в горы отведать молодого дикого кабана, зажаренного по местному рецепту.

– Пожалуйста, передайте сеньору, что я в жизни не ел такого вкусного "porco"[9], – сказал Джек, поднимая начисто обглоданную кость. У Джека было множество мелких недостатков, но ни один из них не раздражал Стивена больше, чем его манера невпопад вставлять слова из иностранных языков.

– О, осторожнее с бриджами, сэр! – воскликнул Киллик, запоздало наклоняясь к нему с салфеткой. – Ну вот, вы опять все уделали.

– Ничего страшного, – сказал Джек и бросил кость в тлеющие угли. – Что еще? – спросил он, обращаясь к взволнованному мичману, подъехавшему верхом на лошади на краю площадки для пикника.

– С вашего позволения, сэр, мистер Сомерс подумал, что вам, возможно, будет интересно узнать, что из Гибралтара пришел пакетбот.

– Спасибо, мистер Уэллс. Поезжайте обратно и скажите ему, что мы как раз собираемся уходить.

Посылка была довольно вместительная и включала письма из Англии разной степени давности, большую пачку документов для казначея мистера Кэндиша, почту для капитана, кают-компании и мичманской каюты, а также два свертка из вощеной парусины для доктора Мэтьюрина.

– Прошу меня извинить, – сказал Стивен и, уходя, услышал, как отдали приказы для общей раздачи почты. Прошло много времени, прежде чем он вернулся. В его первой посылке было несколько любопытных перьев неизвестной ночной птицы, – вероятно, родственницы козодоя, – и особенно приятная записка из Сьерра-Леоне, написанная до того, как Кристина Вуд получила его письмо. Вторая содержала послание от Джейкоба, зашифрованное по системе, которой они редко пользовались и в которой в этот раз Джейкоб явно запутался, поскольку, хотя в первом абзаце говорилось о неких чилийцах и их планах (очевидно, с некоторой тревогой), во втором, третьем и четвертом он не смог разобрать вообще никакого смысла, какие бы комбинации ключей к ним он ни применял.

Попытка расшифровать послание потребовала много времени и сил, и задолго до того, как он оставил всякую надежду, корабль снова ожил, на нем послышались шаги и голоса, звуки, которые на время затихли, пока все читали свои письма. Но когда он вошел в каюту, то обнаружил Джека, все еще улыбающегося над своей почтой.

– А, вот и вы, Стивен! – воскликнул он. – Надеюсь, ваши письма были такими же приятными, как и мои? Уже в пятницу я получил добрые вести и собирался приберечь их на сегодня, и вот подтверждение, – Он поднял лист. – так что я больше ничего не буду скрывать. Вы помните этого милого Лоуренса?

– Помилуйте, как бы я мог его забыть! Он безмерно прославил свою профессию, – Мистер Лоуренс был адвокатом, который сделал все возможное, чтобы защитить Джека Обри, когда ему было предъявлено обвинение в махинациях на фондовой бирже – абсолютно ложное обвинение, выдвинутое теми, кто нажился на этой афере, а судебный процесс, явно затеянный по политическим мотивам, вел один из самых предвзятых и недобросовестных судей, которые когда-либо заседали в английских судах. Лоуренс приложил неимоверные усилия, чтобы спасти своего невиновного клиента, и неудача в этом процессе стала для него тяжелым ударом[10].

– Я с вами полностью согласен. Мы часто обедаем вместе, когда я бываю в Лондоне; и давным-давно, – как давно это было! – еще до того, как мы отправились на Яву и в Новый Южный Уэльс, он случайно рассказал, что его племянник, который много лет проработал с Артуром Янгом[11], решил открыть свое дело в качестве консультанта и агента по сельскому хозяйству, но обнаружил, что довольно трудно найти первых клиентов. "Я тот, кто ему нужен", сказал я и рассказал ему о маленьком поместье, которое оставил мне мой кузен.

– В том месте, где на заливных лугах так много фритиллярий, в округе, который вы представляете в парламенте?

– Именно так. Я ничего не имею против фритиллярий, но уверяю вас, Стивен, что эти несколько ферм и мелких приусадебных участков с их заболоченными полями не производят вообще ничего, кроме скудного пропитания для десяти или одиннадцати избирателей и их семей. Каждый год на Петров День они присылают мне прошение, в котором просят простить им арендную плату за этот год и выделить двенадцать возов камня для мощения какого-то Свиного переулка. Это поместье обходится мне в полгинеи за каждого бекаса, которого я там подстрелю, и не то чтобы я часто там вообще бываю: это далеко, дороги там безобразные, и нет никакого удовольствия смотреть на эти бесплодные поля и заросшие пастбища. Мой двоюродный брат купил это поместье только из-за места в парламенте. Действительно, этот округ, может быть, и выморочный, но земля там еще хуже. Киллик, – позвал он, почти не повышая голоса.

– Сэр? – тут же откликнулся Киллик.

– Свари нам кофе, слышишь? – После паузы Джек продолжил: – Знаете, на самом деле нужно вести какой-то журнал или дневник: по прошествии нескольких лет бывает трудно привести свои мысли в порядок. По крайней мере, мне так кажется. Так вот, племянник – кстати, его зовут Лестер, Джон Лестер, – съездил туда и сообщил, что ситуация очень тяжелая, но не безнадежная, и, учитывая местный рельеф, осушение могло бы принести плоды. Это, конечно, заняло бы время, на это ушли бы годы, но большинство арендаторов смогли бы трудиться там по разработанной им схеме, которая оставляла бы им время для ведения сельского хозяйства и не потребовала бы больших затрат. Так что, поскольку в то время мы взяли несколько шикарных призов, я посоветовал ему продолжать, но не допускать никаких выселений или притеснений...

– Ваш кофе, сэр, – сказал Киллик.

– Так вот, о чем я... Да, я посоветовал ему продолжать, и мы ушли в то долгое плавание. Я почти совсем об этом позабыл... Конечно, Лестер, который также выступал в качестве агента, присылал ежегодные отчеты, но, боюсь, столько всего случилось, что я не обращал на них внимания до прошлого года, когда он заплатил арендную плату, по-моему, почти в сорок фунтов; а в этом году он сообщил, что, вероятно, у них будет действительно хороший урожай пшеницы, ха-ха! Однако я не упоминал об этом, чтобы не сглазить, но сегодня я получил поистине радостную новость: он устроил для арендаторов праздничный обед на Петров День с ростбифом и пудингом, за которым они пили за мое здоровье, а еще он положил на мой счет в банке 450 фунтов стерлингов. 450 фунтов, Стивен! Это больше моего капитанского жалования. Ну, вот это и есть мои хорошие новости.

– И это действительно прекрасно, мой любезный друг, сердечно вас поздравляю. Вот вам моя рука... Я очень, очень рад за вас.

Так оно и было, но Джек, хотя и не отличался сверхъестественной проницательностью, заметил беспокойство, не столько в выражении лица Стивена, сколько в какой-то его общей напряженности, и сказал:

– Простите, Стивен, что я надоедаю вам всеми этими личными и довольно банальными разговорами о деньгах, когда вас что-то беспокоит.

– Уверяю вас, вы ошибаетесь. Я с большим интересом и радостью вас слушал. Мое беспокойство вызвано иными причинами. Скажите, Джек, сколько еще времени займет ремонт, прежде чем мы сможем выйти в море?

– Учитывая, что впереди два церковных праздника, а у многих корабелов полно работы и дома, потребуется восемь или девять дней.

– Тогда я хотел бы попросить вас отправить меня в Англию на "Рингле". И если бы мы смогли отплыть сегодня вечером, я был бы просто счастлив.

Джеку сразу стало ясно, что эта просьба была как-то связана с только что полученной из Гибралтара почтой, и он не задавал лишних вопросов, а просто вызвал мистера Рида и, когда тот явился, спросил:

– Уильям, как быстро вы сможете отчалить?

– Через двадцать минут, сэр, если не дожидаться нашего плотника.

– А его помощник на борту?

– Нет, сэр, он у вас на фрегате.

– Тогда я тотчас же отправлю его обратно. Прощайте, Уильям, ветер вам благоприятствует.

Почти все путешествия, начиная с Ноева Ковчега и заканчивая отправкой кораблей в Трою, были отмечены бесконечными задержками, неудачными попытками отплыть и переменами ветра и прилива; возможно, шхуна "Рингл" была слишком маленькой и хрупкой, чтобы считаться достойным противником, потому что она мягко снялась с якоря, а затем понеслась на северо-восток с ветром, который позволял ей расправить все имеющиеся паруса, кроме тех, что были припасены для самой ненастной погоды.

Это было действительно почти идеальное плавание; капитан редко покидал палубу, и все матросы (к настоящему времени уже отборная команда) были готовы немедленно ухватиться за любую часть такелажа, которая проявляла малейшее желание ослабнуть, и призвать ее к самому строгому исполнению своих обязанностей, делая все, что в их силах, чтобы увеличить скорость хоть на восьмую часть узла.

Большую часть этого времени Стивен провел в низкой треугольной каюте, тщетно пытаясь расшифровать послание Джейкоба; он, однако, разделил трапезу с Уильямом Ридом, и они вспоминали о том замечательном плавании, которое они совершили, преодолев пролив Ла-Манш и достигнув Нора как раз к самому началу прилива, который принес их в лондонский Пул за такой удивительно короткий промежуток времени, что Рид решил зафиксировать это в протоколе, подписанном несколькими уважаемыми людьми[12].

– Как мне хотелось бы, чтобы у нас снова это получилось, сэр, – сказал он.

– Я тоже на это надеюсь, – ответил Стивен.

Но, увы, их надеждам не суждено было сбыться: проливу, как всегда неспокойному, надоели юго-западные ветры во всем их разнообразии, и теперь он наслаждался сильными дождями с севера и северо-востока в сочетании с неблагоприятными приливами, которые набегали с огромной силой гораздо позже положенного времени. Поэтому в Лондонском Пуле[13] доктора Мэтьюрина высадила на берег довольно измученная команда, утешавшая себя лишь мыслью о том, что теперь они могут уютно устроиться на портовой вахте в гавани, где до простых удовольствий моряков будет рукой подать, – по крайней мере, пока не поступят приказы из Уайтхолла.

У величественной ограды перед Адмиралтейством, с соответствующими мифологическими фигурами, украшающими его верхнюю часть, остановился довольно потрепанный лондонский экипаж, и какой-то человек столь же непрезентабельного вида долго отделял английские монеты от ирландских, испанских и мавританских, чтобы расплатиться с крайне подозрительным возницей, который даже спустился с козел, перекинув поводья через руку, на случай, если его не внушающий доверия пассажир решит сбежать.

Необычайно быстрый отъезд Стивена застал Киллика врасплох: в этот момент он вместе со своим помощником Гримблом развлекал двух дам из Фуншала легким ужином, и доктор перебрался через борт в шлюпку с "Рингла", уверенный в том (если он вообще об этом думал), что его сундук, как обычно, был уложен в идеальном порядке. Во время плавания с Мадейры Стивен не счел нужным заглядывать в сундук дальше верхней полочки, где лежали простая губка, футляр с бритвами, щетка и расческа, а также полотенце, которое принимало все более сомнительный вид. Остальное время он проводил, пытаясь разгадать тайну закодированного письма или подгоняя судно в сторону Лондона со всей отпущенной ему силой мысли.

Но когда "Рингл" подошел к пристани в Пуле, а юнга вызвал экипаж, – лучший, что он смог найти, – Стивен решил, что пришло время нарядиться приличнее, ведь ему предстоял официальный визит. Но в сундуке не оказалось чистой одежды: ни рубашек, ни шейных платков, ни панталон, ни шелковых (или хлопчатобумажных) чулок, ни туфель с серебряными пряжками. Всю,абсолютновсю его одежду достали из сундука для тщательного осмотра, стирки и ремонта. Поэтому младший привратник Адмиралтейства, выглянув в смотровое окошко, сказал:

– Мистер Симпсон, там какой-то бродяга расплачивается с возницей отвратительной телеги из Тауэр-Хамлетс[14]. Мне ему сказать, чтобы подошел с черного хода?

Симпсон, прищурившись, некоторое время смотрел ему через плечо, наблюдая, как отсчитывают последние медяки, а потом оттолкнул помощника локтем и, когда "бродяга" подошел к воротам, вежливо поздоровался с ним:

– Добрый день, сэр.

Стивен ответил:

– И вам доброго дня. У меня, кажется, нет с собой визитной карточки, но если вы увидите сэра Джозефа, будьте так добры, передайте ему, что доктор Мэтьюрин был бы рад поговорить с ним при первой же возможности.

– Разумеется, сэр. Не уверен, но думаю, что он где-то неподалеку. Вы его подождете, сэр? Хэрлер, проведи джентльмена вовнутреннийзал ожидания и забери его сундук.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

– Мой дорогой Стивен, как я рад вас видеть! – воскликнул сэр Джозеф, с чувством пожимая ему руку. – Скажите, вы уже ели? Может, поспешим в клуб и закажем отбивные? Хотя нет... – сказал он, подумав. – Нет. У меня здесь есть небольшая комната, и, возможно, вы захотите поговорить без лишних ушей?

– Маленькая уединенная комната отлично подойдет. Но, прошу вас, дорогой Джозеф, нельзя ли послать гонца в "Лозу", в районе Савой, чтобы сообщить им о моем прибытии? Я не только планирую там остановиться, о чем миссис Броуд и девочки еще не знают, потому что я приехал сюда прямо из Пула, но там, по крайней мере, у меня есть приличная одежда, – я же постоянно держу там комнату, знаете ли. Как вам известно, я не из тех, кого принято называть щеголями, но я бы не осмелился появиться здесь в таком убогом виде...

– Нет, ну что вы...

– ...если бы не крайняя срочность. Хотя, – пробормотал он, взглянув на свою манжету. – несколько лет назад это была неплохая рубашка. Да, крайняя срочность, – продолжил он и, достав из кармана так и не расшифрованное письмо, положил его на стол, разгладив лист рукой.

– Не могу сразу разобрать, – сказал сэр Джозеф. – А какой ключ вы использовали?

– "Аякс" с одним смещением, – ответил Стивен. – И для первой страницы этого было достаточно.

– Я вообще ничего не могу разобрать, хотя я довольно хорошо знаю "Аякс" со смещением, – Блейн позвонил в колокольчик и сказал: – Попросите мистера Хепворта подойти ко мне.

Мистер Хепворт взглянул на Стивена со сдержанным любопытством и быстро опустил глаза. Сэр Джозеф сказал ему:

– Мистер Хепворт, будьте так добры, возьмите это письмо и определите систему, которой оно было закодировано. Получаса будет достаточно?

– Думаю, да, сэр Джозеф, – мне кажется, я вижу знакомые комбинации.

– Тогда потом отправьте его вместе с расшифрованным текстом в нашу комнату.

Напряжение было слишком велико, чтобы кто-либо из них мог есть отбивные с аппетитом, и они окончательно отказались от трапезы, когда вернулся мистер Хепворт, с серьезным видом несший расшифровку письма.

– Джентльмен, который закодировал это, сэр, – сказал он. – пользовался новой книгой кодов, и поскольку и книга, и код были ему незнакомы, он перепутал целую группу шифров, приняв ее за прямое продолжение "Аякса три". Действительно, выглядит очень похоже; такое случалось и ранее, когда шифровальщик торопился или был чем-то взволнован.

– Благодарю вас, мистер Хепворт, – сказал Блейн и, когда дверь закрылась, продолжил: – Давайте прочтем его вместе. Боюсь, наш прогноз оказался слишком точным.

Они отодвинули в сторону уже застывшие в жире отбивные, и Блейн подвинул свой стул, чтобы сесть рядом со Стивеном. Они внимательно прочитали послание, и из этих коротких, нервных абзацев стало ясно, что значительная и достаточно обеспеченная группа чилийцев стала контактировать с сэром Дэвидом Линдсеем, бывшим офицером Королевского военно-морского флота, весьма предприимчивым человеком, который согласился приехать и командовать их военно-морскими силами. Информатор подробно перечислил свои источники, и хотя Блейн пробормотал вслух несколько имен, – известных союзников или, возможно, агентов, – он ничего не сказал о Бернардо О'Хиггинсе[15] и Хосе Сан-Мартине[16], с которыми Стивен тесно общался во время своей почти увенчавшейся успехом попытки склонить перуанцев к провозглашению независимости от Испании. Некоторые имена людей, ставших источниками информации, Стивен прочитал с удовольствием, а вот имена членов нового комитета вызвали у него, в основном, отвращение, гнев, а иногда и недоверие, и он в очередной раз осознал хрупкость всех этих движений за освобождение: слишком много людей хотели руководить и слишком мало – уверенно следовать за лидерами.

Когда они закончили чтение, Блейн сказал:

– Неудивительно, что доктор Джейкоб перепутал шифр. Мы действительно опасались чего-то подобного, но и не подозревали, что дело могло зайти так далеко... Войдите!

– Прошу прощения, сэр Джозеф, – сказал Хепворт. – Я просто подумал, что вам будет интересно узнать, что такой же сигнал только что пришел по семафору.

– Спасибо, мистер Хепворт. Из какого источника?

– "Геба", сэр, в Плимуте.

Они помолчали, а затем Стивен сказал:

– Имя сэра Дэвида Линдсея звучит знакомо, он, конечно, из военно-морского флота, но я не могу связать его с каким-либо конкретным событием.

– Он, безусловно, очень способный морской офицер, который заслужил свою репутацию благодаря нескольким удачным схваткам один на один с вражескими кораблями, но, возможно, по своей натуре он был более склонен отдавать приказы, чем выполнять их, и, достигнув более высокого звания, он уже не смог себя так проявить, поскольку был вынужден подчиняться дисциплине эскадры или флота. По-моему, в Индии была какая-то история о неподобающем вызове на дуэль, – возможно, даже о нападении, – и обвинение было снято при условии ухода со службы. Но я ничего не утверждаю. Я знаю только, что с тех пор он не служил ни на одном военном корабле Королевского флота и что некоторые люди стараются избегать знакомства с ним.

– Кажется, теперь я вспомнил, – сказал Стивен, прекрасно понимая, что, хотя его друг и сказал правду, он многое недоговаривал.

– Возвращаясь к ошибке доктора Джейкоба, – Боже, я удивляюсь, что такое не случается чаще, – полагаю, я прав, говоря, что ни одно из имен вегочилийском комитете не совпадает с именами джентльменов, с которыми мы изначально вели переговоры?

– Это так, и хотя я слишком мало знаю об этой стране, чтобы утверждать наверняка, разница вполне может быть такой же, как между севером и югом.

– Уверен, что вы правы, – Сэр Джозеф некоторое время обдумывал это предположение, а затем, взглянув на длинную узкую полоску Чили на вращающемся глобусе, продолжил совсем другим голосом: – Конечно, мне придется сначала переговорить со своим начальством, но, думаю, общее мнение будет таково, что капитану Обри следует придерживаться первоначального плана, несмотря на, к сожалению, вынужденную задержку на верфи Сеппингса, и как можно быстрее добраться до Вальпараисо, где вы прозондируете почву, оцените возможности и будете действовать в соответствии с обстановкой. Несмотря ни на что, у нас есть представитель в Буэнос-Айресе, который очень хорошо ладит с властями и может обеспечить достаточно быструю связь, – во всяком случае, более быструю, чем те сообщения, которые приходится отправлять вокруг мыса Горн. Крайне маловероятно, что сэр Дэвид вас опередит, но, в любом случае, некоторая степень сотрудничества кажется самым разумным решением, хотя официальной поддержки ему оказывать не следует. Вряд ли у него найдется судно, которое сможет превзойти "Сюрприз", но я должен признать, что, пока мы не получим отчет военно-морского атташе из Мадрида, мы ничего не знаем о силах нынешнего правительства Чили и о количестве вооруженных торговых судов, находящихся в их распоряжении. Позиция вице-короля Перу, естественно, имеет первостепенное значение, но вы знаете это так же хорошо, как и я, – возможно, даже гораздо лучше. Однако позвольте мне проконсультироваться с нужными лицами и сообщить вам результат нашей коллективной мудрости завтра. Не выпьете ли вы со мной чаю на Шефердс-Маркет, – я хочу вам кое-что показать, – а потом в "Блэкс"?

– С большим удовольствием. Джозеф, не могли бы вы мне одолжить полкроны?

В "Виноградной лозе" Стивена ждал теплый прием. Его маленькие чернокожие крестницы, Сара и Эмили, так выросли, что ему не пришлось наклоняться, чтобы поцеловать их, и обе были в отличном настроении, поскольку последние полчаса они провели в компании приглашенного Стивеном на ужин Уильяма Рида, который показал им флотскую версию "Кошки в углу", – более сложную и тонкую игру, чем та, что была распространена в их районе.

Но миссис Броуд, хотя и была приветлива, насколько этого требовали приличия, была просто шокирована внешним видом Стивена, который, несомненно, не сделал бы чести и последнему бродяге.

– Ох, уж мне этот Киллик – ни стыда, ни совести, – сказала она, выслушав объяснения. – Так относиться к доктору... Не дай ему Бог когда-нибудь здесь появиться. И я ему все выскажу, не сомневайтесь. Он у меня обо всем узнает.

Тем не менее, к ней вернулось природное добродушие, когда она разложила перед ним прекрасную лондонскую одежду, – строгий, но элегантный черный костюм и блестящие ботфорты, – и в этом великолепном наряде он сидел в гостиной, пока маленькие девочки, волнуясь, показывали ему свои тетради, задачи по математике и географические упражнения с картами. Прерывающимися голосами, подсказывая друг другу, они декламировали посредственные стихи на английском и французском языках и с уже большей уверенностью демонстрировали свое вязание, шитье и вышивки. Девочки не отличались особым умом, но были удивительно аккуратными, – их тетради порадовали бы даже самого привередливого гравера, – и они были очень привязаны друг к другу, к миссис Броуд и к Стивену. Однако была одна вещь, которая его озадачивала: они по-прежнему могли говорить на английском как нижней палубы (теперь с некоторым оттенком говора Биллинсгейта, где они делали покупки для "Лозы"), так и шканцев, легко переходя с одного на другой, но ни одна из них не научилась хотя бы сносно говорить по-французски.

Но свои настоящие и весьма значительные таланты они смогли проявить за ужином. Миссис Броуд, вместе со своей кухаркой, горничными и официантами, занималась обычными делами в довольно оживленной гостинице, а Стивен и Рид играли в нарды, попивая херес и обсуждая плачевное положение своих товарищей-моряков в распадающемся на глазах военном флоте, когда вошли Сара и Эмили, одетые в длинные фартуки, и накрыли на стол.

Воцарилось молчание.

– Ну же, джентльмены, просим к столу, – воскликнули они, пододвигая стулья. Стивена драпировали особенно широкой салфеткой; Риду было позволено позаботиться о себе самому.

Первым блюдом был простой, но идеально свежий зеленый горошек, который нужно было есть ложкой; затем, с некоторой тревогой, они подали большое овальное блюдо, еще шипящее по краям, где филе камбалы, клешни и хвосты омаров, а также кое-где огромные жирные мидии плавали в сливочном соусе. Сара наполняла тарелки, а Эмили наливала вино – золотистый рейнвейн.

Все рассмотрев, понюхав и попробовав на вкус, Стивен воскликнул:

– О, мои дорогие, какое греховное наслаждение! Что за великолепное блюдо! Милые мои, я вас сердечно поздравляю!

– В жизни ничего вкуснее не едал, – сказал Уильям Рид. – И вряд ли попробую, даже если дослужусь до адмирала флота.

– Надеюсь, вы помогали его готовить? – спросил Стивен.

– Сэр, – сказала Эмили. – Мы с Сарой все это приготовили, только Генри для нас разбил клешни тупой стороной своего ножа.

– Я очень, очень рад и доволен. Вы очень хорошие и чрезвычайно талантливые девочки. Благослови Бог вас обеих.

Чаепитие с сэром Джозефом в его очень уютном доме на Шефердс-Маркет, конечно, нельзя было сравнить с ужином в "Лозе", но оно тоже было очень приятным, хотя и по совершенно иной причине. Блейн, проходя мимо Сомерсет-Хауса[17], заглянул повидаться с тем очень ответственным человеком, который принимал и присматривал за образцами, присылаемыми для членов Королевского научного общества, – которыми были и сам Блейн, и Стивен, – и принес с собой посылку от Кристины Вуд, адресованную доктору Мэтьюрину. Это был очень аккуратно препарированный и собранный заново скелет его потто, редкого и любопытного западноафриканского зверька, номинально относящегося к числу приматов, – тихого, медлительного, безобидного и удивительно ласкового. Стивен был очень привязан к своему потто, и теперь он открыл посылку, разглядывая скелет со смесью дружеской симпатии и научного интереса, а необычная форма указательного пальца и нижней части грудной клетки снова произвели на него большое впечатление, усиленное былым чувством привязанности.

– Полагаю, вам без сахара? – спросил сэр Джозеф.

– Без сахара, благодарю вас – ответил Стивен, закрывая коробку и тут же принимая вид пристального внимания, поскольку выражение лица и поза Блейна говорили о том, что тот собирается перейти к главному вопросу. Однако, к его удивлению, сэр Джозеф продолжил притворно небрежным тоном: – Я полагаю, вы хорошо знакомы с герцогом Кларенсом, принцем Уильямом? – Стивен поклонился: он несколько раз лечил принца Уильяма, но был не из тех врачей, которые обсуждают своих пациентов. С некоторым смущением Блейн продолжил: – Я случайно встретил его сегодня утром в Адмиралтействе. Какой-то чрезвычайно неосторожный человек сообщил ему, что гидрографическое плавание под командованием капитана Обри все же состоится. Но и только: не было никаких упоминаний о чем-либо, даже отдаленно напоминающем политику. Принц, как, я полагаю, вам известно, испытывает к капитану Обри почти благоговейный трепет. Он слишком его уважает, чтобы явиться без приглашения, хотя обычно он не отличается робостью или скромностью в таких вопросах.

– Наглый, самоуверенный подонок и сквернослов, – очень тихо произнес Мэтьюрин.

–...и он был очень дружен с Нельсоном, который его ценил. Но дело вот в чем: у него есть сын.

– Видел я этих маленьких Фитц-Кларенсов: сборище невоспитанных засранцев, что довольно странно, если учесть, какая милая, жизнерадостная и по-настоящему красивая у них мать.

– Вы знакомы с миссис Джордан?

– Достаточно неплохо, и я не раз видел ее на сцене.

– Но я говорю не о них. Это мальчик от другой женщины – ребенок, которого он открыто не признает, возможно, из страха разозлить миссис Джордан. Этого сына зовут Горацио Фицрой Хэнсон. Ему лет четырнадцать-пятнадцать; у него приличные манеры, сносное образование, и я думаю, что это единственный из детей принца Уильяма, кого он действительно любит. Нужно сказать, что Горацио понятия не имеет о том, кто его настоящий отец: знакомство, пусть и довольно близкое, с Кларенсом, то есть дядей Уильямом, объясняется тем, что он был товарищем по кораблю предполагаемого отца мальчика. К сожалению, его мать была довольно неуравновешенной особой и уехала в Канаду, когда Горацио было два или три года; его воспитывал дедушка, суровый сельский священник. Все, что вы говорили о Кларенсе, – правда, и я понимаю, что ни вы, ни капитан Обри не можете его уважать, но, тем не менее, у него есть несколько достойных качеств: он привязчив, довольно щедр и добр к бывшим товарищам по плаваниям. Более того, он искренне боготворит военный флот и испытывает огромное уважение к капитану Обри. Короче говоря, он хочет, чтобы я попросил вас использовать свое влияние на Обри, чтобы зачислить мальчика к нему в мичманы на время предстоящего плавания.

– А вы можете рассказать мне больше о семье мальчика?

– Мистер Хэнсон, его официальный отец, был морским офицером; они с принцем Уильямом вместе служили в Вест-Индии. Мать Горацио жила в Кингстоне с родственниками. Они с мистером Хэнсоном были обручены, но, несмотря на это, сильно ссорились. Говорят, что их брак был более или менее незаконным. В любом случае, Хэнсон погиб на "Сераписе", а его беременная жена уехала в Англию. Я узнал об этом от трех разных людей, но ни один из них не мог рассказать последовательную или хотя бы связную историю. Я только знаю, что Кларенс ее утешил и что он убежден, что это его ребенок.

– Уверен, что Джек согласится хотя бы взглянуть на парня, пусть даже только из-за его имени[18]. Я сообщу о нем, когда буду писать ему насчет нашего путешествия; возможно, было бы лучше не упоминать об этой предполагаемой связи. Но скажите мне, имел ли тот чрезвычайно неосторожный господин, который сказал герцогу, что гидрографическое путешествие должно состояться, какие-либо основания для своего утверждения?

– О, разумеется... Извините. Я должен был сразу сказать вам об этом; в конце концов, это касается вас больше, чем кого-либо другого. В последнее время я, к сожалению, начинаю забываться. Вы же не должны обо всем сами догадываться, и кроме того, нужно сказать, что меня утомили и расстроили все эти бесконечные аргументы за и против проекта, выдвигаемые людьми, которые мало что смыслят в этом вопросе, а также неприлично продолжительные публичные разглагольствования Кларенса об этом парне. Да, да, вы туда поплывете, но я должен предупредить вас, Стивен, что теперь, когда война закончилась, во всем жесткая экономия, и вы не получите ничего подобного тому, что когда-то смогли взять с собой в Перу.

Стивен кивнул и сказал:

– Поскольку мы туда все-таки отправимся, я думаю, что должен немедленно написать капитану Обри. Его тендер "Рингл" – необычайно быстроходное судно, которое, несомненно, обгонит любой пакетбот. Я отправлю его сегодня с вечерним отливом и попрошу Джека, не теряя ни минуты, отправиться на верфь Сеппингса для необходимого ремонта. Если бы вы могли убедить своих коллег оформить эти слова в виде приказа, должным образом подписанного и скрепленного печатью, я мог бы приложить его к своему письму.

– А вы сами останетесь в Англии?

– Да, я еду навестить свою дочь, Бригиту, а также Софи Обри и ее детей.

– Пожалуйста, передайте им от меня наилучшие пожелания, но, прежде чем уехать, не могли бы вы сопроводить меня в министерство иностранных дел и казначейство для уточнения технических вопросов?

– Разумеется. Полагаю, миссис Оукс я тоже увижу. Уверен, вы ее помните?

– Конечно, и я ей очень благодарен. Она дала нам самую подробную, самую ценную информацию, какую только можно себе представить. К тому же, это необычайно, удивительно красивая женщина. Как и некоторые из моих последних приобретений, присланных одним корабельным хирургом с Сейшельских островов.

Некоторые из его жуков были действительно замечательными, но все же Мэтьюрин считал намного более красивыми свою дочь, Софи и даже ее детей, хотя они и уступали тропическим насекомым в яркой окраске. Из-за чрезвычайно затянувшихся бесед с чиновниками в Уайтхолле и других учреждениях он не смог предупредить о своем приезде и застал их совершенно неподготовленными, когда они играли во что-то вроде крикета на свежескошенном газоне возле дома.

Бригита, стоявшая у ворот, в которые должен был бить Джордж, первой увидела, что на дорожке остановилась карета и из нее кто-то вышел.

– Это же мой папа! – воскликнула она, бросила биту и помчалась по траве, как заяц, подпрыгивая от нетерпения. То, как она обняла его за шею, – без робости, без колебаний, – тронуло его до глубины души.

– Моя милая, ты стала почти хорошенькой, – нежно сказал он, опуская ее на землю, чтобы поприветствовать остальных.

– Дорогой Стивен, – сказала Софи. – я очень надеюсь, что вы удовольствуетесь яйцом, на кухне почти ничего другого нет, но зато завтра... Видите, вон идет Кларисса с одним джентльменом? Это ее муж, приходской священник в Витертоне и очень ученый человек. Они поженились в прошлом месяце. Кларисса, уверена, вы же помните мистера Мэтьюрина?

– Я очень раз вас видеть, моя дорогая, – сказал Стивен, целуя ее. – Ваш покорный слуга, сэр, и примите мои поздравления, – добавил он, пожимая руку священника. – Мои дорогие, – продолжал он. – как приятно видеть, как вы резвитесь на солнце и на такой чистой зеленой лужайке. Простите, я отлучусь на несколько минут, чтобы забрать то немногое, что, возможно, уцелело во время путешествия.

– Я понесу ваш багаж, сэр, если позволите, – сказал Джордж, находившийся в отпуске с 74-пушечного "Льва", которым командовал старый друг Джека Хинедж Дандас.

Какие прекрасные это были дни: английское лето в самом разгаре, сельская местность во всей ее прелести, в холмах достаточно ночных дождей, чтобы ручьи с форелью были чистыми и быстрыми, а в приходе Чиддингфолд трижды видели удода. В этот год было необычайно много птиц (во время гнездования погода была особенно благоприятной), и Стивен с Бригитой бродили по аккуратным сенокосным лугам, мимо колосящейся пшеницы и вдоль берегов водоемов, и он показывал ей бесчисленных насекомых и множество птиц: зимородков, оляпок, поганок и редких чирков, лысух и куропаток, а также, конечно, особо любимых им луней, ястреба-перепелятника и пустельгу, а однажды – великолепного сапсана, сокола, который без видимых усилий стремительно пролетел на небольшой высоте над их головами. Они видели зайца, двух сонь, детеныша ласки, который совершено их не боялся, и огромное количество бабочек. Он был очень рад тому, что теперь она стала гораздо более восприимчивой, хотя его дочь все еще оставалась чрезвычайно чувствительным ребенком, и он совсем не был уверен, что ей понравится охота, стрельба и рыбалка. Но до этого было еще далеко, и к тому же она должна была со временем ко всему привыкнуть, ведь все, кого она любила и уважала, были более или менее увлечены этими занятиями.

Общественная жизнь тоже была довольно приятной и совсем не утомляла. Пару раз на обед приглашали старых друзей, было несколько утренних визитов, а мистер и миссис Эндрюс приезжали на своей двуколке, чтобы провести несколько часов в великолепной библиотеке, собранной несколькими поколениями семьи Обри, в которой многие любили книги.

Хотя бывали и печальные моменты: окончание войны означало, что почти все солдаты и матросы, а также те многочисленные люди, которые обслуживали армию и флот, теперь были вынуждены искать себе занятие в мирной жизни, и, соответственно, заработная плата упала, если вообще можно было получить какую-либо работу. К тому же, в результате стремления правительства сэкономить на всем, налоги взлетели до небывалых высот: агент Джека в поместье в Милпорте в отчаянии написал, что с единственной фермы приличных размеров (триста акров), которая только-только начала давать хоть какой-то доход после осушения, пришлось заплатить 383 фунта, 11 шиллингов и 4 пенса налогов и сборов. К счастью, ни земли кузена Эдварда, ни земли Обри никогда не были огорожены, так что жители деревни и окрестные фермеры, а также их вернувшиеся с войны сыновья и младшие братья, смогли вернуться к более или менее привычному образу жизни; правда, количество дичи на землях Джека довольно заметно сократилось, но в соседнем поместье, подвергшемся строгому огораживанию, – никакой общинной земли, на которой можно было бы выпасать скот, срезать кустарник или дерн, – не осталось ни единого кролика. Кроме того, хотя хлебные законы[19] смогли удержать цену пшеницы на уровне 4 фунтов стерлингов, облагая импорт соответствующим налогом, в страну теперь легально или нелегально поступало большое количество продуктов из континентальной Европы и Америки, и фермерство стало значительно менее прибыльным. Конечно, пострадали землевладельцы, а большинство фермеров пострадали еще больше, но по-настоящему тяжело было тем мужчинам, женщинам и детям, кто жил с общинной земли, – тем, у кого после огораживания не осталось даже простого огорода.

Очевидно, что все это не происходило непосредственно в окрестностях самого Вулкомба, но зато было очень заметно на прилегающих землях, что уменьшало радость от жизни в нем.

Разумеется, как и большинство жен морских офицеров, Софи с величайшей радостью предвкушала почти неограниченное время совершенного мира и покоя в обществе своего мужа, и когда она услышала о том, что это гидрографическое плавание в самую отдаленную точку обитаемого земного шара все-таки состоится, ее охватили сильнейшая злость и обида. Стивен выдвинул робкое предположение, что это значительно повысило бы шансы Джека получить адмиральский чин, но, даже повторенный, этот довод, казалось, не принес особого эффекта.

– Полагаю, – сказал он после одной из этих бесполезных и, в сущности, даже раздражающих попыток утешения, – ведь, в конце концов, утешение подразумевает превосходство в опыте или просто в интеллекте со стороны утешителя, которое крайне расстроенный человек вряд ли примет. – сегодня после обеда я поеду в Шелмерстон.

– Не забудьте, что вечером к нам приедут Эндрюсы.

– А кто такие Эндрюсы?

– Кларисса с мужем.

– Дорогой папа! – воскликнула Бригита в своей непринужденной манере, но на английском, поскольку ирландский в доме разрешался не чаще, чем мальтийский на борту военного корабля. – Милый папа, если бы вы взялидвуколку, мы могли бы поехать вдвоем.

– Вчетвером, – заметил Джордж. – Там задние панели откидываются.

– Впятером, – воскликнули его сестры-близняшки. – Мы такие худые, что обе поместимся.

– А как же Падин? – спросила Софи, которая почти никогда не ездила на этой быстрой, лихой, высокой двуколке.

– О, ну что вы, – воскликнули они – впрочем довольно мягко, сочувствуя ее невежеству. – Он же бежит рядом с двуколкой.

– Это в карете он всегда становится сзади, – сказала Фанни. – но он бежит рядом с двуколкой.

– Разве он не самый быстрый бегун в Коннахте? – спросила Бригита.

Стивен давно поддерживал хорошие отношения со стройным и длинноногим желтоватым мерином, которого, очевидно, не беспокоили не только кобылы, но и болтливые дети, и они с удовольствием покатили вниз к побережью, а затем повернули налево по песчаным дорогам к пруду Святого Петра, где люди уже прокладывали каналы для его осушения, но где в дальнем верхнем конце плавали, бродили и ныряли доверчивые водоплавающие птицы.

– Ну, вот, – сказал Стивен, с бесконечным удовлетворением складывая подзорную трубу. – пурпурные цапли снова вывели птенцов: единственная пара во всех трех королевствах.

Мерин и дети, приученные молчать и не двигаться во время этих, как правило, коротких наблюдений, расслабились, перевели дух и громко рассмеялись в предвкушении чаепития в Шелмерстоне, до которого уже было рукой подать.

Они спокойно проехали еще километров пять, и мерин поднял голову, принюхиваясь к запаху жилища, доносившемуся с легким ветерком, и ускорил шаг; песчаные дороги остались позади, узкая тропинка (по которой ехали осторожно, и Падин вел лошадь под уздцы) вела, петляя, вниз к неудобной, усыпанной скалами бухте, на берегу которой стоял Шелмерстон, внешне ничем не примечательный порт, населенный рыбаками и моряками, каждый из которых мог в любой момент стать контрабандистом, причем очень умелым и предприимчивым, по секретному сигналу с французского судна, находящегося неподалеку (флагами днем, фонарями ночью), – порт с совершенно особенными приливами и отливами, коварной отмелью, но все же на удивление любимый теми, кто считал его своим домом. Именно в Шелмерстоне Джек Обри снарядил и укомплектовал "Сюрприз", действовавший в качестве капера, во время своего временного отстранения от службы на военном флоте, пополнив его не только матросами с военных кораблей, которые последовали за ним в его тяжелом несчастье, но и местными уроженцами, на редкость умелыми моряками, как будто созданными для частного военного судна. Они со Стивеном хорошо знали это место и его жителей, а местные дамы были особенно добры к их детям, которые тогда были гораздо меньше, так что за ними был нужен глаз да глаз, и поездка туда, даже на неделю или около того, считалась лучшим развлечением, чем вояж в Бат или Лайм.

Мерин прошествовал в знакомую конюшню, и пока Падин пытался вытащить детей из двуколки, где во время своей возни они умудрились запутаться в половинке рулона мелкоячеистой сетки, Стивен зашел в "Голову Уильяма".

– Миссис Хейк, – сказал он. – доброго вам дня, мэм. Как вы поживаете?

– О, это же доктор! – вскричала она. – Очень хорошо, сэр, спасибо, и надеюсь, вы сами в добром здравии?

– Да, благодарю вас, и я буду вам еще больше признателен, если вы накормите детей. Последние полчаса они только ссорились и ныли, но чай и эти круглые штучки со сливочным кремом помогут им стать добрее, ведь по сути своей они совсем не злые дети. Я приехал узнать, нет ли у вас каких-нибудь новостей о "Сюрпризе" и капитане Обри.

– Капитан Обри, сэр? – ответила она, и на ее побледневшем лице отразился если не настоящий ужас, то полное непонимание, смешанное с тревогой и чем-то, похожим на страдание. – "Сюрприз" и капитан Обри? – Она тяжело опустилась на стул, все еще пристально глядя на него. – Но они же были здесь сегодня утром, прихватили с собой с десяток старых товарищей по плаваниям, о, ха-ха-ха! А те еще как обрадовались, ха-ха-ха! И промчались над отмелью, когда отлив был в три четверти, а ветер был как раз попутный, чтобы отправиться на верфь Сеппингса. А вы даже и не знали. О, ха-ха-ха-ха! – Она хлопала себя по коленям и все смеялась и смеялась. – Да благословит вас Бог, сэр, и, пожалуйста, простите меня. Я сейчас же накормлю этих прожорливых детей. Пойдемте, дети, – крикнула она в сторону двери, которая вела на конюшню. – Чай будет готов сию минуту, – Потом она сказала Стивену: – И он послал молодого джентльмена на пони сказать миссис Обри, что с ним все в порядке и что завтра он должен быть дома, – Она поспешила на кухню, где было слышно, как она говорит служанкам: – А доктор мне и говорит: "Я только приехал узнать, нет ли у вас каких-нибудь новостей о "Сюрпризе" и капитане Обри", а я ему и говорю...

Стивен вышел на хорошо знакомый берег; новость о его прибытии быстро распространилась, и несколько его бывших товарищей по плаваниям, особенно те, кого он лечил, подошли пожать ему руку, пожелать доброго дня и сказать, как хорошо выглядит фрегат, даже несмотря на его израненный нос; но некоторые, даже большинство, стеснялись и этого, что его озадачило. Вскоре он пригласил пятерых или шестерых моряков, которых знал особенно хорошо, выпить с ним кружку эля; и когда они уселись в главном зале, он спросил старшего из них, бывшего квартирмейстера:

– Что у вас здесь в Шелмерстоне случилось? Я вижу, что многим из моих бывших товарищей явно не по себе.

– Что ж, сэр, – сказал Проктор. – дело вот в чем: когда война закончилась, то есть две войны, – когда вы были на "Беллоне", и эта последняя, что завершилась после Ватерлоо, – ну, вот тогда для большинства людей здесь наступили трудные времена. Ни тебе постоянных харчей, ни денег, даже небольших, что можно посылать домой. Нас всех рассчитали и отправили на берег. Чаще всего для моряка, живущего в обычном порту, это означает, что нужно найти другой корабль, и это не так сложно, когда торговля идет бойко. Но это ведь не обычный порт. С этой проклятой отмелью и чертовыми скалами сюда почти не заходят торговые суда. Когда-то это была рыбацкая деревня, но рыбная ловля пришла в упадок, и осталось всего несколько лодок. Так что вскоре мы стали чем-то вроде каперского порта; и, как вы знаете, дела у нас шли неплохо, сэр, пока были враги, на которых можно было нападать, – французы, испанцы, португальцы, иногда американцы, голландцы и суда из северных портов, вроде Папенбурга[20] и так далее. Но где они все теперь? Заключили мир.

– А разве здесь не промышляли контрабандой?

– Что ж, сэр, врать не буду, некоторые люди – хотя я никого называть не буду, – не упускали случая иногда подзаработать на контрабанде. Для этого нужно было быть чертовски хорошим моряком и уметь управлять судном в любую погоду, но, я думаю, вы прекрасно знаете, сэр, что за счет бренди кормилась половина Шелмерстона.

– Ну и?

– Ну, сэр, наклонитесь и посмотрите вон туда, немного на юго-восток.

– Куттеры?

– Да, сэр. Новенькие куттеры таможенной службы, очень хорошо укомплектованные и очень прекрасно построенные, – вон они маячат, и я не знаю, как у молодого мистера Сеппингса рука поднялась их строить. Они любое из наших судов догонят. А еще высоко на скале у них наблюдательный пост. Эти собаки получают половину от суммы штрафа и половину от товаров. Просто сердце кровью обливается, когда посмотришь на то, как они теперь шустрят.

– Вполне верю.

– Итак, видите ли, когда сегодня утром мы увидели "Сюрприз", это было похоже на... ну, не хочу показаться непочтительным, но это было просто чудо. И когда его честь взял на борт дюжину из наших, чтобы доставить судно на верфь, мы были очень рады, что после ремонта он отправится в плавание.

– А капитан Обри сказал вам, куда он направляется?

– О, да, сэр. Он сказал, что они там будут проводить съемку мыса Горн, проливов и побережья Чили, – шансов на какую-нибудь добычу мало, если только мы случайно не наткнемся на пирата. Тяжелая работа гарантирована, а вот с достойной оплатой туговато будет. Но те, кого он выбрал, были просто в восторге! Они кое-что знали об удаче капитана Обри, – мы все кое-что знаем об Счастливчике Джеке, – и если бы вы могли замолвить словечко за кого-нибудь из нас, сэр, мы были бы вам очень благодарны.

Хотя детям очень хотелось двинуться дальше, до самой верфи Сеппингса, Стивен не поддался на уговоры, и вскоре двуколка уже ползла по каменистой горной дороге из Шелмерстона.

– А вот и часовня сетиан, – сказал он, кивая в сторону белого здания с огромными блестящими латунными буквами на фасаде.

– Сет, – прочитали они. А что это за Сет? Кто это, Сет?

– Он был одним из сыновей Адама, братом Каина и Авеля.

– О, смотрите! – закричала Бригита. – Вон там, над горизонтом! Это же "Рингл" несется на всех парусах.

– Мы всех их завтра увидим, – ответил Стивен. – Чудесно!

Однако сначала им пришлось подобрать юного джентльмена с "Сюрприза", мистера Уэллса, чей пони сбросил его в глубокую канаву, выложенную камнями и окруженную кустами ежевики, а затем умчался прочь. К счастью, он был довольно низкорослым даже для юнги, и они смогли втиснуть его в двуколку, – правда, он все вокруг заляпал кровью.

Дома им пришлось менять одежду, раздевать мистера Уэллса, мазать бальзамом, свиным салом и накладывать пластыри и даже кое-где несколько швов, а потом всех, включая мистера и миссис Эндрюс, нужно было накормить. Стивен даже после морских боев не всегда так уставал, и поэтому пораньше отправился отдыхать в свою комнату.

У доктора Мэтьюрина были определенные привычки, которые у других людей он бы осудил как вредные для здоровья, отвратительные и даже аморальные, – например, курение табака и индийской конопли (или бханга), употребление алкоголя во всех его формах (от слабого эля до бренди), опиума и листьев коки, а также вдыхание веселящего газа. Но когда дело касалось его самого, то доктора это совершенно не смущало. Более того, он считал их воздействие исключительно благотворным, поскольку никогда (или очень редко) не допускал ни малейших злоупотреблений. Однако было еще одно занятие, от которого он часто отказывался как от неподобающего и к которому столь же часто возвращался, несмотря на угрызения совести. Это было ведение дневника – достаточно безобидная и даже иногда полезная привычка, но не для агента разведки. Он прекрасно понимал, что дневник может попасть в чужие руки, от него могут потребовать объяснений, даже взломать шифр, что поставит под удар его коллег, союзников и информаторов. Это, конечно, было крайне маловероятно, ведь он знал много языков и пользовался ими всеми; но даже при этом он испытывал чувство вины, когда открыл свою сумку и достал очень маленькую записную книжку, – с годами тома становились все меньше, чтобы от них можно было быстрее избавиться, а почерк все более мелким, так что немногие люди вообще смогли бы это прочесть, в то время как самому Стивену приходилось надевать сильные очки.

"После долгих размышлений", писал он,"я решил, что должен считать замечания Блейна о Горацио и его выводы конфиденциальными". И, добавив краткое описание того, что было допустимым, он отложил перо, откинулся на спинку стула и задумался о том, как ему следует подойти к этому вопросу с чисто военно-морской точки зрения. Он долго размышлял о характере Джека, о его удивительной, бесхитростной открытости и откровенности, похаживая взад и вперед и почесываясь, а потом, сказав "Полагаю, это возможно", отправился спать.

На следующее утро, которое выдалось чудесным, когда на лужайке еще искрилась роса, приехал Уильям Рид с самыми обнадеживающими новостями с верфи Сеппингса. Молодой мистер Сеппингс был в восторге от того, что диагональные распорки, установленные его отцом, так хорошо держались; днище судна, которое тщательно осмотрели на слипе во время отлива, оказалось прочным, как колокол; и он пообещал за десять рабочих дней сделать нос фрегата более прочным, чем целая колокольня. Но он настаивал на том, чтобы ни один офицер, плотник, боцман или их помощники не появлялись на борту. Он позаботится о том, чтобы обеспечить всех подходящей пищей и жильем, – в случае необходимости, для офицеров и в самом Помпи[21], – но ему и его корабелам нельзя было мешать никакими советами, какими бы добрыми ни были намерения тех, кто их давал. И если капитан Обри согласится, ему нужно будет только послать сообщение с телегой торговца рыбой, и они завтра же приступят к делу.

В это время года не было настоящей охоты, но можно было играть в крикет и рыбачить, и они провели несколько прекрасных дней за этими занятиями, потому что Стивен, наконец-то постигший принципы этой сложной игры и вспомнивший свои старые навыки в ирландском хоккее на траве, отбивал мяч по всему полю и носился между воротами, как угорелый, крича на бегу Падину (своему частому напарнику).

Однако в одну несчастливую пятницу прибыл посыльный из Портсмута, где семафором было получено сообщение о том, что капитану Обри необходимо немедленно прибыть в Лондон. Его офицеры, большинство из которых сейчас жили у него, вместе с несколькими мичманами, которым было слишком далеко до дома, и сводным братом Джека Филипом, искренне сочувствовали ему, когда они со Стивеном уезжали в почтовой карете, и заверили его, что сделают все возможное, чтобы сокрушить команду из деревни в завтрашнем матче.

Но это было уже не Адмиралтейство военного времени; там, конечно, дежурили ночные привратники, и для их приема был вызван младший чиновник, но он был вынужден сообщить, что, к величайшему сожалению, сэр Джозеф уехал за город и его не ждали раньше понедельника. Чиновник не мог утверждать наверняка, но он полагал, что вызов был связан с получением каких-то новейших карт.

– Что ж, – сказал Джек, когда они выходили из здания. – в таком неустойчивом мире, как этот, будем надеяться, что в "Блэкс" нас хотя бы накормят ужином и устроят на ночлег. Уилсон, – обратился он к привратнику. – будь добр, вызови нам экипаж. И погрузи наш багаж.

– А куда вы поедете, сэр?

– В "Блэкс", на Сент-Джеймс-стрит.

Здесь их действительно приняли, как полагается, и обещали предоставить постели, и они поспешили наверх выпить по бокалу вина, пока готовился ужин. Хотя в пятницу в клубе было довольно пусто, они встретили несколько знакомых, и прошло некоторое время, прежде чем их позвали к столику.

– Господи, как я наелся, – сказал Джек, глядя на идеально чистую тарелку, и обратился к официанту: – Чарльз, не принесешь ли ты мне немногоподжаренного сыра? Я знаю, что доктор будет есть пирожное с хересом, но я бы предпочел идеально приготовленный поджаренный сыр.

– Сделаем, сэр, – ответил Чарльз.

Не прошло и трех-четырех минут после ухода Чарльза, и Джек рассматривал графин, – не осталось ли там двух полных бокалов? – как вдруг заметил высокую, массивную фигуру: какой-то мужчина остановился совсем рядом с их столиком. Подняв глаза, он увидел ленту Ордена Подвязки, узнал характерное лицо и встал; то же сделал и Стивен.

– Капитан Обри, добрый вечер, сэр. Здравствуйте, доктор, – повернувшись обратно к Джеку, он продолжил: – Меня зовут Кларенс, сэр. Возможно, вы меня не помните, но я имел честь познакомиться с вами сразу после вашей великолепной вылазки для захвата "Дианы".

– Я прекрасно вас помню, ваше высочество.

Принц Уильям довольно смущенно рассмеялся, пока Чарльз обходил его с пирожным и поджаренным сыром.

– Представьте себе, я думал о вас только сегодня днем, – и вот вы здесь! Ха-ха! Некоторое время назад мой друг из Адмиралтейства сказал доктору Мэтьюрину, что я проявлял интерес к сыну погибшего товарища по кораблю. Я не знаю, упоминал ли об этом доктор. Его зовут Горацио...

– Лучшего имени и придумать нельзя, сэр, – сказал Джек, стоически глядя на свой поджаренный сыр, идеальная корочка которого быстро застывала.

– Горацио Хэнсон, а Хэнсон погиб на "Сераписе"... – Принц Уильям принялся довольно подробно рассказывать о том самом шторме и о своей службе с Нельсоном в Вест-Индии. Затем, опомнившись, он сказал: – Но я отрываю вас от ужина, заставляю стоять на ногах, это возмутительно, особенно в случае с таким офицером, как вы... прошу меня простить. Вы не могли бы выпить со мной кофе, когда закончите с трапезой? Вопрос не срочный.

Они сказали, что будут очень рады, и, когда он отошел на положенные три или четыре метра, снова сели. Немного поковырявшись в своем безнадежно застывшем сыре, Джек допил остатки вина и сказал:

– Есть что-то очень симпатичное в том, чтобы заботиться о сыне бывшего товарища по кораблю.

– Безусловно, вы правы.

– Но вы мне не говорили, что он тоже работает в Адмиралтействе.

– Разве?

– Впрочем, это не имеет большого значения: я скажу ему то же, что и вам, когда мы ехали от Хэслмира до Гилфорда, – что я не могу брать в такое плавание юнцов, у которых молоко на губах не обсохло. Хотя я припоминаю, – сказал Джек, помолчав. – я слышал, что он очень заботится о своих бывших матросах в Гринвиче. Ну что, пойдем?

Герцог скромно устроился в дальнем углу, и, хотя голос у него от природы был громкий, как и подобает морскому офицеру, в комнате могло бы находиться гораздо больше людей, и это не доставило бы им неудобства. Он явно нервничал, а поскольку полные люди в таких случаях потеют, его крупное лицо блестело.

– Роджер, сукин ты сын, где этот проклятый кофе? – крикнул он официанту, когда они приблизились. – Джентльмены, – Он сделал движение, как будто собирался встать. – позвольте предложить вам немного бренди. Садитесь, прошу. Роджер, тащи лучшего нантского, да поживее.

Принесли кофе, сразу за ним появился бренди, и наступила неловкая пауза. Джек, отхлебнув кофе, решил начать беседу и сказал:

– Ваше высочество, доктор Мэтьюрин говорил мне о Горацио и вашем желании отправить его в море в мичманской каюте "Сюрприза".

– Да. Я хотел бы отдать его под начало капитана, к которому я испытываю величайшее уважение, настоящего моряка.

– Вы очень добры, сэр. Но что касается мореплавания, я не думаю, что смог бы в чем-то превзойти вас самих, – Герцог выглядел чрезвычайно довольным и сделал большой глоток бренди. Джек продолжил: – Но, сэр, я сказал доктору то же, что хотел бы сказать и вам, если позволите, ведь между моряками лучше всего говорить откровенно...

– Другого я и не ожидаю, – сказал Кларенс.

– Я сказал ему, что предполагаемое плавание будет долгим и по своей природе опасным – пятьдесят и даже шестьдесят градусов южной широты, сэр, не считая всего остального, – и что в моей мичманской каюте будет несладко. У меня на борту сейчас несколько юнг, и самых нежных я собираюсь отправить по домам. Поблажек я никому делать не собираюсь. И, конечно, сначала я должен хорошенько присмотреться к нему, чтобы понять, подходим ли мы друг другу: когда речь идет об очень долгом плавании, у обеих сторон не должно быть никаких сомнений. Итак, поскольку вы, сэр, будучи моряком, проявляете столь похвальную заботу об этом мальчике, и если то, что я сказал, вас не беспокоит, могу ли я предложить вам отправить его со слугой в "Виноградную лозу" – гостиницу, где мы с Мэтьюрином часто останавливаемся, в районе "Савой".

– А почему не сюда?

– Потому что, сэр, – сказал Джек, глядя ему прямо в глаза . – это слишком общественное место: осмелюсь предположить, что здесь бывает по меньшей мере половина оппозиции, а то и больше, и несколько министров; и я не хочу, чтобы подумали, будто я каким-то образом добиваюсь благосклонности двора. При всем моем уважении, ваше высочество, я этого не делаю, самым решительным образом не делаю. Если мы с Горацио понравимся друг другу и если я сочту, что он способен совершить это плавание и , в конце концов , стать морским офицером, я возьму его с собой. Если же нет, то на свой корабль я его не возьму.

– Что ж, сэр, вы действительно откровенны, – сказал явно озадаченный Кларенс, переводя взгляд с одного на другого. Он вытер нос тыльной стороной указательного пальца , – жест, хорошо знакомый Стивену, – а затем, после недолгого молчания, продолжил: – И я благодарен вам за это. Когда бы вы хотели увидеть мальчика?

– В полтретьего в понедельник, сэр, если это будет удобно.

* * *

В понедельник, в двадцать девять минут третьего, Люси постучала в дверь их гостиной и сказала:

– Будьте любезны, сэр, внизу мужчина в черном и молодой джентльмен. Мне их проводить наверх? А, доктор, аптекарь спрашивает, не нужен ли вам еще один аспид в банке?

– Пожалуйста, веди их сюда, – ответил Джек.

– Конечно, пусть присылает, – ответил Стивен.

Посетители вошли. Джек сказал:

– Мистер Хэнсон, прошу вас, присаживайтесь, – Он обратился к солидного вида слуге: – Я, вероятно, задержу мистера Хэнсона примерно на час. Вы предпочитаете подождать в гостиной, или мне отправить его потом домой в карете или наемном экипаже?

– Я подожду, если это возможно.

Молодой человек – стройный, светловолосый, довольно симпатичный юноша лет пятнадцати, – ужасно нервничал. К тому же у него, похоже, начиналась простуда, и он наблюдал за уходом своего единственного союзника с едва скрываемой тоской. Но, собравшись с духом, он обратился к Джеку:

– Сэр, мой дядя Уильям передает вам свои наилучшие пожелания; он сказал мне, что вы очень, очень любезно согласились принять меня, чтобы решить... – Он запнулся, но затем начал снова : – ...чтобы решить, могу ли я поступить к вам в мичманы.

– Все верно, – сказал Джек как можно более приветливым тоном. – И сначала я хотел бы задать вам несколько вопросов, чтобы понять, как далеко вы продвинулись. Поскольку вы еще не были в море, я не стану утруждать вас расспросами о парусах и такелаже, но, полагаю, вы уже знаете, что математика имеет первостепенное значение для морского офицера?

– Да, сэр.

– Я уверен, что вы знаете азы арифметики, но изучали ли вы алгебру и геометрию?

– Немного, сэр. Я довольно хорошо справляюсь с квадратными уравнениями и неплохо разбираюсь в евклидовой геометрии.

– А могли бы вы дать определение гипотенузы?

– Конечно, сэр, – ответил Горацио, впервые улыбнувшись.

Джек нарисовал знакомую фигуру и сказал:

– А теперь, пожалуйста, скажите, как можно доказать, что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов двух других сторон.

Горацио знал и это, его голос звучал все яснее и увереннее, и Стивен стал терять нить разговора. Он слышал, как где-то в отдалении мальчик рассказывает о природе секансов и косекансов, тангенсов и котангенсов, синусов и тому подобного; и когда в следующий раз он прислушался, то обнаружил, что они с неподдельным оживлением беседуют об астрономии, с которой Горацио и викарий его деда, мистер Уокер, сумели познакомиться с помощью сделанного в домашних условиях прибора, достаточно мощного для наблюдения в ясную и безлунную ночь за лунами Юпитера, этими его восхитительными спутниками. Веки Стивена начали тяжелеть.

– Сэр, – мягко сказал Горацио на ухо Стивену, тронув его на плечо. – Я полагаю, капитан обращается к вам.

Стивен не был склонен врать без особых на то оснований, но ему, как и любому другому человеку, не хотелось признаваться, что он заснул, и теперь он решительно заявил, что "размышлял над некоторыми из самых спорных утверждений пифагорейцев".

– Доктор, – сказал Джек, – могу я попросить вас поговорить с мистером Хэнсоном по-французски и по-латыни? Требовать с него греческого, вероятно, было бы слишком, да и ни к чему он морскому офицеру. Вы знаете греческий, мистер Хэнсон?

– Нет, сэр, – ответил мистер Хэнсон с особенно очаровательной и счастливой улыбкой. – Только алфавит, но я собирался начать в следующем году с мистером Уокером. Греческий и даже иврит.

Пока Стивен и Хэнсон болтали по-французски и по-латыни со странным английским произношением, Джек набросал черновой вариант обещанного письма. Он почти закончил его, когда услышал, что разговор на другом конце комнаты закончился в дружеской манере.

– Ну, вот, – сказал он, вставая. – я почти закончил и допишу его, когда доктор скажет мне свое мнение. Так что, если вы хотите прогуляться полчаса, то река со всеми судами как раз неподалеку, а я перепишу все это для вашего дяди Уильяма... что это за адский шум?

Это были Сара и Эмили, которые вернулись из школы, восторгаясь своими новыми ботинками; они ворвались в комнату, поцеловали Стивена, Джека, а затем уставились на совершенно неожиданного здесь Горацио, который смотрел на них в ответ с не меньшим удивлением.

– Мои дорогие, – сказал Стивен. – это мистер Хэнсон, который, возможно, пойдет с нами в море. Мистер Хэнсон, это мои крестницы, Сара и Эмили. И поскольку у вас есть свободные полчаса, я уверен, что они покажут вам все прелести реки, с которыми они знакомы очень хорошо.

– Как они вытянулись, – сказал Джек, когда их шаги загрохотали по лестнице. – Милые девчушки. Я помню их жалкими, несчастными существами, годными только на приманку. Но мне надо поскорее закончить чистовик письма. Однако сначала скажите, что вы думаете об этом парнишке.

– Он показался мне приятным, простодушным, хорошо воспитанным юношей; его французский намного лучше среднего для Англии, а латынь вполне сносная.

– Я очень этому рад. Я скажу его дяде, что у него удивительные познания в математике, – особенно в том, что касается навигации и астрономии. У него есть задатки морского офицера. Он получает истинное удовольствие, и даже больше, от этих занятий, и я сообщу принцу, что при условии обычного денежного содержания в сотню фунтов в год и надлежащего обмундирования я был бы счастлив взять его с собой, тем более что вы сказали, что у него довольно хороший французский и сносная латынь. Но, прежде чем полностью связать себя обязательствами, я чувствую, что необходимо переговорить с его высочеством, поэтому, поскольку у меня очень мало времени, я попрошу о встрече завтра рано утром. Как вы думаете, этого будет достаточно?

– Более чем, любезный. Пока вы переписываете письмо, я узнаю, что у нас на обед.

На обед была дичь. Но еще до того, как ее начали жарить, вернулись Горацио и девочки, которые, очевидно, быстро подружились. Горацио поспешил наверх.

– Надеюсь, сэр, я не пришел ни рано и ни поздно? Мой дядя всегда говорит, что на флоте пунктуальности придется огромное значение.

– Нет, – ответил Джек. – Вы как раз вовремя. Что ж, вот письмо для вашего дяди; в нем я говорю, что, со своей точки зрения, я был бы рад видеть вас на борту, – Мальчик покраснел, и его подбородок задрожал. – Но, естественно, окончательное решение остается за ним. Если он согласится на мои условия, я предложу ему встречу при отправлении портсмутского дилижанса в субботу. Вот вам письмо. В нем также указано, что я хотел бы с ним поговорить завтра рано утром. Возможно, он отправит слугу, чтобы сообщить удобное время? А теперь поспешите, не стоит отвлекать его от обеда.

Ранним утром следующего дня в отеле "Флэдонг" Кларенс, ждавший на верхней площадке лестницы, с некоторым беспокойством заметил, что лицо капитана Обри, обычно смуглое от ветра и солнца, теперь было неприятного желтого оттенка, под глазами темные круги, а выражение, хотя и почтительное, уже не было таким дружелюбным, как вчера. Это было результатом вчерашнего долгого прощального застолья со старыми товарищами по плаваниям и неумеренного употребления вина, но герцогу такая причина не пришла в голову, ведь для него Джек Обри был не только одним из самых успешных боевых капитанов, но и воплощением добродетели.

– Прошу вас, входите и присаживайтесь, – сказал он, а затем, помолчав, добавил: – Не могу передать, как мне понравилось ваше письмо, но могу я спросить, согласны ли вы взять его с собой?

– Что ж, сэр, он показался мне очень хорошим юношей, и я был бы счастлив взять его на борт, но при условии, что с ним будут обращаться как с обычным мичманом. Я бы не хотел, чтобы во время прибытия на корабль его бы сопровождал кто-либо из командного состава флота, – Кларенс уже давно имел адмиральский чин. – Это могло бы создать видимость фаворитизма, что весьма не приветствуется в компании молодых людей, которые обычно не имеют больших связей и достаточно средств, и, вероятно, привело бы к тому, что такой привилегированный молодой человек – особенно если он впервые отправляется в плавание, – станет изгоем. И хотя есть несколько выдающихся исключений, – Он поклонился. – я очень редко встречал, чтобы мичман с такими прекрасными связями становился хорошим офицером. И должен заметить, что я самым решительным образом предостерег бы его от малейшего упоминания о своих влиятельных друзьях или родственниках.

– Полностью с вами согласен, сэр, – ответил Кларенс. – Я сам очень сильно ощущал на себе влияние этого, и много-много раз говорил себе, что никогда бы не получил бы чин капитана, не будь я сыном короля Георга.

– О, сэр, я уверен, что вы этого заслужили, – сказал Джек в ответ на необычайно трогательный взгляд. – Однажды мы стояли бок о бок с "Пегасом" в Вест-Индии, и я никогда не видел фрегата в лучшем состоянии.

– Ну, что вы, – сказал Кларенс, явно польщенный. – очень любезно с вашей стороны так говорить, честное слово. Может быть, заказать кофе?

– Вынужден отказаться, спасибо.

Кларенс поднял голову, прислушиваясь.

– Я думаю, это наш юноша на лестнице, – сказал он. – Если это ваше единственное условие, я принимаю его полностью, от всего сердца, – Он пожал Джеку руку и открыл дверь. – Входи, Горацио, – позвал он. – Мы обо всем договорились, и капитан Обри будет так добр, что возьмет тебя на борт "Сюрприза".

– О, спасибо вам, сэр, огромное спасибо, – воскликнул растроганный парнишка. – Я уверен, что мой дорогой дядя, должно быть, был очень рад это услышать.

Он определенно выглядел очень счастливым, хотя и странно растроганным, когда привел Горацио к "Белой лошади" в сопровождении носильщика, который, согнувшись, нес новый морской сундук.

– Я так рад вас видеть, Обри, – сказал он. – Очень рад, что перечитал ваше письмо еще раз, вы все превосходно изложили, и, конечно, я согласен со всем, что вы сказали. Лучше не скажешь. Доктор, я ваш покорный слуга. И, уверяю вас, я вам чрезвычайно признателен... но, прошу, простите меня, мне нужно бежать. На другой стороне меня ждет Морнингтон, и я совершенно не выношу расставаний.

С этими словами он, еще раз пожав Джеку руку, действительно буквально убежал прочь, проталкиваясь сквозь толпу. Горацио выглядел слегка озадаченным, но в этот момент Джек крикнул:

– А, мистер Дэниел! Вот и вы, доброе утро. У нас четыре места в экипаже, так что грузите ваш сундук в багажное отделение и залезайте внутрь. Но сначала позвольте мне представить вам мистера Хэнсона, который присоединяется к вашей каюте, – Молодые люди пожали друг другу руки. – Он первый раз выйдет в море, но уже хорошо знает математику, и я надеюсь, вы с ним поладите.

Люди забирались внутрь и заползали, как пауки, на крышу дилижанса; друзья обнимались, некоторые громко прощались; и еще гораздо более громкий голос крикнул: "Дьявол вас раздери, прочь с дороги, чертовы рогоносцы", и Кларенс протиснулся сквозь толпу, поднялся по ступенькам и сказал: "Да благословит тебя Бог, Горацио", склонился над ним, вложил что-то ему в руку и попятился, бормоча Джеку что-то вроде "забыл... подарок... спасибо..." И больно было видеть, как по этому большому, бледному, голому лицу текли слезы.

– Поехали, – крикнул возница, и через мгновение этот громоздкий экипаж двинулся, внося свой вклад в общий грохот уличного движения утром в субботу, исключительно шумную и многолюдную субботу, так что до тех пор, пока карета не покатила по недавно выровненной и сравнительно тихой дороге через Патни-Хит, никто не разговаривал. Горацио, растроганный до глубины души, не говорил ничего, кроме "Да, сэр" или "Нет, сэр". Но вот, во время этой спокойной поездки, когда в и так довольно тихих разговорах возник перерыв, откуда-то донесся звонкий колокольчик, пробивший одиннадцать, и Горацио с изумлением уставился на сверток, который дядя Уильям сунул ему в руки. В наступившей тишине собственный репетир Стивена на брелоке издал похожий, но едва слышный звон.

– Я полагаю, сэр, – сказал он, вынимая часы. – что у вас почти такой же механизм, как у меня. Давайте их сравним?

У обоих действительно были репетиры работы Брегета, удивительно точные и чрезвычайно прочные, – часы были у Стивена (пережившие конфискацию в плену и возвращенные владельцу) бессчетное количество лет, и их тихий звук сопровождал его в течение многих бессонных ночей.

– Когда мы сядем за наш обед, – сказал он. – который, даст Бог, состоится в Гилфорде, я покажу вам, как их можно настроить на быстрый и медленный, громкий или тихий звон, количество повторений и будильник. Это по-настоящему чудесные маленькие приборы.

– Да, конечно, сэр, – сказал Горацио и смотрел на элегантный циферблат и ползущие по нему стрелки почти всю дорогу до Гилфорда, лишь время от времени отрываясь, чтобы задать Дэниелу, чью доброту он сразу почувствовал, вопросы о морской жизни.

– Значит, на самом деле я вовсе не мичман? – спросил он, когда остальные были заняты разговором.

– Нет. Поскольку вы поступаете на борт фрегата, где мало места, вы будете зачислены в мичманскую каюту, и, поскольку вы уже довольно взрослый, к вам не будут относиться как к юнге, хотя это ваше первое плавание; но в книгах "Сюрприза" вы будете числиться добровольцем первого класса, и вы не станете полноценным мичманом до тех пор, пока капитан не повысит вас в звании. Тем не менее, вы носите форму мичмана и находитесь на шканцах; вы, конечно, только первое звено в прогрессии, но все же вы ее часть, и это самое замечательное.

Прогрессии, арифметические, геометрические или любые другие, как правило, бывают очень длинными; и что касается эмоционально вымотанного Горацио Хэнсона, то этот первый урок в его обучении показался бы почти вечным, если бы не регулярные ободряющие звуки часов на его груди. Джек попросил кучера остановиться в "Лани", где они немного перекусили, а затем погрузились со своими морскими сундуками и другим багажом в две местные почтовые кареты и отправились в последний перегон до Вулкомба.

Это действительно было долгое и утомительное путешествие для Горацио, державшее его в постоянном нервном напряжении, и в его конце он был представлен семье капитана и большому количеству своих будущих товарищей по кораблю, некоторые из которых, как штурман, казались невероятно старыми, а другие были из его коллег-мичманов. Стали испытанием и ужин, и длинные незнакомые коридоры, и огромная чужая спальня, где он сомневался, можно ли воспользоваться ночным горшком.

Но долгий ночной сон может творить чудеса, как и обильный завтрак в компании, в основном, моряков, большинство из которых были довольно приветливы, и, в любом случае, никто не задавался. Непринужденность и спокойная уверенность дочерей капитана, а также свободная манера, с которой юный Джордж ходил к буфету и обратно, угощаясь невероятным количеством блюд, произвели на него глубокое впечатление, хотя и не такое, как подробный рассказ мистера Хьюэлла о том, как команда поместья наголову разгромила сборную деревни, несмотря на присутствие в ней пастора, опередив их на восемнадцать очков.

Но даже эта удивительная история была полностью перечеркнута появлением Хардинга со словами "Сэр, мы на плаву!", из которых капитан Обри и все его офицеры мгновенно поняли, что мистер Сеппингс закончил работу намного раньше обещанного срока, фрегат стоит на якоре в фарватере, плавучие краны готовы ставить мачты, а боцману не терпится скорее начать натягивать такелаж.

Эти слова высвободили необычайное количество энергии среди моряков, хотя и вызвали достойно сдерживаемое горе у Софи, менее достойно скрываемое огорчение – у ее детей, а разрыдавшуюся Бригиту пришлось вывести из комнаты. Хотя это и расстроило мужчин, но не замедлило их движения, чрезвычайно быстрого и скоординированного: некоторые направились, действуя скорее инстинктивно, чем следуя приказам, в назначенные им места со всей скоростью, на которую были способны лошади, колесные экипажи или простые ноги; другие, на самых быстрых лошадях, направились в Портсмут, чтобы подготовить обычно медлительных местных жителей к погрузке запасов: пороха и дроби, соленой говядины и свинины, пива, сухарей, рома, необходимой воды, нескольких погонных километров тросов и снастей и квадратных километров парусины, запасов плотника и боцмана, – всех тех бесчисленных предметов, которые требовались и сравнительно небольшому военному кораблю для длительного плавания, ведь даже обычного слабительного из ревеня было целых семь бочонков.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В четыре склянки на утренней вахте капитан Обри в брезентовой куртке, с длинными светлыми волосами, еще не расчесанными и развевающимися на ветру, вышел на палубу, взглянул на серое, залитое дождем небо, увидел, как высокая клубящаяся волна разбивается о правую скулу фрегата, увернулся от, по крайней мере, некоторых брызг, летевших над палубой, и сказал:

– Доброе утро, мистер Сомерс. Полагаю, сегодня мы можем обойтись без церемонии мытья палубы. Небеса об этом позаботились вместо нас.

– Доброе утро, сэр, – сказал второй лейтенант. – Да, сэр, – И, повышая голос, крикнул в сторону носа: – Эй, там, убрать швабры.

Обернувшись, Джек увидел стройную, улыбающуюся, промокшую фигуру, которая отдавала ему честь.

– Мистер Хэнсон, как ваши дела? Наденьте шляпу. Вы поправились?

– Да, сэр, вполне.

– Рад это слышать. Я думаю, что пик шторма уже позади: видите светлеющее небо в двух румбах на правой скуле? И если вы будете чувствовать себя достаточно хорошо перед смотром, мы могли бы попробовать подняться на бизань-мачту.

– О, да, сэр, если позволите.

Джек, наскоро вытершись полотенцем, вернулся в свою еще теплую койку и удобно улегся там, убаюкиваемый мерным плеском огромных масс воды, обрушивавшихся на правый борт. "Сюрприз" теперь шел на юго-запад, круто к ветру под зарифленными марселями, при сильном, но неустойчивом и, вероятно, затихающем западном ветре; наконец-то после многих дней изнурительного плавания они вышли из пролива, и с подветренной стороны у них больше не было Уэсана и тех ужасных рифов, которые он так хорошо изучил во время блокады Бреста, и, если не считать удара молнии или столкновения с каким-нибудь беспечным торговым судном, им нечего было особенно бояться, пока они не окажутся у мыса Ортегаль[22], где он, будучи еще мичманом, едва не утонул на "Латоне", 38 орудий. Однако с подветренной стороны оставались сотни и сотни километров, и с этими успокаивающими мыслями, под шум волн, он снова задремал и окончательно проснулся около семи склянок, глядя на яркий свет дня, утихшее море и недовольное лицо Киллика, своего стюарда, принесшего горячую воду для бритья. На этот раз у Киллика не было никаких плохих новостей, которые он мог бы сообщить, что, вероятно, объясняло его особенно угрюмое бурчание в ответ на приветствие Джека; хотя, поразмыслив, он вспомнил, что доктор упал со своей койки во время ночной вахты, и мистер Вэнтедж так крепко его привязал, что он непременно опоздает к завтраку.

На обильный, сытный завтрак, восхитительные ароматы которого разносились по всей капитанской каюте, пока Джек брился в кормовой галерее, расположенной совсем рядом, он часто приглашал одного из офицеров, несших утреннюю вахту, но сегодня, ввиду очень тяжелой ночи, которую они провели, и учитывая раздраженное настроение Стивена из-за того, что он был так сильно связан, – семь двойных оборотов, так что он и вздохнуть толком не мог, – он решил, что им лучше поесть вдвоем.

Так они и сделали, и традиционные яйца с беконом, тосты с джемом Софи и, главное, кофе, который они пили чашку за чашкой, оказали свое умиротворяющее влияние, и доктор Мэтьюрин даже сказал:

– Прежде чем совершить обход, я, пожалуй, побреюсь.

Капитану Обри пришло в голову несколько остроумных ответов, но, памятуя о неустойчивом настроении своего друга, он не рискнул произнести ни один из них, а только спросил:

– А что вы думаете о теперешнем состоянии молодого Хэнсона? Прошлой ночью он достойно выстоял свою вахту.

– Хэнсон? А, да, Хэнсон... он быстро пошел на поправку, как обычно бывает с молодыми людьми. Я во многом приписываю это своей ялапе из Вера-Крус; большинство пациентов в лазарете принимали различные сорта ревеня, – из Алеппо, Смирны, России, а также из Банбери, и, возможно, с полдюжины из них все еще находятся в плачевном состоянии.

– Но вы же не проводите эксперименты на пациентах, Стивен? – вскричал Джек.

– Конечно, я так и делаю, – точно так же, как вы экспериментируете с различными парусами или их расположением, чтобы понять, что лучше всего подходит для корабля. Ведь на носу у корабля не написано "три бизань-марселя и гафель", а у моих пациентов на лбу не вытатуировано "рвотный корень". Само собой, я провожу эксперименты. А как же иначе, – Он действительно экспериментировал, ведь разные конституции больных требовали разных лекарств, но во время этой жестокой вспышки дизентерии (часть солонины, поданной в первый день, уже четырежды пересекала Атлантику, с длительной остановкой в Кингстоне, на Ямайке) руководствовался принципом лечения подобного подобным, тщательно отмечая различные результаты, и с тревогой наблюдал за ужасающе быстрым уменьшением своих запасов, – в какой-то момент, еще до того, как они перестали находить лотом дно, три четверти экипажа "Сюрприза" чувствовали себя так плохо, что неспособны были выполнять свои обязанности, но охотно поглощали огромные дозы ревеня. – Но что касается юного Хэнсона, который мне симпатичен и за которого, могу сказать, я испытываю определенную ответственность, то он был готов к службе уже три дня назад.

– Рад это слышать, – ответил Джек.

Позже в тот же день, после утренней бумажной работы с секретарем и казначеем и обеда, он прохаживался по шканцам с чашкой кофе в руке. Стало намного светлее и теплее; облака все еще неслись с запада, но ветер стих, так что "Сюрприз" теперь нес нижние паруса.

В пять склянок бросили лаг.

– Восемь узлов и одна сажень, сэр, с вашего позволения, – сказал мичман Шеферд Хьюэллу, вахтенному офицеру. Хьюэлл повернулся к Джеку, снял шляпу и доложил:

– Восемь узлов и одна сажень, сэр, если угодно.

– Спасибо, мистер Хьюэлл, – сказал Джек и взглянул вверх, на видимо наклоненные в подветренную сторону мачты. – Я думаю, мы можем привестись к ветру на полтора румба.

– Есть на полтора румба, сэр, – сказал Хьюэлл и повторил приказ старшине рулевых у штурвала.

Джек подошел к поручням и посмотрел вниз, на шкафут корабля. Там он увидел то, что и ожидал: несколько юных мичманов постигали тонкости своего ремесла – лонга-сплесни у подветренного борта, сложную систему оплетки концов снастей у наветренного, а прямо под ним Горацио Хэнсону показывал некоторые элементарные узлы – шкотовые, беседочные, стопорные и выбленочные – Джо Плейс, его недавно назначенный морской папаша, ужасно словоохотливый и любящий поучать, хотя и добродушный.

– Мистер Хэнсон, – позвал он.

– Сэр? – воскликнул Горацио, роняя свайку и подбегая к ступенькам.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Джек, внимательно глядя на него.

– Очень хорошо, сэр, спасибо. Просто прекрасно, – ответил он, выпрямившись и заложив руки за спину.

– Надеюсь, вы помните о том, что юнга, впервые отправившийся в плавание, должен "слушать и помалкивать", – продолжал Джек доверительным тоном.

– О, да, сэр, – ответил Горацио, покраснев. – Но, сэр, вы ведь также говорили, что я не должен мириться с откровенной грубостью.

– Может, и говорил.

– Поэтому, когда товарищ по каюте назвал меня прагматичным ублюдком, я подумал, что это как раз тот случай.

– Не вышестоящий офицер? Всего лишь ваш коллега по каюте?

– Да, сэр.

– Тогда, конечно, вы не должны были оставлять это без ответа. Покажите ваши руки. Переверните, – Должно быть, этот удар левой был очень сильным, потому что кожа была рассечена. Джек покачал головой. – Нет, нет, так не пойдет. Я сомневаюсь, что кто-нибудь еще в каюте мичманов снова заговорит с вами в подобном тоне, – в целом, все они джентльмены; но если это случится, вы должны сказать: "Третируйте меня, сколько угодно: капитан запретил мне отвечать".

– Да, сэр, – ответил юноша с должным почтением, но с полным отсутствием уверенности в голосе.

– Ну, а теперь, поскольку корабль не то чтобы сильно качает, – Верхушки мачт в настоящее время описывали дугу не более чем в сорок градусов. – возможно, мы могли бы подняться на крюйс-салинг. Помните, что я вам говорил: держаться обеими руками и не смотреть вниз?

– Да, сэр, конечно.

– Тогда вперед, поднимайтесь, а я за вами.

Хэнсон побежал на корму, ухватился за поручень и, перемахнув через борт, протиснулся между третьими и четвертыми бизань-вантами, перебрался на внешнюю сторону, ухватился за выбленки, которые горизонтально пересекали ванты, и, поднявшись по ним немного, остановился в ожидании.

Мгновение спустя он почувствовал, как вся масса такелажа натянулась, приняв на себя вес капитана, а затем его сильные руки обхватили его лодыжки, поочередно поднимая его ноги все выше и выше.

– Смотрите не вниз, – сказал Джек. – а ровно, прямо на мачту. Как раз перед гафелем будет блок.

– Я вижу его, сэр.

– С его помощью грот-марса-брас правого борта опускается прямо на палубу; когда будете рядом с ним, слегка потяните, и вы почувствуете, как брас отреагирует.

Так и случилось: брас с готовностью качнулся. Но теперь они были уже близко к нижней части марса, той широкой платформы в верхней части мачты, на которой располагалась стеньга и соответствующий ей набор вант, поддерживаемые салингом и возвышавшиеся до брам-стеньги и крюйс-брам-салинга. Когда они оказались прямо под марсом, Джек втолкнул Хэнсона через марсовую дыру, а сам ухватился за путенс-ванты и перелез через край платформы, чтобы присоединиться к нему.

– Первые семь раз вы всегда должны пролезать через эту дыру, – сказал он. – Конечно, это выглядит не очень изящно, но первые семь раз – это закон. Вы очень скоро привыкнете подниматься на мачты, и после этих семи священных подъемов вы будете пользоваться путенс-вантами, даже не задумываясь об этом. А теперь позвольте мне показать вам, что находится на марсе... – Он перечислил все, начиная с шлагтова и заканчивая эзельгофтом и лонга-салингами.

Плавания Джека редко были подходящими для первого выхода в море; но некоторые юнги все же поднимались на борт благодаря высокому авторитету их отцов или убедительным просьбам старых товарищей по кораблю, и Джек всегда сначала сам поднимался с ними на мачты. Это помогало установить дружеские отношения с юнгой и многое говорило Джеку о нем самом. Кроме того, это делало возможным обычный человеческий разговор, что было очень редким явлением среди тех, кто так далеко отстоял друг на друга на служебной лестнице.

Некоторое время они сидели на марсе, устроившись на сложенных лиселях, пока Джек объяснял различные части бегущего такелажа, а Горацио с нескрываемым удивлением и восхищением смотрел на огромное, но строго упорядоченное устройство военного корабля, его необычайную красоту и еще более красивое окружающее море.

– Боюсь, вы испачкали брюки кровью с костяшек пальцев, – заметил Джек после одной паузы.

– О, мне очень жаль, сэр, – воскликнул в ужасе юнга. – Вы правы, так и есть. Прошу прощения, сэр. Я оберну руку носовым платком.

– Что касаетсякрови, – сказал Джек со знающим видом. – то лучше всего ее отмывает холодная вода. Просто замочите одежду на ночь в холодной воде, и утром пятно исчезнет. Но расскажите-ка мне о боксе. Вы же им занимались?

– Ну, только немного, сэр. Я почти не ходил в школу, но мы с мальчиками, которых мистер Уокер или дедушка готовили к первому причастию, обычно после этого спарринговали в амбаре.

– Вы надевали перчатки?

– Нет, сэр, только рукавицы. Но у нас был сын кучера, чей дядя, в прошлом настоящий боксер, содержал гостиницу в Кламптоне, и он многому его научил. И вот у него были перчатки, и он учил меня.

– Что ж, хорошо, – сказал Джек. – Когда я был юнгой на линейном корабле, где нас было очень много, мы устраивали поединки и проводили турниры с другими кораблям эскадры. То же самое делали и матросы.

– Должно быть, это было очень интересно.

– Да, довольно увлекательно. Может, мы тоже что-нибудь такое организуем... сколько вы весите?

– Примерно килограмм пятьдесят, сэр.

– Посмотрим, что можно сделать. Как вы, не устали подниматься сюда?

– Совсем нет, сэр.

– Тогда давайте поднимемся на салинг. Вы же не боитесь высоты?

– О, нет, сэр, совершенно не боюсь.

Джек развернул его, поставил на нужное место, следя, чтобы он крепко держался обеими руками, и еще раз крикнул: "Вперед, поднимайтесь". Они быстро поднялись по сужающейся лестнице, и ванты были уже так близко, что Джек перемахнул на те, что были с левого борта, поднялся на салинг и подал юнге руку, чтобы тот забрался туда же с другой стороны. И там они уселись, по обе стороны мачты, держась за нее одной рукой. Здесь казалось, что они поднялись намного выше, море простиралось почти бесконечно, а небо выглядело невообразимо огромным; Горацио открыл было рот, чтобы восхититься неземной красотой корабля и моря, но вспомнил слова "слушать и помалкивать" и снова закрыл его.

– Если ветер зайдет еще немного с кормы, – сказал Джек. – вы можете увидеть, как ставят лисели. Теперь, как только я окажусь под вами, держитесь обеими руками, свесьте ноги, и я буду их направлять.

Они спустились вниз, и на палубе Джек сказал:

– У вас неплохо получилось. В следующий раз вам следует подняться на мачту с кем-нибудь из своих коллег, – скажем, с мистером Дэниелом, – и уже через неделю это будет легче легкого.

– Сэр, огромное вам спасибо за то, что взяли меня с собой. Я никогда в жизни не видел ничего прекраснее. Будь моя воля, я бы весь день там просидел.

Он пожалел, что сказал эти последние слова с энтузиазмом, неуместным в беседе с капитаном, но едва он их произнес, как раздался оглушительный крик впередсмотрящего на фор-марса-рее, бывшего (и очень увлеченного) китобоя.

– Вижу фонтан! О, вижу фонтан! Три румба справа по носу. Прошу прощения, сэр, – добавил он тише, потому что на военном флоте такие выкрики были не приняты.

И действительно, они увидели огромный темный всплеск на гладкой поверхности моря, а затем и струи: не один, а целых шесть китов, один за другим, всплывали, выбрасывали фонтаны и ныряли, а команда "Сюрприза" приветствовала их восторженными криками.

– Какие киты, Рейнольдс? – спросил Джек.

– О, настоящие киты, сэр, самые настоящие, ха-ха-ха!

– А почему их называют "настоящимикитами"? – спросил Уильям Сэлмон, помощник штурмана, когда мичманская каюта села обедать. Теперь, когда Джек избавился от нескольких наименее способных мичманов, их стало меньше.

– Потому, что они во всех отношениях лучшие, – ответил Адамс, секретарь капитана Обри. – Они водятся в нужном месте – у берегов Гренландии или в заливе, у них самый лучший китовый ус, безусловно, самый дорогой на рынке, и удобное количество ворвани – шесть или семь тонн. И ведут они себя правильно: двигаются медленно, не мечутся, как этот финвал, и не звереют, как кашалоты, которые крушат лодки направо и налево. В общем, очень подходящее у них название

– Да, это верно, – сказали мичманы, с нетерпением глядя на пудинг, который внесли в дверь, – прекрасный большой пудинг с изюмом. Официально – и фактически, когда припасов не хватало, – мичманы ели ту же пищу, что и матросы, но, поскольку их капитан настаивал на довольно значительном довольствии, мичманы "Сюрприза" питались гораздо лучше, имея возможность взять свои личные запасы, птицу и даже небольшое количество вина, которым завершилась эта трапеза.

– За легкое и благополучное плавание, – сказал Дэниел, поднимая свой бокал.

– За легкое и благополучное плавание, – повторили остальные.

В каком-то смысле оно и было легким и благополучным, потому что, хотя бриз стал таким слабым, что судно едва ли проходило больше ста пятидесяти километров от полудня до полудня (расстояние, очень точно измеренное Дэниелом и Хэнсоном), он был постоянно попутным, а море оставалось спокойным, так что палуба почти не двигалась, что превращало артиллерийскую стрельбу в редкостное наслаждение. Благодаря своему богатому запасу пороха и ядер (все это предстояло пополнить на Мадейре), Джек постоянно проводил учебные стрельбы, и теперь, с полдюжины раз выкатив пушки и вкатив их обратно для разминки, каждый расчет испытывал живейшее удовлетворение, уничтожая множество пустых бочек, отбуксированных иногда на значительное расстояние. Затем последовала отработка бортовых залпов, и это были не простые учения без выстрелов, а оглушительный грохот боя, вспышки огня, визг канатов, опасная отдача каждого орудия, пьянящий запах порохового дыма на палубах. Фрегат шел под боевыми марселями, сквозь созданное огнем орудий облако дыма, которое ветер относил назад, на палубу, где его освещали вспышки новых выстрелов, и слышался оглушительный, почти непрерывный грохот, когда стрельба, начинаясь от переднего орудия правого борта, шла вдоль всего борта. Казалось, что "Сюрприз" ведет ужасную битву сам с собой: обнаженные до пояса матросы, повязав головы платками, невероятно серьезные, с чрезвычайным рвением сдерживали отдачу орудий, пробанивали стволы, заряжали и с грохотом подкатывали тонну металла обратно к борту, и командир расчета снова прицеливался, а подносчики пороха со всех ног бежали за новыми картузами в пороховой погреб и обратно, пока палуба дрожала, а туго натянутые ванты вибрировали.

– Прекратить огонь, – крикнул Джек, когда последнее орудие откатилось от борта. – Пробанить, зарядить и накатить. Передохните, пока мишень отбуксируют подальше, а потом давайте дадим три быстрых залпа.

Матросы выпрямлялись и переводили дух, улыбались друг другу, вытирали лбы, – их бледные тела блестели от пота, – и большинство подходило к бочонку с водой, чтобы сделать большой глоток.

Когда все было готово, орудия перезаряжены и выкачены в порты, Джек голосом, учитывавшим временную глухоту всей команды, скомандовал:

– Цель на месте. С носа на корму, стрелять по готовности.

Он уже держал в руке часы, и большинство матросов знали, что это значит. Переднее орудие выстрелило на удивление быстро, и за ним прозвучал последовательный бортовой залп остальных орудий, который был дан с невероятным рвением, поскольку все его старые товарищи по плаваниям знали, какое значение он придавал очень быстрой и точной стрельбе. "Если корабль может дать три бортовых залпа за пять минут, то против него не устоит ни один враг", повторял он много-много раз, и в прошлом не раз доказал это на деле.

Цель исчезла в пене еще до окончания первого залпа, но рвение матросов не ослабло, они работали, как дьяволы, и два других бортовых залпа крушили обломки, пока не прогремел выстрел последнего орудия и над потрясенным морем не воцарилась тишина.

– Что ж, товарищи, – сказал Джек. – это было довольно неплохо: я не думаю, что в море найдется много кораблей, способных стрелять быстрее; но к тому времени, когда мы доберемся до Фритауна, я думаю, мы сможем добиться большего успеха.

Матросы "Сюрприза" выглядели немного разочарованными, но никто из по-настоящему опытных командиров расчетов не ожидал ничего другого; и даже самые недалекие из немногих новичков видели, что третье и пятое орудия нарушали четкую последовательность бортового залпа.

– Тем не менее, это было довольно неплохо для неоднородной команды, – сказал Джек, входя в большую каюту. – Но вот что я вам скажу, Стивен: ветер вот-вот переменится, – Он постучал по барометру. – Да, и еще до наступления темноты. Войдите.

– Прошу прощения, сэр, – сказал Уэллс, низенький мичман. – но мистер Хардинг, заступивший на вахту, сообщает, что "Рингл" находится в поле зрения и идет под всеми парусами, держа курс на восток-северо-восток.

– Спасибо, мистер Уэллс. Да, мистер Адамс, что у вас?

– Если угодно, вычисления молодых джентльменов, сэр. Штурман попросил меня отнести их вам, так как я направлялся на корму. Ему снова пришлось бежать в отхожее место.

Стивен покачал головой: мистер Вудбайн был одним из самых сложных его пациентов. Была ли какая-то скрытая причина, ухудшавшая его состояние? Пациенты были либо невыносимо болтливы по поводу своих симптомов, либо отмалчивались, даже скрытничали, как будто подозревали врача в попытке заманить их в ловушку – возможно, даже заставить делать операцию. Когда он покончил с этими размышлениями, его внимание привлекла партитура прелюдии и фуги в ре-минор для скрипки и виолончели, которую он сочинил некоторое время назад и старательно переписал, пользуясь штилем.

Джек, разбиравший работы юных джентльменов, – их расчеты положения корабля по полуденному наблюдению за солнцем и несколько других вычислений, – поймал взгляд Стивена и сказал:

– Я пытался освоить первую страницу прелюдии, но, Боже мой, Стивен, как огрубели мои пальцы! Я почти не вынимал скрипку из футляра с тех пор, как земля скрылась за горизонтом, и теперь на большинстве нот я фальшивлю, едва ворочая смычком.

– Да, мы уже давно не играли, даже очень давно.

Джек, согласившись с ним, сказал:

– Но вот это доставит вам удовольствие, – И он протянул два листочка, на обоих были аккуратно расставлены цифры, и результаты отличались всего на несколько секунд. – Одно принадлежит Джону Дэниелу, как и следовало ожидать от такого знатока математики, но другое выполнено юным Хэнсоном, и я уверен, что он не списывал. Каким, должно быть, выдающимся человеком был этот мистер Уокер, наставник мальчика, если он научил его так точно определять высоту, хотя, надо сказать, герцог действительно снабдил его великолепным хронометром. Согласно их измерениям, мы сейчас в неделе плавания от Мадейры, и если ветер сохранится, – а я в это верю, или, скорее, я на это надеюсь, – сказал он, коснувшись деревянного подлокотника своего кресла. – мы сможем сказать, что первый этап мы прошли за относительно короткое время, несмотря на крайне малообещающий старт.

Ветер был действительно благоприятный, обычно дул в корму с правого борта, – так же стабильно, как и пассат, – что позволяло "Сюрпризу" нести великолепную громаду парусов, включая лисели и трюмсели, и морская вода струилась вдоль борта, так что настроение у команды были приподнятое, и во время последней собачьей вахты матросы пели и танцевали на баке под звуки флейты, барабана и маленькой арфы, так что это было похоже на Варфоломеевскую ярмарку[23], только звучало более гармонично.

Как раз в один такой вечер, когда они были в нескольких днях пути от Мадейры, Джек Обри уселся за стол, чтобы продолжить свое письмо Софи и, возможно, даже закончить его, чтобы отправить всю необходимую почту со следующим пакетботом."Это действительно настоящее плавание под парусами", писал он,"плавание при самом благоприятном ветре на корабле, который ты любишь, и с командой, большинство из которой ты знаешь уже давно, и почти все они отличные моряки". Здесь он взял новый лист и продолжил:"Мне кажется, что говорить об этом крайне неблагодарно, но некоторым из нас не хватает этой постоянной бдительности, этого ястребиного взгляда на горизонт с подветренной стороны в поисках паруса, который может оказаться врагом или, хвала небесам, законной добычей. И все же, конечно, сейчас мирное время, а мирное время при мягкой, благоприятной погоде иногда может показаться неблагодарному моряку довольно скучным". Но, прервавшись, чтобы поточить перо, – у него был маленький перочинный ножик, острый как бритва, которым он также обрезал перья, – он более критично перечитал эти последние слова, скомкал бумагу и взял другой лист."Правда, даже с некоторыми из наших довольно старых товарищей по кораблю иногда бывает немного трудно", продолжал он,"Твой любимый Неуклюжий Дэвис может быть просто невыносим, если его обидит кто-то из новых матросов, но в абордажной команде или при вылазке на берег он стоит свой вес в золоте, каким бы недалеким он ни был. Его огромный рост, устрашающая сила и подвижность, ужасающая бледность лица и пена у рта, когда он в ярости, – все это делает его самым страшным противником. То, что Стивен называет яростью берсерка, буквально расчищает перед ним палубу вражеского корабля. Он ведь еще и завывает. Но у него есть и другие достоинства: он очень полезен не только тогда, когда вам не хватает матросов, чтобы поднять или заменить мачту, но и во внезапных опасных ситуациях. Ты помнишь того крайне застенчивого юношу, Горацио Хэнсона, к которому ты была так добра в Вулкомбе? Он подает большие надежды как штурман, но он пока не очень-то умеет лазить по мачтам, и странно было бы ожидать иного. И вот он как-то умудрился запутаться, слезая с какой-то невероятной высоты, – с бом-брам-рея или чего-то в этом роде. Дэвис увидел это и, оттолкнув в сторону Джо Плейса, – а Джо морской папаша мальчика, – тут же взлетел на мачту, схватил парня за ногу и буквально принес его вверх ногами на марс, где он был в безопасности, и там оставил его, сердито ворча..."Он прервался.

– Ну же, Стивен, – сказал он довольно раздраженно. – Что вы там копошитесь?

– Я копошусь, вы говорите? Разве я не обыскал каждый уголок и закоулок на этой мерзкой посудине, – а видит Бог, что тут их тысячи, – но так и не нашел свою канифоль, мой последний кусочек канифоли с тех пор, как одна зловредная крыса съела остальное? Могу я вас попросить проверить в своем кармане?

– Господи, Стивен! – воскликнул Джек, и выражение праведного негодования сменилось густым румянцем, когда он вытащил канифоль, взяв ее носовым платком. – О, извините, прошу прощения. Простите.

– Вы играли? – спросил Стивен, снимая с канифоли ворсинки и другой мусор.

– Я как раз собирался, даже вынул скрипку из футляра, но потом, вспомнив обо всей бумажной работе, которую мы с Адамсом должны сдать в Фуншале, и решил, что сначала мне следует закончить письмо Софи.

– Передайте ей мои наилучшие пожелания, – сказал Стивен и, остановившись в дверях, добавил: – Полагаю, вы в курсе, что "Рингл" нагоняет нас на всех парусах?

– Дозорные на мачте о нем сообщали каждую вахту с тех пор, как горизонт прояснился, и, поскольку барометр стабилен, я надеюсь через час или два убавить парусов, чтобы мы могли вместе войти в Фуншал до вечерней пушки.

На первый взгляд несчастный, разрушенный Фуншал все еще оставался таким же почерневшим и заброшенным, но, если взять подзорную трубу и подняться на грот-марс, было видно, что на самом деле многое уже было отремонтировано, что знаменитая верфь Коэльо, хотя и не была полностью загружена, снова работала, и на ней отчетливо виднелись штабеля свежей древесины, а склад Королевского военно-морского флота тоже был в относительном порядке: у причала стояло грузовое судно, и лихтеры курсировали туда-сюда. На расстоянии кабельтова за кормой стоял на одном якоре испанский пакетбот. "Сюрприз" отсалютовал замку и встал на знакомую стоянку, с "Ринглом" с подветренной стороны. Замок ответил на салют так быстро, как и следовало ожидать, и Стивен сказал Джеку наедине:

– Прошу вас, любезный, как только стемнеет, высадить меня на берег в маленькой шлюпке и забрать всего через час.

Быстро наступила темнота, которой способствовали наплывающие с юго-запада облака и небольшой дождь. Матросы и офицеры, уже очень давно привыкшие к его нелепым выходкам, когда он отправлялся на берег даже при самом слабом волнении, спустили Стивена с борта, словно корзинку с необычайно хрупким фарфором, и он обнаружил, что сидит на корме рядом с Горацио Хэнсоном, который уже освоился настолько, что ему можно было доверить ценную капитанскую гичку с экипажем из еще более ценных, очень опытных моряков.

– Я забыл, мистер Хэнсон, – сказал он. – были ли вы на борту по пути из Гибралтара на север или нет?

– Нет, сэр, боюсь, мне не так повезло.

– Ах, в самом деле? Однако, кажется, вы чувствует себя уже вполне уверенно.

– Возможно, сэр, потому, что мой отец был моряком, – И, повысив голос, он скомандовал: – Эй, там, подвиньтесь, – и направил нос лодки на прибрежную гальку, где матрос на носовом весле и его напарник помогли Стивену выбраться из шлюпки с сухими ногами, не опасаясь набегающей волны.

– Спасибо, Эванс, спасибо, Ричардсон, – сказал он и добавил громче: – Мистер Хэнсон, пожалуйста, жду вас через час, – я знаю, что наши часы совпадают с точностью до секунды. И если вы решите вернуться на корабль, я буду ждать вас здесь целых семь минут.

Он прошелся по городу, задержался под тростниковым навесом, защищавшим от дождя, чтобы выпить чашечку по-настоящему крепкого кофе, а затем проследовал по тщательно заученному маршруту к скромному заведению в ничем не примечательной торговой части города – скромному, но на удивление хорошо охраняемому местным эквивалентом английских вышибал, так как здесь часто бывали торговцы драгоценными камнями, которые, перешептываясь, передавали из рук в руки свои товары, завернутые в бумажные свертки. И, как Стивен замечал и раньше, те, кому вручались маленькие свертки, казалось, каким-то сверхъестественным образом догадывались об их содержимом, поскольку, насколько он мог судить, они никогда не вскрывали упаковку; а их разговоры всегда велись негромко и осторожно, хотя и без явной скрытности. Кроме того, он с едва сдерживаемым изумлением заметил своего друга, коллегу и союзника Амоса Джейкоба, для которого он намеревался оставить сообщение, надеясь, что оно будет получено примерно через месяц.

Они обменялись мимолетным, ничего не значащим взглядом, и, допив свой бокал вина и расплатившись, Стивен вышел на мокрую, пустынную улицу; моросящий дождь прекратился, но тучи все еще нависали над головой, и он обрадовался, когда Джейкоб догнал его с зонтом в руках. Они сразу же обнялись, похлопав друг друга по спине на испанский манер, и заговорили на испанском же языке, прекрасно знакомом обоим, но достаточно привычном в Фуншале, чтобы не вызвать ненужных подозрений.

– Сэр Блейн шлет вам свои наилучшие пожелания, – сказал Джейкоб. – и я должен сообщить вам, что сэр Линдсей, вероятно, отплывет двадцать седьмого числа этого месяца, зайдет в Фуншал (где его агенты, эти редкостные болваны, закупают остатки с военных складов), а затем направится в Рио. Он не получил поддержки ни от Адмиралтейства, ни, конечно, от гидрографического департамента, и путешествует как частное лицо, приглашенное частным комитетом, поскольку заявления чилийцев не были официально признаны, и даже их получение не было подтверждено. Он приобрел небольшой шлюп, который был выведен из состава флота; а другой, под названием "Кобра", ремонтируется для него в Рио; его задача заключается в обучении представителей чилийских властей, – если такое название можно применить к разрозненному, самому себя избравшему комитету или совокупности комитетов, которые могут распасться в любой момент...

– Друг мой, вы заговариваетесь...

– Я прошу прощения... обучении молодого чилийского военно-морского флота, поскольку Испания все еще владеет большим архипелагом Чилоэ[24] на юге, так что небольшие испанские военные корабли и каперы часто появляются у побережья Чили; в то время как на севере, совсем рядом, на большой перуанской военно-морской базе в Кальяо, у них есть несколько довольно больших судов.

Стивен задумался, а затем сказал:

– Прошло уже довольно много времени с тех пор, как мы могли поговорить с глазу на глаз. Скажите, у вас есть какая-нибудь свежая информация, которую мне следует знать? Что-нибудь конкретное о природе разногласий в этом комитете?

– Да, есть. Я разговаривал с одним умным чилийским купцом, торговцем драгоценностями, особенно изумрудами из Мусо, – я даже купил у него небольшую партию, – и он сказал мне, что разрыв неизбежен. Две основные группы живут на некотором расстоянии друг от друга: Бернардо О'Хиггинс и его друг Сан-Мартин, которые, как вы помните, разгромили роялистов при Чакабуко[25] и чьи соратники и пригласили капитана Обри, возглавляют северную фракцию; в то время как южная группа договорилась с капитаном Линдсеем.

– Можете ли вы кратко рассказать об их взглядах?

– Кратко не получится: их так много, и у них такие разные цели, и все они очень любят поговорить. Но я рискну сделать грубое обобщение, что джентльмены с юга более идеалистичны, они парят в облаках, в то время как северяне под руководством О'Хиггинса и Сан-Мартина преследуют гораздо более ограниченные цели, и потому их усилия гораздо более эффективны. И хотя среди них есть несколько довольно сомнительных личностей, я думаю, что в целом они гораздо менее своекорыстны.

Стивен вздохнул.

– Очевидно, что это очень запутанная ситуация, – сказал он. – и очень легко совершить серьезную ошибку. Как бы я хотел, чтобы вы оказались там намного раньше Линдсея и нас, чтобы не было заметно никакой видимой связи между вами и мной и к прибытию "Сюрприза" у нас бы уже была бесценная информация. Давайте поищем какой-нибудь быстрый пакетбот или торговое судно, возвращающееся домой...

– Мой дорогой сэр, я полагаю, что это можно сделать без пакетботов и торговых судов. Сэр Джозеф вам когда-нибудь говорил о нашем человеке в Буэнос-Айресе?

– Речь случаем не идет о бесценном мистере Бриджесе? Он о нем упоминал, но, насколько я помню, обычно в связи с его энциклопедическими познаниями в области старинной музыки... Однако сэр Джозеф иногда говорит очень тихо, для пущей выразительности, и я не всегда его хорошо слышу и не люблю переспрашивать "Простите?" или "Что?".

– Что ж, этот джентльмен также является выдающимся альпинистом, он поднялся на несколько знаменитых вершин в Андах, и с несколькими избранными друзьями, – арауканами[26], как я полагаю, самого свирепого вида, – он быстро пересекал всю горную цепь по неизвестным или давно заброшенным перевалам. С его помощью и проводниками я мог бы быть в Чили задолго до того, как вы преодолеете эти утомительные проливы или обогнете этот замерзший мыс Горн.

– Вы говорите серьезно, Амос?

– Абсолютно. Горы – моя радость, я взбираюсь на них с бесконечным удовольствием. Я облазил все вершины в Джебель-Друзе[27].

– У вас есть багаж? Моя шлюпка уже на подходе, – Джейкоб кивнул. – Тогда, пожалуйста, доставьте его утром на военно-морской склад как можно незаметнее; скажите, что вы с "Сюрприза", и попросите их подготовить семь бочонков слабительного из ревеня, и мы с вами там встретимся, когда приду за этими и другими медикаментами. С Богом, прощайте.

* * *

– Джек! – воскликнул он, врываясь в каюту. – О, прошу прощения.

– Ну, что вы, брат мой, – сказал капитан Обри и закрыл книгу. – Я всего лишь читал очень неприятное место в Послании к Галатам: что ни делай, а проклятия не избежать[28]. Боюсь, вы порвали чулки.

– Это была одна из тех торчащих штуковин, за которые я зацепился, когда я попытался по-моряцки перемахнуть через борт. Джек, как вы знаете, я сошел на берег в надежде оставить сообщение для Амоса Джейкоба, на случай, если он в конце концов присоединится к нам, как того желал сэр Джозеф. И вот я встретил его самого – он сидел метрах в десяти от меня! Мы с ним переговорили наедине на пляже. Он уже собрал много сведений первостепенной важности, и поскольку я не могу полагаться на свою память, я попросил его подняться на борт и изложить вам все основные моменты. Он будет сопровождать нас до Рио, а затем, с Божьим благословением, присоединится к нам в Чили, добравшись туда по суше. Но, чтобы вас не мучить, позвольте мне сразу сказать, что сэр Дэвид отправляется в путь не раньше двадцать седьмого числа; у него есть "небольшой шлюп", выведенный из состава флота, а другой, под названием "Кобра", ремонтируется для него в Рио, куда он должен зайти, прежде чем попытаться, если мне не изменяет память, попасть в Тихий океан через Магелланов пролив. Но Джейкоб расскажет об этом более подробно, вместе со своей информацией о различных фракциях в Чили. У Линдсея, кстати, здесь уже есть агенты, которые скупают старые военные запасы к его приезду. Чтобы избежать любых подозрений, я попросил доктора Джейкоба прийти на склад со своим сундуком с утра пораньше, представиться членом команды "Сюрприза" и попросить их приготовить семь бочонков слабительного из ревеня, чтобы погрузить их в шлюпку, которая доставит его оттуда на корабль.

– Храни нас всех Боже, – сказал Джек. – Стивен, вы просто поражаете меня своими новостями, поражаете и радуете. Я не знаю, что любезный Джейкоб имеет в виду под "небольшим шлюпом", но я помню бедную старую "Кобру", когда был еще юнгой; и я сомневаюсь, что она смогла бы выдержать хотя бы один наш бортовой залп. В любом случае, у нас есть уйма времени для того, чтобы сделать длинный крюк на юг и повернуть на север и запад в то время, когда антарктическая погода и эти несносные льды в начале лета будут немного менее ужасными, держась достаточно далеко с подветренной стороны от мыса Горн, и так дальше до широты Вальпараисо. Если только нам не будет особенно не везти в полосе штилей, у нас будет время ненадолго заскочить во Фритаун, чтобы пополнить запасы, и сразу назад...

– Ненадолго заскочить, Джек? – просил Стивен. – И сразу назад? Разве вы не помните, что у меня там чрезвычайно важные дела? Первостепенной важности?

– Связанные с нашей экспедицией? С этим плаванием?

– Возможно, не напрямую.

– Я действительно помню, что когда-то вы уделяли особое внимание Фритауну. Вы надеялись, что мы "улизнем к берегам Гвинеи" прямо из Гибралтара, а я тогда объяснил вам, что ремонт, который мы получили на верфи, не подготовил фрегат к плаванию в Чили и что заход на Мадейру был необходим. Затем оказалось, что Мадейра, и, прежде всего, верфь Коэльо, сгорели дотла, так что нам пришлось вернуться домой, где корабль основательно отремонтировали и укомплектовали командой. Но если вы по-прежнему неравнодушны к Гвинейскому побережью и его картофелю, к Сьерра-Леоне и Фритауну, то, безусловно, мы можем задержаться и подольше. Сколько времени вам потребуется?

Поколебавшись, Стивен ответил:

– Джек, мы очень старые друзья, и я скажу вам, между нами, что собираюсь просить Кристину Вуд выйти за меня замуж.

Обри был совершенно ошеломлен: он покраснел и сначала не находил слов. Тем не менее, довольно скоро его добродушие и хорошее воспитание позволили ему сказать, что "он желает дорогому Стивену всяческих успехов... он был уверен, что это превосходный план... и что "Сюрприз" останется в порту, пока они не съедят последние запасы, если Стивен того пожелает".

– Нет, любезный, – сказал Стивен. – В этом случае и с этой женщиной, я думаю, это будет просто "да" или "нет". В первом случае, полагаю, я хотел бы остаться на неделю, если это возможно. А во втором мы можем отплыть хоть в тот же день, лично меня ничто не будет удерживать.

Они с выражением величайшей симпатии пожелали друг другу доброй ночи, а ранним утром появление довольно хмурого доктора Джейкоба совершенно изменило атмосферу в капитанской каюте. Он объяснил ситуацию в Чили с множеством подробностей (многие из них Стивен забыл, поскольку его мысли были заняты совсем другим), которые Адамс, секретарь капитана, стенографировал.

Его рассказ прерывали прибытие бочонков с ревенем, затем погрузка большого количества ядер и небольшого – цепных книппелей, а потом необходимость отбуксировать корабль на фарватер, чтобы, как только погасят печи на камбузе и другие источники огня на борту, к фрегату смогла бы подойти пороховая баржа и доставить смертельно опасные бочонки с медными обручами для главного канонира и его помощников.

При попутном ветре и хорошей погоде "Сюрприз", снабженный припасами и водой, – ни отставших, ни пьяных, задержанных полицией Фуншала, – пошел на юго-восток-восток; и к тому времени, когда зажглись фонари на корме и мачтах, те, кто предпочитал курить табак, а не жевать его, собрались на камбузе и около него, где, помимо удовольствия покурить трубку, у них было приятное общество вполне респектабельных женщин, – Пол Скипинг, санитарки Стивена, и ее подруги Мэгги, сестры жены боцмана.

– Ну, похоже, помощник доктора снова на борту, – сказал Доусон, корабельный кок, который прекрасно это знал, но которому нравилось озвучивать этот факт.

– А он принес новую Руку Судьбы? Как я надеюсь, что у него есть новая Рука Судьбы, храни его Господь, ха-ха-ха!

– Нет, как нет и рога единорога. Не в этот раз.

Все те, кто получил долю из последнего и самого большого приза, взятого "Сюрпризом", громко рассмеялись, а один житель Шелмерстона, которого там, конечно, не было, попросил рассказать о нем еще раз[29].

Они снова рассказали ему об этих великолепных бочонках, доверху наполненных призовыми деньгами, с таким энтузиазмом и красноречием, – причем большинство из них говорили одновременно, – что сверкающее золото, казалось, лежало прямо перед ними.

– Эх, – сказал кто-то в наступившей тишине. – вряд ли когда еще нам так повезет.

Все помолчали и снова согласились, хотя многие с большим одобрением отзывались о докторах и той удаче, которую они принесли.

– Так мы плывем во Фритаун, – заметила Полл Скипинг.

– Да, – сказал Джо Плейс, один из друзей Киллика и довольно надежный источник информации. – Похоже, доктор – наш доктор – сохнет по жене губернатора, или, точнее говоря, его вдове. Она там так и живет, в своем доме.

– Что, такой уродливый, низкорослый джентльмен, как он, и эта прелестная леди? – воскликнул Эбенезер Пирс, фор-марсовый матрос вахты правого борта.

– Как тебе не стыдно, Эбенезер, – сказала Полл. – Ведь он тебе руку спас.

– И все же, – сказал Эбенезер. – можно быть очень умным доктором, но все равно не красавцем, – И в наступившей враждебной тишине он с подчеркнуто безразличным видом направился на корму и споткнулся о ведро.

– Клянусь Богом, я желаю доктору всего наилучшего, – сказал помощник плотника. – Ему пришлось очень тяжело.

ГЛАВА ПЯТАЯ

– Губернатор приветствует "Сюрприз" и будет рад видеть капитана, кают-компанию и мичманскую каюту в половине пятого, – сообщил сигнальный мичман первому лейтенанту, который передал сообщение капитану Обри, стоявшему в полутора метрах от него.

– Это весьма любезно с его стороны, – сказал Джек. – Пожалуйста, ответьте: "Большое спасибо, с удовольствием принимаем ваше приглашение, "Сюрприз". Нет, отставить. "С большим удовольствием, "Сюрприз". Вы знаете гавань не хуже меня, мистер Хардинг, продолжайте, пожалуйста, и помните о прибое и нашей парадной форме.

Капитан и офицеры фрегата неплохо – даже очень хорошо, – распорядились своими призовыми деньгами за берберскую галеру, но в глубине души все же волновались о внешних атрибутах своих званий, не таких впечатляющих по сравнению с их товарищами по армии (часто состоятельными), но имеющих первостепенное значение для моряка, живущего или пытающегося жить на свое жалованье. Еще одной ложкой дегтя в этой бочке меда было то, что на Королевском военно-морском флоте было принято кормить мичманов (насколько их вообще кормили, не считая их личных запасов и баночек с домашним джемом) в полдень, офицеров – несколько позже, а капитана – когда он пожелает, обычно в час или в половине второго. Итак, как обычно, в ответ на официальное приглашение, поступившее с берега, представители "Сюрприза" подъехали к резиденции губернатора, начищенные до высочайшей степени блеска и лоска, но истекающие слюной от голода или же полностью лишенные аппетита. Но, по крайней мере, на этот раз их драгоценные мундиры, благодаря небольшому новому молу или пирсу, были по-прежнему безупречны, и как только их должным образом представили сэру Генри, угостили бокалом хереса и усадили, – офицеров с дамами, а мичманов просто так, – настроение гостей начало улучшаться.

Джека, разумеется, посадили с леди Моррис, а Стивена – очевидно, без учета его скромного звания, – с Кристиной Вуд. Стало ясно, что это было результатом преднамеренной хитрости со стороны леди Моррис: когда Кристина сделала реверанс, а Стивен поклонился, она сказала что-то об "общем интересе к птицам" и выразила уверенность, что любезный мистер Хардинг, несмотря на его старшинство в звании, извинит ее, если она представит его очаровательной молодой жене адъютанта, – извинит в связи с их предыдущим знакомством.

Однако, несмотря на то самое прошлое знакомство, они чувствовали мучительное смущение и неловкость и не могли начать разговор, рассеянно кроша хлеб и отвечая на обычные любезности других соседей по столу. И только когда послышался ужасный визг бананоеда, Стивен воскликнул:

– Разве он залетает так далеко на север?

Она тут же ответила, что, несмотря на мнения Хадсона, Дюмесниля и других, Сьерра-Леоне ни в коем случае не является северным пределом ареала обитания бананоедов: две пары в этом году вывели птенцов в ее саду, и рассказывали, что других видели даже далеко за рекой. Это восстановило между ними прежнюю непринужденность ученых, и он рассказал ей о том, как, к своему удивлению, обнаружил поползня в Атласе, о многочисленных львах, которые в тех краях собирались по обе стороны реки, чтобы порычать друг на друга, и о необычайной красоте фламинго, и вскоре их прежняя дружеская привязанность и нечто большее, чем привязанность, вернулись, как прилив возвращается на берег, – незаметно, но без малейших колебаний. Помня о подобающих манерах, они уделяли должное внимание другим своим соседям, но для наблюдательной части компании их взаимная симпатия была настолько очевидна, что миссис Уилсон, чья дочь сидела слева от Стивена, сказала:

– Право, этот джентльмен, кажется, совершенно без ума от миссис Вуд.

Ее подруги заметили, что богатая вдова, естественно, стала бы очень желанной партией для судового хирурга без гроша в кармане.

Когда они расставались, он сказал:

– Я был так рад снова увидеть вас. Я не умею писать письма, и мне очень больно осознавать, что мои ответы на ваши прелестные послания, – особенно на одно из них, – были крайне недостойными. Могу ли я осмелиться посетить вас завтра? Мне не терпится познакомиться с вашими последними замечаниями к Адансону[30], и опять же, есть ведь северный берег болота, который нам пришлось оставить неисследованным, – вы, в конце концов, определили ту султанку как размножающийся вид?

– Я была бы очень рада вас видеть, – сказала она немного взволнованно. – Скажем, около десяти, если позволят ваши обязанности? Полагаю, вы знаете, где я теперь живу?

– Нет, не имел чести.

– Это довольно грубоватая квадратная постройка за резиденцией губернатора, примерно в полукилометре к северу, почти у самой кромки воды. Я сама купила этот дом как место для отдыха: это очень непритязательное жилище, и, как я уже сказала, недалеко от берега. Я отправлю Дженни, чтобы вы не заблудились.

Задолго до десяти Дженни подплыла к борту на ялике, которым умело управлял сияющий Квадратный Джон, проводник из племени кру, который сопровождал Стивена во время его предыдущего визита и теперь приветствовал команду фрегата с таким удовольствием, что все, кто его слышал, улыбнулись.

– Любезный Джон, как я рад снова тебя видеть, – сказал Стивен, спустившись в лодку со своей обычной грацией и в последнюю минуту спасенный сильной рукой внимательного матроса.

– Леди сказала, что я должен безопасно перевезти вас... О, берегитесь этих уключин, – Квадратный Джон снова схватил его и каким-то чудом удерживал равновесие хрупкого суденышка, пока Дженни перелезала на нос, а потом усадил доктора на корме.

– Эй, поосторожнее там, – крикнул Джек, выражая общую обеспокоенность на борту.

И действительно, им удалось быть достаточно осторожными: через некоторое время команда увидела, как доктор Мэтьюрин поднялся по нескольким не закрытым водой ступенькам прочной, неподвижной лестницы (прилив был почти на пике) и твердой походкой направился в город.

– Не понимаю, как меня угораздило не отправить его на моем собственном катере, – сказал Джек своему первому лейтенанту, который покачал головой, не в силах придумать объяснения.

– Не желаете ли гамак, сэр? – спросил Квадратный Джон, имея в виду одну из тех свисающих мягких сеток, натянутых на шесты и поперечину, которые служили во Фритауне паланкинами или наемными каретами.

– Я бы предпочел пройтись, – сказал Стивен. – Но давайте обойдем рынок, и, может быть, Дженни купит нам по пучку сахарного тростника.

Так они и сделали, разглядывая огромную, многолюдную, невероятно шумную площадь справа от себя, заваленную великолепными фруктами, рыбными лотками, в которых хранилась половина богатств Атлантики, и прилично прикрытыми киосками, где продавалось темное мясо неизвестных животных; в то время как слева, за стенами, прямо до кромки водоема, где смешивались соленая и пресная вода и полужидкая грязь среди мангровых зарослей, простиралось пастбище с унылыми верблюдами и ослами. Та самая грубоватая квадратная постройка, окруженная садом, находилась довольно далеко, но была вполне различима.

У первой же кипы сахарного тростника Стивен дал Дженни маленькую серебряную монету, и они свернули налево, пробираясь сквозь самую удивительную смесь африканских и европейских народов, какую только можно себе представить, с обилием арабов, мавров и сирийцев и с метисами почти всех возможных оттенков, в том числе и теми, у кого рыжие волосы были от природы, а не выкрашены хной. Но как только они выехали за пределы города, на пологом спуске почти никого не было, и Стивен шел, устремив взгляд высоко в небо, потому что в восходящих потоках воздуха уже виднелось множество парящих птиц.

Одна из них особенно привлекла его внимание: стервятник, конечно, но какой? Грифон? Ушастый гриф? Бурый стервятник? А может, африканский сип? Свет солнца, хотя и яркий, падал так, что птицу, парящую высоко в небе с помощью юго-западного ветра, было не различить.

– Сэр, – сказал Квадратный Джон, останавливаясь на берегу небольшого пресноводного ручья, который бежал справа от них. Проследив за его указательным пальцем, Стивен увидел в грязи четко очерченный отпечаток левой передней лапы леопарда, – безупречный, даже с небольшим отпечатком когтя и поразительно свежий.

– Они на собак охотятся, – сказала Дженни. Это была чистая правда, но ни один из мужчин не считал ее мнение стоящим внимания, и слово "следы" замерло у нее на губах.

– А вот это гораздо интереснее, – заметил Стивен, когда в маленькую подзорную трубу рассмотрел, что поверхность залива усеяна водоплавающими птицами, а вдали, возможно, было несколько куликов. Слабый звон его часов – едва ли можно было сказать, что они пробили, – прервал его пристальное изучение фламинго, и он сказал:

– Джон, Дженни, пойдемте. Опаздывать не следует.

Через массивные ворота они вошли на конюшенный двор, где свору ощетинившихся, злобных собак сдерживали только присутствие Дженни и ее строгие окрики, и, обойдя дом, подошли к парадному входу, где миссис Вуд только что закончила надевать обмотки и сапоги для верховой езды.

– О, – воскликнула она. – я прошу прощения за то, что не вышла вас встретить, у нас была тяжелая ночь с этой проклятой самкой леопарда, и собаки все еще очень беспокойные. Не понимаю, чего она надеется этим добиться. Может быть, вам подыскать сапоги с парусиновым верхом? Я могу почти обещать вам довольно интересную птицу, если мы отправимся в путь почти сразу же, но нам придется грести или даже переходить вброд мангровые заросли, а пиявки так надоедливы.

Когда она сказала это, ее голос был так похож на голос ее брата Эдварда, что Стивен ответил:

– Дорогая мисс Кристина, вы очень добры: я действительно терпеть не могу пиявок, – Но пока она зашнуровывала парусиновый верх сапог, он продолжил: – Прошу простить эту фамильярность: именно так мы с Эдвардом привыкли называть вас.

– А он называл вас Стивеном, как и я, когда мы с ним говорили о вас. Так что, если позволите, я так и буду вас называть. Это так привычно.

И это действительно было для нее совершенно привычно: когда они добрались до водоема, она начала объяснять его диковинную природу:

– Теперь посмотрите, Стивен, там, за блестящими чирками, но перед фламинго...

– Кристина, вы можете различить: ближняя к нам птица – это большой фламинго или его более мелкий подвид?

– Мелкий, я полагаю. Но нам будет лучше видно, когда мы подойдем немного ближе и он поднимет голову, и тогда мы сможем рассмотреть клюв. Так вот, между чирками и этими немногочисленными фламинго неясного вида есть песчаная отмель, которая покажется примерно через час; вода на дальней стороне солоноватая, а на нашей стороне пресная – ну, достаточно пресная, за исключением самых высоких приливов. Но если вы посмотрите вдоль берега направо, то увидите довольно большой пресноводный ручей, пробивающийся сквозь высокие камыши, а за ним – темную полосу мангровых зарослей, которые утопают в солоноватой грязи, потому что там песчаная отмель подходит к берегу вплотную. А еще дальше, хотя отсюда его почти не видно, если не считать деревьев, растущих по его берегам, протекает другой ручей, – на самом деле это небольшая река, куда мы с Дженни ходим купаться, – Стивен кивнул. – А за ее устьем есть залив, где я надеюсь показать вам одну великолепную птицу. О, и большое вам спасибо за того краба-гермафродита. Кстати, в этой маленькой бухте есть что-то похожее на него или на нее. Давайте посидим здесь, на берегу, – этот приятный северный ветерок отгоняет комаров, – и понаблюдаем за птицами. Если появятся какие-нибудь необычные экземпляры, мы, возможно, сможем их определить или, по крайней мере, сделать заметки.

На воде действительно было множество птиц, в том числе такие очень старые знакомые,  как свиязь, хохлатая чернеть, кряква и широконоска, которые чувствовали себя как дома среди аккуратных маленьких чирков, гребенчатых уток и шпорцевых гусей, беломордых древесных уток и редких змеешеек, не говоря уже о синегрудой альционе, которая носилась над их головами, и непременных стервятниках, паривших высоко в небе.

– Ну что, пойдем дальше? – спросила наконец Кристина. – Вы же ничего не имеете против мангровых зарослей?

– Отнюдь, – ответил он. – Не могу сказать, что я стал бы сам их выращивать, но я с ними знаком довольно близко: дальше по побережью я пробирался по ним несколько километров, среди всех этих отвратительных мух.

– Это всего лишь небольшие, хилые заросли: там слишком много пресной воды, и им трудно разрастаться. Но, по крайней мере, это будет намного быстрее и менее болезненно, чем продираться сквозь эти жестокие колючки выше по склону позади них. Я считаю, что удобнее всего цепляться за воздушные корни, а также за все остальное, что попадается под руку. Может, это не очень изящно, но все же лучше, чем плюхнуться в эту мерзкую и вонючую черную грязь. А нам нужно добраться туда побыстрее. Он снимается с места, когда солнце в зените.

Стивен понял, что "он" относилось к какому-то существу, – птице, рептилии, млекопитающему, – достаточно редкому, чтобы оно представляло для него интерес. Он не стал задавать вопросов, и вскоре у него не было и времени задавать их, поскольку он сосредоточился на том, чтобы следовать за ее уверенной поступью в этих скользких, тенистых зарослях.

Но, к несчастью, по мере того, как солнце и гонимая приливом вода поднимались все выше, Кристина двигалась все быстрее, даже несмотря на свою забитую грязью обувь. Воздушные корни, эти бледные стебли, свисающие отвесно вниз с верха дерева, выскользнули у нее из рук, и она действительно плюхнулась в ту самую мерзкую и вонючую черную грязь, распугав мелких рыбешек, которые скользили под ее поверхностью, многочисленных крабов и маленьких грязевых черепах, которые охотились на тех и на других. Стивен рванулся вперед, чтобы вытащить ее, но его постигла та же участь, и они медленно, мучительно барахтаясь на четвереньках, добрались до края мангровых зарослей, где прозрачная вода и довольно чистое дно позволили им, уже покрытым грязью с ног до головы, выползти на берег.

Она отдышалась, попросила у него прощения и сказала:

– Как я надеюсь, что мы его не потревожили... Скорее всего, нет, нам еще пройти метров двести. Вас беспокоит нагота?

– Вовсе нет. В конце концов, мы же оба анатомы.

– Ладно, – сказал она. – Что тут поделать. Нам следует раздеться догола, отстирать одежду и снять с себя пиявок. Слава Богу, у нас здесь есть чистая вода, а у меня с собой соль от пиявок, в закупоренной бутылке. Могу я помочь вам с сапогами?

Они помогли друг другу разуться, а потом без малейших церемоний разделись, смывая с одежды грязь и придавливая ее камнями. Затем они занялись удивительно многочисленными и жадными пиявками, причем каждый из них совершенно отстраненно обрабатывал спину другого.

За исключением некоторых натурщиц и тех народов, которые вообще обходились без одежды, Стивен никогда не видел никого, кто был бы настолько равнодушен к наготе. Поразмыслив, он вспомнил, как ее брат Эдвард, его близкий друг, рассказывал ему, что они с ней купались, бродили по лесу и ловили рыбу совершенно без одежды, с самого раннего детства до зрелости, на уединенном озере, которое было частью их семейного парка. Задолго до этого, во время его первого визита, он уже видел ее вместе с чернокожей спутницей, когда осматривал дальний берег озера в поисках птиц, и восхищался не только их свободным поведением, но и сочетанием зеленого, черного, белого цветов, – причем белый был белее, чем у цапли. Но тогда он смотрел на них так же отстраненно, как если бы наблюдал за утками и бакланами. Но теперь красоту ее высокой, грациозной, гибкой фигуры подчеркивали тонкие струйки алого цвета, которые вытекали из укусов пиявок (кровь не сворачивалась, ведь эти существа вводили вещество, которое разжижало ее, придавало ей ярко-красный оттенок и позволяло им питаться гораздо дольше), и это подчеркивало изгибы ее чрезвычайно длинных ног, что производило необычайно приятное впечатление. И теперь отстраненный взгляд ученого и чисто анатомическое видение ее тела стали уступать место чему-то другому.

– Скоро нас замучают мухи, – сказала она. – Лучше надеть мокрую одежду, чем терпеть, когда они ползают по вам, – Тем не менее, некоторые из самых влажных предметов одежды она разложила на нагретых солнцем камнях. Они высохли довольно быстро, но все же, по мере того как солнце поднималось все выше, ей становилось все более неловко. Они кое-как оделись, и она пошла впереди, бормоча: – О, только бы он не улетел...

Она добралась до последних камышей перед маленькой уединенной бухтой, и в этот момент в воздух взмыла фантастически огромная птица, похожая на цаплю, голубоватая сверху и каштановая снизу, с огромными зелеными ногами. Издав яростный лающий крик, она на мгновение заполнила все узкое пространство неба, а потом исчезла, направляясь в сторону моря и оставив Стивена в совершенном изумлении. Он пылко поцеловал Кристину, выражая ей свою самую глубокую признательность. Покраснев, она сказала:

– О, как я рада, что мы его не спугнули. Он капризен, как римский император.

– Господи, – отозвался Стивен. – И такая птица может летать! Может подниматься в воздух!

Когда он оправился от изумления, а это произошло нескоро, и когда их одежда немного просохла, он с удовольствием заметил, что, несмотря на то, что они расхаживали вдвоем совершенно обнаженными, она теперь с некоторым кокетством поправляла верхнее платье.

– А теперь, если вы не против, давайте вернемся в дом, выпьем чаю, а потом спустимся вон в те укрытия, – Она кивнула на несколько тростниковых шалашей на берегу или недалеко от него. – так что, когда солнце сядет, я надеюсь, что смогу показать вам самое настоящее чудо. Вам же ведь не надо сразу же бежать обратно на корабль?

– Что вы, нет. Если на борту возникнет что-то срочное, за мной пошлют, но поскольку мой коллега уже там, это вряд ли случится.

– Тогда давайте выпьем чаю. По крайней мере, домой мы сможем вернуться по нормальной тропинке. А вот по дороге обратно не помешает захватить ружье. Боюсь, эта бедная самка леопарда в отчаянии, у нее столько голодных щенков.

– А вы их видели?

– Да, она их прячет в куче камней на склоне холма, и если вы заберетесь на масличную пальму примерно в двухстах метрах от нее, то сможете увидеть, как они выглядывают оттуда сразу после рассвета, поджидая ее. Я набила по стволу длинных гвоздей, чтобы туда забираться, что стоило мне нескольких хороших юбок.

– Дженни, – позвала она, входя в дом в сопровождении стаи собак. – скажи Н'Гомбе, что мы хотели бы чаю, и, пожалуйста, сбегай и принеси по-настоящему свежих огурцов для бутербродов. Стивен, – продолжила она. – дать вам халат?

– Не беспокойтесь, дорогая, я уже высох на ходу.

– Тогда я вас ненадолго покину, чтобы накинуть что-нибудь поприличнее.

На ее рабочем столе лежали несколько птичьих шкурок и кипы заметок, необходимых для комментариев к Адансону, и он рассматривал их с интересом, но без излишнего любопытства, в то же время размышляя над тем, где находится предел в следующем случае. Если вы убьете самку леопарда, которая угрожает вашей жизни, то тем самым обречете ее прекрасных детенышей на долгую и ужасную смерть. Вы можете подстрелить и освежевать несколько слегка отличающихся друг от друга зеленых голубей и вяхирей с таким же спокойствием, с каким сэр Джозеф Блейн пронзает булавкой бабочку. Но на вопрос о том, сможете ли вы разом покончить со всем осиротевшим выводком, вы можете ответить: "Если бы вы видели щенка леопарда, то вы бы не спрашивали".

Дверь открылась.

– О, моя дорогая, – сказал он. – как вы прекрасно выглядите, когда умылись и причесались. Скажите, а чья это шкурка? Несомненно, голубя, но какого?

– Это Treron thomae Гмелина[31], с острова в Гвинейском заливе. А вот и чай, наконец-то! Ничто лучше чая не помогает избавиться от привкуса мангровой грязи.

Чай торжественно внес огромный, серьезный, очень черный мужчина, и почти сразу за ним появились бутерброды с огурцом и какие-то маленькие круглые пирожные, напоминавшие марципан.

Они долго и основательно, как старые друзья, пили чай, передавая из рук в руки птичьи шкурки и рассказывая о своих детских привязанностях к маффинам, пышкам, тостам с маслом и анчоусами и фруктовому пирогу с глазурью. Но ближе к концу трапезы Стивен заметил, что она смотрит в окно с некоторым беспокойством моряка, который не хочет пропустить прилив; он отказался от "еще одной чашки" и быстро поднялся, услышав ее предложение спуститься к засидкам, где фонари помогут им вернуться обратно, так что они смогут оставаться там столько, сколько захотят.

– Не могли бы вы понести ружье? – спросила она так, словно это был зонтик, и направилась к выходу изящной, упругой походкой, снова надев сапоги в прихожей.

Они спустились вниз; было еще довольно светло, и луна в третьей четверти поднималась над Африкой. Стивен сказал:

– Иногда, знаете ли, я бываю поразительно небрежен к общепринятым правилам приличия.

– Вы имеете в виду то, как мы с вами раздевались догола?

– О, нет. В конце концов, наших далеких предков это не смущало, – в те времена, когда они еще не надевали эти нелепые фартуки из фиговых листьев. Нет, меня огорчает то, что я так и не спросил о ваших ястребах-тетеревятниках, не поинтересовался, как они поживают.

– Увы, Стивен, увы: орел-скоморох убил их мать, и мне не удалось их вырастить. Не сомневаюсь, вы же видели орла-скомороха?

– Видел. Это самый замечательный из орлов, если это вообще орел, с чем некоторые натуралисты не согласны.

– Она была во дворе, на своем насесте, и он камнем упал вниз с шумом, похожим на свист пикирующего сапсана, но в два раза громче, погнался за ней в конюшню и убил на месте. Хассан забрал ее труп, поймал сеткой орла и поместил в темное место. Это был – и есть – молодой орел, и он приходил в ужасную ярость при малейшей угрозе. Но довольно скоро мы смогли подружиться. Это на удивление умная и даже добрая птица, и мы действительно стали друзьями. Я отпустила его на волю, но даже сейчас – ведь это его территория, – он садится ко мне на плечо, чтобы поприветствовать.

– Как я надеюсь, что смогу его увидеть. По крайней мере, это птица, которую не спутаешь ни с какой другой, – у него совсем нет хвоста. Он напоминает серп, летящий с огромной скоростью, и так ловко разворачивается. Скажите, а как обстоят дела с летучими мышами?

– Должна признаться, что я не уделяла летучим мышам столько внимания, сколько следовало бы. Здесь обитает такое множество птиц, – одна из них, кстати, питается летучими мышами, а также изредка коньками. Это канюк, среднего размера, но необычайно проворный, как вы можете себе представить: они едят летучих мышей прямо из когтей, на лету. Я знаю только две пары таких птиц. Вот мы и пришли, тут действительно неплохая тропинка, а затем что-то вроде мостика, ведущего, так сказать, к главной постройке, – точнее, к укрытию или засидке, из которой мой муж и его гости обычно стреляли по пролетающим уткам и небольшим гусям. Там можно наблюдать, оставаясь незамеченным: отличное место, если вам нравится смотреть за куликами и многими другими мелкими обитателями камышей. Осторожнее здесь, держитесь за веревку.

Внутри укрытия было неожиданно светло. Их глаза уже привыкли к вечернему свету, который начал угасать, и они различали сотни гусей и уток.

– Но, мой дорогой Стивен, – сказала она, нежно поворачивая его лицом к берегу и деревьям. – вам нужно смотреть вот туда. О, как я надеюсь, что мое девятидневное чудо помнит о назначенной встрече. Как вам известно, у нас много козодоев, – вы слышали, как один из них поет в восточной стороне?

– Прелестная птица. Наш европейский вид, не так ли?

– Конечно, но я имела в виду более низкое карканье слева.

Он прислушался, уловил звук и сказал:

– Это, несомненно, какой-то козодой: голос напоминает этих птиц.

Пение прекратилось, они замерли, прислушиваясь, и вдруг она коснулась его руки.

– Вот моя птица, – прошептала она. – О, как я надеюсь, что мы ее увидим, – Стивен уловил пронзительное, продолжительное стрекотание, и по мере того, как ветерок приближал звук, он вскоре стал менее высоким, но гораздо более отчетливым. – Не двигайтесь, – прошептала она.

Они стояли, замерев, изо всех сил всматриваясь и вслушиваясь, и тут на фоне бледного неба, не более чем в двадцати метрах перед ними, пролетела птица, похожая на козодоя, но совершенно необычного вида из-за невероятно удлиненных маховых перьев с обеих сторон, которые тянулись далеко назад, увеличивая ее длину более, чем вдвое. Мгновенно изменив направление, она подлетела к какому-то бледному мотыльку, поймала его и унеслась, затерявшись в темноте среди деревьев.

Она отпустила его руку, которую все это время сжимала, и сказала:

– Он действительно прилетел, о, я так рада. Вы же хорошо его разглядели, Стивен?

– Отлично, просто как на ладони, и я в изумлении и поражен. Благодарю вас от всего сердца, что показали мне его, любезная Кристина. Господи, какая красота! Вот это находка! Вы мне о нем расскажете?

– Лишь то немногое, что мне известно. Это Caprimulgus longipennis, открытый Шоу[32], и он крайне редок в этих краях, особенно в своем полном брачном наряде: за все время, что я здесь, я видела только двух особей. Кстати, этот совершенно удивительный шлейф – всего лишь девятое маховое перо первого порядка с обеих сторон. И я не могу представить, как этой бедной птице удается подниматься в воздух, особенно если она взлетает с земли. Здесь есть еще один козодой с невероятно большими маховыми перьями, Macrodypteryx vexillarius[33], но его перья заостренные, а не распушенные на кончиках, как у нашего красавца... Но, в любом случае, мне так и не удалось сделать по-настоящему ценных наблюдений ни за ними, ни за их невзрачными длиннохвостыми родственниками.

– Я бы ни за что на свете не пропустил такое зрелище. На первый взгляд, эти гипертрофированные маховые перья снижают эффективность полета птицы, – точно так же, как нелепый шлейф павлина или роскошный плюмаж райских птиц, которые, как можно предположить, обходятся им очень дорого. Однако же они живут и процветают: возможно, наши – или мои личные – выводы о них в корне ошибочны?

– Вот он снова летит. И еще один – обычный, длиннохвостый.

Они постояли в тишине, уже расслабившись.

– А вот и наша сплюшка, – сказала она. Какая-то утка пролетела над ними, – свиязь, судя по шум крыльев, – и села на поверхность воды метрах в ста с удивительно громким для этой тихой ночи шумом.

– Стивен, – сказала она после затянувшейся паузы. – Боюсь, вас что-то беспокоит. Может, мне нужно на несколько минут отойти? Вы можете свистнуть, когда мне можно будет вернуться.

– Нет, душа моя, – ответил он. – на самом деле это совсем не физиологические потребности. Я пытался собраться с мыслями, чтобы изложить свою просьбу в достаточно приемлемой форме. Короче говоря, я был бы бесконечно счастлив, если бы вы вышли за меня замуж; но прежде чем вы попросите меня замолчать, позвольте мне, по крайней мере, сказать все, что я могу, в свою пользу. По общему признанию, я далеко не красавец, но, с медицинской точки зрения, я вполне здоров, у меня нет явных физических недостатков. В материальном плане, полагаю, можно сказать, что я, как это принято говорить, состоятельный человек, – у меня есть поместье и участок земли в Испании, и я мог бы без труда купить приличный дом или несколько комнат в Лондоне, Дублине или, если уж на то пошло, Париже. У меня неплохая репутация в моей профессии и на флоте. Даже мои злейшие враги не стали бы утверждать, что я распутник, или злоупотребляю алкоголем, или склонен к азартным играм. И хотя, откровенно говоря, я не могу отрицать, что мое рождение было незаконным и что я католик, не думаю, – мне не хотелось бы так думать, – что для человека с таким выдающимся интеллектом, как у вас, это было бы непреодолимым препятствием для союза, прежде всего потому, что я не буду ни на что претендовать. Наконец, я хотел бы добавить, что, как вам известно, я вдовец – ваше письмо тронуло меня до глубины души, – и что у меня есть дочь.

Через некоторое время, в течение которого они услышали крики по меньшей мере трех разных козодоев и одной совы, она сказала:

– Стивен, вы оказываете мне огромную честь, и меня больше, чем я могу выразить словами, огорчает то, что я должна просить вас выбросить это из головы. Как вы, конечно, знаете, я была замужем, и брак был очень несчастливым. С врачебной точки зрения, я тоже вполне здорова; и я тоже достаточно богата. Но – я, конечно, знаю, что вы честный человек, – мой муж был неспособен к физическим аспектам супружеской жизни, и его тщетные попытки преодолеть этот недостаток вызвали у меня то, что я считаю неистребимым отвращением ко всему, что связано с этим аспектом. Все это казалось мне жестоким и, конечно, неумелым стремлением к обладанию и физическому господству. И это впечатление, без сомнения, усугубилось моим собственным страхом и нежеланием, – После некоторого молчания она спросила совершенно другим тоном: – Исходя из вашего врачебного опыта, могли бы вы сказать, что это обычное состояние для молодой замужней женщины?

Подумав, он сказал:

– Я очень редко сталкивался с такими сложными обстоятельствами, как у вас, но я знаю, как часто горе и неурядицы в браке возникают из-за отсутствия элементарной физической гармонии, не говоря уже о неумелости, эгоизме, грубом невежестве...

– И какой-то враждебности, обидах...

– Да, верно. Пожалуйста, забудьте мои глупые, эгоистичные слова, если сможете. Но давайте и дальше будем переписываться и обсуждать работы Адансона. Там среди деревьев виднеются фонари.

– О, дорогой мой, – сказала она, беря его за руку. – Боюсь, я обидела вас, – человека, которого уважаю больше всех, с кем когда-либо общалась. Стивен, мне так жаль...

Козодой с восточной стороны снова начал свою песню, застрекотал, – по-видимому, даже не переводя дыхания, – и, чтобы успокоиться и отвлечься, Стивен начал считать удары своего сердца. Он досчитал до семидесяти пяти, прежде чем птица остановилась. На опушке леса уже виднелись фонари, и он понял, что Кристина плакала.

По дороге наверх она взяла его под руку, и в доме они сели за удивительно вкусный ужин, приготовленный из незнакомых ему африканских овощей и яиц, с неплохим белым вином; затем подали миндальный пудинг, за которым последовала превосходная мадера.

Отодвинув тарелки в сторону, она показала ему удивительно красивую шкурку Caprimulgus longipennis и рассказала о магической силе, в которую верят местные жители, исповедующие джу-джу[34].

– Чем дольше я живу в Африке, – заметила она, когда они пили отвратительный кофе и превосходный ром. – и чем больше я узнаю об африканцах, тем больше склоняюсь к своего рода рассеянному пантеизму.

Вернувшись к этому вопросу чуть позже, когда ее настроение несколько улучшилось, она сказала:

– Я знаю, что моя вера вызывает у миссионеров удивительно сильное отторжение, и в целом они мне тоже не очень нравятся. Но иногда миссионер является еще и натуралистом, и если он находится в достаточно дикой местности, перед ним могут открываться замечательные возможности. Я уверена, вы слышали о конголезском павлине?

– Действительно, я часто слышал рассказы о нем, но никогда – от заслуживающего доверия человека, видевшего птицу своими глазами.

– Что ж, – сказала она, ища что-то в ящике стола. – я не утверждаю, что это убедительное доказательство, – Она протянула ему зеленое перо. – но его подарил мне один очень старый джентльмен, – францисканец, я думаю, или, во всяком случае, католик, – который умер здесь, не успев сесть на корабль, и который без малейшей гордости и хвастовства сообщил мне, что он сорвал его со спины недавно умершего павлина в Конго. Я забыла название конкретного месте, но птица жила в редколесье.

– Боже мой, Кристина, – сказал он, поглаживая перо. – сегодня вы трижды удивили и восхитили меня. Цапля размером со слона, удивительный, почти фантастический козодой, а теперь еще и легендарный конголезский павлин, в существовании которого я теперь более чем уверен. Мне так жаль, что вы не хотите выходить за меня замуж, но я прекрасно понимаю вашу – как бы это сказать? – нерасположенность.

Уже так много времени, полного самых разнообразных эмоций, прошло между тем, как они стояли в укрытии, его предложением и настоящим моментом, когда все уже было совсем по-другому. Она улыбнулась, отпила еще немного рома, похлопала его по колену и сказала:

– Скажите мне, Стивен, если бы я приняла ваше любезное предложение, как бы вы распорядились чисто материальной стороной нашего союза? Вы говорили о дочери. Сколько ей лет?

– К стыду своему, не могу точно сказать. Она еще очень маленькая, совсем не подросток.

– А вы со своим другом сейчас находитесь в долгом и, как я полагаю, важном плавании?

– Да, разумеется, – сказал Стивен, с несчастным видом оглядываясь по сторонам. – Я не был таким уж легкомысленным, поверьте, – продолжил он пылко. – Я думал не только о себе. Мне пришло на ум – если, конечно, это порождение моих желаний можно назвать разумной мыслью, – показавшееся мне очень удачным решение, которое заключалось в том, чтобы вы поехали в Англию и пожили там у Софи Обри, очаровательной женщины и очень старого друга, у которой есть две дочери и сын и которая присматривает за Бригитой, моей дочерью. Они живут в большом доме в Дорсете с множеством друзей и самой респектабельной прислугой. А потом, когда я вернулся бы домой из плавания, мы вместе спланировали бы нашу дальнейшую жизнь в Англии, Ирландии, Франции или Испании, или любой комбинации стран по вашему выбору.

– Ох, Боже мой, – сказала она со вздохом, а потом, услышав тихое тиканье часов Стивена, спросила: – неужели это часы где-то пробили? Сейчас и правда полночь?

Он вытащил брегет из кармана жилета.

– Да, сейчас двенадцать, если судить по полуденным наблюдениям за высотой солнца, которые проводятся на борту фрегата.

– О, какая прекрасная вещица. Они будут еще раз звонить?

Часы зазвонили снова, и Стивен спросил:

– Вам они нравятся?

– Они просто прекрасны. Это то, что называют репетиром?

– Да, мэм.

– Я таких раньше не видела.

Она была в восхищении. Он вложил брегет обратно ей в руку, показал, на какие кнопки нужно нажимать, и сказал:

– Вот, моя дорогая. Это вам – очень скромная благодарность за то удовольствие, которое вы мне сегодня доставили.

– О, что за чепуха, Стивен, дорогой, – сказала она, сдерживая улыбку. – Конечно же, я не могу принять такой подарок, но приношу вам сто тысяч благодарностей за это намерение, – Она осторожно положила часы на стол, встала и сказала: – Пойдемте, уже поздно. Давайте я вас провожу в вашу комнату.

Это было прекрасное, большое, просторное, помещение, и в окно светила заходящая луна. Она задернула занавеску и сказала:

– Боюсь, вы не захватили с собой ночную рубашку, Стивен. Может, вам дать какую-нибудь сорочку?

– Что вы, не стоит, я с удовольствием лягу, в чем мать родила, как Адам до грехопадения.

– Тогда доброй вам ночи, Стивен. Здесь есть вода, полотенце и мыло. Надеюсь, вы хорошо выспитесь.

– Доброй вам ночи, дорогая. Я встану еще до рассвета, потому что собираюсь вернуться на корабль. Так что простите, если я уйду, не попрощавшись.

Он долго лежал на спине, подложив руки под голову, и утешая себя мыслью о том, что сопротивление Кристины ослабевает. Он вспоминал события необычайно разнообразного дня, а где-то далеко два, три или даже четыре козодоя стрекотали на разные голоса.

Несмотря на ночное прощание, Кристина присоединилась к нему за завтраком.

– Мне так жаль, что я огорчила вас, – сказала она после первых любезностей, смущенно глядя на него.

– Я и понятия не имел об этих гораздо более серьезных причинах, – ответил он. – Это было совершенно неуместно. Но на прощание, пожалуйста, позвольте мне сказать, что, на мой взгляд, брак не обязательно означает обладание, и еще менее – господство.

– Стивен, я ни за что на свете не хотела причинять вам боль. Вы отправляетесь в долгое и, я надеюсь, очень плодотворное путешествие. Могу я еще раз обдумать все это, пока вас не будет? И, с Божьей помощью, я, возможно, приду в себя и снова буду думать и чувствовать, как обычная женщина. Но, мой дорогой, – продолжила она после долгой паузы. – вы ни в малейшей степени не должны чувствовать себя связанным, – вовсе нет, ни в малейшей степени, – Стивен поклонился, и, налив ему еще кофе, она нерешительно продолжила: – Вы говорили, что Обри живут в Дорсетшире? В следующем месяце я уезжаю к кузенам, которые живут неподалеку от Бридпорта[35], и если я могу передать им письма, вам обоим стоит только сказать мне об этом.

– Это было бы чудесно. Я знаю, что капитан Обри исписал целую кипу листов мелким почерком, и я сам от него не отставал. Но скажите, – хотя это личный вопрос, а я их терпеть не могу, – легко ли вам даются путешествия?

– О, конечно. Я часто езжу в Англию. Я обычно беру с собой Дженни, но вполне могу отправиться и одна. Я нахожу, что мужчины, особенно моряки, очень добры к женщинам, которые путешествуют сами по себе, и считаю, что одного чемодана вполне достаточно. Большое, вместительное португальское торговое судно зайдет сюда в следующем месяце. Они, как обычно, высадят меня в Пуле, а торговые агенты отвезут меня и мой багаж в "Гриллон", где я обычно останавливаюсь. Потом, пару дней походив по магазинам, я сяду в почтовую карету и отправлюсь в деревню. И ничего тут сложного нет.

– Разумеется. Я много раз слышал, что женщины путешествуют в Индию и обратно самостоятельно, но по какой-то глупости Западная Африка казалась мне бесконечно более отдаленной. Если позволите, я сразу же пришлю вам нашу почту, потому что завтра мы отплываем.

– Прощайте, любезный Стивен, – сказала она, стоя в дверях.

– Прощайте, милая Кристина, храни вас Бог.

Он вышел из дома вскоре после восхода солнца, встретив лишь недовольные или любопытные взгляды собак во дворе. Было ясное, прохладное утро, и небольшая стая бульбулей пролетела над ним, когда он присел на полпути к вершине холма, чтобы полюбоваться на воду. Утки больше не двигались, но фламинго активно занимались своими делами, и ему нравилось думать, что за мангровыми зарослями он может разглядеть чудовищную фигуру этой невероятно огромной цапли, Ardea goliath[36].

Отдохнув, он поднялся на холм, – довольно медленным шагом, ведь даже короткое пребывание в море на какое-то время сделало ходьбу по твердой земле довольно трудной, – и в его сердце теплилась радужная надежда.

Однако, несмотря на все размышления о возможном счастливом будущем и воспоминания о чудесах, которые он видел накануне, его желудок продолжал недовольно урчать, особенно когда он почувствовал запах кофе, доносившийся от южных ворот. Слуги Кристины, хотя и были преданы ей и заслуживали такого доверия, что она могла без колебаний уезжать из дома, не обладали одним важным достоинством: они не умели готовить кофе. В ее доме пили чай, и сегодняшняя коричневатая жидкость (оставшаяся со вчерашнего дня) была лишь уступкой капризному гостю. Войдя в город, он направился прямиком в приличное заведение на углу рыночной площади, заказал кофе и услышал голос Джейкоба:

– Дорогой коллега, я желаю вам по-настоящему доброго утра. Могу я к вам присоединиться?

Стивен ответил, что ничто не доставило бы ему большего удовольствия, и после нескольких дежурных фраз Джейкоб сказал:

– Если бы вы не были моим начальником, я бы рискнул сказать, что вы заходите слишком далеко, не спрашивая меня, что я здесь делаю, о чем я думаю и кто присматривает за нашими пациентами. Но вы мой вышестоящий офицер, поэтому без каких-либо комментариев я добровольно сообщу вам, что вскоре после того, как вы уехали с Квадратным Джоном и девушкой, прибыли еще два военных корабля. Их капитаны рано утром нанесли нам визиты, и во второй половине дня начались трехсторонние соревнования: крикет, боксерские поединки и гонки между различными шлюпками. Сегодня они намерены повторить все это скучное мероприятие в еще большем масштабе, со снятием и установкой стеньг, постановкой парусов и даже, прости Господи, пушечной пальбой, и все это на время. Это выше моих сил, так что я сбежал, как только смог. Я там мешаюсь под ногами, меня толкают, обвиняют и даже проклинают. А что касается пациентов, то у нас их нет, то есть в лазарете никого нет, ведь все больные объявили себя здоровыми. Никаких пациентов, кроме молодого человека с "Эребуса", которого ваш юный друг Хэнсон нокаутировал сильнейшим ударом. На самом деле, это всего лишь легкое сотрясение мозга, но его товарищи по кораблю изображают бесконечную озабоченность и клянутся, что, если эта травма окажется смертельной, они протянут Льва Атласа, как они называют нашего чемпиона, под килем, причем на его же собственных кишках. Рвение и воодушевление, с которым эти три корабля щеголяют друг перед другом различными видами морского мастерства, превосходят всякое понимание. Большинство офицеров и матросов обеспокоены и взволнованы, но я должен сказать, что капитан Обри выглядит несколько подавленным, и, если бы у него не было официальных дел на берегу, я думаю, он бы совсем слег, – Он налил себе еще кофе, отломил другой кусок хлеба и, внимательно посмотрев на своего старого друга, спросил: – Стивен, вы довольны здоровьем капитана?

– Его физическим здоровьем?

– А возможно ли одно без другого?

– Иногда и так бывает, хотя, разумеется, в целом они очень тесно связаны.

– У него потухший взгляд.

– То же самое говорит его жена.

– А вот ваши глаза просто сияют, Стивен, если позволите мне такую дерзость. Надеюсь, любезный друг, вы не против, что я так говорю? – Они, как обычно, снова перешли на французский, язык своей молодости. – но, в конце концов, мы очень давно с вами знакомы.

– Вы правы, Амос. Нет, в вашем случае я совсем не возражаю, и я постараюсь объяснить этот пропавший в его глазах блеск, который, конечно, вы верно подметили. Если говорить о Королевском военно-морском флоте, то я, например, очень привязан к этой службе. Но он буквальноживетей, и успехи или неудачи на этом поприще всегда имели первостепенное значение. Он уже многого добился и находится в начале списка капитанов по производству. Но он сейчас на том этапе, когда некоторые из офицеров с примерно такой же выслугой лет получают звание контр-адмирала синей эскадры. Но это происходит далеко не со всеми, и тех, кого не производят в этот чин, кого обходят стороной, в частных разговорах или в насмешку называют "желтыми адмиралами", то есть адмиралами несуществующей эскадры. В таком случае всем надеждам такого офицера приходит конец, и его карьера погублена. Боевые заслуги в какой-то мере влияют на это важное решение, но связи имеют большее значение, то есть политический вес и репутация семьи значат больше, иногда гораздо больше, а Джек Обри не всегда вел себя правильно с политической точки зрения. Он очень боится, что в ближайшие несколько месяцев возьмет в руки "Газетт" и увидит, как людям младше его по производству вручат их вымпел, – если мне не изменяет память,синийбрейд-вымпел, который будет поднят на бизани. Этот кусок полотнища необыкновенно важен для человека, который с таким рвением рвался к нему на протяжении стольких лет. И теперь, когда мы больше не ведем войну и у него практически нет шансов отличиться, можно понять, почему его взгляд так потускнел, ведь есть реальная возможность, что всего его надежды будут полностью разрушены. И ничто, ничто иное, кроме этого куска ткани, не сможет вернуть ему радость к жизни.Ничто, – Помолчав, он продолжил: – Это заболевание, точнее, состояние души, на флоте называется "болезнью флага", и оно поражает почти всех честолюбивых капитанов, когда они приближаются к решающему периоду в своей карьере. Я редко сталкивался с ним лично, поскольку вся моя служба прошла под командованием одного капитана, но я часто говорил об этом со своими коллегами, и они сходятся во мнении, что пациенты – то есть все, за исключением нескольких офицеров, чьи достижения, семейные связи или непосредственное политическое влияние делают их повышение неизбежным, – страдают от беспокойства, потери аппетита и жизнерадостности, при этом часто нарушаются мужские функции, так что врачи наблюдают либо фактическую импотенцию, либо нездоровые излишества. В данном случае столь экстремальных симптомов не наблюдается, но есть общая подавленность: он почти не музицирует, а в шахматы, карты или нарды играет только из вежливости.

Они некоторое время молчали, вернувшись к своему кофе. Потом Стивен сказал:

– Амос, когда-то здесь было несколько сирийцев и армян, купцов или торговых агентов. Вы кого-то из них знаете? Это не имеет особого значения, но я хотел бы узнать о большом португальском торговом судне, направляющемся в Англию, на котором должна отплыть одна дама, моя подруга.

– О, Боже мой, ну, конечно, – воскликнул Амос обрадованно. – Разве мой кузен не агент страховой компании Ллойда в этом порту? Мне отвести вас к нему?

Стивен потянулся за часами, – конечно, их на месте не было, и он снова почувствовал радость. На колокольне пробили девять часов.

– Вы очень добры. Но, боюсь, он или его сотрудники не согласятся взять на себя столь незначительное поручение. Я только хотел бы, чтобы ее каюту украсили цветами. И поскольку мы отплываем завтра, а это судно еще долго сюда не зайдет, то очевидно, что цветы должны быть куплены по доверенности.

– Я уверен, что он с радостью согласится. Возьмем еще кофейник?

– Спасибо, но, полагаю, мне следует вернуться на корабль, как только мы повидаемся с вашим любезным кузеном.

– Я вернусь с вами, если позволите: ваше старшинство и суровое выражение лица могут послужить своего рода защитой от грубых насмешек. И в любом случае, сегодня утром они намерены возобновить свои кулачные бои, так что у нас могут быть раненые, о которых придется позаботиться.

Два врача, благополучно выполнив свое поручение, отчалили от мола во время затишья, наставшего после оглушительного шума на борту "Сюрприза", криков "Ломай его, приятель" и глухих звуков сильных ударов, которыми обменивались боксеры. Кое-кто из друзей помог им подняться на борт.

– Спасибо вам, мистер Хэнсон, – сказал Стивен, благополучно оказавшись на палубе. – Но, – продолжил он, глядя на юношу. – боюсь, вы были в бою.

И действительно, у мичмана был подбит глаз, на нижней части лица запеклась кровь, а одно ухо заметно распухло.

– О, сэр, – ответил Хэнсон с веселой улыбкой во весь рот. – это был всего лишь небольшой спарринг.

– И все же пойдемте вниз, и я наложу вам пару швов на бровь.

Сидя там на табурете, пока готовили иглу, Хэнсон объяснил, что его противник, помощник штурмана с "Гектора", хотя и был тяжеловесным и довольно опытным бойцом, понятия не имел о длинном прямом ударе левой в горло.

– Не в кончик подбородка, сэр, а именно в горло. Нет ничего лучше, чтобы угомонить противника, чем точный удар в горло.

– Полагаю, вы правы, – сказал Стивен. – А теперь наклоните голову и не дергайтесь, когда я введу иглу. Вот и хорошо. Вы снова будете драться?

– Только после обеда, сэр, и говорят, что он не очень опасный противник.

– Но все же, если он будет целиться вам в голову, лучше бы вам поворачиваться к нему боком и не подставлять эту бровь под удар. А сейчас мне нужно увидеть капитана. Он в своей каюте, я так полагаю?

– Да, сэр, и большое вам спасибо за заботу.

Капитан Обри действительно был в каюте, склонившись над какими-то пачками официальных бумаг, перевязанных черной или красной лентой.

– А, вот и вы, – воскликнул он, с улыбкой поднимая голову, и, внимательно посмотрев на Стивена, продолжил: – Надеюсь, у вас действительно потрясающие новости?

– Новости действительно есть, – сказал Стивен. – Хотя и не такие потрясающие, как мне хотелось бы, поскольку леди, что неудивительно, отклонила мое предложение; но она сказала, что еще подумает над ним, пока нас не будет. И она предложила отвезти наши письма в Англию. Она собирается навестить двоюродных братьев под Бридпортом, так что могу я попросить вас, любезный Джек, написать Софи, чтобы она пригласила миссис Вуд? Мне бы очень хотелось, чтобы она поближе познакомилась не только с Софи и ее детьми, но и с моей Бригитой, – я был бы очень рад, если бы они полюбили друг друга.

– Не сомневаюсь, что так и будет. Я совершенно уверен, что Софи, благослови ее Господь, и миссис Вуд прекрасно поладят, а Бригита – милый, привязчивый ребенок, и она всегда откликается на проявление доброты и внимания. Мои девочки намного старше и не очень-то ей благоволят... Я часто думал о том, чтобы упомянуть об этом, но, как считает Софи, выговоры еще никогда не приводили к нежному отношению. А они, скажем так, ревнуют... В общем, это деликатный вопрос. Человек со стороны иногда способен на большее, чем родители. Я не сомневаюсь, что Бригита и миссис Вуд подружатся; в конце концов, я довольно хорошо знаю миссис Вуд и безмерно уважаю ее, даже восхищаюсь ею, если можно так выразиться. Софи пригласить ее пожить с ними, пока мы не вернемся?  Теперь, когда Кларисса вышла замуж и переехала , у нас полно свободного места.

– Это было бы более чем любезно с вашей стороны, но она также собирается поехать в Нортумберленд, чтобы повидаться со своим братом Эдвардом, моим близким другом и натуралистом, которого вы, должно быть, время от времени видели на заседаниях Королевского научного общества. И я не думаю, что она решилась бы покинуть свой африканский дом так надолго. Она очень легка на подъем и путешествует одна или с одним-двумя слугами. В следующем месяце она собирается сесть на "Габон", удобное португальское торговое судно, на котором она плавала и раньше и которое доставит ее в Лондон, по крайней мере, с некоторыми из наших писем. Там она пробудет несколько дней, а затем отправится на юг в почтовой карете. Только между нами замечу, что она довольно богата.

– Вот и хорошо, это делает путешествия намного более комфортными. Боже мой, Стивен, я так рад все это слышать. Выпьете стакан вина?

– Да, будьте добры. С удовольствием пропущу с вами стаканчик, любезный друг. Но сначала, Джек, позвольте мне сказать, что послезавтра с приливом отходит правительственный пакетбот, и если бы на нем можно было отправить ваше письмо Софи, вместе с моим, я был бы вам чрезвычайно признателен.

Джек позвонил в колокольчик и без особого удивления увидел, как дверь мгновенно распахнулась, и в ней показалось неприятное, любопытное лицо, тщетно пытающееся скрыть ухмылку.

– Киллик, – сказал он. – а что у нас охлаждается в сетке за бортом?

– Три бутылки рейнвейна и шесть штук шампанского.

– Принеси-ка нам пару шампанского и мою лучшую писчую бумагу и свежую чернильницу.

– Слушаюсь, сэр, шампанского. И лучшую бумагу. И это, там мистер Хэнсон уже раздевается для схватки с этим тупоголовым мичманом с "Полифема".

– Вы бы хотели посмотреть, Стивен, хотя бы пару раундов?

– Разумеется, а вы мне разъясните какие-нибудь тонкости. Но давайте не будем позволять вину нагреваться, оно и так не очень холодное.

На баке, путем крайне грубого обращения cо стойками, такелажем и снастями, был сооружен сносный ринг. Оба молодых человека сидели в своих углах, прислушиваясь к советам своих старых, покрытых шрамами секундантов. Но вот внезапно, услышав удар колокола, они вскочили, ринулись к воображаемой линии в центре и набросились друг на друга с необычайной свирепостью. Это был финальный бой в легком весе, и каждый стремился выиграть его для своего корабля, – конечно, и для себя тоже, но это было менее очевидно. Мичман с "Полифема", довольно плотный, но неповоротливый юноша, старался бить по ребрам, в грудь и, по возможности, по бокам. Представитель "Сюрприза", более проворный, держался на расстоянии, нанеся несколько очень красивых ударов левой по окровавленному лицу противника. Но в течение трех напряженных раундов он так и не смог ударить соперника в подбородок достаточно сильно, чтобы его голова откинулась назад. Молитвы Джека и Стивена, произнесенные шепотом, и советы, которые они давали вслух, никак не действовали вплоть до пятого раунда, когда боец с "Полифема", ослабив бдительность, попытался избежать коварного удара в нос, дернул головой назад, обнажив горло, и получил жестокий, сбивший дыхание удар, завершивший поединок.

Джек поздравил обоих задыхавшихся, измученных бойцов и наградил победителя маленьким серебряным кубком. Затем стало известно, что "Полифем" сокрушил "Сюрприз" в гребной гонке катеров в акватории порта, и все матросы весело отправились на общий пир (организованный "Сюрпризом"), на котором председательствовал Хардинг, поскольку капитан был поглощен бумажной работой, ведь уже в разгар прилива им нужно было сниматься с якоря.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

– И предаем мы тело его морской пучине, – сказал капитан Обри. – дабы превратилось оно во прах, чаем воскресения тела его (когда море отдаст своих мертвецов) и жизни будущего века, когда Господь наш Иисус Христос при Своем пришествии изменит бренные наши тела, да уподобятся они Его славному телу, ибо Его есть сила, с помощью которой Он подчиняет себе все сущее... – и Хардинг, первый лейтенант, едва заметно кивнул внимательно наблюдавшему за ним боцману. Когда все сняли шляпы, доска накренилась, сбросив свою ношу в приближающуюся волну, которая проглотила ее без малейшего всплеска, и тело Генри Вэнтеджа, помощника штурмана, мгновенно затонуло, зашитое в койку с четырьмя ядрами в ногах.

– Я сказал эти слова меньше чем через десять дней после отъезда из Фритауна, – произнес Джек уже в каюте. – и, видит Бог, я говорил их после стольких сражений, но каждый раз они так трогают меня, что в конце я начинаю запинаться. Бедняга Вэнтедж! И это после всего, что ему пришлось пережить в Фуншале.

Стивен налил ему еще кофе.

– Конечно, – сказал он. – и я горевал об этих двух несчастных, измученных желтой лихорадкой мальчишках. До самого конца я надеялся, что мы с Джейкобом сможем их спасти, но этому не суждено было сбыться.

– Не считая действительно кровавых боев, я не припомню, чтобы мичманская каюта несла такие потери. У нас только один помощник штурмана, и сейчас бедный старый мистер Вудбайн едва ли в состоянии нести вахту, – Он задумался, выпил еще кофе и позвонил в колокольчик. – Позовите мистера Хэнсона, – сказал он.

– Есть позвать мистера Хэнсона, – отозвался Киллик, и приказ пронесся по кораблю.

– Сэр? – спросил юноша, который, очевидно, недавно плакал.

– Садитесь, мистер Хэнсон, – сказал Джек. – Некоторое время назад мистер Адамс обратил мое внимание на то, что в корабельных книгах у вас указано необычно большое количество времени в море.

– Да, сэр. Мой дядя был так добр, что занес мое имя в списки "Феникса" и некоторых других кораблей еще до того, как я начал носить штаны.

– Верно. Многие капитаны поступают так же. В результате, несмотря на то, что вы еще довольно молоды, официально вы служите дольше большинства мичманов в каюте. И поскольку вы знаете навигацию лучше многих из них, я собираюсь воспользоваться вашей номинальной выслугой и назначить вас помощником штурмана. Мистер Дэниел старше вас и, возможно, более способный, но, учитывая время, официально проведенное вами в море, его нельзя повысить в должности раньше вас, и я уверен, что он достаточно опытен, чтобы смириться с очевидной несправедливостью, не испытывая к вам неприязни. Вы с ним сможете оказать большую помощь мистеру Вудбайну. Вы займете место бедного мистера Вэнтеджа на второй собачей вахте сегодня.

– Да, сэр. Большое вам спасибо, сэр, – сказал Горацио, выглядя растерянным, сбитым с толку и совсем не счастливым.

– Тогда я вас не задерживаю. А каюте мичманов передайте, что это мой прямой приказ. Вам, возможно, он не по душе, а им точно не понравится, но вы должны будете задать им праздничный обед в последний день месяца. Если вы решите пригласить мичманов с "Рингла", я подарю им по бутылке вина из корабельных запасов: таков обычай, знаете ли, – Когда Горацио ушел, Джек сказал: – Он молодец. Ему это не понравилось, и они тоже будут не в восторге. Но, думаю, ему ничего не грозит, ведь они уже знают, на что он способен. В любом случае, Дэниел этого не позволит, у него солидная репутация среди мичманов, хотя он не так давно на борту.

Это назначение действительно вызвало некоторый ропот в мичманской каюте, но на нижней палубе оно было встречено всеобщим одобрением, поскольку там личная храбрость ценилась даже выше, чем тонкости судовождения, хотя и в них мистер Хэнсон разбирался неплохо.

"Моя дорогая Кристина", писал Стивен на семнадцатой странице длиннейшего письма, которое должно было быть отправлено в Дорсет из Рио-де-Жанейро или на первом встреченном корабле, направлявшемся домой,"я думаю, вам было бы приятно наблюдать за формированием такого дружного и сплоченного сообщества, каким в конечном итоге становится команда корабля, особенно военного, на котором гораздо больше людей, потому что нужно обслуживать орудия, и гораздо более жесткая иерархия. Завязываются удивительно крепкие и продолжительные дружеские отношения, особенно во время очень длительных плаваний; но даже и в таком пока коротком путешествии, как наше, этот процесс очевиден. Юный Хэнсон, о котором я упоминал ранее, как я понял со слов Джека, действительно талантлив в математике, а мистер Дэниел, помощник штурмана, помогает ему в практическом применении математических знаний для определения курса судна и даже, помилуй нас Господи, для определения его точного положения в безбрежном океане. Они стали близкими друзьями, что вряд ли случилось бы на суше, поскольку их происхождение, воспитание и даже манера речи так непохожи. Когда мы были во Фритауне, они были неразлучны: бродили вместе, определяли координаты мысов и холмов, замеряли высоту башен, минаретов, укреплений, приливов и так далее, а также делали промеры глубин. И когда здоровье мистера Вудбайна пошатнулось через две-три недели после отплытия от побережья Гвинеи, они оба были постоянно заняты определением положения судна, – долготы, широты и тому подобного, – на протяжении всего долгого пути при непредсказуемых, изменчивых ветрах, что мучили нас, пока, наконец, мы не поймали благословенный северо-восточный пассат, с которым мы сейчас движемся со скоростью, думаю, десять узлов в час. Теперь они наконец могут перевести дух.

Есть мало вещей, более приятных, чем наблюдать за возникновением естественной, спонтанной симпатии, иногда – даже довольно часто (как в данном случае), – сопровождающейся сходством вкусов, способностей и образования, хотя далеко не всегда подразумевающей равенство в возрасте. И я был бы несказанно рад, если б вы с Бригитой смогли подружиться. Совсем немного внимания с вашей стороны преодолело бы ее робость, и я уверен, вы бы обнаружили, что она очень привязчива, несмотря на то, что старшие девочки не проявляют к ней особой доброты: хотя я лишь выдвигаю предположение, но мне кажется, что они считают ее незваной гостьей. А поскольку дети очень плохо умеют скрывать свои чувства, думаю, что могу сказать, что внимание и доброта их матери к Бригите, несомненно, пробуждают в них ревность, эту самую разрушительную из страстей, которая делает человека глубоко несчастным. Вот, моя дорогая, я слышу безжалостный звон колокола, – ведь нашей жизнью управляют склянки, – который возвещает о начале моего обхода, и если я немедленно не приду, то получу кислые, неодобрительные взгляды, – возможно, не от Амоса Джейкоба, но, несомненно, от Полл Скипинг и ее подруги, от всех пациентов, которые неподвижно лежат в своих койках, намытые, с туго разглаженными простынями, и не исключено, что и от двух корабельных кошек, которые тайно проникли на борт во Фритауне и уже полностью привыкли к суровой морской жизни, малейших изменений в которой они не выносят. Это воспитанные, аккуратные кошки, и они регулярно посещают свои маленькие лотки с золой, расставленные на камбузе суровым, но справедливым коком. А пока прощайте, моя дорогая..."

"Любезный друг, я снова освободился", писал он, вцепившись в письменный стол и стараясь не обращать внимания на ритмичные покачивания фрегата,"и счастлив сообщить вам об очевидном улучшении состояния здоровья штурмана: он съел два обильных блюда, – первое из свежей летучей рыбы, а второе из довольно жирных омаров, – и его потом не стошнило. Это может быть связано с гораздо более ровным ходом судна, его большей скоростью и общей довольной атмосферой на борту, а также свежим (хотя и более теплым) воздухом. Но мне не хотелось бы упоминать ни об одном из этих факторов, поскольку штурман – самый настоящий суеверный моряк, и при этом холерического темперамента, убежденный в своем собственном диагнозе: проказа на начальной стадии, которую может вылечить полный отказ от соли, алкоголя и табака. Жаль, что я не могу передать вам удовольствие от плавания на хорошо снабженном, отлично управляемом военном корабле, идущем под всеми возможными парусами при устойчивом, свежем ветре, дующем в корму с левой стороны, когда его нос (или, полагаю, мне следовало бы сказать, форштевень) отбрасывает красивую струю брызг в подветренную сторону, разрезая ровные волны. На борту царит радостное настроение, а поскольку сегодня день починки одежды, в передней части судна полно матросов, некоторые из которых орудуют ножницами, а другие иглами, нарезая полотно, сшивая куски вместе и мастеря одежду для жаркой погоды с такой удивительной ловкостью. И каждый раз, когда поднимают лаг, все замирают, прислушиваясь к докладу мичмана вахтенному офицеру. "Девять узлов и две сажени, сэр, с вашего позволения", хрипловато произносит низенький мистер Уэллс, у которого, наконец-то ломается голос, и на баке слышные веселые, но сдержанные возгласы удовлетворения, в то время как сообщение о скорости в десять узлов приветствуется таким энергичным топотом по палубе, что вахтенный офицер вынужден просить своего помощника обратить внимание на "это проклятое мычание и топот, как у стада пьяных телок, ищущих быка".

В последовавшей за этим относительной тишине (относительной, потому что прекрасный ровный бриз, звуки плывущего корабля и сам шум моря совершенно не вняли этим словам) Стивен встал из-за стола и неторопливой походкой, даже чем-то напоминавшей настоящего моряка, подошел к гакаборту, оперся на него и стал наблюдать за бесконечным кильватерным следом, тянущимся все дальше и дальше в виде бурлящей, но правильной линии, и за неизменным спутником корабля, который всегда находился где-то поблизости, – самцом голубой акулы, причем довольно крупным. Однако большей частью его мысли были заняты Кристиной, ее западноафриканскими птицами, грацией, искренностью, уникальностью. В то же время другая часть его разума обратилась к звукам скрипки, которую настраивали в каюте прямо под ним, а затем на робкое начало адажио, явно заимствованное из одной из его собственных виолончельных сюит, но сыгранное гораздо более серьезно. Его чувства были противоречивыми: удовольствие от того, что Джек наконец играл, и играл так хорошо, и печаль от того, что его музыка была так непохожа на того Джека Обри, которого он знал, – смелого, жизнерадостного, предприимчивого, с лицом, созданным для смеха или, по крайней мере, для улыбки.

Какая-то тень позади него прервала его размышления, и, обернувшись, он сказал:

– Мистер Вудбайн, я рад видеть вас на ногах. Как вы себя чувствуете?

– Неплохо, сэр, неплохо. Воздержание, если не доводить его до суеверных крайностей, способно творить чудеса, уж вы мне поверьте. Я полагаю, вы смотрите за той старой акулой?

– Да, штурман. Он не одинок, ни в коем случае, но все время держится прямо под подзором; у него шрам сразу позади спинного плавника, как будто визитная карточка; и хотя я подозреваю, что, по крайней мере, полдюжины его собратьев прячутся в темноте под нашим корпусом, они не показываются и не появятся, если мы не предложим им крови.

– Но скажите, доктор, а как они узнают о крови? Ведь они ее чуют, даже рыбью кровь, я много раз это видел.

– Что ж, как вы знаете, у них есть жабры, и они больше, чем у многих других рыб. Огромное, простонеобъятноеколичество воды поступает в эту здоровенную пасть и выходит наружу через жабры, которые покрыты тканью, мало чем отличающейся от той, которая находится у нас в носу. Наверное, это как раз все и объясняет.

– Ну же, сэр, что вы себе думаете? – воскликнул Киллик. – Обед в кают-компании почти на столе, а вы все еще в старом повседневном наряде. Капитан уже склянку назад был весь начищен до блеска, – еще до того, как взялся за скрипку.

Стивен с неподдельной тревогой заметил, что штурман одет в свой лучший сюртук, отличавшийся от остальных отсутствием жирных пятен.

– Значит, к нам на обед приглашен капитан? – воскликнул он.

– А я вам говорил за завтраком. Сэр, – ответил Киллик, с не очень хорошо скрытой дерзостью в голосе.

– Подумать только, и как я об этом забыл? – сказал Стивен, который, хотя чаще всего ел в капитанской каюте, по должности был членом кают-компании и, следовательно, одним из хозяев на этом мероприятии. Киллик только фыркнул.

– Эй, а ты что удумал? – сердито крикнул он, обращаясь к одному из помощников кока, который, пошатываясь, пришел на корму по качающейся палубе, держа по ведру в каждой руке.

– Дорогу, эй, там, – крикнул помощник кока с не меньшим негодованием. – если не хотите совсем изгадить палубу, – А затем, почтительно обращаясь к доктору Мэтьюрину и протягивая ведро, добавил: – С уважением от кока, сэр.

– На поднимающейся волне! – крикнул штурман, схватив одно ведро и выплеснув его прямо за борт; помощник кока сделал то же самое с другим, не пролив ни капли. Через секунду белый пенящийся след фрегата стал красным, великолепнейшим алым, на тридцать метров за кормой, и в этом кровавого цвета хаосе акулы всплывали на поверхность, иногда показываясь над водой, метались и щелкали зубами в слепой, безумной жадности, а когда выяснилось, что раненой, истекающей кровью добычи не существует, они набросились на большую акулу-вожака, и в бурлящей красной пене длинные, тонкие рыбины, почти в два раза его меньше, разорвали его на куски. Все было кончено меньше, чем за минуту.

– Господи Иисусе, – сказал штурман. – Никогда ничего подобного не видел.

– Идемте, сэр, - повторил совершенно невозмутимый Киллик, дергая Стивена за рукав, а затем довольно резко обратился к штурману: – Мистер Вудбайн, сэр, прошу вас, проводите нас. Я положу сюртук доктора в каюте.

Лейтенанты угощали своего гостя хересом, когда вошел Стивен, чье появление успешно прикрывали Кэндиш, казначей и Джейкоб, и вскоре обед начался со всеми подобающими церемониями.

Хотя Стивен, который сам охотно это признавал, не мог похвастаться мужской красотой и был способен на самые экстравагантные поступки, на самом деле он был воспитан своим дедом-каталонцем, для которого элегантные манеры, владение обоими языками и французским, а также умение ездить верхом и обращаться с пистолетом и шпагой были необходимыми достоинствами. И когда – как, например, сегодня, – Стивен совершал какую-то очень грубую ошибку, он становился угрюмым, молчаливым и подавленным и оживлялся только для того, чтобы сделать необходимое число безобидных замечаний в адрес своих соседей.

Однако тарелка традиционного супа из сушеного гороха и пара бокалов вина улучшили настроение доктора, и когда его, как, очевидно, самого опытного резчика мяса в компании, попросили разделать пару уток, он осознал, что мистер Хардинг, первый лейтенант, все еще говорил о своем составе для чернения реев, великолепном составе его собственного изобретения, который будет бесконечно противостоять ветру, солнцу, брызгам и зловредному влиянию луны, сохраняя свой великолепный блеск аж до второго пришествия. В нем содержалась смола драконова дерева, а также какие-то другие секретные ингредиенты, и его функция заключалась в сохранении и, прежде всего, украшении реев. Действительно хорошо вычерненные, блестящие реи, выровненные брасами и топенантами, чудесным образом дополняли облик любого красивого корабля и придавали ему какой-то волшебный флер, которого не хватало другим судам. Он слышал, что принц Уильям был обязан своим адмиральским званием идеальному порядку, в котором содержал "Пегас", аончернил свои реи просто по-королевски, – это, конечно, никакой не намек, ха-ха-ха[37]. И раз чернением рей можно было добиться продвижения по службе, то ведь тогда, если добиться в нем совершенства, скорее всего, можно было многого достичь... Он продолжал разглагольствовать о достоинствах своего изобретения и в своем энтузиазме зашел так далеко, что даже ляпнул, что ему не терпится оказаться в полосе штилей, ведь при таком свежем ветре даже грот-рей было не вычернить, брызги состава разлетались бы повсюду, портя палубу.

Лицо Джека приняло серьезное, отрешенное выражение, а Хардинг задолго до этого потерял внимание своей аудитории. Нервно передавая графин, он сказал:

– Прошу прощения, сэр, боюсь, я слишком долго говорил о своем увлечении, а это может быть ужасно скучным для других. Давайте выпьем с вами, сэр.

Стивен в первый раз видел Хардинга таким взволнованным. Видеть этого способного и уважаемого офицера таким было неприятно, и он знал, что такого рода застольные разговоры, такие слишком вольные разглагольствования Джек действительно очень не любил. Тем не менее, из этого случайного, небрежного, полушутливого упоминания о герцоге Кларенсе стало ясно, что Горацио действительно внял предупреждениям о недопустимости любого упоминания о влиятельных связях и никто совершенно не подозревал о его знакомствах, не говоря уже о родственных отношениях. Это высоко подняло юношу в глазах Стивена: как незаконнорожденный, он был хорошо знаком с сильнейшим искушением проболтаться.

За все время, что они вместе служили в море, Джек практически никогда не обсуждал своих офицеров со Стивеном, который, в конце концов, был одним из них. Но в самой кают-компании ситуация была иной, и хотя один или два офицера придерживались в какой-то степени взглядов партии вигов, остальные открыто осудили слова Хардинга о Кларенсе.

– Это правда, – сказал Кэндиш. – что в настоящее время о членах королевской семьи можно сказать не так уж много; но, в конце концов, они сыновья нашего государя; один из них, скорее всего, станет его преемником, и определенная сдержанность, по-видимому, абсолютно необходима.

Но что по-настоящему потрясло и опечалило обитателей нижней палубы (которым об опрометчивом монологе Хардинга очень скоро сообщили прислуживавшие за обедом матросы, ведь они стояли за каждым стулом, и у всех были уши), так это "нетерпение мистера Хардинга оказаться в полосе штилей". Это замечание было воспринято крайне негативно.

– Его разве никогда не крутило и не болтало на корабле с обвисшими парусами, когда неделями ни ветра, ни дождя, кроме того, что льет за десять километров от тебя, и воды так мало, и та зеленая и вонючая, а это проклятое солнце палит так сильно, что смола стекает с такелажа и сочится из рассохшихся швов, черт бы ее побрал?

– Так он спьяну наболтал. А я тебя видел пьяным, Абель Трим, как ты нажирался так, что и слова не мог сказать, в Помпи, в Ротерхайте и в Хакни-Вик[38].

– Ну и выпил, подумаешь. Будто ты не напивался, как свинья, Джо Плейс! Я, по крайней мере, не болтал, что мне хочется поскорее попасть в штиль. Так что не пошел бы ты, старый пень.

"Моя дорогая", писал Стивен,"мне нравится думать о том, что вы в Вулкомбе, этом добром старом доме, который я хорошо знаю. Это своего рода хрупкая связь, и не обязательно такая уж хрупкая, поскольку на рассвете мы вполне можем увидеть корабль, который борется c пассатом, возвращаясь домой, и может согласиться доставить наши письма в английский порт. Так что позвольте мне попросить вас сходить в библиотеку и поискать там в словаре Джонсона или Бейли этимологию слова "штиль". Я не могу ее понять. Само явление мне прекрасно известно, поскольку я сам страдал от него, особенно когда на корабле был cыпной тиф[39], но почему оно получило такое название, я не могу сказать. Французы называют полосу штилей "черный горшок", и иногда она бывает довольно мрачной, когда два сходящихся пассата заполняют обширное пространство в районе экватора облаками, мраком, громом и молниями с обоих полушарий, северного и южного. Это огромное пространство, ширина и границы которого меняются год от года, но нам предстоит его пересечь, и ни один моряк в здравом уме никогда не посмеет над этим шутить. Когда мы окажемся в этом злосчастном регионе, я не могу сказать. Но мы, должно быть, уже недалеко от его северной границы, и я спрошу мистера Дэниела об этом".

Он нашел мистера Дэниэла и Горацио Хэнсона в штурманской каюте, которую они обычно занимали теперь, когда мистер Вудбайн гораздо чаще отдыхал внизу, воздерживаясь от еды и всего остального. Они прокладывали курс, что было очень торжественным мероприятием, но тут же бросили свое занятие и вскочили на ноги.

– Мистер Дэниел, – сказал он. – будьте так добры, скажите мне, когда мы можем войти в полосу штилей.

– Ну, сэр, – сказал мистер Дэниел. – мы получили сообщения об очень сильных и устойчивых юго-восточных пассатах, в то время как наши собственные были довольно умеренными. Более того, со вчерашнего дня, с момента последней собачьей вахты, барометр ведет себя очень странно, – Он указал на ряд показаний атмосферного давления, наглядно демонстрировавших хаотичное поведение прибора. – и я не удивлюсь, если завтра мы пересечем северную границу полосы.

– Господи, так скоро? – вскричал Стивен. – Хорошо, что вы мне об этом сообщили. У меня есть несколько чувствительных экземпляров гидроидных, которые нуждаются в защите, ведь иногда море совершенно ровное, как будто на него давит тяжесть воздуха над ним, а иногда, при слабом ветре или полном его отсутствии, оно совсем теряет голову и швыряет вас из стороны в сторону самым причудливым образом.

– О, сэр, – воскликнул Хэнсон. – Как бы хотелось на это посмотреть!

– Мне нужно укрыть свои горшки с гидроидными в трюме. Но я надеюсь, вы дадите мне знать, когда будете уверены, что мы уже совсем близко.

Стивен был уже таким старым морским волком, что скрежет пемзы и швабр по палубе, находившейся прямо над ним, его не побеспокоил; однако вскоре после этого мягкое, но настойчивое прикосновение руки и повторяющееся "Сэр, о, сэр, пожалуйста", в конце концов, заставили его перевернуться на другой бок, причем он издал сердитое рычание. Однако это не помогло. Приподнявшись в койке, он увидел юного Хэнсона с фонарем, освещавшим его радостное лицо и сияющие глаза.

– Сэр, вы просили вам сообщить, когда начнется штилевая полоса. Мы в нее вошли! Около шести склянок на небе одна за другой погасли все звезды, раздались оглушительные раскаты грома и сверкнула молния, ярче, чем в любую ночь Гая Фокса[40], и море налетело со всех сторон сразу. На палубе, прямо за кормой синего катера, три совершенно ошарашенных олуши. Скорее идите смотреть, сэр. Когда взойдет солнце, уже будет не так интересно.

Однако с восходом ничего особенно не изменилось, лишь немного большее пространство моря с белыми барашками стало видимым. Солнце действительно взошло, но оно едва ли уменьшило яркость почти непрерывных вспышек молний, даже целых полос из молний, которые проносились над низкими темными облаками, в то время как раскаты грома почти не умолкали.

– Вы видите, какое море, сэр? – крикнул Хэнсон ему на ухо. – Как оно бурлит?

– Оно и светится как будто. Покажите мне, где те олуши.

– Давайте я вас проведу, сэр, – сказал Дэвис, человек опасного нрава, не слишком умный, но чрезвычайно полезный во время абордажных схваток, который при этом был очень привязан к Джеку, Хэнсону и даже, в некоторой, снисходительной, степени, к Стивену.

Вдоль борта были натянуты фалрепы, и его, пошатывающегося, повели к синему катеру. Но олуш там не было. Помощник боцмана, который проверял крепление катера к палубе, сказал:

– Олуши, сэр? Мистер Хардинг их бросил за борт.

– А они полетели?

– Да, совершенно спокойно. Они просто прикидывались, хитрецы этакие.

– А вы знаете, почему он их бросил за борт?

– Так это же бурые олуши, сэр. Такие птицы на корабле приносят одно только несчастье.

– Да? Я этого не знал.

Помощник боцмана хмыкнул, и по этому звуку можно было, помимо всего прочего, понять, что доктор, хотя и был ученым джентльменом, на самом деле не мог отличить ни левый борт от правого, ни правильное от неправильного.

После этого поистине апокалиптического начала в полосе штилей неизбежно настала довольно обычная унылость: ветра не было, над головой нависало низкое серое небо, и жара была поистине невероятной. Тонкие облака, хотя и висели низко, казалось, только усиливали жар солнца, которое светило весь день, превратившись в огромный шар, на который хоть и можно было смотреть, прищурившись, но который так палил, что, как и предвидели все матросы, на священную палубу закапала смола, что привело кошек в неописуемую ярость. Когда корабль трясло, они были тихими, кроткими, ошеломленно прятались по углам, благодарные за любое утешение; но теперь они бродили повсюду, иногда завывая, иногда наступая в жидкую смолу и с воплями отвращения отдергивая лапы, постоянно ища хоть какой-то прохлады, которой нигде было не найти, даже в глубине трюма, среди огромных бочек с водой.

Больше всего кошки жаловались на нехватку свежего воздуха. В жаркую погоду они обычно лежали, развалившись, у нижнего конца виндзейлей, которые проветривали лазарет; но сейчас в нем не было ни пациентов, ни свежего воздуха, и они напрасно его там искали. Паруса корабля безвольно свисали с реев; лаг, когда его поднимали, оставался там, где его бросили, не доходя даже до нулевой отметки, так что после каждого броска слышалось: "Ни узлов, ни саженей, сэр, с вашего позволения", а дым и запахи камбуза висели над палубой до тех пор, пока не приходило время следующего приема пищи.

И все же судно не было полностью неподвижным: слабые, незаметные, часто противоречивые течения, которые гнали пучки водорослей вдоль борта корабля, также поворачивали его, что было почти ощутимо, так что в четыре склянки фрегат смотрел носом на юг, а в шесть – на север. Собачьи вахты, которые в спокойных водах с умеренным климатом обычно сопровождались весельем, танцами и музыкой, теперь были наполнены лишь усталыми вздохами, негромкими перебранками и доходившей до неприличия наготой.

И все же неизменная последовательность ударов колокола, смены вахт, приемов пищи и выдачи грога, смотров и перекличек сохраняла для них определенную связь с реальностью.

– Мистер Хардинг, – сказал Джек, наблюдая, как верхний фонарь фрегата взлетает вверх, становясь все более тусклым и почти исчезая во мраке после брам-стеньги. – ранним утром, когда море, как можно предположить, будет прохладнее всего, давайте возьмем пару запасных марселей, подвесим их как можно выше в середине судна с каждого борта, так, чтобы они возвышались над поверхностью на приличном расстоянии, и наполним их водой, чтобы матросы могли поплескаться в них и немного остыть.

Эти распоряжения были выполнены на следующий день, после завтрака в утреннем сумраке; и пока Хардинг, боцман и парусный мастер еще раз проверяли, что купальня неприступна даже для медуз, которые могут проскользнуть сквозь дыру и ужасно больно ужалить, Стивен сказал:

– Любезный друг, разве вам не хочется поплавать, как обычно? Смотрите, – Он указал матросов вахты левого борта, которые с воплями плескались в воде. – как они хорошо проводят время. Я бы тоже с вами нырнул, и немного поплавал.

– Не в этом море, благодарю вас. Оно не в моем вкусе. Я стоял у кормового окна, когда нашего старого синего товарища разорвали его собратья. Но вы, конечно, ни в чем себя не стесняйте.

– Вижу парус! – крикнул впередсмотрящий. – Парус, румб по правому борту.

И тут же все на палубе увидели три призрачные пирамиды парусов, очень медленно пересекавшие ту линию, которая была бы курсом "Сюрприза", если бы у него был ход. Джек резко повернул штурвал, бросился на нос и крикнул:

– Эй, на корабле! Эй, там! Это что за корабль?

Секунд на пять ответом ему служило молчание, а незнакомое судно скрылось за стелющимся над водой облаком. Потом оттуда донеслось:

– "Делавэр", корабль военно-морского флота США. А вы что за корабль?

– Гидрографическое судно Его Британского Величества "Сюрприз". Прошу вас, приведитесь к ветру как можно скорее. У нас матросы купаются за бортом.

Слабое дуновение, которое лишь немного рассеяло мглу, все же донесло голоса американцев, с их характерным, но приятным акцентом, так отчетливо, как будто они звучали в десяти метрах от них.

– Говорят, что они "Сюрприз". К ветру приведись, Плимптон, да поживее. Говорят, у них матросы купаются за бортом.

Правдивость этого утверждения, произнесенного с некоторой осторожностью, стала очевидна тридцать секунд спустя, когда порыв ветра так резко унес облачную завесу, что освещенная восходящим солнцем вахта правого борта предстала в чем мать родила перед веселящимися матросами "Делавэра", которые выстроились вдоль борта своего красивого фрегата.

Существовала реальная опасность, что оба заштилевших корабля, движимые незаметными течениями, столкнутся бортами друг с другом, запутаются бушпритами или иным образом нарушат идеальный порядок, столь очевидный на обоих судах; но на борту у них были умелые моряки, и через несколько мгновений наготове уже были шесты с швабрами на конце, чтобы обезопасить борта от любого столкновения.

Беседа капитанов тем временем продолжилась:

– Маловероятно, что вы помните меня, сэр, но мы обедали вместе с адмиралом Кэботом, когда вы были с визитом в Бостоне. Моя фамилия Лодж.

– Я прекрасно вас помню, капитан Лодж. Вы были там со своей матерью, которая сидела рядом со мной, и мы говорили о доме ее родителей в Дорсете, недалеко от моего. Надеюсь, она в добром здравии?

– Да, сэр, спасибо. Как раз перед отплытием мы отметили ее восемьдесят пятый день рождения.

– Восемьдесят пять – это солидный возраст, – сказал Джек и, тут же пожалев об этом, добавил, что он и его офицеры будут очень рады, если капитан Лодж и его кают-компания пообедают завтра на борту "Сюрприза", если позволят ветер и погода.

Капитан Лодж согласился, но только при условии, что офицеры "Сюрприза" прибудут с визитом на борт "Делавэра" на следующий день, а затем, понизив голос, спросил, может ли он прислать своего штурмана сегодня вечером: у них возникли небольшие проблемы с навигацией.

Прибывший штурман "Делавэра", мистер Уилкинс, выглядел угрюмым и раздраженным. Его задачей было объяснить проблему, а делать этого ему очень не хотелось, хотя при нем были два судовых хронометра и их показания за последние несколько недель.

– Что ж, сэр, – сказал он, когда мистер Вудбайн усадил его в своей унылой, сырой каюте, поставив перед обоими по большому стакану боцманского грога. – короче говоря, не будем ходить вокруг да около. Все мы люди.

– Это точно, – отозвался мистер Вудбайн. – на своем веку я не раз садился в лужу c этим треугольником погрешности. Однажды, когда мы плыли к островам Силли[41] при ветре с востока-юго-востока, разбег там у меня был такой, что я пожалел, что не католик, ведь тогда я мог бы помолиться святому Вудбайну, чтобы мы не налетели на этот ужасный риф, прямо как сэр Клаудсли Шавел[42].

– Заметьте, – сказал американец. – Сделав пару лунных наблюдений, я бы все привел в порядок. Но Луны-то не видно. А мой капитан проявляет крайнюю нетерпимость.

– Вы не уверены в своем местоположении?

– Местоположении? Как бы вам сказать, судя по среднему от двух хронометров, у нас вообще нет никакого местоположения, если так можно выразиться. Конечно, с парой лунных наблюдений я бы справился... но для тонких вычислений... для работы на мелководье...

Вудбайн прекрасно понимал, что имел в виду его коллега, и предложил сравнить их хронометры. Так они и сделали. Два хронометра "Сюрприза", оба работы Эрншоу[43], отличались не больше, чем на пятьдесят секунд, а вот пара с "Делавэра" продемонстрировала гораздо большую разницу, поэтому неудивительно, что треугольник погрешности выглядел таким подозрительным. Вопрос заключался в том, которому из них следовало доверять, не имея возможности производить наблюдения за Луной, звездами или, лучше всего, за одним из этих прекрасных спутников Юпитера. Конечно, это было гораздо важнее, когда судно приближалось к берегу, но даже посреди океана вы могли со скоростью десять-двенадцать узлов налететь прямо на опасную отмель. Острова Святого Павла[44], которые особенно нравились Стивену, были не так и далеко.

– Вот что я вам скажу, мистер Уилкинс, – сказал Вудбайн, жестоко страдавший в своем форменном сюртуке из лучшего, особо толстого бристольского сукна. – у меня есть совершенно необыкновенный помощник. Ему даже не нужны таблицы логарифмов, он все их знает наизусть, и он обожает решать задачи. Кроме того, у него есть приятель помоложе, из мичманов, который соображает еще лучше. Но здесь нам, наверное, будет тесно, так что давайте вызовем их и покажем ваши записи с момента последнего точного наблюдения – это было в Рио?

– Рио.

– И пусть они со всем этим разбираются, а мы пока снимем сюртуки и посидим в тени на корме. Нет ничего лучше для молодого и активного ума, как такие задачки.

– Что ж, раз вы так настаиваете, мистер Вудбайн, я согласен.

* * *

– Так вы шли вокруг мыса Горн, сэр? – спросил Вудбайн, усаживаясь в тени на стопку циновок высотой примерно по колено.

– Да, вокруг него, проклятого. Хотя, с другой стороны, так легче, понимаете? Никаких чертовых сомнений в том, где вы находитесь. С мысом Горн все понятно, ты его либо обогнул, либо нет, и третьего не дано. Не надо пялиться в карты, пока глаза не вылезут: сколько там еще чертовых островов по левому борту? Ничего подобного. Все четко и ясно.

– А льдов там много, мистер?

– Нет. Время от времени попадались тонкие льдины, и было пару кусков, отколовшихся от айсберга; но мы никогда не опускали кранец.

Они обсудили ледовые кранцы и некоторые очень любопытные конструкции, используемые гренландскими китобоями, и, когда они дважды исчерпали тему, американец (родом из Покипси[45] ) сказал:

– Этот ваш сообразительный молодой человек, можно сказать, помощник вашего помощника, он что, профессиональный боец?

– О, Боже, нет. Он джентльмен.

– Да? Ну, я не хотел никого обидеть. Просто вид у него такой, будто он часто дрался. Ухо помятое и так далее.

– Ну, наши парни не стесняются немного побоксировать. А этот молодой парень весит не больше шестидесяти килограмм, но вы бы видели, как он отделал здоровенного мичмана с "Полифема", когда мы были в Гвинейском заливе. Он очень смелый, а бьет, как молотком. Мичманы его называют Львом Атласа. Да, так и говорят, и матросы тоже.

Они мирно беседовали, рассказывая о запоминающихся боях, которые видели в свое время, на ярмарочных площадях, в Блэкфрайарз, в Хокни-ин-зе-Хоул[46], где один трубочист вызывал всех желающих, весивших не более, чем на пять-шесть килограмм больше него, на поединок за полгинеи, честный бой: никаких тыканий пальцами в глаза, якобы случайных падений на соперника и выкручивания причинных мест. Ни один из них особенно не слушал другого, но, по крайней мере, они не спорили, и никто не перебивал другого с еще более впечатляющей историей. Действительно, учитывая, что человек, чей корабль заблудился в океане, общался с коллегой, который был уверен в своем местоположении с точностью до пятнадцати километров, эта беседа была беспрецедентно доброжелательной.

– А, вот и вы, джентльмены, – воскликнул Вудбайн, прерывая свой рассказ о сражении Сэйерса и Смуглого Джо на Колдбат-Филдс[47]. – чем порадуете?

– Так мы несем хронометры, сэр, и меньший из американских вполне исправен, он совпал с нашим Эрншоу с точностью до пяти секунд.

– А на что тогда вы жалуетесь? – спросил Вудбайн, мысли которого (и так не очень подвижные) все еще витали в тех стародавних временах на Колдбат-Филдс.

– Но вы же не предлагаете полагаться только наодинхронометр? – воскликнул Уилкинс. – Что, доверить корабль и весь его груз, не говоря уже о команде, показаниямодногохронометра?

Все замолчали, понимая, что правила хорошего тона среди настоящих моряков были нарушены, но не зная, как исправить положение.

– А вот доктор идет, – прошептал помощник оружейника, высококвалифицированный резчик по металлу, который часто помогал Стивену с его инструментами, а иногда и мастерил ему новые, – мало кто мог с такой же безупречной точностью наточить и выправить пилу для кости с очень тонкими зубьями.

– Что ж, товарищи, – сказал Стивен. – я вижу, вы заняты со счетчиками времени, этими хитроумнейшими устройствами.

– Да, сэр, – ответил помощник оружейника. – они действительно такие сложные, что просто диву даешься. Но иногда и они могут ломаться, и тогда храни вас Боже!

– Но, Уэбберфор, я уверен, что такой мастер своего дела, как ты, может открыть такой неисправный счетчик времени и очень деликатно вернуть его к исполнению своих обязанностей?

Раздался общий ропот изумления, смешанного с неодобрением.

– Вы должны понимать, сэр, – сказал Уэбберфор. – что если вы попытаетесь открыть корпус хронометра, то, согласно военному-морскому уставу, вас запорют до смерти, лишат жалованья и всех выплат, ваша вдова не получит пенсии, а вас похоронят, даже не прочитав молитву.

– Вы не должны открывать хронометр, о, ни в коем случае, – сказал штурман, и вся компания согласилась. – Это хуже, чем есть мясо в постный день, намного хуже.

Некоторое время они беседовали об этих и других аспектах настоящей праведности, но Стивен чувствовал, что дискуссия незаметно приближается к концу.

– Конечно, – сказал Уэбберфор. –внешнийкорпус всегда можно открыть, чтобы офицер, обычно сам штурман, – Он поклонился Вудбайну. – завел хронометр. И всегда есть вероятность, что такая деталь, как защелка храповика, потеряет свой наконечник, который, болтаясь от качки корабля и нарушая точность хода хронометра, может провалиться вниз, в заводное отверстие, откуда умелая рука может извлечь его тончайшими швейцарскими щипцами. То есть, его можно достать,не открываякорпус часов.

– Это правда, – подтвердил штурман, глядя на Стивена честными глазами.

– Храповик – это деталь, которая поднимается, когда вы заводите часы, не так ли?

Все согласились.

– Как лебедка, – сказал один.

– Или кабестан. Но еще его называют собачкой храповика, – добавил другой.

– Но ведь тогда, – сказал Стивен. – Если храповик откажет, то колесико часов будет вращаться назад без всякого контроля. У меня такое случилось однажды. Я заводил часы, и когда вынимал ключ, раздалось унылое жужжание, и часы остановились.

– Конечно, сэр, – сказал Уэбберфор. – потому что весь наконечник храповика вышел из строя, и ничто не могло помешать вращению колеса в обратную сторону. Но если бы отломался только уголочек наконечника, что иногда случается с перекаленным металлом, оставшаяся часть удерживала бы пружину туго заведенной, то есть напряженной, и часы шли бы и дальше, но этот лишний уголок болтался бы внутри, не давая им показывать точное время.

– А, тогда мне все понятно, – сказал Стивен. – спасибо тебе за пояснения.

– И я тоже вас благодарю, – воскликнул Уилкинс. – Клянусь Богом, навигация с одним хронометром – это... – Он покачал головой, не в силах выразить свой ужас и крайнюю тревогу; а затем, когда остальные удалились, он спросил Вудбайна, курили ли они или жевали табак на борту. Вудбайн ответил, что они делали и то, и другое, когда было что курить или жевать, но сейчас на корабле с припасами было туго, и они ждали захода в Рио, чтобы пополнить свои запасы.

Уилкинс удовлетворенно кивнул, убрал свои хронометры в мягкую сумку и, прощаясь, сказал:

– Полагаю, я буду иметь удовольствие отобедать у вас завтра, сэр?

Завтра действительно настало, – по крайней мере, судя по календарю, – но эти два дня трудно было отличить друг от друга. Все было по-прежнему: удушающая жара, едва заметные облака, корабль, почти не имевший хода, сильно качало, паруса обвисли. Правда, довольно злобная птица-фрегат сменила олуш, а новая синяя акула, чуть поменьше, теперь держалась под кормой, но смола все так же капала, а матросы все чертыхались и потели.

– Жаль, что мы расстались с "Ринглом", – сказал Стивен, оглядывая марево вокруг.

– Мне тоже, – ответил Джек. – Но не стоит беспокоиться. Уильям сносно разбирается в навигации, и у него хороший штурман, который плавал с Куком. Опять же, такая легкая шхуна, как "Рингл", больше подвержена этим переменчивым течениям, чем мы. В любом случае, Уильям отлично знает, что мы будем пополнять воду и припасы в Рио. Стивен, вы, конечно, меня извините, но у вас на бриджах смола, а наши гости прибудут уже через десять минут.

Обедая на обеих кораблях, под навесами, которые защищали палубу от закрытого облаками, но необычно жаркого солнца и все более жидкой смолы, они получили больше удовольствия, чем можно было себе представить в таких условиях. Американцы, безусловно, проявили себя в более выгодном свете, поскольку у них были запасы продовольствия из Рио, включая даже тропические фрукты и овощи. Они сообщили, что видели, как там переоснащали "Кобру", за чем последовал ряд длинных, сугубо технических описаний, в ходе которых внимание Стивена значительно ослабло, хотя Джек и его офицеры заверили его, что они представляют самый первостепенный интерес.

* * *

– Это был довольно приятный обед, – сказал Стивен, когда катер "Сюрприза" двинулся назад сквозь пелену тумана, а рулевой управлял шлюпкой, ориентируясь на звук гудка, который раздавался каждые тридцать секунд.

– Полностью с вами согласен, – отозвался Джек, а другие офицеры вспоминали о разнообразных деликатесах, в основном, тропических, хотя также и о, например, "шахматном пироге", который считался одним из краеугольных камней американской кухни, а Кэндиш и штурман согласились, что они никогда раньше не пили такого количества вина.

Задумчиво помолчав, Джек сказал:

– Капитан Лодж сказал мне, что, как только стемнеет и станет чуть прохладнее, он собирается спустить шлюпки и пару вахт побуксировать фрегат на восток-северо-восток, ведь теперь они точно знают свое местоположение. Он полагает, что там будет довольно устойчивое течение, которое он уже раньше встречал.

Когда они оказались на борту и в каюте, Стивен продолжил:

– И я был так рад услышать от доктора Эванса, что наш юный друг Херапат[48] выучился на доктора – он ведь очень одарен, – и что его книга имела успех.

– А, Херапат? Да, достойный молодой человек, но никакая сила на земле не смогла бы сделать из него моряка... Господи! – вскрикнул он, перекрывая оглушительный раскат грома, последовавшего за осветившей всю каюту молнией. Сразу за этим последовал шум ливня, который буквально загрохотал по палубе: – Этим беднягам в шлюпках придется туго.

Чудовищный ливень был таким сильным, что на открытом воздухе едва можно было дышать; и через десять минут уже можно было видеть обнаженные фигуры, которые сновали в низвергающихся потоках воды, открывая люки, которые наполняли бочки далеко в трюме такой чистой водой, какую только могли дать небеса. Однако все это разозлило и напугало кошек больше, чем что-либо, происходившее раньше, и более худая из них, длинноногое животное с брюшком абрикосового цвета, бросилась на колени Стивену, который никак не мог ее успокоить.

Было трудно поверить, что ливень шел так долго, – ведь не могло же небо содержать в себе столько воды, – но он продолжался до самого рассвета. Утром, ошеломленные, пораженные и оглохшие, в свете дня они увидели на востоке знакомые паруса "Рингла", который двигался к ним, делая три или даже четыре узла, подгоняемый легким бризом прямо в корму. Непостижимым образом палуба была усеяна, а местами даже покрыта странными формами глубоководной жизни, которые, предположительно, засосало где-то далеко отсюда водяными смерчами, а здесь сбросило обратно в море.

Но Джек Обри и слышать ни о чем не хотел: единственной заботой "Сюрприза", как и "Рингла", было выбраться из этой отвратительной части моря без малейшей задержки, даже без завтрака, пока они не начнут набирать ход с чистой палубой и снастями, свободными от водорослей, летающих кальмаров и других монстров глубин. Стивену пришлось довольствоваться теми менее студенистыми созданиями, которых он успел рассовать по карманам. Он поспешно спустился вниз, не дожидаясь, пока капитан, лицо которого стало непроницаемым, прикажет силой увести его с палубы.

Тем не менее, завтрак был подан вовремя, – по крайней мере, для тех, кто не трудился у насосов, выбрасывавших толстые струи воды с обоих бортов, – и когда лицо капитана Обри снова обрело человеческие черты, Стивен робко спросил:

– Как вы думаете, мы уже вышли из полосы штилей?

– Надеюсь, и я даже почти уверен, – ответил Джек. – Когда этот пояс, то есть полоса, штилей, очень узкий и компактный, – а сейчас, полагаю, он именно такой, – это иногда заканчивается яростной бурей, подобной этой и похожей на... – Встретив пристальный, внимательный взгляд кошек, он передумал и закончил: – Прощайте навеки, испанские леди. Киллик! Эй, Киллик!

– Сэр?

– Позови Полл Скипинг. Простите, Стивен, что вторгаюсь на вашу территорию.

– Сэр? – спросила Полл, на ходу повязывая новый фартук.

– Будь добра, убери отсюда этих кошек. Они прекрасно знают, что в каюте им находиться нельзя.

Кошки действительно это знали и безропотно позволили себя унести, – по одной в каждой руке, смирившиеся, кроткие, с опущенными глазами.

– Как я рад снова увидеть "Рингл", – заметил Стивен через некоторое время.

– И я тоже, клянусь Богом. Это всего лишь небольшая шхуна, а погода иногда была на редкость дрянная.

– Будет ли уместно спросить, где мы находимся, не боясь накликать несчастье? То есть, примерное наше местопложение.

– Надеюсь, что, измерив высоту солнца в полдень, – а я думаю, нам это удастся, – я смогу сказать вам это довольно точно, но даже сейчас рискну предположить, что к завтрашнему утру мы будем находиться в зоне устойчивых юго-восточных пассатов, которые примерно через неделю донесут нас до Рио, – в зависимости от того, насколько сильными они окажутся.

– Хорошо, просто отлично. Ваши слова очень радуют и успокаивают меня, но скажите, Джек... Я вижу, что, несмотря на бессонную ночь, вам не терпится поскорее ринуться на палубу осматривать балки, планшири, подъемники... Впрочем, прошу вас, сообщите мне, когда вы будете готовы спокойно сесть и побеседовать о менее материальных аспектах нашего предприятия.

Джек задумчиво посмотрел на него, размышляя о тех самых нематериальных аспектах, а затем, улыбнувшись, сказал:

– Хотя у меня очень хороший первый лейтенант, на палубе много такого, что я должен проверить сам, иначе я не смогу спать спокойно. И в трюме, конечно, тоже. Давайте поговорим, скажем, после обеда, попивая кофе.

Джек Обри отодвинул стул, расстегнул жилет и сказал:

– Я и понятия не имел, что так голоден: боюсь, я, должно быть, обжирался, как настоящий огр.

Киллик улыбнулся: аппетит Джека всегда радовал стюарда, несмотря на его общую угрюмость.

– Ну, не будьте к себе так строги, – заметил Мэтьюрин. – Шесть бараньих отбивных – это вовсе не так много для человека вашего веса: воздержанный огр назвал бы это умеренным приемом пищи. Эти милые американцы говорили, что это животное было выращено в каком-то особенном штате, и его мясо действительно было сочным и нежным.

Они закончили трапезу выдержанным эссекским сыром, к которому очень хорошо подошло бургундское, и Джек, вспомнив о своем долге, спросил, был ли обход лазарета таким же удовлетворительным, как и его собственный осмотр корабля.

– Все прошло довольно неплохо, благодарю вас. Не идеально, конечно, потому что три недавних перелома придется вправлять заново. Но в целом, жаловаться не на что. Конечно, их там швыряло из стороны в сторону, но большинство пациентов – хотя в настоящее время их в лазарете не так уж много, – очень хорошо перенесли качку и это хаотическое движение корабля. Я часто замечал, что продолжительный и сильный шторм может рассеивать уныние; и вполне возможно, что видимое приближение смерти, непосредственный ужас перед ней могут восстановить благотворное равновесие в организме.

– Киллик, – крикнул Джек. – Свари-ка кофе.

Это заняло немного больше времени, чем обычно, и Киллик, пока его помощник Гримбл придерживал дверь, бочком вошел в каюту, неся огромный кофейник и чашки, а также графин.

– С наилучшими пожеланиями от "Делавэра", сэр, голландский шнапс.

– Опять они нас уели, – сказал Джек, качая головой. – Очень надеюсь, что мы им тоже смогли хоть что-нибудь дать.

– Я действительно погрузил в их шлюпку полбутылки настойки борщевика, – с сомнением в голосе сказал Стивен. – Причем самого лучшего, – добавил он с еще меньшей уверенностью.

– Что ж, дай им Бог здоровья, – сказал Джек. – Хотя они немногим лучше республиканцев и демократов, пусть они будут здоровы.

– Аминь, – отозвался Стивен, и они принялись за шнапс.

– Я вижу, что вы не в настроении, брат мой, – сказал Джек через некоторое время. – О чем вы думаете?

– О моем переходе к пассажу в до-мажор в адажио, – сказал Стивен и просвистел мелодию.

– А, знаю это место.

– Во время шторма, без всяких видимых причин, мне он вдруг показался неуместным, слишком броским.

– Я бы не назвал его броским, хотя неуместным... возможно.

– Благодарю вас, Джек, я его удалю из партитуры. А сейчас могу я вам налить чашку кофе и перейти к обсуждению того, что нас ждет в Рио?

– Разумеется.

– Вы рассказали мне кое-что о сэре Дэвиде Линдсее, но, насколько я помню, не высказали взвешенного и окончательного мнения. Вы могли бы сейчас им со мной поделиться? Возможно, это сыграет чрезвычайно важную роль в успехе нашего предприятия.

– Боюсь, вы обратились не по адресу, Стивен. И довольно простое донесение, когда события мне досконально известны, получается довольно неуклюжим, даже если вы с Адамсом приложили к нему руку.

– Несомненно, безличный отчет для официальной инстанции писать ужасно трудно, и всем известно, что очень немногие адмиралы или их секретари с этим справляются достаточно хорошо. Но, в простой беседе между друзьями на корабле, который, кажется, плывет образцово-показательным образом, – я полагаю, мы уже поймали юго-восточные пассаты? – не могли бы вы сказать мне хотя бы примерно, чего ожидать?

– Ну, – начал Джек. – никто не скажет, что он не настоящий моряк. Он провел два или три достойных боя на шлюпах или фрегатах и хорошо управляет кораблем, но внешне совсем не похож на моряка. Если бы вы увидели его в штатском платье, то приняли бы за солдата. Думаю, это потому, что, будучи довольно маленького роста, он держится очень прямо. Манеры у него превосходные. Я ничего не знаю о его семье, но они носят титул баронета на протяжении нескольких поколений, и я полагаю, что они живут на севере страны или даже в Шотландии. Он говорит, скажем так, слишком много и долго... но, Стивен, не думайте, что я критикую этого человека. Я просто говорю открыто – так, как не стал бы говорить ни с кем другим.

– Я полностью вас понимаю, друг мой.

– Ну, раз уж я начал, то скажу вам, что он чрезвычайно обидчив: не выносит, когда его перебивают, и малейшее сомнение в его понимании или знании жизни, не говоря уже о его семье, принимает очень близко к сердцу. О, и мне следовало бы упомянуть, что он воспитывался в одной из лучших английских школ, пока его не взял к себе мичманом дядя, когда он уже был довольно взрослым. За время своего пребывания там он прочитал гораздо больше и изучил латынь и греческий лучше, чем большинство людей на флоте, что, без сомнения, объясняет эту его склонность к разглагольствованиям. Но вернемся к его обидчивости. Когда человек болтает до такой степени много, кто-нибудь обязательно перебьет его или начнет возражать, а этого, как я уже сказал, он не выносит.

– Но ведь в школе его должны были перебивать и спорить с ним?

– Конечно, как и в мичманской каюте. Но когда он получил назначение на собственный корабль и все связанные с этим полномочия, он почувствовал полную свободу. На самом деле он чрезвычайно вспыльчив, и я думаю, что никто не дрался на дуэлях и не пил кофе в полном одиночестве чаще, чем Линдсей. Я не думаю, что это укрепило его репутацию храбреца. Скорее, наоборот, все это выглядело нелепо и раздуто до невозможности. И все же в его храбрости сомневаться не приходится. В конце концов, вы не возьмете на абордаж равного по силе врага и не одолеете его, если не будете достаточно храбры.

– Разумеется.

– Но именно эта обидчивость, неумение контролировать себя или, возможно, даже сама его смелость оказались для него роковыми. Во время флотских учений, пока его 28-пушечный фрегат обшивали медью, ему временно дали шлюп, и он позволил ему очень неудачно покинуть позицию в линии, что очень сильно нарушило строй эскадры. Адмирал вызвал его и, насколько мне известно, сделал ему очень длинный и крайне неприятный выговор. Линдсей промолчал, но на следующее утро послал адмиралу вызов. Как он заставил кого-то это передать, я не знаю, потому что вызвать своего вышестоящего офицера, особенно в звании адмирала, на флоте просто невозможно. Вызывать его на дуэль за то, что он наказал вас, отдал вам приказ или сделал выговор, которые вам не нравятся, просто невозможно, как сказал бы ему любой, кто считал себя его другом. Но, полагаю, немногие могли этим похвастаться. Как бы то ни было, его арестовали, взяли под стражу, отдали под трибунал и уволили со службы. Некоторое время он еще был на виду, произнося речи о несправедливости и тратя кучу денег на адвокатов, – ведь он унаследовал состояние, – а затем исчез и появился уже в этих краях, как я понимаю, с репутацией человека, который любил свободу и пострадал за нее. В Чили и Аргентине живет немало английских купцов, и некоторым из них нравилось приглашать в гости настоящего баронета, а кое-кто из них и их южноамериканских друзей выступали за свободу, если это была свобода от гнета Испании, ведь свобода застрелить своего адмирала в Гайд-парке[49] была совсем другим делом, но все это потонуло в общем крике о свободах.

– Кстати, а этот джентльмен говорит по-испански?

– Да, и довольно хорошо, как я слышал.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Одним на редкость прекрасным утром, далеко к югу от этих мерзких штилей и изнуряющей жары, от которой перехватывало дыхание, "Сюрприз" шел круто к ветру вдоль едва видного американского побережья, и Джек, расхаживая взад-вперед с кусочком тоста в руке, спросил:

– Стивен, вы хотите подняться на марс? При такой мягкой, плавной качке мачты почти не двигаются.

– Вы хотите увидеть Сахарную голову?

– Я буду рад ее увидеть, – впрочем, я уже могу разглядеть ее на поднимающейся волне, – но в этом случае я бы хотел, чтобы она сгинула прочь, потому что сейчас меня более интересует деятельность в порту, приходящие и уходящие суда, верфи, а Сахарная Голова скрывает практически все это. Но мне в любом случае придется послать "Рингл", чтобы договориться о провизии, воде и древесине. Может быть, вы захотите отправиться на нем?

– Нет, что вы. Я готов взобраться на любую вершину, которую вы укажете.

– Мистер Хэнсон, – позвал Джек. – мистер Уэллс, доктор будет подниматься на мачту. Вы будете его руками и ногами, когда и если это будет необходимо.

– Есть, сэр, слушаюсь, – ответили мичманы, и капитан с плавной легкостью сильного, хорошо тренированного тела взобрался по до боли знакомым вантам на грот-марс, где поздоровался с впередсмотрящим и перевел дыхание, поджидая своего друга, которому подъем давался не так легко.

Наконец, появился Стивен, бледный и если не встревоженный, то по-настоящему уставший, за ним последовали его сопровождающие, и все они некоторое время сидели, глядя на материк и шхуну в подзорную трубу капитана.

Джек был прав: мачты действительно не сильно качались. Но, несмотря на это, на следующем этапе, уже не таком комфортном грот-салинге, Джек сказал, что этого будет вполне достаточно. Некоторое время он пристально рассматривал различные отдаленные возвышенности в глубине материка, а затем, взявшись за бакштаг, служивший ему способом быстрого спуска, напомнил молодым людям, что им следует проследить за тем, чтобы доктор благополучно добрался до палубы, когда пожелает вернуться вниз, и исчез.

Приземлившись на палубу с едва слышным стуком, он приказал подать сигнал "Ринглу" подойти на расстояние оклика, а затем, привлеченный запахами завтрака, поспешил в каюту. Вскоре к нему присоединился Стивен, еще более бледный, но с уверенностью человека, ощутившего под ногами сравнительно твердую почву. Киллик угостил его кофе, беконом, сосисками, тостами, и довольно скоро к нему вернулась его обычная невозмутимость и даже жизнерадостность.

– Я очень надеюсь, – сказал Джек. – что доктор Джейкоб будет так добр сопровождать Уильяма в Рио и, так как он говорит по-португальски, незаметно выяснит все, что сможет, о "Кобре". Уильям знает, какие вопросы нужно задать, но гораздо лучше, если это сделает кто-то, кто не будет так явно выглядеть англичанином, – кто-то, скажем, кто был знаком с ней в Валлетте до того, как ее вывели из состава флота, и теперь проявляет к ней естественный интерес.

– Прав ли я, полагая, что в идеале Уильям должен выглядеть просто проходящим мимо офицером, занятым другими морскими делами, а Джейкоб – всего лишь праздным пассажиром, прогуливающимся по докам, чтобы посмотреть на Бразилию, который ничего толком не знает о море, а интересуется им с чисто обывательской точки зрения?

– Вы все великолепно сформулировали, брат мой: как раз об этом я и думал. Еще кофе?

В этот момент Киллик объявил, что мистер Вудбайн хотел бы немедленно или очень скоро встретиться с капитаном; что "Рингл" уже на подходе; и что эти африканские кошки добрались до манго.

– А что они не съели, то понадкусывали, – добавил он с мрачным торжеством.

Срочное дело мистера Вудбайна было связано с некоторым отклонением в работе рулевых крюков, которое было замечено и точно измерено во время штиля. Однако оно было предсказано мистером Сеппингсом при установке нового рудерпоста и могло быть быстро исправлено тремя простыми операциями, четко описанными молодым корабелом в чертеже, который можно было найти в футляре с необходимыми принадлежностями. Следующая встреча была совсем не такой удовлетворительной: Уильям Рид совсем не был уверен, что его объяснения ряда основных вопросов о переоснащении "Кобры" проникли сквозь пелену незнания доктором Джейкобом морской терминологии в английском и тем более португальском. Он очень хорошо понимал, что хочет узнать капитан Обри, но чувствовал, что, кроме пополнения воды и припасов, его экспедиция будет провальной.

– С таким же успехом можно попробовать побриться ножом для масла, – пробормотал он, усаживаясь рядом с мрачным Джейкобом в гичку "Рингла".

С другой стороны, Джейкоб, хотя и был в некоторых отношениях настолько безнадежно глуп, насколько мог представить себе самый предубежденный моряк, был также замечательным рисовальщиком. Это, конечно, было наиболее очевидно в его замечательно точных и выразительных анатомических рисунках; но он прекрасно умел приспосабливаться к масштабу, предмету и характеру изображения, и его рисунки, сделанные в каюте на основе грубых набросков и объединенные с ярким техническим описанием, которое дал Рид, помогли Джеку Обри составить очень четкое представление об обновленной, почти полностью перестроенной "Кобре".

– Сомневаюсь, что я вообще узнал бы ее, сэр, с этими новыми обводами, – Он показал на рисунке Джейкоба. – и я должен отдать доктору справедливость, сказав, что он не смог бы добиться большего успеха, даже если бы был прирожденным моряком. Мой единственный вопрос в том, сможет ли она с этой дополнительной длиной идти так же круто к ветру, как раньше, ведь это ее единственное преимущество. Быстрее – да, но вот круче к ветру? Я не знаю.

– Полагаю, вы правы, – Джек не стал вдаваться в подробности, но тон у него был серьезный, и по мере того, как Уильям Рид продолжал описывать усовершенствованное вооружение "Кобры", включавшее пару длинных, изящных латунных носовых пушек, его лицо, обычно такое жизнерадостное, становилось все более озабоченным.

"Моя дорогая", писал Стивен,"я много лет ходил в море на разных кораблях, но редко видел такое всеобщее чувство озабоченности. Это, конечно, не какое-то очевидное беспокойство, потому что "Сюрприз" – отличное судно, и, как известно всем матросам, оно хорошо снабжено и укомплектовано многочисленной командой опытных моряков, привыкших работать вместе. И все же на борту явно не хватает жизнерадостности, тех обычных шуток, полушутливых оскорблений и безобидных острот, которые так красноречиво свидетельствуют о самых незначительных изменениях в жизни фрегата. И меня чрезвычайно озадачивает, что это явление почти повсеместно. Возможно, оно не присутствует в каюте мичманов и среди небольшой группы юнг, но среди остальной команды такое настроение преобладает. Я впервые заметил его, когда мы стояли в полностью закрытом от солнца устье Ривер-Плейт, отправив тендер через эту обширную и, насколько я мог видеть, лишенную птиц водную гладь в Буэнос-Айрес, чтобы, среди прочего, отвезти вам письмо, в котором я указал на необычайный контраст между вашими африканскими водами, изобилующими как знакомыми, так и невероятно экзотическими видами уток, гусей, змеешеек и водоплавающих птиц, начиная с самых миниатюрных куликов и заканчивая Ardea goliath, и этой удивительно пустынной местностью, населенной, насколько я могу видеть в подзорную трубу, одной линяющей черношейной поганкой. Я всей душой надеюсь, что мое послание найдет вас в Дорсетшире, и я вложил в него больше нежных чувств, чем обычно может уместиться в стандартный сверток из парусины.

Поначалу я связал эту мрачную, неподобающую атмосферу на борту с нашим унылым пребыванием в Ривер-Плейт, и какое-то время я по глупости пытался объяснить это настроение отсутствием живых существ, но, конечно, это оказалось полной чепухой. Как только шхуна к нам присоединится и мы продолжим путь, мы обязательно начнем встречать южных птиц; еще до того, как мы бросили здесь якорь, были замечены несколько поморников с Фолклендских островов, и очень скоро различные виды пингвинов станут обычным явлением.

Нет, я должен найти более рациональное объяснение этому преобладающему унынию. Отчасти оно может быть связано с необычным, неопределенным состоянием перехода из одного времени года в другое, но гораздо больше с общим пониманием того, что нам предстоит плыть в Тихий океан вокруг мыса Горн, а не через Магелланов пролив, который Джек Обри очень не любит, особенно в направлении с востока на запад, где в его дальнем конце требуются маневры, которые исключительно опасны при сильном шторме с запада.

Я думаю, можно с уверенностью сказать, что ни один человек на корабле не имеет такого влияния, как его капитан. И я считаю, что сила этого влияния очень, очень сильно возрастает, когда капитан командует кораблем, его офицерами и командой в течение многих лет, что, конечно же, так и есть в случае с капитаном Обри. Выражение лица, настроение, тон голоса – все это, естественно, замечают окружающие, не из любопытства или сильного личного интереса, а так же, как любой моряк, фермер или рыбак, подверженный влиянию погоды, часто смотрит на небо. Казалось бы, за исключением того, что я его друг, я не особенно подвержен влиянию душевного состояния этого человека, его настроения, и все же я нахожу, что я ему тоже подвержен..."

На этом письмо оборвалось и было начато снова много дней спустя другим пером, обмакнутым в другие чернила, и написано на несколько выцветшем листе бумаги:"Моя дорогая, я не без искреннего сожаления вижу, что так много страниц было безвозвратно утеряно из-за того, что жестокий, внезапный удар разметал листы, которые потом были испорчены вездесущей морской водой, перемешанной со льдом, с невероятной силой хлынувшей в полузатопленную каюту, в то время как бедный "Сюрприз" лежал на боку на одном из бесчисленных, не нанесенных на карты рифов в этой неприступной части света, а я и  Полл Скипинг, благослови ее Господь, перевязывали и накладывали шины матросам, пострадавшим от пушки, сорванной с канатов яростным ударом льда. Сейчас фрегат снова идет ровно, скользя под зарифленными марселями вдоль внутренней, подветренной, стороны одного из бесчисленных островов, окаймляющих этот пустынный край южноамериканского континента.

Те страницы, ныне безвозвратно испорченные, были не более чем своего рода дневником, ежедневными размышлениями, которыми мне нравилось делиться с вами, – сообщениями о растущем количестве пингвинов (даже несколько императорских), альбатросов, больших и малых буревестников, тюленей, конечно, и морских львов, и о тех прекрасных, хотя и зловещих существах, касатках, что иногда сбиваются в стаи. Но в них также содержались извинения за то, что я обращался к вам в такой фамильярной манере, которую я оправдывал лишь тем фактом, что, поскольку я не был абсолютно и официально отвергнутым претендентом на вашу руку, такая степень непринужденности могла считаться допустимой (хотя, возможно, заслуживающей порицания и даже неделикатной). А еще в них содержался отрывок, в котором описывалось наше приближение к мысу Одиннадцати Тысяч Девственниц[50], за которым лежало широкое и спокойное устье Магелланова пролива, примерно пятнадцать километров шириной, когда ветер дул в корму с левого борта, но не было необходимости менять паруса или курс. Матросы выстроились вдоль борта и наблюдали за остающимся позади проливом, и у большинства из них лица были такими же серьезными, как у их капитана. Все молчали, и тишину нарушал только размеренный бой колокола.

С тех пор и после того, как мы прошли пролив Ле-Мер[51], который ведет только из одной части океана в его более опасную часть немного южнее, погода была на редкость плохая, льда было гораздо больше, чем обычно в это время года, а очень сильный ветер забирал намного южнее, чем тот, с которым сталкивается большинство судов, что, конечно, делает льды гораздо более опасными и многочисленными. В основном, это плавучие льдины, большие пластины льда небольшой глубины, с которыми могут справиться наши опытные китобои (а у нас на борту их несколько) и ледовый кранец, установленный на носу; но иногда можно увидеть огромные ледяные горы, и порой, когда небо ясное, они необыкновенно красивы – зеленого, голубого или бирюзового цвета. Наши китобои говорят, что с приближением сезона, особенно с таким преобладающим южным ветром, мы увидим гораздо больше льдов. С чисто эстетической точки зрения, они представляют собой потрясающе красивое зрелище, поскольку эти сильные и постоянные ветры, к тому же имеющие такой длинный разгон, поднимают чудовищные волны, в десятки метров высотой, и когда они разбиваются о еще более высокую ледяную глыбу с огромной, ошеломляющей силой, смотреть на них – одно удовольствие.

И все же их присутствие, а также огромные волны и обычно неблагоприятные ветры вынуждают нас держать как можно дальше к западу, оставляя достаточное расстояние от расположенных с подветренной стороны многочисленных островов. Иногда, после нескольких дней непрерывной и изнурительной борьбы с погодой, мы заходим в защищенную бухту, отдыхаем, ловим рыбу (в основном, треску, очень сочную) и огромных мидий, которые водятся на небольшой глубине.

Сейчас мы находимся как раз в такой бухте, и мы с Джеком Обри поужинали этими деликатесами. Как, я думаю, вы знаете, в юности он был знаком с семьей Байронов. Не знаю, было ли это по родственной линии, но, в любом случае, он лично знал адмирала, которого на флоте называли "Ненастный Джек"[52], восхищался им и часто повторял его анекдоты. Возможно, вы помните, что, когда он был мичманом, адмирал плавал на несчастливом "Вейджере", входившем в эскадру, с которой Энсон совершил свое знаменитое кругосветное плавание. "Вейджер" потерпел крушение у архипелага Чонос[53], и Байрон с несколькими его товарищами по плаванию жили среди индейцев в тех краях, где им пришлось очень тяжело. И он рассказывал, как у того народа женщины, некоторые из которых были очень добры к нему, выполняли практически всю работу. Например, именно они управляли каноэ, – хрупкими суденышками, которые часто опрокидывались, – и мало кто из мужчин умел плавать, в то время как женщины учились этому с детства. И они же ловили рыбу, расставляя сети, а затем отправляя загонять в них рыбу своих собак, маленьких умных гладких собачек, иногда раскрашенных, которые могли нырять и плавать под водой. Они и готовили, и шили ту немногую одежду, которая у них была, но большинство ходили голыми или просто с куском тюленьей шкуры с наветренной стороны. Мужчины в этом племени бродили по берегу, собирая топливо, иногда охотились, но без особого успеха. Однако они также разводили костры – даже когда все вокруг было насквозь мокрым, как оно обычно и бывало, – и подавали сигналы дымом, передавая сообщения на значительное расстояние. Но, моя дорогая, меня уже куда-то понесло, и к тому же пришло время моего обхода. Матросов свистали поднимать якорь, по палубе разносится мерный топот ног, и слышится щелканье рукояток кабестана, натягивающего канат. И я вспоминаю, что мы должны были воспользоваться начинающимся приливом, чтобы перебраться к мысу, от которого можно уже видеть океан, открытое море".

Пробило восемь склянок, и наступило время обычных утренних церемоний, в том числе обхода для Стивена. Сейчас в лазарете было мало пациентов, но у одной из коек, где лежал шведский китобой по имени Бьерн, недавно сломавший три ребра, уже был посетитель – Хэнсон, к чьему отряду принадлежал моряк.

– Вы хорошо поправляетесь, – сказал Стивен тем довольно громким и отчетливым голосом, которым даже самые сообразительные врачи разговаривают с пациентами-иностранцами. – и если мистер Хэнсон позовет кого-нибудь из ваших товарищей, чтобы поддержать вас, вы можете ненадолго подняться на палубу, раз уж качка сейчас почти не чувствуется.

Утренние церемонии также включали в себя завтрак, и пока они ели, Стивен сказал:

– Очень приятно видеть, как молодые люди заботятся о матросах из своих отрядов. С тех пор как эта непогода не давала лазарету скучать, не проходило и дня, чтобы двое или трое из них не приходили поинтересоваться, как идут дела у их товарищей.

– Это был бы ненормальный, чертовски несчастный корабль, если бы они этого не делали, – ответил Джек. – Дела на борту совсем плохи, когда офицеры по-настоящему не заботятся о своих матросах; если бы вы служили на других кораблях, я думаю, вы бы обнаружили, что везде на флоте это обстоит примерно так же.

Стивен был с этим не совсем согласен, но промолчал. Не успел он налить себе следующую чашку кофе, как вошел Хьюэлл, вахтенный офицер, и сказал:

– Прошу прощения, что прерываю вас, сэр, но мы только что вышли из пролива, и, боюсь, ветер здесь очень сильный, а нарастающий прилив мчится, как мельничный ручей, неся эти чертовы... эти опасные огромные глыбы льда.

– Мне жаль это слышать, мистер Хьюэлл, – сказал Джек. – но, если только мы не слишком ошиблись с расчетами, скоро он начнет спадать. Прошу вас, бросьте верп, но держитесь кормой к ветру, чтобы мы могли выйти в пролив, когда захотим. Я сейчас же поднимусь на палубу.

"Моя дорогая", писал Стивен,"я последовал за ними на палубу; мы все еще находились с подветренной стороны от высокого черного утеса по левому борту, и фрегат имел только минимальный ход, но над головой оглушительно ревел ветер, а через проход в открытое море плыли те самые "опасные огромные глыбы льда", о которых упоминал мистер Хьюэлл, – неправильной формы льдины размером со стог сена, предположительно, фрагменты какой-то гигантской ледяной горы, которая со страшной силой обрушилась на внешнюю часть утеса. Мы (но не "Рингл"), возможно, и пережили бы удар одной из них, если бы он пришелся вскользь, но для каноэ, которое пыталось преодолеть прилив в дальней оконечности бухты, – я имею в виду справа от нас, там, где течение сильно било о берег, – казалось, не было никакой надежды.

Некоторое время я не понимал, что происходит, но затем Хэнсон и его матросы быстро объяснили и передали мне подзорную трубу. В каноэ была молодая женщина с куском тюленьей шкуры, переброшенным через плечо, державшая весло обеими руками; на дне каноэ, покрытом сетями, сидело с полдюжины маленьких собачек, а на корме – пожилая женщина, совершенно обнаженная, державшая корзину с рыбой и абсолютно голого младенца. Все они блестели от дождя и летящих брызг, которые едва ли не замерзали прямо в воздухе. Девушка, с необычайным мастерством управлявшая лодкой, снова и снова пыталась провести ее между огромными глыбами льда, часто задевая их и чудом избегая крушения. Мы наблюдали за происходящим с величайшим вниманием и тревогой. Наконец, когда глыбы льда уже надвигались почти непрерывной чередой, она развернула лодку и теперь, двигаясь по течению, которое по кривой пересекало проход в нашу сторону, оказалась в пределах оклика. Капитан Обри предложил бросить ей конец, но она не решилась на это, – полагаю, опасаясь того, что каноэ от рывка перевернется. Бьорн ее окрикнул, и она ответила. Кто-то бросил одеяло прямо в руки пожилой женщине, и все увидели, как она улыбнулась. Каноэ понеслось дальше вдоль берега, а затем уткнулось в покрытый галькой берег, за которым виднелось что-то вроде лачуги, дым от костра и несколько обнаженных мужчин, которые неторопливо спускались вниз за рыбой, собаками и одеялом.

Вскоре после этого, как по мановению волшебной палочки, прилив прекратился. Джек окликнул "Рингл", который был с подветренной стороны от нас, и попросил их осмотреть проход и пролив и доложить о состоянии моря и льда. Затем, подозвав Хэнсона и Бьорна, он пригласил их присоединиться к нам в каюте; там он угостил их кофе и, обращаясь по большей части через Хэнсона, который был не только непосредственным начальником Бьорна, но и привык к его манере говорить, попросил того в общих чертах обрисовать ситуацию. Так что, Бьорн понимает их язык?

Да, сэр, более-менее понимает. Он потерпел крушение, когда плыл на "Ингеборге", судне из Мальме, к западу отсюда, в Проливе Вигвамов. Их корабль сгорел до ватерлинии, и только пятеро человек добрались до берега. Местные были вполне добры, забрали большую часть их вещей, но дали им поесть. Они были помешаны на ножах, ведь у них не было никаких ножей, никакого металла, и они дали ему девушку в обмен на его нож, причем не самый лучший. Через год или два – ведь он потерял счет времени, – он начал понимать их довольно хорошо, они были достаточно хорошими людьми, хоть и не знали, что такое чистота. Их язык назывался тлашкала; нет, на нем не говорили по всем берегам Пролива Вигвамов, совсем нет. Другой народ жил, скажем, километрах в восьмидесяти, и они друг друга совершенно не понимали. Когда два племени встречались, обычно все заканчивалось сражением, и победители забирали все, что могли унести. И вот за тем народом, называемым вона, жило еще другое племя, и так далее по всему Проливу Вигвамов. Некоторые из них были людоедами, а некоторые нет. Но все они передавали своим друзьям сигналы дымом. Наступила пауза, и Бьорн шепотом спросил Хэнсона, знает ли капитан о Проливе Вигвамов.

Хэнсон покраснел, но взял себя в руки и сказал: "Сэр, Бьорн спрашивает, знаете ли вы о Проливе Вигвамов?"

"Попросите его рассказать все, что ему известно".

"Что ж, сэр," сказал Бьорн, "я не хочу совать нос не в свое дело, но китобои из Мальме и Гетеборга, которые возвращаются домой с промыслов далеко на юге и никуда не спешат, довольно часто им пользуются, особенно когда ветер у мыса Горн дует с юга, вот как сейчас. Пролив Вигвамов – это защищенный проход, но не тот, что сейчас находится к западу от нас, а следующий за ним. Там везде подветренная сторона и, конечно, идешь очень медленно; но он тянется все дальше и дальше километров на двести или даже больше, мимо Кабо-Пилар в Тихий океан. Это дальний конец Магелланова пролива. Конечно, индейцы там свирепые, и для китобойных судов опасно, но военному кораблю бояться нечего".

"Спасибо, мистер Хэнсон,", сказал Джек, вставая. "Спасибо, Бьорн, и я надеюсь, что твои ребра скоро заживут".

"Моя дорогая,"снова писал Стивен довольно неровным почерком, хотя он сам, его стул и письменный стол были так тесно прижаты друг к другу, что только его запястье обладало некоторой свободой, ведь корабль и море, по которому он сейчас плыл, не знали таких условностей,"мы снова в бескрайнем океане, и, используя то, что они почему-то называют попутным ветром, мы направляемся по этим бурным водам куда-то на северо-запад. Конечно, как я, вероятно, уже рассказывал вам на одной из этих бесчисленных, бессвязных и полных невежества страниц, мы уже давно обогнули страшный мыс Горн, и теперь капитан Обри решил, что долг требует от него не терять ни минуты в спокойном плавании по тихим, защищенным прибрежным водам, а идти вперед и только вперед, несмотря на бури, ужасные льды, потрескавшийся рангоут, изношенные канаты, а теперь еще приближающийся голод. Наши запасы, кроме воды, стремительно истощаются.

Эта нехватка уже ощутима в лазарете, где без видимых причин открываются старые раны, наблюдается явная слабость и, возможно, первые признаки цинги. Трое матросов и один юнга умерли от простой, даже ничем не осложненной пневмонии, а состояние бедного старого мистера Вудбайна быстро ухудшается из-за осложнений хронических заболеваний, которые он лечил самостоятельно. Но что может сделать медицина в таких случаях, кроме как облегчить конец, хотя бы не ускоряя его?

А сам – под этим я подразумеваю Джека Обри, ибо он действительно олицетворяет собой корабль, – стал серьезным, суровым, неприступным. Он не спрашивает ничьего мнения, и у меня складывается впечатление, что он точно знает, что делает. Он ведет корабль с такой же решимостью и непоколебимостью, с какой парят в небесах огромные странствующие альбатросы, которые иногда сопровождают нас.

Хотя я уже довольно старый моряк, давно привыкший к службе на флоте и к морю, меня удивляет неизменная сила морских обычаев, традиций и дисциплины. Команда, ослабленная потерями, а теперь и скудным питанием, действительно работает на пределе сил: совершать повороты оверштаг в таких морях и при таких ветрах и в очень, очень холодную погоду чрезвычайно утомительно, а им приходится это делать уже, кажется, бесконечно долгое время. Но все же я не слышу ни жалоб, ни ропота, ни ругани в адрес менее умелых товарищей. От былой веселости, конечно, не осталось и следа, но все на борту проявляют поразительную стойкость, даже немногие юнги и мичманы. Раз или два я слышал, как капитан делал офицерам выговоры, но это происходит очень редко.

Мы с ним, конечно, делим все трапезы, как это всегда и было, но поговорить нам толком не удается. И уже давно мы не беседовали по душам. Я помню только, как он допивая кофе и качая головой, сказал мне, что ближе к концу кладбищенской вахты вдруг вспомнил о подарке с "Делавэра", нескольких бутылках ямайского рома, которые еще не были откупорены и хранились в его личной кладовой. "Люди пойдут на все, чтобы спасти корабль, любой ценой", заметил он, "Но если у них отнять грог, я не поручился бы даже за самых лучших из них". Так что грог, по крайней мере, какое-то время будет выдаваться; и, если я правильно понял разговор в кают-компании, то наши вызывающие крайнее беспокойство запасы, – у нас осталось всего лишь несколько бочонков с едва съедобной солониной, – вероятно, скоро будут пополнены, поскольку мы направляемся или пытаемся направить корабль к небольшой группе островов, обозначенных на трех отдельных картах достаточно близко к тому, что в этих широтах считается побережьем. Потому что, хотя вам, наверное, – так же, как и мне, – трудно в это поверить, сейчас здесь начало антарктической весны, когда весь природный жизненный цикл начинается заново, и мы, таким образом, надеемся сохранить и наши собственные жизни. Свет этого дня постепенно угасает, но в этот вечер не из-за обычных облаков с мелкими снежинками, а из-за мрачного проливного дождя. Итак, моя дорогая, я желаю вам спокойной ночи, да благословит вас Бог".

Несколько дней спустя, в четверг, совершенно вымотанный доктор Мэтьюрин уселся за тот же самый письменный стол, снова машинально посмотрел на свои тщательно вымытые руки и обмакнул перо."Моя дорогая,"начал он,"возможно, это не более чем народные поверья, но я слышал, как матросы говорили, что мясников не допускают в суд присяжных, поскольку они настолько привыкли к крови, что равнодушны к любому кровопролитию. А я сам, изучая медицину, был хорошо знаком со вскрытием трупов. Конечно, сначала мне пришлось преодолеть определенные колебания, и довольно сильные, но я думал, что полностью победил их. Однако это оказалось не так. Произошедшая вчера и позавчера резня расстроила меня больше, чем я думал, и вызвала у меня ужасное отвращение. Погода исключительно нам благоприятствовала, и мы, то есть "Сюрприз" и "Рингл", направились в защищенную бухту, бросили якорь на глубине примерно двадцати саженей и отправились на шлюпках к берегу сквозь умеренные волны и лед, не представлявшие особых трудностей. Но смерть уже была вокруг нас: прямо рядом с синим катером, в котором я сидел, морской леопард бросился на одного из самых маленьких пингвинов, который взмыл из воды, как маленькая ракета или пробка из бутылки, и приземлился на небольшую льдину. Сам берег – местами скалистый, местами довольно ровный, – представлял собой поразительное зрелище: он был разделен, на разных уровнях для разных животных, на лежбища (как их называют) различных видов пингвинов и тюленей, а в одной особой бухте были огромные морские слоны, у которых огромные самцы, как вы, я уверен, знаете, снабжены огромным мясистым хоботом и, поднимаясь на дыбы, издают адский рев. Над ними, на редкой траве верхней части острова, обитали крачки, три или, может быть, четыре вида альбатросов, буревестники и поморники. В подзорную трубу можно было разглядеть сотни сидящих на гнездах птиц.

Как, по-моему, я уже говорил, некоторые из наших матросов плавали на китобойных судах или охотились на тюленей, и они были совершенно привычны к этой бойне; другие, после первоначальных криков и возбуждения, принялись расчетливо убивать тюленей среднего размера ударами по голове, в то время как те, кто немного умел разделывать мясо, разрезали туши на куски, годные для засолки. Однако и веселье, и беспричинная жестокость вскоре угасли, и я смог предотвратить некоторые ненужные страдания с помощью скальпеля. Это было чрезвычайно кровавая, крайне неприятная работа, которую матросы, по большей части, выполняли в спокойной, будничной манере. Некоторые из юнг и мичманов были ужасно расстроены, а других это в какой-то степени восхитило. По счастливой случайности или, возможно, мне следовало бы сказать, благодаря хорошему управлению запасами, у нас было достаточно соли, так что наш трюм и трюм "Рингла" теперь заполнены бочонками с мясом тюленей и морских львов, таким сочным и питательным, какого только можно пожелать.

Однако я заметил, что, хотя вполне обоснованный страх перед нехваткой провизии в далеком южном море, безусловно, исчез, настроение на корабле было все еще несколько подавленным. Однако оно окончательно улучшилось после грога и обильного ужина из свежих тюленьих стейков. Я был так глуп, что не обратил внимания на соотношение тех, кто был по-настоящему расстроен этой бойней, и тех (в основном, людей из сельской местности, с детства привыкших к таким будничным убийствам животных), кто не принял ее близко к сердцу. Но все же я заметил, поскольку мы были в одной шлюпке, что Хэнсон и его близкий друг Дэниел всеми силами пытались скрыть свое состояние во время наших многочисленных кровавых рейсов туда и обратно, когда поморники кричали прямо у нас над головами".

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Произнеся такие до боли знакомые последние слова над своим старым товарищем Генри Вудбайном, Джек отвернулся и пошел на корму, но в этот момент впередсмотрящий крикнул, что с "Рингла", находившегося далеко на ясном северо-северо-западе, подали сигнал.

– Поднимитесь с трубой на мачту, мистер Хэнсон, – сказал он и стоял, ожидая, пока молодой человек доберется до фор-брам-салинга.

– Сэр, – донесся сверху его чистый молодой голос. – "Рингл" передает: "Предположительно, вижу мыс Пилар на северо-западе, примерно в пятидесяти километрах".

С большой осторожностью и с сильно бьющимся сердцем, Джек поднялся на еще большую высоту, поудобнее устроился на знакомой перекладине и направил подзорную трубу на горизонт за далекой шхуной. Холодный, прозрачный воздух обеспечивал отличную видимость, но неизбежная поправка на кривизну земной поверхности и короткий расчет убедили его, что то, что можно было разглядеть с верхушки мачты далекого "Рингла", с "Сюрприза" нельзя будет увидеть еще около часа, даже если бы он продолжал держать свои нынешние прекрасные десять узлов.

Хотя холод пронизывал его насквозь, несмотря на куртку из толстого сукна и поразительно нелепую на вид шерстяную шапку, он остался на мачте и со временем почти убедил себя, что может разглядеть какую-то неровность в пяти градусах от предполагаемого места нахождения мыса, хотя в остальном горизонт оставался таким же ровным, как туго натянутая веревка.

Медленно, но без труда спустившись вниз, он вернулся на корму под вопросительными взглядами вахтенных матросов – к настоящему времени их, к сожалению, стало значительно меньше, – и вошел в каюту, где обнаружил доктора Мэтьюрина, который помешивал в кружке подогретый на спиртовке кларет.

– Выпейте, брат мой, – сказал Стивен. – Это поможет вам согреться: к мускатному ореху и гвоздике я добавил щепотку имбиря.

– Отлично пошло, – сказал Джек. – если что-то и может заменить кофе, настоящий мокко, свежеобжаренный и свежемолотый, то это ваш глинтвейн. Большое вам спасибо. А вы слышали новости?

– Нет. Полл, Мэгги и бывший коновал из вахты правого борта ставили клизмы многочисленным пациентам, страдающим от чрезмерного переедания, которое теперь пришло на смену обморожениям, вывихам и слабости, эпидемию которых мы пережили недавно. Ничто так быстро не расстраивает пищеварение моряков, как свежее, жирное тюленье мясо; их гораздо лучше держать на сухарях, эссекском сыре и небольшом количестве хорошо проваренной солонины, – короче говоря, на скудном пайке. Скажите же, о чем идет речь?

– Уильям сообщает, что видит землю в пятидесяти километрах к северу, которая может быть мысом Пилар, ведь он расположен примерно в этом месте.

– Мне очень жаль. Я думал, что нам вполне хватило других мысов. Выпейте еще вина, вашему желудку это не помешает.

- Ну, если вы настаиваете... но позвольте мне сказать, Стивен, что, хотя мыс Пилар, или, как говорят некоторые, мыс Десеадо, является частью острова Запустения, – еще одного из них, клянусь Богом, – это удивительно приятное зрелище для моряка, направляющегося к чилийскому побережью, потому что сразу за этим благословенным мысом начинается Тихий океан.

– Вы хотите сказать, что мы выживем?

– О, я бы не стал искушать судьбу, но сейчас я попрошу "Рингл" убавить парусов и приглашу Уильяма отобедать с нами после того, как мы оба проведем самые тщательные полуденные наблюдения. Затем мы сравним расчеты и будем радоваться или сокрушаться, в зависимости от результата. Киллик! Эй, Киллик!

– Сэр?

– Позвать исполняющего обязанности штурмана.

– Есть позвать штурмана, сэр, – ответил Киллик с необычайным (для него) добродушием.

– И еще, Киллик, скажи моему повару, чтобы он приготовил самый приличный обед, какой только может предложить корабль, – капитан "Рингла" скоро поднимется на борт, – Когда Киллик ушел, Джек сказал: – Стивен, как вы думаете, можно ли наложить контрибуцию на ваши запасы в лазарете, так сказать, в виде добровольного пожертвования для нашего пира?

– Возможно, у меня найдется немного, совсем чуть-чуть, сухого бульона, – ответил Стивен. – и я поищу в своих личных запасах две-три бутылки приличного вина. Так вы говорите, что это будет самый настоящий Тихий океан?

– Да, если только наш дорогой Уильям окончательно не лишился рассудка от тоски по суше. Воды двух океанов смешиваются у мыса Пилар; а Тихий океан, как вы помните, омывает побережья Чили и Перу, простираясь до Панамского перешейка и далее до пролива Нутка и холодных берегов Канады. Входите, мистер Дэниел, и позвольте мне сказать вам, что одно из ваших первых заданий как помощника штурмана на этом корабле заключается в том, чтобы сделать самое тщательное полуденное наблюдение. Как, я полагаю, вы уже слышали, "Рингл", идущий далеко впереди, сообщил о возможном наблюдении мыса Пилар, причем примерно там, где ему и положено находиться. И, пожалуйста, передайте мистеру Хардингу, с моими наилучшими пожеланиями, что я хотел бы, чтобы он поднял все паруса и догнал шхуну.

Через несколько мгновений на палубе послышались звуки бурной деятельности: странно надтреснутым голосом боцман призывал матросов "выбирать и крепить"; послышался топот бегущих ног и скрип блоков; и все бесчисленные звуки, из которых состоял голос плывущего корабля, становились все громче и отчетливее, в то время как шум моря за кормой корабля становился все более различимым.

Если служба в море чему-то и учит, так это терпению и тому, как смиряться с неизбежным. И все, кого это касалось, в эти часы ожидания сохраняли достойное самообладание. Безусловно, обитатели и капитанской каюты, и кают-компании (по крайней мере, все те, кто разбирался в навигации) были приятно удивлены тем, что их расчеты местоположения самым приятным образом совпали; а затем, конечно же, был сам торжественный обед, во время которого выяснилось, что по-настоящему насыщенное бургундское превосходно сочетается со стейками из тюленьего мяса. Но настоящая радость пришла гораздо позже, когда, изрядно подкрепившись подаренным американцами ромом, они стояли на фор-марсе, и Джек Обри по очереди вызывал мичманов и просил их обратить особое внимание на ту высокую голую гору на оконечности острова прямо впереди, гору с двумя каменными столбами со стороны моря, из которых более высокий был совсем черного цвета. Они должны были навсегда запомнить этот мыс, потому что он отмечал западную оконечность Магелланова пролива, через который, при некотором везении и западном или северо-западном ветре, корабль мог за неделю добраться до Атлантики.

После мыса Пилар погода была совершенно восхитительная: ясное небо, свежий западный бриз, но без этих жестоких порывов ледяного ветра, поистине благословенное море с огромными гладкими волнами, мягко накатывающимися на берег, такой далекий, что он казался едва различимым. В этих водах то тут, то там виднелись киты, а выловленная с борта свежая рыба подавалась на стол во всем возможном изобилии. И самое главное, этот океан действительно был "тихим": ни внезапных опаснейших шквалов, ни ночей, когда свистали всех наверх, и уже заснувшие матросы бежали навстречу граду и обледеневшим палубам, марсам и тросам. К команде начали возвращаться здоровье, а вместе с ним смех, шутки, веселье, и даже африканские кошки вышли из своего убежища на камбузе, где они укрывались к югу от мыса Горн.

Такая чудесная погода продержалась со среды до следующего воскресенья, когда была проведена церковная служба. Все матросы были одеты в приличную одежду (хотя лишь немногие сундуки избежали попадания морской воды), подстрижены цирюльником и его помощником, их косицы были расчесаны и заплетены заново, и те, кто пели гимны, – а это была большая часть команды, – делали это прекрасными, берущими за душу голосами. Джек прочитал им одну из проповедей Тейлора о невоздержанности, которую они выслушали с серьезным видом; в то время как матросам "Рингла", находившегося прямо с подветренной стороны, снова пришлось прослушать текст военно-морского устава, поскольку мистер Рид не был уверен в своем таланте проповедника.

В следующую среду еще до рассвета всем на борту стало ясно, что им придется нелегко; но мало кто из тех, кто не видел ужасающе резкого падения барометра, мог себе представить, насколько тяжелым будет шторм и как скоро он налетит. Ветер, конечно, был наихудший из возможных: он дул с северо-северо-запада со все возрастающей силой, против течения и прилива. В две склянки всех свистали наверх, чтобы положить фрегат в дрейф и бросить плавучий якорь; ветер был ледяным, и все снова надели штормовки; непредсказуемое встречное течение швырнуло гребень одной высокой волны через борт, затопив камбуз и потушив огни.

Холод и неимоверно сложная работа, которая требовалась, чтобы удерживать судно в нужном положении, с голым рангоутом на носу и необходимым минимумом парусов на корме, пока помпы работали без остановки, были такими же тяжелыми, как все, что они могли припомнить, если не считать еще более смертельной угрозы со стороны массивных айсбергов далеко на юге.

Когда, наконец, шторм утих, они были слишком измотаны, чтобы радоваться, хотя Джек с мрачным удовлетворением заметил, что шхуна выдержала испытание вполне успешно: ограждение бака было снесено почти полностью, бушприт превратился в обрубок, и им пришлось установить новый ярко-желтый утлегарь, но все же она выглядела значительно менее пострадавшей, чем "Сюрприз". Они лежали в дрейфе посреди все еще сильно волнующегося моря, и было ясно, что суша была ближе, чем он предполагал. В тусклом свете облачного вечера он не мог разглядеть самого берега, но по правому борту виднелись вырванные с корнем деревья и массы растительности, как будто целые куски берега были сорваны и унесены в море. Ему показалось, что далеко на западе он различает какой-то огонек.

– Мистер Хьюэлл, – обратился он к вахтенному офицеру, немного поразмыслив. – Дайте сигнал "Ринглу" подойти к берегу на расстояние видимости, – Он увидел, как подняли цветные фонари и сигнал был принят, и сказал Хардингу, что сменяемая вахта теперь может спуститься вниз, как только будет выдан грог, приличный кусок копченого пингвина и сухари.

Он заметил, что, услышав слово "сухари", первый лейтенант бросил на него удивленный взгляд, но решил не развивать эту тему и спустился вниз. Больных в лазарете было столько, сколько и следовало ожидать – или, скорее, бояться, – после столь внезапного и тяжелого шторма. Можно было даже сказать, что все было не так и плохо, учитывая, что в целом было меньше травмированных, вывихнутых и даже сломанных конечностей, потому что все матросы были опытными моряками, привыкшими к самым суровым погодным условиям и не забывавшими о том, что на корабле всегда нужно за что-нибудь держаться. Он, как это было принято, бросил каждому из пострадавших пару ободряющих слов, и заметил, что Стивен, как обычно при сильных болях, не скупился выдавать настойку опия. Он знавал хирургов, которые из каких-то аскетических соображений не разрешали ничего, кроме мази, даже для самых тяжелых разрывов мышц.

– А как у вас самих дела? – спросил он уже наедине. – Как вы пережили этот шторм?

– Сносно, мой друг, благодарю вас, – сказал Стивен. – но я бы не отказался от сухаря и глотка бренди.

– Немного бренди у нас еще осталось, а вот что до сухарей... когда у вас выдастся свободная минутка, поднимитесь на палубу: в воде можно увидеть удивительные деревья. Правда, уже совсем темнеет.

– Мне нужно зафиксировать еще три перелома, и я к вам присоединюсь.

Смеркалось действительно очень быстро, но Стивен успел рассмотреть неспокойную, хаотически движущуюся поверхность океана, с большим количеством желтоватой пены, непредсказуемыми, а иногда и встречными волнами и разнообразной растительностью, принесенной с побережья. Прямо под поручнем, у которого он стоял, была одна из тех огромных чилийских сосен с резко загнутыми остроконечными ветвями, и матросы отталкивали ее в сторону из опасения, что ее длинные корни – да,корни, потому что, очевидно, целый склон холма, на котором она росла, был унесен в море, – могут заклинить руль.

– Согласен, зрелище потрясающее, – сказал Стивен. – Но прошу вас меня извинить, полагаю, я отправлюсь спать. Я просто с ног валюсь. Вы не находите, что воздух становится все менее прозрачным?

– Еще десять минут, и мы и собственный бушприт не сможем разглядеть. В этих водах за штормами часто следуют туманы, а шторм был жуткий, Богом клянусь.

Стивен Мэтьюрин часто – даже почти всегда – считал, что, когда он очень уставал, у него были все основания, чтобы обеспечить себе долгий ночной сон, приняв достаточное количество настойки опия или чего-нибудь еще, что попадалось под руку, причем в такой дозе, которая усыпила бы и лошадь. Поэтому в таких случаях разбудить его на следующее утро было крайне сложно.

– Ну, убирайся к дьяволу, чертова обезьяна, – рявкнул он тоном, полным раздраженной злости, и повернулся в своей койке, натягивая подушку на голову.

Но это не помогло. Медленно, благодаря постоянному повторению, послание все-таки смогло пробиться в его сознание. Рядом стояло китобойное судно из Халла, и его шкипер был на борту, умоляя помочь ему с раненым. Три дня назад рука одного матроса запуталась в тросе, резко натянувшемся при погружении загарпуненного кашалота, и была ужасно искалечена.

– Оперировать искалеченную руку? Я сейчас и порезанный палец не смогу перевязать, – сказал он, поднимаясь на койке и глядя на свои руки. – А что это за запах?

– Кофе. Китобой нам принес с килограмм зерен. Не хотите ли выпить пару чашек?

– Что ж, не откажусь, – ответил Стивен, который начинал выглядеть уже более по-человечески, а в его глазах появился проблеск разума. И когда несколько чашек удивительно крепкого кофе несколько развеяли оцепенение, вызванное маком, чемерицей и ямайским ромом, его глубоко укоренившееся чувство врачебного долга стало к нему возвращаться, и он спросил:

– Как зовут моего санитара?

– Полл Скипинг, – примирительным тоном ответил Джек.

– А море спокойное?

– Как пруд у мельницы.

– Неужели?

– Вы разве не слышали, какой ливень шел всю ночь?

– Нет, не слышал.

– Так что мне делать? – спросил Джек, боясь, что доктор снова начнет дремать.

– Что ж, велите ей перебраться на судно и провести общий осмотр пациента. Она умная женщина, – что бы вы ни говорили, а такие бывают, – и мой старый друг доктор Тиван хорошо о ней отзывался; у нее огромный опыт, и она подскажет моему бедному, измученному, одурманенному разуму, чего там следует ожидать.

Пока он одевал чистую рубашку и причесывался, Полл доложила, что ни Святой Лука и все его апостолы, ни целая коллегия дублинских хирургов уже не смогли бы спасти руку этого несчастного, но она считала, что его честь, если позволите, вероятно, мог бы спасти бедняге жизнь, отняв руку от плеча, сустав там пока был чистый, и она сказала этим китобоям, что нужно делать, что приготовить, а сама уже собрала необходимые инструменты.

Времени, требуемого на то, чтобы пересечь две палубы и спуститься в хорошо освещенную каюту, где пациент боролся со своей болью, горем и страхом, хватило, чтобы Стивен снова стал настоящим хирургом. После беглого осмотра, который полностью подтвердил слова Полл, он провел быструю и необычайно успешную ампутацию, использовав превосходные лоскуты здоровой кожи, на наличие которых едва ли смел надеяться. Он прошептал пациенту на ухо:

– Ну, вот и все. Вы поправитесь, если будете лежать и не употреблять алкоголь в течение недели.

– А что, уже все, сэр? – спросил пациент. – Я и не думал... Благослови вас Бог.

На палубе он сказал шикперу:

– Пожалуйста, оставайтесь здесь, рядом с нашим кораблем. Я достаточно оптимистично настроен в отношении этого матроса – он ваш брат, я полагаю? – и завтра хотел бы перевязать ему плечо и показать самому способному из ваших товарищей, как делать перевязки, пока он совсем не поправится.

– Мне всегда нравились китобои, – сказал Джек, продолжая махать рукой, хотя они были в километре друг от друга, в прекрасное тихое утро, когда дул легкий бриз. – Они должны быть настоящими моряками, чтобы вообще выжить. Люди считают их грубиянами, а их корабли выглядят неопрятно и, разумеется, они устраивают на берегу невероятные дебоши. Но ведь в море им приходится очень, очень нелегко, и вот в щедрости им не откажешь, хотя моряки в целом не отличаются скупостью. Вот этот самый Карлинг, Джозеф Карлинг, опустошил бы весь свой трюм, если бы я ему позволил, но я согласился лишь на пару бочонков сухарей, как только услышал, что неподалеку есть небольшой защищенный порт или, скорее, якорная стоянка, местечко под названием Пиллон, где большинство китобоев пополняет запасы. Это место держит один моряк из Халла, женатый на индианке, и он точно знает, что им нужно, – Наступила пауза, и Джек продолжил, глядя вслед китобою, корпус которого уже скрылся за горизонтом: – Приятно видеть, как моряки узнают друг друга повсюду, и мне жаль, что вы были слишком заняты на борту "Рингла" и с вашими пациентами, чтобы пообедать со мной и Карлингом. Вы бы услышали кое-что о некоторых из членов Королевского научного общества. Вы помните Добсона, Остина Добсона?

– Энтомолог?

– Он самый.

– Разумеется. Сложно представить "Записки" без его статей. В честь Остина Добсона названы не менее трех жуков; более того, возможно, уже есть и четвертый.

– А вы слышали о его наследстве?

– Ну же, друг мой, давайте не будем мучить друг друга вопросами и ответами. Я нахожу, что сегодня я несколько раздражителен, ведь меня заставляли слишком много работать и кормили кое-как засоленными пингвинами и тюленями. Прошу вас, просто расскажите мне, что вы узнали о нашем коллеге.

– Хорошо. Давайте спустимся вниз и усядемся поудобнее. Ну, вот. Закиньте ноги и отдыхайте. Так вот, у Остина Добсона был дальний родственник, которого он не знал, едва с ним встречался, и который жил в мрачной роскоши где-то далеко на севере, где добывали уголь, который отправляют из Ньюкасла. И этот родственник умер, и Добсон унаследовал какую-то умопомрачительную сумму. Миллионы – не знаю, сколько точно, но миллионы. И он сразу же решил заняться тем, о чем всю жизнь мечтал. Он купил лиссабонский пакетбот, очень прочное и ходкое судно, предназначенное для быстрых переходов через Бискайский залив, и, набрав достаточную команду и взяв пятерых-шестерых друзей из Королевского общества, – ботаников и энтомологов, а также одного специалиста по морским обитателям, и в целом людей с широкими интересами, – отправился в плавание вокруг Африки до Индии, Цейлона, Молуккских островов и так далее через Тихий океан. Они осмотрели Хуан-Фернандес[54] и теперь исследуют чилийское и перуанское побережья вплоть до Панамского перешейка, где двое из них намерены пересечь континент и сесть на корабль на другом берегу, чтобы отвезти семена и более хрупкие образцы, – у них есть обязательства перед университетами, – в то время как Добсон и его оставшиеся друзья продолжат путь к проливу Нутка, возвращаясь через Камчатку, где двое из них намереваются изучать леммингов, обитающих в тех краях.

– Что за благородное начинание! – воскликнул Стивен, всплеснув руками. – И какая при этом стойкость духа, ведь каким бы удобным ни был пакетбот, – а все, на которых я плавал, были чистыми, аккуратными и, так сказать, хорошо приспособленными, – эти люди уже преодолели некоторые испытания, которые между тропиками Рака и Козерога постоянно требуют определенной решимости. И даже на очень хорошо снабженном пакетботе обязательно будет некоторое однообразие в рационе питания... Нет, право, это самый благородный способ распорядиться наследством. Этот человек достоен всяческого уважения.

Джек сказал:

– Мне жаль, что вас там не было: вы бы наверняка знали большинство из них, вы ведь бываете на заседаниях гораздо чаще, чем я, и на званых обедах тоже. Мои друзья из общества, то есть те люди, чьи статьи я читаю с наибольшим вниманием, – астрономы и математики. А эти джентльмены, конечно, в первую очередь натуралисты того или иного толка, и когда два судна встретились в Сан-Патрисио, где пополняли припасы, они расспрашивали китобоев о китах: какие есть виды, глубина залегания жира, сроки беременности самок, о том, где они водятся, о количестве особей в стаях, включая молодых. И об амбре, конечно, и где она находится.

Они оба рассмеялись: однажды Стивен оказался на берегу кораллового острова, где, не считая лишь нескольких крабов, компанию ему составлял кусок амбры[55].

– И чему мы смеемся? Ничего в этом веселого не было: вы были в опасности, а мы места себе не находили.

– Может, потому что вы меня нашли и все закончилось хорошо? Но, безусловно, смех иногда возникает удивительно загадочным образом: всякий раз, когда мои мысли возвращаются к этому куску амбры, я чувствую, как начинаю улыбаться. Я очень надеюсь, что мы встретимся с этими людьми. Это очень любопытное предприятие, и я, например, очень хотел бы узнать ответы на некоторые из волнующих их вопросов.

В этот момент Джека попросили подняться на палубу, – по всей вероятности, что-то спуталось среди парусов, – и Стивен погрузился в отнюдь не самые приятные размышления. Возможно, у него и не было миллионов, приписываемых Добсону, – и действительно, для такого рода предприятия требовались очень большие суммы, – но он был из тех, кого большинство людей назвали бы богатыми или, по крайней мере, весьма состоятельными. И все же ему приходили в голову только поездка в пустыню Атакама, чтобы изучить последствия экстремальной засушливости, и путешествие на Кавказ, для для знакомства с жизнью кавказской горной индейки, и даже эти идеи остались лишь теоретическими размышлениями. Он ничего не сделал, чтобы пополнить сокровищницу научных знаний. Какая-то часть его сознания тут же выдала множество опровержений, оправданий, смягчающих обстоятельств, утверждений о его выдающихся заслугах, о том, что он неукоснительно соблюдал посты, и так строго, как ни один человек, не бывший членом монашеского ордена. Но он по-прежнему пребывал в подавленном настроении и был рад, когда Джек вернулся с новостью о том, что "проклятый фор-бр... сорвало, но теперь все в порядке". Слова, следовавшие за "фор-бр" прозвучали как непристойность, и гораздо более грубая, чем все, что Джек когда-либо мог произнести, и Стивен все еще пытался понять, что же именно он сказал, когда осознал, что ему уже рассказывают о том, с каким рвением Дэниел и Хэнсон прокладывают курс к убежищу китобоев, Пиллону, – удобной гавани, защищенной островом. У них были координаты Джозефа Карлинга, его план острова с юго-запада и с запада, его указания относительно входа в маленькую бухту и, по крайней мере, приблизительная таблица приливов.

– При таком приятном бризе мы будем у берега незадолго до середины прилива, в девять, – сказал Джек. – Мы встанем с подветренной стороны острова и пошлем "Рингл" с двумя казначеями: "Рингл" может подойти к причалу гораздо легче, чем "Сюрприз", а в проливе есть неудобный поворот, где мы можем сесть на мель, а вот шхуна – нет. Все китобои о нем знают и, если сильно загружены, входят в него с особой осторожностью. Мне хотелось бы, чтобы небо выглядело чуть более многообещающим, но много времени это не займет, и скоро мы уже на глубине ста саженей направимся на север с полными трюмами.

Все китобои действительно знали об этом неудобном повороте в проливе Пиллон, но они не знали того, что ужасный шторм, обрушившийся на берег, в сочетании с небольшим местным землетрясением (обычным в этих несчастных краях), перекрыл его мощным оползнем. "Рингл", бодро продвигаясь к повороту и готовясь переложить руль, налетел прямо на недавно возникшие острые скалы.

Бледный и потрясенный Рид подошел на гичке, чтобы доложить об этом капитану Обри.

– Не волнуйтесь, Уильям, – сказал он. – Просто проведите нас, постоянно производя промеры глубин, и посмотрим, смогут ли все кормовые якоря и кабестан снять шхуну со скалы. Вода еще прибывает.

Они действительно стащили содрогающуюся шхуну с мели в самый разгар прилива, когда матросы и мужчины из маленькой деревушки, обливаясь потом, налегли на рукоятки, и "Рингл", покачнувшись, вышел на глубокую воду. Но радости у них поубавилось, когда на поверхность всплыли куски обшивки судна, от форштевня и водореза по левому борту, причем некоторые даже были покрыты медью.

Они довольно удачно вытащили шхуну на берег на одном лежбище морских львов и при отливе обнаружили, что ее раны, хотя и ужасные, не были смертельными. Плотники и несколько квалифицированных рабочих из поселка (которые очень сильно переживали и признали, что действительно было небольшое землетрясение) работали с предельной сосредоточенностью, и при следующем приливе шхуна уже могла держаться на воде.

Очевидно, была необходима хорошо оборудованная верфь, ведь ее сложной формы нос, хотя нигде не был пробит насквозь, был серьезно поврежден. Шхуна теперь не могла выдержать даже обычной нагрузки на фок-мачту, и хотя она могла давать кое-какой скромный ход, если не было по-настоящему свирепых встречных волн, все же был нужен сухой док и квалифицированные рабочие, чтобы привести судно в боевую готовность.

"Моя дорогая", снова писал Стивен, но теперь уже сидя в относительном комфорте за своим письменным столом,"я не сомневаюсь, что вы помните этого исключительно любезного молодого человека, у которого вместо одной руки стальной крюк. Его зовут Уильям Рид, и я был привязан к нему на протяжении многих лет, но увы, он командовал этой бедной шхуной, когда она на полном ходу налетела на какую-то скалу и едва не затонула. В этой защищенной бухте море было совершенно спокойным; ужасный грохот камней, расшатанных и обрушенных землетрясением, давно затих вдали; и один уважаемый китобой, который хорошо знал эту маленькую гавань, со скрупулезной точностью определил направление прохода или фарватер, – таким образом, бедный молодой человек никоим образом не виноват в случившемся. Никто – и меньше всего Джек Обри, который обучал и пестовал его с детства, который любит и уважает его, – ни в чем не винит его. Однако он так и ходит, сгорбленный под тяжестью воображаемой вины. Я прописал (потому что у них ведь, бедняг, нет своего хирурга) скромное слабительное, и сегодня ночью он уснет, действительно уснет, с помощью умеренной дозы этого благословенного мака и нескольких капель чемерицы, и да хранит его Господь.

Но в остальном, я должен сказать, что, хотя южные части этого удивительного континента неприступны и носят такие заслуженные названия, как бухта Голода, мыс Угрюмый и остров Запустения, все же, если вы сможете выжить и проявить стойкость, можно попасть в ту часть побережья, где южное течение является постоянным и полностью благоприятным, где ветры часто попутные для неспешного продвижения на север, – а это все, чего мы могли бы желать или о чем могли бы молиться, пока не доберемся до Сан-Патрисио с нашим бедным искалеченным "Ринглом", где, я надеюсь, мы сможем излечить меланхолию бедного дорогого Уильяма, которая так трогает его матросов, что я видел, как они качали головами и всплескивали руками, когда он проходил мимо.

В настоящее время эти любопытные воды, этот кусочек огромного океана наполнен, буквально переполнен совершенно бесчисленными мелкими рыбками, настолько похожими на анчоусов, что я сомневаюсь, что смог бы различить их виды (или роды), если бы у меня в руках не было настоящего средиземноморского анчоуса для сравнения. Небрежно опустив за борт небольшую сеть, мы в мгновение ока получаем целое блюдо мелкой, но удивительно вкусной рыбешки. Но наши маленькие радости не идут ни в какое сравнение с удовольствиями, выпавшими на долю морских птиц этого региона, прежде всего, – или, по крайней мере, так кажется с первого взгляда, – огромных неуклюжих пеликанов. Они кружат вокруг нас с восторженными криками, ныряют, глотают рыбу, взмывают в воздух, молча расправляясь со своей добычей, снова ныряют, снова взлетают, и так далее. Вдоль всего побережья есть скалы и мысы, где эти птицы, в конце концов слишком отяжелевшие, чтобы летать, или просто насытившиеся, проводят вечер и ночь до рассвета, когда они снова начинают свой пир, и их голоса такие же резкие и пронзительные, как всегда, а эти скалы все белые от их помета. Говорят, что эти отложения, гуано, могут быть до трех метров глубиной, и даже больше.

В настоящее время мы движемся очень плавно, – думаю, что у нас подняты только марсели с двойным рифом, – и далекий, слегка затянутый дымкой берег, на котором то тут, то там мелькают белые отблески еще более далеких Анд, кажется, почти не приближается; однако наши умелые мореплаватели проводят тщательные наблюдения каждую вахту, и с каждым часом отметки на карте заметно продвигаются на север, в сторону Сан-Патрисио, где, как мы уверены, находятся по крайней мере три приличных верфи. Действительно, мы уже так близко к порту, что капитан Обри тщательно ремонтирует и украшает свой катер, чтобы вместе со мной самому отправиться на выбранную верфь и убедиться, что она будет готова начать работу, как только придет "Рингл". Он берет меня с собой, как вы понимаете, не для того, чтобы управлять шлюпкой, а лишь из-за моего знания испанского.

Горацио только что пришел сообщить мне, что мыс, обозначающий южную оконечность устья реки, на берегах которой находится Сан-Патрисио, уже виден, и что капитан скоро спустит катер на воду. Мне нужно найти какую-нибудь приличную одежду, но сначала я должен сказать вам, что Сан-Патрисио, как и многие другие поселения на этом неспокойном берегу, раньше располагался в других местах, разрушенных землетрясением, пожаром или, наоборот, огромной, захлестывающей все и вся волной, которая, по-видимому, связана с землетрясением и которая не только еще больше разрушает руины города, но и может протащить корабль, целый восьмисоттонный корабль, вверх и через весь город, иногда опуская его, словно рукой великана, вверх дном на разрушенные постройки. Хотя, возможно, я путаю Сан-Патрисио с другими городами, ведь их так много на этом опасном берегу пострадало от всех этих бедствий, а также от чумы и пиратских набегов".

Оставив фрегат на надежной якорной стоянке вдали от берега, катер "Сюрприза" плавно двинулся вверх по слиянию двух рек в направлении Сан-Патрисио. Когда они уже входили в довольно оживленную часть города, – по правому борту виднелись доки и причалы с большим количеством кораблей и судов, – обычно молчаливый, невозмутимый рулевой не выдержал и воскликнул:

– Клянусь богом, сэр, это старый лиссабонский пакетбот, только выкрашенный в синий цвет. В синий, Боже мой! Прошу прощения, сэр.

– Ты прав, – сказал Джек, проследив за его взглядом и взглядами всех гребцов. – Это он и есть, но как его меняет другой цвет! Не думаю, что вообще бы его узнал.

– Храни вас Бог, сэр: я на нем еще совсем мальцом служил, и, поскольку это был пакетбот, содержали его по-военному. На нем нет ни одной латунной ручки или болта, которые я бы в свое время не драил до блеска. Эй, на носовом весле, греби ровнее.

Джек повернулся к Стивену, который наблюдал за стаей пеликанов, и сказал:

– Я уверен, что в четырех кораблях по правому борту стоит судно ваших друзей. Наших коллег из общества.

– О, – вскричал Стивен. – Но они же выкрасили его в синий цвет! Как вы думаете, мы могли бы подойти на шлюпке и окликнуть их?

Джек отдал необходимые распоряжения, и они, осторожно двигаясь поперек течения реки, приблизились к пакетботу.

– Осторожней с краской, разрази вас гром, – раздался сердитый голос на чилийском испанском.

– Аккуратнее там с краской, не дай вам Бог ее поцарапать... О, это же Мэтьюрин! И Обри! Как приятно вас видеть, дорогие коллеги! Прошу вас, подойдите к причалу, на другую сторону, где уже краска высохла, и поднимитесь на борт. У нас тут отличный лимонад.

И как они не могли наговориться, как не могли напиться этого вкуснейшего лимонада! Матросов из шлюпки отправили в таверну, расположенную неподалеку на набережной, и странствующие ученые принялись рассказывать об ужасах, радостях и открытиях своих путешествий, причем некоторые из них время от времени говорили одновременно, и все они ужасно охрипли к тому времени, когда Джек встал, попросил разрешения уйти, чтобы осмотреть различные верфи для своего израненного тендера, и пригласил их всех завтра на обед на борту "Сюрприза".

– И, если позволите, джентльмены, я украду у вас Мэтьюрина: он, знаете ли, говорит по-испански, чем я похвастаться не могу.

– Верфь Лопеса очень хвалят, – сказал Добсон. – И он, безусловно, очень хорошо справился с нашей покраской и небольшой течью.

– Это вторая верфь справа, если двигаться вверх по течению, – сказал один известный ботаник. – А первая занята чилийским военно-морским флотом.

Они продвигались вперед медленно, отчасти потому, что с каждой стороны было по нескольку небольших верфей, тогда как они раньше слышали только о трех, а отчасти из-за того, что над головой пролетали стаи водоплавающих птиц, иногда в большом количестве, и Стивен останавливался, проклиная отсутствие подзорной трубы и пытаясь определить виды невооруженным глазом.

Они приближались к очередному причалу, и Стивен, казалось, собирался опять остановиться, завидев в небе стаю длинноногих и длинношеих птиц, похожих на журавлей, когда услышали голос с другой стороны дороги.

– Обри! Как я рад вас тут видеть! Вы ищете "Кобру"?

– Линдсей! Приятная встреча – я вас сто лет не видел.

– Да, действительно, – сказал Линдсей, подходя к ним; на нем была форма, очень похожая на мундир Королевского военно-морского флота, но с большим количеством кружев. – Полагаю, вы ищете "Кобру"?

– В данный момент я ищу верфь Лопеса.

– Она сразу за театром. Но вы, наверное, не знакомы с этим городом?

– Боже мой, нет. Я здесь впервые, и, если не считать того, что мы пили лимонад с некоторыми членами Королевского научного общества, мы только успели пройтись по этой набережной.

– Члены научного общества? А, джентльмены с лиссабонского пакетбота? Уверен, в такой ученой компании вы чувствовали себя, как рыба в воде.

Такой фамильярный тон совсем не соответствовал их недолгому знакомству, и Джек выдержал многозначительную паузу, прежде чем сказать:

– Могу я представить моего политического советника, который тоже является членом общества? Доктор Мэтьюрин, сэр Дэвид Линдсей.

– Ваш покорный слуга, сэр, – сказал несколько озадаченно Линдсей, а Джека спросил: – Вы бы хотели взглянуть на "Кобру"? Она совсем рядом, на военно-морском рейде.

Они пересекли реку, и Линдсей с растущей уверенностью рассказывал о различных изменениях, которые он внес, – в частности, об удлинении палубы, что позволило увеличить количество орудий на борту. У Джека были сомнения, но он не стал их озвучивать, ограничившись замечанием, что "Кобра", должно быть, совершила замечательный переход.

– Боже милостивый, да, но я торопился, а, как вы знаете, я никогда не боялся скорости, поэтому пошел через пролив. Некоторые говорят, что это опасно, и предпочитают обходить вокруг мыса Горн, но я считаю, что немного опасности не повредит, и выбрал пролив. В какой-то момент, сразу после второго сужения пролива, когда мы шли очень круто к ветру, он начал менять направление, прежде чем мы успели красиво обогнуть мыс, и штурман со слезами на глазах умолял меня зайти в защищенную бухту. "Нет," ответил я, "семь бед – один ответ", и мы обошли мыс, разминувшись со скалами едва ли в сажень.

– Великолепно, – сказал Джек, чувствуя, что от него ждут именно таких слов.

Некоторое время Линдсей стоял, наслаждаясь своим подвигом и бормоча про семь бед и один ответ. Но тут одна из круживших в воздухе птиц, похожих на журавлей, уронила помет ему на шляпу. Он довольно тщательно вытер ее кусочком водорослей, а затем продолжил более будничным тоном:

– Я, конечно, спешил, как вы, наверное, понимаете, и добрался сюда очень быстро. Я уже осмотрел почти все свои базы, почти все свои суда – Консепсьон, несколько небольших островков, Талькауана, а теперь и этот порт. Но я должен сказать вам, Обри, – продолжил он после многозначительной паузы. – следует заметить, что дисциплина, чувство порядка и даже элементарная чистоплотность, не говоря уже о навыках мореплавания, оставляют желать лучшего. И это одна из многих причин, почему я так рад, что такой человек, как вы, с вашей репутацией, будет служить под моим началом.

– То, что вы сказали, очень любезно и лестно для меня, – сказал Джек после небольшой паузы, во время которой он бросил взгляд на совершенно невозмутимого Мэтьюрина. – но, боюсь, произошло недоразумение. Как офицер, числящийся в действующем списке капитанов флота, я подчиняюсь приказам Адмиралтейства, и никому другому.

Линдсей покраснел и после двух неудачных попыток начать фразу произнес:

– Я главнокомандующий военно-морскими силами хунты, и в этой роли...

– Что вы имеете в виду, хунты?

– Группы официальных лиц, представляющих республику.

– Республику, включающую всю эту страну?

– Всю, за исключением нескольких баз диссидентов на севере, недалеко от перуанской границы, которые вскоре будут освобождены. И поэтому в этой роли, – продолжил он, возвращаясь к официальному тону. – я уполномочен насильно завербовать ваших матросов и конфисковать ваше судно.

– Джентльмены, – сказал доктор Мэтьюрин голосом, в котором не звучали ни угроза, ни нетерпение, но который подчеркивал необходимость говорить тише, более сдержанным тоном и отказаться от излишнего пафоса. – несомненно, нам стоит присесть в тени. И хотя на чай вряд ли можно рассчитывать, кофе или мате здесь подавать должны. Я вижу какой-то гостеприимный навес совсем неподалеку.

– Этот джентльмен, как я, кажется, уже говорил, мой политический советник, – заметил Джек. Линдсей снова поклонился и сказал, что под тем навесом действительно можно выпить кофе со льдом.

С явным облегчением избежав неприятного конфликта, они сели в тени, заказали кофе и немного поговорили, как обычные люди, обсуждая общих знакомых, несколько военных кораблей, все еще несущих службу в море, и судьбу офицеров, особенно младших, выброшенных на берег и живущих на половинное жалование. Затем Стивен, обнаружив, что Линдсей был несколько менее глуп, чем ему показалось поначалу, изложил понимание ситуации (или выбранной им его части) так, как ее видели в Лондоне. Правительство выступало за независимость Чили; оно не слишком доверяло некоторым членам южной хунты или группы хунт и не стремилось к чему-либо, похожему на официальное признание; оно было в лучших отношениях с северными представителями освободительного движения, и между ними существовали определенные косвенные контакты и некоторое взаимопонимание. Но если бы кораблю, даже отдаленно связанному с Королевским военно-морским флотом, были причинены какие-либо неудобства, не говоря уже о прямом нападении, последствия для независимости Чили были бы катастрофическими, в то время как более или менее молчаливое сотрудничество в подавлении испанского каперства или чего-то подобного, не говоря уже о противодействии возможному вторжению Перу, имело бы совершенно противоположный эффект. Сэр Дэвид, без сомнения, был прекрасно осведомлен о мощи "Сюрприза", его боевой репутации и великолепно обученном экипаже; главной и очевидной целью фрегата была гидрографическая съемка, но в ходе своей деятельности у него вполне могло быть немало возможностей помочь молодой республике стать полноценно и признанно независимой. Если бы сэр Дэвид разъяснил все эти факты тем влиятельным людям, с которыми он общался, он действительно оказал бы огромную услугу обеим странам.

Они расстались, обменявшись самыми добрыми пожеланиями, и Линдсей заверил их, что в случае необходимости он, не привлекая к себе внимания, окажет им помощь, но когда их разделяло приличное расстояние, Джек сказал:

– Как мог этот молодой человек так дико заблуждаться, быть так ослепленным властью, чтобы решить, будто я прибыл сюда, чтобы присоединиться к нему? Ничего не понимаю. Ибо, как вы заметили, он отнюдь не дурак, и все же он действительно верил в то, что говорил. Но поверить в то, что даже в мирное время капитан, занимающий довольно высокое положение в списке по производству и не доведенный до откровенной нищеты, согласится участвовать в таком совершенно несанкционированном предприятии, да еще и служить под его началом... Это превосходит всякое понимание.

– Конечно, я не могу выразить какого-либо официального мнения, даже с оговорками, и у меня нет никакого убедительного объяснения этому. Но, если мне не изменяет память, классик сказал: "Джек Норфолк, ты дерзок, но все равно: Хозяин твой Дикон уж продан давно"[56], – Пройдя еще несколько метров, он продолжил: – У меня был определенный опыт общения с хунтами, и я должен сказать, что довольно часто эти союзы, созданные ради общей цели, выявляют худшее в людях, которые, как правило, ставят свои личные цели гораздо выше общих. И, Джек, я убежден, что вас тоже купил и продал какой-то влиятельный член северной группы, который сначала обратился к вам, а потом перешел на сторону южан и передал своим новым друзьям ваши услуги, как если бы вы были обычным наемником. Но это лишь мои догадки, и я вынужден обратиться за помощью к Джейкобу, который знает местные условия гораздо лучше меня. Я надеюсь увидеть его в Сантьяго. Но пока мы не совершили ничего не поправимого.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

"Мой дорогой сэр Джозеф", писал Стивен,"как бы я хотел найти слова, чтобы выразить свое восхищение быстротой вашего сообщения, а особенно тем, как вы любезно послали в Дорсет, где соответствующие дамы, пока почтовая карета разворачивалась, смогли черкнуть пару строк. Такой стремительностью, мы, конечно, были во многом обязаны изобретательности мистера Бриджеса, а также его глубокому знанию андских перевалов и необыкновенной силе и выносливости его гонцов из индейцев, но еще больше – сети республиканских масонских лож, которые помогли найти нас здесь, а не в южном порту. Однако я, в первую очередь, обязан вам лично, и от всего сердца благодарю вас, прилагая наиболее краткий из всех возможных ответов. Теперь, что касается реального положения дел здесь, в Сантьяго, и в остальной части Чили, то различный состав хунт (примерно по одной на каждую значительную область страны) и их убеждения, не говоря уже об их стремлении к власти, делают любые прогнозы настолько приблизительными, что при моем нынешнем уровне знаний их даже не стоит упоминать. Но я все же скажу, что О'Хиггинс, верховный лидер, похоже, теряет популярность, как и Сан-Мартин, в то время как братья Каррера и Мартинес де Росас[57], несомненно, набирают политический вес. Когда я пробуду здесь чуть дольше и проведу больше времени с бесценным доктором Джейкобом, я пришлю вам более взвешенный, более информированный отчет о меняющейся, почти непредсказуемой политической обстановке. А пока я закончу свое письмо, если позволите, своей искренней благодарностью за увеличение нашего финансирования и добавлю несколько слов о наших военно-морских делах. Начало их вышло несколько обескураживающим, поскольку тяжелый фрегат Его католического величества, переименованный в "О'Хиггинс" и имеющий не менее пятидесяти пушек, в настоящее время пришел в полную негодность из-за возраста и ветхости, а в портах республики очень не хватает всех военно-морских припасов. С другой стороны, капитан Обри и сэр Дэвид Линдсей достигли взаимопонимания, и "Сюрприз" теперь стоит у небольшого порта в Чилоэ, все еще находящегося в руках роялистов, у которых там есть одна крупная база, а также две или три более скромного размера. Но порт, о котором идет речь, является торговой гаванью, в которой укрылся печально известный испанский капер, и его "Сюрприз" собирается захватить врасплох ночью после окончания прилива, так чтобы, если ветер стихнет, вывести его в море с отливом. Обри помогают три шлюпа республиканцев, которые, по его словам, ничего не смыслят в морских делах, но очень хотят учиться. На каждый из них отправлен опытный помощник штурмана, то есть старший мичман, чтобы направлять их усилия. И, видит Бог, республика испытывает острую потребность в моряках, обладающих хотя бы базовыми знаниями в своем деле, если принять во внимание военно-морские силы Перу, с их совершенно новым тридцатидвухпушечным фрегатом и другими, несколько более старыми, но исправными, а также шлюпами и бригами, укомплектованными компетентными, профессиональными офицерами и матросами, которыми, по сути, командует вице-король, безоговорочно преданный своему королю и крайне возмущенный поражением роялистов при Чакабуко. Репутация перуанской армии, возможно, и подорвана, но это, безусловно, не относится к их военно-морскому флоту. И хотя испанцы все еще удерживают южную базу Вальдивия и базы на важном северном острове Чилоэ, морская торговля новой республики находится в постоянной опасности, и множество каперов, с патентами от роялистов или вообще без таковых, захватывают все корабли, которые им удается догнать и вынудить сдаться.

Таким образом, пока я не буду иметь чести написать вам более подробно после консультации с доктором Джейкобом, я просто приложу предварительный список хунт, о которых мне известно лично, закодирую все послание и закончу его с глубочайшей благодарностью, дорогой сэр Джозеф, оставаясь

вашим покорным и преданным слугой,

С. Мэтьюрин".

Однако, прежде чем зашифровать письмо и приложение к нему, С. Мэтьюрин просмотрел два листка бумаги, которые были приложены к посланию Блейна: один был адресован ему, а другой – Джеку. Развернув адресованное ему, он с бесконечной нежностью прочел:"От двух очень близких друзей из Вулкомба, с наилучшими пожеланиями, Бригита и Кристина", но заслышав у двери чьи-то шаги, спрятал письмо за пазухой.

Шаги у дверей, конечно же, принадлежали Джейкобу. В отличие от многих ортодоксальных масонов, он не испытывал сильного предубеждения против этих несколько экстравагантных республиканских лож в Чили, но ему совсем  не нравилась их болтливость.

– По крайней мере, – сказал он, тяжело усаживаясь и нюхая табак. – я узнал, что младший О'Хиггинс, с которым вы были так дружны в Перу, будет здесь завтра.

– Амбро c ио? Да, он мне очень понравился и я был бы рад его снова увидеть. Отличный стрелок и способный ботаник. Как вы думаете, было бы разумным его пригласить?

Джейкоб задумался, понюхал еще табаку и ответил:

– Конечно, это было бы замечено, особенно если бы мы пошли к Антуану. Но, думаю, вреда бы от этого не было. Даже наоборот.

– Тогда я его приглашу. Никогда еще не было более проницаемой границы между странами. У нас же там достаточное количество агентов, не так ли?

– Есть кое-кто... Хотя не так много, как хотелось бы.

– Попробуйте найти пару достаточно умных людей, заслуживающих доверия, и с некоторым военно-морским опытом, которые могли бы следить за состоянием подготовки флота в Кальяо. Ходят слухи, что там ведется необычайно активная деятельность. Амос, прошу прощения за нескромный вопрос, но вы кладете измельченные листья коки в нюхательный табак?

– Нет, я все же стараюсь беречь носовую перегородку. Я нюхаю только табак. Конечно, эффект не такой выраженный, но это помогает придти в себя после этих утомительных встреч. И, как видите, – Он дотронулся до носа. – С перегородкой у меня все в порядке.

– Дай вам Бог здоровья. Я сам предпочитаю жевать листья или глотать их. В умеренных дозах, разумеется, очень умеренных. Не хотите ли ознакомиться с тем, как я обобщил вашу информацию о хунтах и их политических взглядах?

– Разумеется.

– А я пока закодирую свой отчет для Уайтхолла, а потом, с Божьего благословения, мы пообедаем. Послезавтра, повидавшись с молодым О'Хиггинсом, я собираюсь отправиться в Вальпараисо: к тому времени капитан Обри должен уже вернуться. Вы поедете?

– Я бы предпочел остаться здесь, если не возражаете. Из Лимы скоро приедет пара агентов.

Стивен, ехавший вниз на прекрасной, смирной, серой в яблоках кобыле, обогнул высокий скалистый выступ, и перед ним открылся океан, – огромное, великолепное пространство моря, простирающееся до горизонта, – а где-то далеко за ним, если ему не изменяла память, простирались Китай, Тартария и другие страны. Но здесь, совсем рядом, – относительно, конечно, – он видел милый его сердцу "Сюрприз", безошибочно узнаваемый по высокой грот-мачте, более привычной для тридцатишестипушечного фрегата. Его, что было отнюдь не необычно, сопровождало призовое судно, капер среднего размера, с прямым парусным вооружением, покорно шедший за ним и, в свою очередь, сопровождаемый тремя республиканскими шлюпами. Команды этих маленьких суденышек, хотя и были новичками в этой игре, достаточно хорошо знали правила судов, ведавших призовыми выплатами, чтобы унести все ценное, независимо от того, было ли оно привинчено к палубе или нет; и даже с такого расстояния было видно, как они, словно муравьи, перебираются через борт со своей добычей.

* * *

На этом этапе, когда на иностранцев – а в Чили никто не мог выглядеть более чуждо, чем светловолосый, краснолицый, массивный Джек Обри , его офицеры и большинство матросов, – смотрели как на ценных, желанных союзников, гулять по Вальпараисо было чрезвычайно приятно: всюду улыбки, поклоны и веселые возгласы "Счастливого Рождества"![58] и "Добрый вечер!" Поэтому Стивен, оставив кобылу в конюшне, которую она, очевидно, знала и любила, вошел в "Каприкорно" с чувством легкого удовлетворения, если не сказать, самодовольства, которое тут же сменилось нескрываемым удивлением, когда он увидел Добсона и его товарищей по плаванию, сидящих вокруг чаши с пуншем и улыбающихся его изумлению. Его усадили за стол, заставленный разнообразными угощениями.

– Я и понятия не имел, что вы уже забрались так далеко на север, – сказал он.

– О, "Исаак Ньютон" может развивать поразительную скорость, а с профессиональным капитаном и его помощником, который очень хорошо знает судно еще по службе на лиссабонском маршруте, мы можем плыть даже ночью, знаете ли.

– А вот и этот любезный молодой человек со шхуны, мистер Рид, – сказал другой ученый путешественник, прерывая свой рассказ о неизвестном науке двудольном растении. – Давайте помолчим и посмотрим, как он будет удивлен.

Удивление молодого офицера превзошло все их ожидания, и они усадили Уильяма Рида во главе стола.

– Скажите, сэр, – вполголоса спросил сосед Стивена, кивая в сторону крюка Уильяма. – этот молодой джентльмен когда-нибудь испытывал воздействие электричества, статического электричества?

– Полагаю, нет, сэр, – сказал Стивен. – Но, знаете ли, между сталью и его плотью присутствует значительная изоляция. – Помолчав, он продолжил: – Я поразительно невежествен во всем этом предмете: существует ли уже общая теория электричества, объясняющая, что это такое?

– Нет, насколько мне известно. Его воздействие можно увидеть и измерить, но, кроме этого и некоторых довольно фантастических, ничем не подтвержденных гипотез, я не думаю, что мы вообще что-то знаем. Хотя Ланкестер, может, что-то и знает: он в последнее время много работал с катушками из медной проволоки. Мистер Ланкестер...

– Ну, Обри, – воскликнул мистер Добсон. – Добро пожаловать на берег. Нам осталось дождаться только Ноя, Нептуна и пары тритонов, ха-ха-а! – захохотал он и заказал следующую чашу пунша.

Однако пунш не помешал им очень внимательно выслушать краткий рассказ Джека о том, как он взял на абордаж капера, атаковав со стороны берега, в то время как несколько карронад "Сюрприза" частым огнем выбрасывали в небо над морем различные огни, чередующиеся со вспышками и оглушительными взрывами.

Это повествование стало удачным завершением вечера. После довольно сумбурного ужина троих или четверых ученых джентльменов отвели спать, а остальные уселись под звездным небом, пытаясь протрезветь с помощью охлажденного сока различных фруктов.

– А какие были потери на борту? – спросил Стивен, когда они возвращались за кобылой в ее гостеприимную конюшню.

– Очень незначительные, – ответил Джек. – Ничего, с чем бы не справилась добрая Полл. Эти парни, эти каперы с Чилоэ, ничего не знали о том, как надо сражаться; своим судном они управляли неплохо, но что касается ведения боя... С другой стороны, наши молодые парни – я имею в виду чилийцев, – меня порадовали. На подходе они отлично управлялись со своими шлюпами, а при абордаже действовали смело, размахивая саблями.

– Вы завтра возвращаетесь? Мне нужно провести еще две встречи, и потом я закончу свои дела.

– Не думаю. Поскольку я не говорю по-испански, от меня мало толку в Сантьяго, тем более теперь, когда я, с вашей помощью, нанес надлежащие визиты всем соответствующим властям. Нет. Здесь я действительно могу кое-чего добиться, согласно нашему соглашению с верховным лидером. У них хорошие верфи, приличные суда водоизмещением до ста тонн или около того, и в это время года ветры достаточно устойчивые и приятные. А главное, эти энергичные молодые люди очень быстро учатся. Хардинг и Хьюэлл немного говорят по-испански, как и несколько младших офицеров и матросов, но самое замечательное в том, что большинство из них схватывают все на лету, стоит только показать. С первой попытки стопорный узел завязать не так-то просто, но мне пришлось показать его Педро только один раз, и потом он завязывал его снова и снова, смеясь от удовольствия и прося у меня прощения за этот смех.

– Я искренне рад это слышать, любезный друг. Нам могут очень пригодиться молодые люди, которые могут вязать узлы... но что касается смеха, открытого, звучного смеха, я полностью согласен с вашим Педро. В нем есть что-то удивительно оскорбительное, особенно когда он не вызван чем-то действительно, по-настоящему забавным. Зрелище возбужденных молодых женщин, громко визжащих и трясущих руками и ногами, вполне может убедить увидевшего его уйти в монастырь. Наши коллеги по научному обществу выглядели не самым достойным образом.

– Да, я заметил, что некоторые из испанцев были недовольны, и последняя чаша пунша явно была лишней. Но, с другой стороны, репутация нашего Королевского научного общества очень высока; его "Записки" читают ученые по всему миру, и люди с "Исаака Ньютона", как бы они ни вели себя в определенных ситуациях, имеют рекомендации для правительства, министерства иностранных дел и университетов в любой стране, которую посещают. Уверяю вас, Стивен, что наша связь с ними и с обществом в целом, Королевским научным обществом в его самой трезвой и образованной ипостаси, является для нас исключительным преимуществом.

– Я полностью согласен с вами, любезный, и понимаю вас, как никто другой, но даже в этом случае я бы хотел, чтобы они не смеялись; или, по крайней мере, если им действительно смешно, они хохотали бы как мужчины, а не как евнухи. О, Джек, – добавил он, задержавшись в дверях. – я чуть не забыл послание для вас в пакете от сэра Джозефа, – И он передал письмо, более объемистое, чем его собственное, и написанное очень мелким шрифтом.

Прошло некоторое время, прежде чем Стивен вернулся в гостиницу, потому что в Вальпараисо он обнаружил маленькую каталонскую колонию, жители которой танцевали свою родную сардану на площади перед собором Святого Винсента. Он вошел в комнату, все еще улыбаясь, а знакомая музыка по-прежнему звучала в его голове. Но улыбка исчезла с его лица, когда он увидел Джека, – подавленного горем, сгорбленного, глубоко несчастного, с покрасневшими глазами.

Стивена часто беспокоила склонность англичан демонстрировать свои чувства, проявлять эмоциональную слабость, но сейчас, пристально посмотрев на своего друга, он увидел нечто совершенно необычное. Джек встал, высморкался и сказал:

– Простите меня, Стивен, я прошу меня извинить за эту позорную слабость, но письмо Софи совершенно меня ошеломило, – Он поднял почти прозрачные страницы. – Она такая смелая и добрая, ни разу ни одного резкого слова, ни намека на жалобу, хотя девочки были очень больны, а Хинедж Дандас не совсем доволен поведением Джорджа на борту "Льва". В ее письме дом предстал передо мной, как живой: внутренний двор, конюшни, библиотека, фермы и общинная земля. И она так тепло отзывалась о Кристине и вашей Бригите... Боже, я был просто вне себя. А я... уплыл на край света, оставив их одних... Я и не подозревал, как они мне дороги.

Стивен пощупал ему пульс, опустил веко и сказал:

– Все это очень тяжело и трудно, но, прежде всего, вы должны принять во внимание, что попутный западный ветер промчит нас через пролив, а затем, что вполне вероятно, если вы будете сопровождать эскадру, донесет почти до самого мыса Доброй Надежды. И когда Чили будет освобождено, вы сможете привезти Софи и всех тех, кого захотите, в восхитительную, счастливую страну, к новым впечатлениям и замечательному вину. Софи ведь ценит хорошее вино, благослови ее Господь. А как врач я уверяю вас, Джек, что мы должны плотно поужинать добрыми говяжьими стейками, запивая их большим количеством бургундского (я знаю, где можно попробовать шамбертенского), а затем я приготовлю вам успокоительную пилюлю перед сном.

На следующее утро он с удовольствием посетил оба корабля, – на обоих он чувствовал себя как дома, – поприветствовал всех своих старых товарищей, с которыми они вспоминали о тяжелых временах и о том, как доктор отказался принять в дар нерожденного тюленя, – и посоветовался с Полл и Мэгги об уходе за уже поправлявшимися, хорошо перевязанными пациентами, а потом ускакал прочь.

Оставив пыльный город позади, он выехал на главную дорогу в Сантьяго, почти пустынную в тот день. Резвая кобыла несла его все выше и выше, и довольно скоро он достиг того участка изрезанной трещинами и почти лишенной почвы скалы, на удивление густо усеянной маленькими, необычайно колючими кактусами, которые местные жители называют львятами. Ему потребовалось больше часа, чтобы обогнуть эту огромную скалу и добраться до того места, где извилистая дорога поднималась и опускалась по почти бесплодной земле – бесплодной, если не считать некоторых ботанических диковинок, и, для столь пустынной местности, удивительно обильно населенной хищными птицами, начиная от крошечного сорокопута и заканчивая неизбежным кондором. Подъем занял по меньшей мере девять десятых пути, – устойчивый, постоянный подъем, время от времени сменявшийся таким крутым спуском, что ему приходилось спешиваться и брать поводья. И на протяжении всего этого долгого пути по горному шоссе, ехал ли он верхом или шел пешком, перед ним, иногда размытый, иногда четко очерченный и ясный, стоял образ, и даже не самой Кристины, а различных сторон ее личности. Километры пролетали один за другим, а он ничего не замечал вокруг, пока кобыла не остановилась на обычном месте отдыха и обратила на него свой кроткий, но полный легкого упрека взгляд.

На следующем отрезке пути они преодолели невидимый барьер, за которым оказались в более разреженном и прохладном воздухе, и образы – а, возможно, правильнее было бы сказать, иллюзии, – Кристины становились более ясными и острыми, особенно когда они возникали на фоне темной скалы: высокая, прямая, гибкая фигура, шедшая легкой и уверенной походкой. Он с предельной ясностью вспоминал, как, когда она читала, или музицировала, или наводила подзорную трубу на птицу, или просто размышляла, она была совершенно отстраненной, замкнутой в себе; но когда он сам двигался или говорил, она была полностью и во всем с ним. Это были два поразительно различных существа; и наслаждение от ее общества, которое он испытывал даже в простом воспоминании, казалось ему самой сущностью счастья и удовлетворения жизнью. Конечно, он был мужчиной, и в нем пробуждались соответствующие физические желания; но они были второстепенными, очень отдаленными ощущениями по сравнению с созерцанием этого образа, такого удивительно четкого и ясного на фоне скал.

Он узнал, что в колонии ее уважали, но не особенно любили, и ее необычная красота, казалось, оставалась если не незамеченной, то, по крайней мере, далеко не всегда вызывала восхищение. На одном многолюдном собрании он услышал, как довольно симпатичная женщина сказала: "Не могу понять, что они в ней нашли", имея в виду группу молодых и среднего возраста мужчин, которые редко отходили далеко от того места, где она стояла.

По давнему убеждению Стивена, самым поразительным в ней было то, как она превращалась из прекрасно воспитанной женщины, мало склонной к светской болтовне, сдержанной, но вовсе не отстраненной, в доброжелательного и сочувственного собеседника для того, кто ей нравился. Когда это происходило, менялась даже ее внешность: она никогда не держалась скованно, но в этот момент во всей ее позе появлялась какая-то гибкость, и Стивен, наблюдавший за ней пристальнее, чем за редчайшей птицей, мог заметить по малейшему изменению цвета ее лица, нравился ли ей ее собеседник или нет.

– Может, я и не способен мыслить здраво, – сказал он вслух. – но эта спонтанная расположенность...

Он не успел закончить свою мысль, потому что из-за угла прямо перед ним показался вожак вьючного каравана, пожилой мул в неком подобии шляпы на голове, в сопровождении мужчины, который громким голосом, эхом отдававшимся в ущелье, проревел, чтобы Стивен и его кобыла отошли в сторону, на указанное им место.

Кобыла, которую звали Изобель, точно знала, что делать, и это было к лучшему, поскольку Стивен был так погружен в свои размышления, так поглощен своими удивительно убедительными (хотя и далекими) образами, что последние полкилометра не замечал, что они едут по краю отвесной, поистине ужасающей пропасти, ведь дорога была прорублена по склону утеса.

"Езжайте с Богом", крикнул ему человек, шедший в голове каравана, когда проезжал мимо, и те, кто шел в конце, повторили его слова, которые в таком одиноком и безлюдном месте прозвучали очень ободряюще. Но когда они повернули за угол и в сгущающихся сумерках стали уверенно подниматься вверх по теперь уже гораздо более узкой долине, те совершенно безмолвные образы, что владели его воображением, покинули его. Никакие поиски в памяти, никакие мысленные усилия больше не могли вызвать их. Более того, окружающая природа тоже изменилась. Они миновали еще один крутой поворот, и прямо перед ними на горизонте показался высокий перевал, а далеко внизу, на гладком, почти уютном склоне, были видны фонари гостиницы.

Морозным утром они пересекли перевал, выйдя на гораздо на более оживленную, но несколько скучную и заурядную дорогу, а вечером была еще одна гостиница, с еще более скудной едой. Он двигался вверх и вниз, все вверх и вниз, но, увы, иллюзии больше не возникали, однако к концу утомительного дня он добрался до Сантьяго. Изобель, которую протерли и накормили прекрасными теплыми отрубями, могла теперь, опустив голову, спокойно спать в своей привычной конюшне, а Стивен вернулся в гостиницу, где застал Джейкоба в необычно взволнованном состоянии.

– О, так вы вернулись! – воскликнул он.

– Не могу с вами не согласиться, – отозвался Стивен. – Пожалуйста, помогите мне снять сапоги.

Когда с последним судорожным вздохом сапоги были сняты, Джейкоб сказал:

– Если только эти два новых агента не лгут мне в глаза, – а я могу поклясться, что они ничего не знают друг о друге, – то из Лимы и Кальяо поступают тревожные новости. Вице-король принял решение о вторжении, которому, с полного согласия и одобрения военно-морского штаба, должна предшествовать атака на Вальпараисо, – Стивен кивнул, и Джейкоб продолжил: – Но для этого, особенно с военно-морской точки зрения, требуется больше припасов, чем у них есть, и вовлеченные люди, состоящие в различных советах, бегают туда-сюда, покупая тросы, парусину, порох и так далее. К счастью для нас, многие из тех, кто в этом заинтересован, – производители канатов, парусины и пороха, – либо, как вы легко можете себе представить, подняли цены, либо припрятали свои товары до тех пор, пока цены не достигнут того уровня, который они считают допустимым.

– Неужели такое возможно? – спросил Стивен. – Но в любом случае, прежде чем броситься туда, чтобы предупредить бедного капитана Обри, я должен подкрепиться. Поднимаясь по лестнице, я уловил прелестный запах ольи подриды[59]. Всю дорогу до Вальпараисо и обратно я питался одними треклятыми горными свинками, и я заявляю вам со всей серьезностью, что меня непременно нужно накормить.

– Что ж, раз чрево – ваш бог, то вы должны ему поклоняться, – сказал Джейкоб, но все же позвонил в колокольчик.

Через несколько мгновений ароматное рагу, которое постоянно томилось на медленном огне на краю кухонного очага, было подано на стол.

Наконец насытившись, Стивен отодвинулся от стола и достал из внутреннего кармана мешочек, в котором хранил листья коки в необходимой обертке и лайм. Сейчас у него не было особого желания жевать коку, но он знал, что такая сытная еда, какую он только что съел, притупляет разум. Он хотел сохранить ясность ума и, тщательно отмеряя порцию, спросил своего друга:

– Амос, когда вы употребляли коку в значительных количествах, вы замечали разницу в ее эффекте в зависимости от высоты? Я знаю, что носильщики в перуанских Андах, когда им приходится переносить тяжелую ношу через очень высокий перевал, значительно увеличивают дозу. Казалось, это не приносило им никакого вреда, и я предположил, что физическая сила, выносливость и избавление от голода – это все, к чему они стремились, и этого результата они и достигали. Но не замечали ли вы других воздействий?

– Не на севере, нет, ну, кроме резкого привыкания. Но, как вы знаете, существует много сортов коки; в этих местах они используют "тиа хуану". И здесь, у пациентов с астмой или мигренью, были сообщения о галлюцинациях, сила и частота которых менялись в зависимости от высоты – не от физической нагрузки, а именно от высоты над уровнем моря.

Стивен разложил ингредиенты из своего маленького кисета по разным отделениям и сказал:

– Спасибо, дорогой коллега, но мне не нравится мысль о том, что какой-то овощ принес мне эти блаженные видения. Когда он помогает мне обострить мой ум, позволяя умножать семь на двенадцать, что ж, очень хорошо, но священные чувства – нет, увольте. Амос, мы должны сейчас же отправиться прямо в Вальпараисо, хотя мне очень не хочется снова ехать этой дорогой.

– Если бы только вы смогли преодолеть свое предубеждение против мулов, как я уже много раз говорил, я мог бы показать вам более быстрый и легкий  путь. Правда, есть несколько очень крутых участков, пройти которые без опаски отважился бы только козел или мул, но вы всегда можете спешиться после того, как они покажут вам дорогу.

– Тогда давайте найдем отличных мулов с соответствующим количеством намордников и надежного погонщика.

И Стивен действительно проделал путь на особенно доброй и покладистой самке мула, чье расположение он завоевывал куском хлеба на каждом привале; но даже она разволновалась и начала капризничать, когда они въехали в Вальпараисо. На улицах было полно солдат, и по крикам и приветствиям очень скоро стало ясно, что Бернардо О'Хиггинс, верховный лидер, прибыл в город, сопровождаемый отборными военными частями, многие из которых участвовали в решающей битве.

Держась более тихих улочек, они проследовали в гостиницу, где встретили крайне недовольного Киллика, который, подозрительно взглянув на погонщика, выхватил у него из рук их багаж и сказал, что это Богом забытое место битком набито чертовыми армейскими офицерами, а комнату доктора он удержал только силой, в то время как бедному капитану пришлось уступить свою гостиную чертову полковнику на том основании, что чертов полковник говорил по-английски. А "Сюрприз" стоял в порту, джентльмены, и все им восхищались, а капитан Обри повез генерала О'Хиггинса через залив на "Рингле", и если все они доживут до завтра, то будут обедать на борту "Сюрприза".

Слово "завтра" вызвало у Стивена такой прилив нетерпения, что он пропустил часть дальнейшего рассказа Киллика, но позже более флегматичный и менее озабоченный Джейкоб смог донести до него, что Линдсей был в море, защищая торговлю республики от каперов и что около четырехсот человек солдат должны были отправить в Консепсьон и тогда в этом проклятом Вальпараисо станет менее многолюдно и шумно.

Работники гостиницы стелили постель в маленькой комнате Стивена, а Киллик, сердито ворча, пытался распихать одежду по совершенно неподходящим шкафам, когда открылась дверь. Стивен заглянул внутрь, подумал, что в любом другом месте будет лучше, чем здесь, и удалился. Почти сразу же ему встретился какой-то офицер, который остановился, поклонился и сказал:

– Доктор Мэтьюрин-и-Доманова, я полагаю? Позвольте представиться: Вальдес. Когда-то давно я иногда приезжал в Улластрет поохотиться на кабана, и, думаю, мы можем считаться дальними родственниками.

– Вы, должно быть, тот самый кузен Эдуардо, чьим английским мой крестный так справедливо гордился! Очень рад вас видеть.

– И я рад видеть вас, кузен Стивен.

Они обнялись, и Стивен предложил спуститься во внутренний дворик и выпить за возобновленное знакомство в тени виноградной лозы.

При дневном свете Стивен увидел, что его вновь обретенный кузен – полковник, причем, очевидно, немало повидавший на своем веку: армейский офицер, но вполне цивилизованный, который теперь отзывался о Джеке Обри с высочайшей, почти восторженной похвалой:

– ... такой славный малый, дону Бернардо он сразу же понравился, и сейчас они носятся по заливу на шхуне...

– Браво, кузен, я сам долго не мог научиться правильно называть это судно, шхуной.

– Ха-ха, – усмехнулся полковник с явным удовлетворением. – Но, умоляю, скажите мне, как по-английски будет "директор супремо"?

– На ваш вопрос я затрудняюсь ответить, – сказал Стивен. – "Генеральный директор", пожалуй, отдает коммерческим предприятием, а "лорд-протектор" слишком напоминает об этом злодее Кромвеле[60]. Быть может, "верховный лидер"?

Они обменялись мыслями, но ни один из них не был доволен предложенными вариантами, когда вошли Джек и сам "директор супремо" – красивый мужчина, очевидно, ирландского происхождения, в сопровождении нескольких офицеров. Они со Стивеном были давно знакомы, и беседа продолжилась, также по-английски. После первых любезностей – безмерного восхищения ходовыми качествами "Рингла" со стороны О'Хиггинса и комплиментов по поводу прошлых подвигов и текущего вежливого поведения чилийских солдат со стороны Стивена, – доктор сказал:

– Сэр, я только что прибыл из Сантьяго на муле, намуле, сэр, по короткой, но опасной дороге или, скорее, тропинке через Ла-Сельву, потому что у меня была кое-какая информация, которую, как я думал, следует передать вам как можно скорее.

О'Хиггинс внимательно посмотрел на него, оглядел внутренний дворик и сказал:

– Давайте пройдемся по крепостной стене. Пожалуйста, пойдемте с нами, капитан Обри. И вы тоже, полковник, но только, будьте добры, расставьте часовых, чтобы обеспечить конфиденциальность нашего разговора.

С высоких зубчатых стен были видны "Сюрприз" и шхуна, выглядевшие превосходно и прекрасно освещенные заходящим солнцем. К тому же, "Сюрприз" был приведен в наивысшую степень аккуратности, поскольку завтра на его борту должен был обедать сам верховный лидер.

Они прогуливались в ряд вчетвером, и Стивен изложил суть своих новостей: решение вице-короля Перу вторгнуться и пересечь границу пехотными и кавалерийскими частями после того, как перуанский флот уничтожит чилийские военные корабли в Вальпараисо; напряженность в Лиме и Кальяо в части снабжения; большая вероятность того, что они будут искать необходимые запасы в Вальдивии.

– Большое вам спасибо, доктор, – сказал О'Хиггинс. – Это полностью подтверждает менее достоверные и более неясные донесения, которые я получил.

– Сэр, – сказал Джек Обри. – Могу я предложить немедленно провести разведку? Ветер сейчас самый благоприятный и, по всей вероятности, он позволит нам быстро вернуться. Я редко видел такой многообещающий бриз.

– Доктор Мэтьюрин, – спросил О'Хиггинс. – сообщали ли ваши информаторы о состоянии готовности военно-морских сил Перу?

– Не напрямую, сэр, – ответил Стивен. – но, судя по косвенным данным и уже стремительно растущим ценам, ясно, что их единственный тяжелый фрегат – "Эсмеральда", по-моему, пятидесятипушечный, – пока не готов к выходу в море. Что до мелких судов, они в еще более плачевном состоянии.

Верховный лидер задумался и сказал:

– Насколько я знаю что-нибудь об этих людях в Лиме, они будут пересылать протоколы и меморандумы из министерства в министерство еще как минимум десять дней. Время у нас есть. Дорогой капитан Обри, с вашего позволения я прибуду к вам на борт отобедать, как вы любезно предложили. И пока мы едим, пусть корабль осторожно, почти незаметно огибает южный мыс, а затем со всеми предосторожностями плывет в Вальдивию, чтобы мы подошли к порту до заката и смогли заглянуть в гавань, когда солнце будет у нас за спиной. Я привезу все карты, планы и чертежи, которыми мы располагаем.

– Очень хорошо, сэр, – сказал Джек, с трудом скрывая свое удовольствие.

Обед выдался на редкость необычным и вызвал немало обсуждений. С точки зрения команды, все начиналось вполне обычно, и перед обедом корабль и все его обитатели были приведены в еще более неестественное состояние чистоты и, по возможности, блеска. Таким же естественным было и то, что приближение великого человека ознаменовалось грохотом пушечного салюта, не оставившим на воде ни единой птицы, и что его подъем на борт сопровождался обычными церемониями. Но уже на этом этапе было что-то странное в том, что его привезли на фрегат в капитанском катере, вместе с полковником, который поднялся на борт по-солдатски неуклюже. А еще более необъяснимым было то, что во время обеда в каюте поступил приказ поднять катер на борт и начать подготовку корабля к выходу в море, что включало сворачивание красиво украшенных фалрепов и другие действия по приданию кораблю более строгого, боевого вида.

– Вот что я тебе скажу, Мэгги, – обратилась Полл Скипинг к своей близкой подруге. – Что-то здесь не так, помяни мое слово.

– Когда я увидела, как Джо Эдвардс и его приятели снимают фалрепы, а джентльмены все еще сидят за столом, даже не притронувшись к портвейну, то сразу почуяла неладное.

Чтобы поддерживать работоспособность такого сложного объекта, как военный корабль, вся его команда и большая часть снаряжения должны быть способны очень быстро реагировать на большое количество самых разных событий, обстоятельств, чрезвычайных ситуаций. На таком великолепно управляемом военном корабле, как "Сюрприз", с экипажем, состоящим из опытных моряков, это обычно удавалось сделать без проблем. Но практически все чрезвычайные ситуации на море подразумевают определенную закономерность, последовательность событий и действий, какой бы неприятной она ни была; и как только эта закономерность существенно нарушается, уверенность команды в своих силах начинает падать. И отвязывание фалрепов причинило гораздо больше беспокойства, чем подъем катера на его обычное место на палубе, что, конечно, само по себе было весьма необычно и достойно порицания, но не казалось полным безумием или, что еще хуже, приносящим беду.

По мере того, как обед Джека шел своим чередом, а графины плавно перемещались по кругу, большинство матросов фрегата делились своим беспокойством, обычно со своими закадычными товарищами, "корешами", которым они доверяли свои косицы для расчесывания и переплетания, но иногда и с другими, даже матросами из другой вахты, к которым они испытывали особую симпатию. Такая дружба встречалась довольно часто, но лишь в очень редких случаях она бывала столь же невероятной или возникала между людьми, настолько непохожими друг на друга, как та, что была между Горацио Хэнсоном и Неуклюжим Дэвисом, который получил свое прозвище не только из-за недостаточной ловкости, но и благодаря поистине ужасным припадкам ярости, возникавшим, когда его кто-то обижал. Они вместе работали над новыми лаглинем и промерным тросом, проставляя отметки с предельной аккуратностью, необходимой для точной навигации.

– Сэр, – тихо и озабоченно спросил Дэвис. – вы когда-нибудь видели, чтобы фалрепы отвязывали и сворачивали, когда гости еще находились на борту? – А гости, конечно, все еще были на борту, ведь их голоса, оживленно обсуждавшие политику хунт, отчетливо доносились туда, где на палубе лежал новый лаглинь.

– О, что до этого, – ответил Горацио. – Полл тоже упоминала об этом, когда я спустился вниз за фланелевой тряпкой, и я сказал ей, чтобы она не волновалась, ведь это былприказ капитана.

– А, так капитан приказал... – произнес Дэвис и облегченно вздохнул.

Вскоре после этого еще один приказ капитана достиг палубы в виде невысокого, но все еще безукоризненно опрятного мичмана по фамилии Уэллс, который нервно улыбнулся Хэнсону и сказал:

– Капитан прислал меня с приказами для мистера Сомерса. Надо сниматься с якоря.

– Он на баке, – ответил Хэнсон.

Очень скоро приказ разнесся по кораблю, сопровождаемый необходимым пояснениями. Они должны были готовиться сниматься якоря, потом отойти от берега с отливом, а затем поднять фок со всеми рифами и огибать мыс. На корабле началась энергичная деятельность, но теперь все действовали спокойно, больше не ощущая тревоги. Теперь они знали, что к чему: согласно давно продуманному плану капитана, "Сюрприз" должен был ускользнуть во время отлива, – ускользнуть, когда заходящее солнце будет светить в глаза случайному наблюдателю, – а затем, обогнув мыс, поднять паруса и плыть с этим прекрасным восточным бризом, в каком-то нужном направлении, везя правителя страны и его приятеля. С большим усердием, но стараясь все делать как можно более тихо, матросы подняли носовой якорь и верп, тщательно следя за тем, чтобы не звякало железо, когда якорь поднимали из воды и крепили на борту. В то же время команда успевала наблюдать за тем, как лодка с "Рингла" подошла забрать мистера Рида, который без малейших церемоний перемахнул через борт фрегата, а затем, оказавшись на шхуне, немедленно призвал своих людей к бурной деятельности, чтобы вести свое судно так же скрытно и осторожно.

Спустилась ночь, и так как было новолуние, сразу же засияли звезды во всем своем великолепии. Но ни О'Хиггинс, ни кузен Эдуардо ни в малейшей степени не интересовались астрономией или навигацией; и оба, будучи закаленными ветеранами партизанской войны, знали цену сну. Они выкурили по сигаре на шканцах, бросили еще тлеющие огарки в бурлящую в кильватере воду и сразу отправились спать, оставив Джека Обри показывать Дэниелу, Хэнсону и Шеферду (мичману, недавно начавшему проявлять проблески разума) спутники Юпитера, но не из чувства красоты или праздного любопытства, а как ценные для точной навигации светила.

На следующее утро, за особенно приятным завтраком, О'Хиггинс попросил Джека держаться подальше от берега, когда они будут в районе Консепсьона.

– Дорогой сэр, – сказал Джек. – вряд ли это произойдет раньше пяти часов пополудни.

– Вот как? А мне казалось, что мы движемся с большой скоростью. Однако я мало что знаю о море.

– Ну, мы действительно развивали скорость чуть больше десяти узлов. Можно было бы поставить и больше парусов, но, как я понял, вы хотели, чтобы мы подошли к Вальдивии в последний час до захода солнца или около того.

– Да, вы правы, я так и сказал. Не сомневаюсь, что вы точно все рассчитали.

– Конечно, рассчитал. Хотя в море никогда нельзя быть ни в чем уверенным, никогда. Но барометр стабилен, ветер, судя по всему, пока не стихнет, и если мы не увидим Вальдивию до захода солнца, я пожертвую десять гиней любой церкви или богоугодному заведению, которое вы назовете.

– Право, ваша уверенность мне по душе, – сказал О'Хиггинс, улыбнувшись. – Я сделаю то же самое, если мы прибудем вовремя.

По обычным каналам об этом очень быстро стало известно всему кораблю, и хотя на борту едва ли был хоть один человек, который не покинул Гибралтар, нагруженный золотом, – как минимум, жалованьем за несколько лет, – большинство из них проявили немалую изобретательность, избавляясь от него. Конечно, некоторые из них отправили действительно существенные суммы домой, но в любом случае среди членов команды возродилось прежнее представление о том, что действительно важно, и когда они услышали, что на кону стоят десять гиней, целыхдесять гиней, они продолжали гнать фрегат вперед с таким же рвением, как если бы на горизонте маячило призовое судно. Офицеры и мичманы тоже очень старались, но едва ли кто-нибудь из них, кроме Хардинга, был таким же хорошим моряком, как самые опытные матросы, и никто не знал корабль лучше них. Все приказы понимались с полуслова, и когда около пяти часов пополудни Стивен и Джейкоб совершили свой обычный обход – две грыжи, которым помог бы только длительный покой, и пара затяжных случаев сифилиса, – и выпили свою обычную чашку чая с Полл и Мэгги, они услышали, как капитан Обри очень громко сообщил стоявшему внизу на шканцах верховному лидеру, что пятно на горизонте по правому борту и есть Консепсьон.

– Я искренне рад этому, – ответил О'Хиггинс, изо всех стараясь докричаться до марса. – И я надеюсь, что все мои люди удобно там устроились.

Джек Обри изначально намеревался убрать марсели и брамсели задолго до того, как они подойдут к Вальдивии, – примерно в то время, когда мыс Корковадо находился прямо на востоке; но попутный ветер, течение и, прежде всего, усердие матросов показали ему мыс по левому борту задолго до того, как он должен был там появиться, когда солнце еще было выше, чем ему хотелось бы. Он убавил парусов и, когда все было аккуратно и без лишнего шума убрано, обратился к верховному лидеру:

– Сэр, мне пришло в голову, что вы с полковником Вальдесом могли бы попрактиковаться в подъеме на марс, чтобы немного позже, когда солнце будет ближе к горизонту, рассмотреть Вальдивию поближе.

– Я был бы очень рад, – сказал О'Хиггинс, и полковник Вальдес был вынужден его поддержать, но они замечательно умело скрывали свою радость, поднимаясь все выше и выше с упрямым стоицизмом, пока не достигли скромной высоты грот-марса.

– Мы могли бы подняться гораздо выше, как вы понимаете, – сказал капитан Обри.

– Спасибо, мне уже отсюда все прекрасно видно, – довольно поспешно ответил О'Хиггинс, а полковник Вальдес спросил, нельзя ли прислать наверх подзорные трубы, ведь у тех, кто не привык подниматься на мачты, существовала опасность непроизвольного, вызванного мышечной усталостью дрожания рук, если от них требовалось постоянно подниматься и опускаться. Он был готов оставаться на марсе до тех пор, пока не начнется настоящая разведка, ведь ждать оставалось недолго: он уже мог разглядеть несколько знакомых участков берега, а солнце было недалеко от горизонта.

Вместо того чтобы действовать им на нервы, оставаясь на марсе, Джек спустился по вантам со стороны моря и вернулся в свою каюту, где еще раз изучил все, что принес О'Хиггинс, – карты, зарисовки и планы города Вальдивия. Карты имели значение только для моряков, но те из рисунков, которые можно было свернуть, он спрятал за пазухой, а одну довольно объемистую панораму держал в руке. На палубе он увидел, что Дэниел и Хэнсон определяли координаты многочисленных пиков. Хэнсон к тому времени был одним из самых ловких марсовых на корабле, и Джек сказал ему:

– Мистер Хэнсон, будьте так добры, перекиньте это за спину и отнесите джентльменам на марсе; если вы подниметесь по наветренным вантам, я использую подветренные.

О'Хиггинс и Вальдес уже обвыклись на высоте, и, поскольку эту местность оба знали достаточно хорошо, они указывали друг другу на множество маленьких деревень и церквей на берегу.

– Ждать осталось недолго, – сказал верховный лидер, с нетерпением глядя на юг. Так и вышло. Они прошли один маленький мыс, затем другой, и вот открылось полукольцо укреплений, окружающих порт и город Вальдивия, ярко освещенные заходящим солнцем.

Джек отдал негромкий приказ, и обстененный фок значительно снизил ход корабля. Двое чилийцев осматривали порт и город в подзорные трубы: порт был пуст, если не считать нескольких рыбачьих судов и торгового брига, а на дальней стороне укрепления присутствовала умеренная активность.

Верховный лидер и полковник Вальдес повидали немало сражений, как между обычными войсками, так и партизанских стычек, и когда Вальдес сказал, что, по его мнению, для захвата этого места хватит двухсот пятидесяти человек, Джек ему поверил, хотя эти силы казались ничтожными при таком количестве массивных каменных стен и множестве орудий, выглядывавших из амбразур.

– Сэр, – спросил О'Хиггинс, поворачиваясь к нему. – могу я спросить вашего мнения? Полагаю, у вас гораздо больше опыта в атаках на укрепленные порты.

– Что ж, сэр, – ответил Джек. – нападение со стороны моря, очевидно, сильно отличается от того, как солдаты могли бы организовать атаку на суше. Я смотрел на эту важную крепость, самую выступающую часть цепи укреплений, перед которой прогуливались какие-то люди. Мне пришло в голову, что, если его защитники не отличаются особой выдержкой и мужеством, это место следовало бы взять атакой сразу с двух сторон; и если бы этот форт был захвачен, двум частям этого полукруга было бы чрезвычайно трудно взаимодействовать и организовать контратаку. Посмотрите, какой там крутой берег.

Они немного поговорили об этом, и чилийцы, которые были знакомы с войсками в Вальдивии, согласились с точкой зрения Джека.

– Очень хорошо, – сказал О'Хиггинс со свойственной ему решительностью. – я прошу капитана Обри доставить нас обратно в Консепсьон как можно быстрее. Сможет ли корабль вместить двести пятьдесят человек? – спросил он, поворачиваясь к Джеку.

– Тесновато им будет, конечно, сэр. Но если этот благоприятный ветер не стихнет, долго им страдать не придется. К тому же, "Рингл" сможет взять пару десятков человек. Более того, я могу добавить, что могу выделить по меньшей мере сотню опытных моряков, привыкших к таким вылазкам, которую я собираюсь сделать.

– Мы будем чрезвычайно вам благодарны за такую своевременную помощь.

– Это будет очень кстати, клянусь честью, – поддержал его Вальдес.

– А теперь, – продолжал О'Хиггинс. – если только мы сможем благополучно спуститься на палубу и если корабль сможет тихо подойти к Консепсьону, я был бы весьма признателен, если бы вы изложили нам свое общее представление о совместном плане нападения с моря и суши.

– Очень хорошо, сэр. Я думаю, что при спуске полковник Вальдес должен идти первым, – И он повысил голос до обычного уровня: – Позовите моего рулевого и Дэвиса, – Затем, спустя несколько секунд, он добавил: – Быстро наверх, вот так, и направляйте стопы этого джентльмена. Итак, полковник, это называют марсовой дырой, и если вы спуститесь в нее, сильные матросы направят ваши ноги к горизонтальным веревкам, которые служат ступеньками.

Вальдес не произнес ни слова в ответ, лишь поклонился и очень осторожно начал спускаться вниз.

– Осторожнее, эй, там! – крикнул Джек, и выражение крайней тревоги исчезло с лица полковника, когда чьи-то уверенные руки схватили его за лодыжки и поставили ступни на выбленки.

– Теперь ваша очередь, ваше превосходительство, – сказал Джек. – и могу я предложить, чтобы, когда вы отдохнете и снова взглянете на карты, мы поужинали, а затем обсудили возможные планы атаки?

– Буду очень рад, – произнес О'Хиггинс, лицо которого выглядело еще более озабоченным и встревоженным, чем у полковника.

Тем не менее, они оба снова выглядели веселыми и довольными, когда после ужина стол был убран, и они сели, разложив перед собой карты и рисунки и поставив рядом кофе и бренди.

– Итак, сэр, – начал Джек. – раз уж вы попросили меня открыть совет, я скажу для начала, что мы с канониром проверили соответствующие запасы и что с материальной точки зрения план, который я предложу, выполним. Суть его такова: посадив ваших людей в Консепсьоне, – это должны быть отборные, храбрые, ловкие и не страдающие морской болезнью солдаты, – мы, шхуна и фрегат, вернемся незадолго до рассвета, высадив всех солдат и моряков, способных минировать, взрывать и уничтожать артиллерийские позиции противника, на этом мысу, Кала-Альта. Шлюпки вернутся к кораблю, который затем поднимет паруса и направится к позиции у форта, которую будет усиленно обстреливать с расстояния, соответствующего меткости его защитников. Но огонь ни в коем случае не будет вестись по главным воротам, ведущим к молу. Во время этой бомбардировки солдаты и матросы будут продвигаться по этой дороге со стороны суши, и я думаю, что интенсивность и шум бомбардировки не позволят защитникам – сравнительно неопытным войскам, как объяснил мне полковник Вальдес, – заметить их приближение. Как бы то ни было, задачей моряков будет запускать ракеты и горшки с особо вонючими составами во все амбразуры, что наполнит все помещения мерзким, непереносимым дымом и вонью, и минировать все орудийные позиции. Все это время солдаты будут вести непрерывный огонь, визжа и вопя, как бесы...

– А что это за "бесы"? – прошептал Вальдес на ухо Стивену.

– Дьяволы.

Они шепотом заговорили по-испански, и Вальдес описал колонну в одном соборе, виденном в детстве, на которой были изображены дьяволы, мучающие проклятых в аду и издававшие при этом соответствующие крики.

Когда с этим обсуждением было покончено, Стивен снова внимательно прислушался к речи Джека Обри:

– ...и причина, по которой я хочу оставить северную стену и надвратную башню нетронутыми, заключается в том, что защитникам, если только они не закаленные гвардейцы, очень быстро надоест бомбардировка и сернистый дым, и они попытаются спастись, пробегая через ворота и устремляясь по молу к следующему опорному пункту или к тому, что за ним, если не к самому городу, или хотя бы к складам, и, пока они бегут, мы сможем осыпать их картечью, а затем преследовать...

Он сделал паузу, чилийцы переглянулись, и О'Хиггинс, уверенный в ответе, сказал:

– Полковник, можем мы услышать ваше мнение?

– Ваше превосходительство, – сказал Вальдес. – мне кажется, что это великолепный и выполнимый план.

– Полностью с вами согласен. Дорогой капитан Обри, могу я попросить вас распорядиться, чтобы ваши люди направили корабль обратно в Консепсьон так быстро, как это будет возможно?

– Разумеется, сэр. Но, как, я полагаю, вы заметили, мы изменили внешний вид фрегата, в котором любой моряк может узнать военный корабль, и, чтобы вернуться в Консепсьон как можно быстрее, мы должны восстановить его грот-мачту. Ту, которая в середине, – добавил он.

– Понятно, центральную мачту. А что, ее можно менять прямо в море?

– С опытной командой и при умеренном волнении – да, но это требует времени, и, возможно, вы сочтете более благоразумным отправить свои распоряжения в Консепсьон на шхуне. Она доберется туда гораздо быстрее, и когда мы прибудем, ваши люди уже должны ждать нас на причале.

– Я сейчас же составлю приказ в убедительных выражениях, понятных даже для самого недалекого солдата. И, насколько я помню, людей следует отбирать храбрых, ловких и не страдающих от качки.

– Именно так, сэр. И как только он будет написан, я передам его мистеру Риду, командующему шхуной, с приказом без промедления отправиться в Консепсьон, погрузить там на борт войска, указанные на полях, и вернуться как можно скорее. А как только он отправится в путь, вам, возможно, будет интересно увидеть, как ничем не примечательное судно с короткой мачтой превращается в нечто поистине великолепное благодаря высокой грот-мачте тридцатишестипушечного фрегата! А когда все будет увязано и закреплено как следует, мы на всех парусах отправимся в Консепсьон.

Они проделали путь туда и обратно все еще при этом благословенном и даже усиливающемся западном ветре, – настолько великолепное плавание под парусами, что даже мрачные пехотинцы, набившиеся на оба судна, время от времени пели. Ими командовали приятные, довольно сообразительные офицеры, которым показали самый крупный план Вальдивии, разложенный в кают-компании и несколько раз подробно объяснили довольно простой план атаки. Двое офицеров хорошо знали Вальдивию и указали на склады в конце мола, за которыми находилось казначейство.

Незадолго до рассвета, когда Марс уже поднялся за кормой, камбузные печи на обоих кораблях были разогреты почти до раскаленного состояния, и коки со своими помощниками раздали всем удивительно вкусный завтрак, заполнивший все без остатки глиняные миски и квадратные деревянные тарелки.

К этому времени горы уже заполнили четверть неба; на берегу кое-где виднелись огоньки. Офицеры "Сюрприза" и "Рингла" были очень заняты спуском за борт шлюпок, из которых сформировали две колонны, готовые к посадке людей. Джек, стоявший на баке с ночной подзорной трубой, отчетливо увидел Кала-Альту и центральное укрепление, маячившее за ней. Он уже убавил парусов; все на двух судах были необычайно молчаливы, и почти единственные звуки производили легкий бриз (который уже дул не так прямо с моря), шелестевший в снастях, и вода, мягко струившаяся вдоль бортов.

Когда Кала-Альта была уже совсем близко по левому борту, Джек скомандовал "Давай", и в море был брошен верп, который должен был удерживать корабль прямо напротив скалы. Шлюпки отчаливали одна за другой; в каждой было по пять потайных фонарей; моряки провели их сквозь прилив; выстроились молчаливые шеренги, между которыми мерцали огоньки; Хардинг, возглавлявший отряд тяжело нагруженных моряков, сказал: "Уступите дорогу", и они начали свой марш, а за ними последовали солдаты.

– Верп поднять, – крикнул Джек. – Матросы к брасам.

Реи фрегата повернулись, его паруса наполнились ветром, и он двинулся вперед, набирая скорость. Вскоре на левом траверзе показалась главная крепость: в темной, слепой громаде светилось единственное окно. Он посмотрел назад: никаких признаков марширующей колонны пока не было.

– Мистер Битон, – обратился он к канониру. – Как вы оцениваете расстояние?

– Около пятисот метров, сэр.

– Попробуйте пристрелочный, на средней высоте.

– Есть, сэр, дать один на средней. – И голос канонира потонул в реве его орудия и скрежете откатывающегося лафета. Ветер унес дым вперед, и все напрягли зрение, чтобы увидеть место попадания. Но даже самые нетерпеливые ничего не могли разглядеть в темноте, но почти сразу же окна крепости ожили, зажигаясь рядами освещенных лампами квадратов.

– Стрелять по готовности, – скомандовал Джек по-прежнему вполголоса, а уже громче добавил: – Эй, там, беглый огонь, – Сейчас было не время для бортовых залпов, равно как и для учебных стрельб по мишеням, когда орудия стреляли в строгой последовательности, с носа на корму. – Я не хочу нагружать корпус корабля без надобности, – сказал он уже громко чилийцам, стоявшим позади него. Еще больше повысив голос, он обратился к стоявшему рядом мичману: – Мистер Уэллс, прекратить огонь, передайте офицерам, командующим орудиями, что я собираюсь отойти на сотню метров или около того, – К этому времени форт уже отвечал ружейным огнем, и над головой посвистывали шальные пули.

– Мистер Дэниел, – позвал он. – передвиньте корабль, пожалуйста, немного, пока мы не увидим надвратную башню и мол, – Затем, обращаясь к орудийным расчетам, он скомандовал: – Стрелять по готовности.

Теперь вдоль борта блеснули сразу три яркие вспышки, – жадные языки пламени, осветившие стену крепости, – и стало ясно, что обстрел возымел свое действие: два окна превратились в одно, повсюду виднелась обвалившаяся кладка, в одном помещении начался пожар, и по всей внешней стене виднелись следы попаданий. Освещенные окна начали уплывать за корму, а пушки по-прежнему вели интенсивную стрельбу, но не успели огни крепости продвинуться дальше бизань-мачты "Сюрприза", как сильный взрыв сотряс заднюю часть крепости, за ним последовала ружейная стрельба, а затем еще три взрыва, еще более громких.

Показалась надвратная башня, ее уже было хорошо видно, и теперь "Сюрприз", слегка отклонившись влево, мог открыть перекрестный огонь по разрушенному центру крепости. Это и было сделано, в то время как на противоположной стороне усиливались взрывы мин и стрельба из ружей, пока весь этот шум, отзывавшийся эхом в горах за городом, не стал совершенно оглушительным.

– Можно подумать, что это серьезная артиллерийская дуэль двух армий, – заметил полковник Вальдес.

– Мистер Уэллс, – крикнул Джек. – бегите и напомните им, чтобы не били по этой чертовой надвратной башне.

Ружейный огонь из форта начал ослабевать, а взрывы мин слышались все чаще.

– Непостижимо, как они могли дотащить туда столько пороха, – сказал Стивен.

– С минуты на минуту, – сказал Джек. – Мистер Дэниел, подведите нас к молу, как раз рядом с этими двумя шхунами, и будьте наготове, чтобы пришвартовать фрегат. Мистер Сомерс, слышите, пусть оружейник и его помощники раздают сабли, пистолеты, абордажные топоры...

Его последние слова потонули в реве, пронесшемся по палубе. Двери надвратной башни распахнулись, и плотная толпа солдат выбежала наружу, топча друг друга, и бросилась по молу.

– Заряжайте картечью, – скомандовал Джек, и они сделали с полдюжины выстрелов, прежде чем фрегат коснулся отбойной стенки мола.

– Вахта правого борта, швартуйтесь на носу и на корме. Вахта левого борта, вперед.

К этому времени солдаты, находившиеся за фортом, увидели бегущий гарнизон на моле и присоединились к преследователям. Матросы бросали свои тяжелые ломы и кувалды и с поразительной скоростью догоняли их.

– Право, – задыхаясь, произнес Стивен на бегу. – очень странно видеть, как усердие преследователей превосходит рвение жертв.

Странно или нет, но так оно и было: не успели беглецы добраться до следующего форта, как тем, кто не был убит, пришлось снова бежать, а их догоняли и сбивали с ног. И так продолжалось, форт за фортом, пока жалкие остатки гарнизона не сбежали в город, оставив весь порт и все его военно-морские запасы в распоряжении победителей.

Победители не стали терять ни минуты. Некоторые из чилийских солдат хорошо знали порт, поскольку когда-то там работали, и они показали своим союзникам совершенно необыкновенные сокровища: канаты, парусину, блоки, пушки и огнестрельное оружие, древесину, порох, боеприпасы, сундуки с лекарствами и, что порадовало их больше всего, казну. Конечно, в казначействе были усиленные двери, но моряки, сбегав за кое-какими тяжелыми инструментами, быстро сломили их сопротивление или вообще обрушили колонны, которые их поддерживали.

Внутри находились четыре больших сундука с серебром и небольшой сундучок с золотом; как ни странно, они были закрыты только на защелки, и, увидев их содержимое, солдат, который прибыл на "Сюрпризе", сказал, что все они рисковали своими жизнями, чтобы заполучить это богатство, и что, по его мнению, его следует сразу разделить поровну: сейчас же, всем поровну и не сходя с места. Его мнение поддержали несколько человек, находившихся там, но О'Хиггинс сказал: "К дьяволу твое мнение", и выстрелил в него, убив наповал.

В фортах, на всем протяжении мола и в меньших укреплениях уже лежало столько убитых, что это не произвело большого впечатления, но порядок был восстановлен, и капитан Обри предложил верховному лидеру, что правильным и естественным местом для всего этого был Вальпараисо. Сундуки стоило погрузить на "Сюрприз", в то время как огромное количество морских припасов, находившихся возле складов и кладовых, можно было доставить в двух больших шхунах, что стояли рядом с фрегатом, возле мола.

Как только сундуки с деньгами были перевезены через двор крепости на катках, сделанных из запасных стеньг, и подняты на борт с помощью хитроумных кранов, быстро сооруженных моряками, общий энтузиазм начал ослабевать. Люди (особенно солдаты) с отвращением смотрели на массивные канаты и проявляли желание скрыться куда подальше. Однако Стивен попросил Джека сбить крышку с бочки с чилийским агуардиенте и призвал всех на обоих необходимых языках построиться в шеренги и подходить по очереди. Так они и сделали, и каждый, проходивший мимо Джейкоба, получал по чашке из бочонка, а затем, подойдя к Стивену, весьма солидную дозу первоклассных листьев коки с обычными добавками.

За удивительно короткий промежуток времени (в той степени, в какой время в обычном понимании этого слова еще существовало в текущих обстоятельствах, учитывая недавние, очень бурные события) общая атмосфера полностью изменилась: вернулись силы, а вместе с ними и хорошее настроение. Устрашающие груды запасов уменьшились, поредели, а затем полностью исчезли в трюмах шхун, по-дружески зафрахтованных с помощью сундучка с золотом, и равнодушная луна освещала лишь голую булыжную мостовую.

– Кузен, – сказал полковник Вальдес, обнимая Стивена, когда они стояли одни на огромном крепостном дворе. – это была славная, просто великолепная победа.

ИНТЕРЛЮДИЯ

"Моя дорогая Кристина, если позволите столь вольное выражение", писал Стивен Мэтьюрин,"не так давно мы одержали славную победу в Вальдивии, когда капитан Обри и его моряки вместе с генералом О'Хиггинсом и его солдатами разрушили главную крепость, выбили роялистов из Вальдивии, захватили огромное количество военно-морских припасов, а также казну, и с триумфом вернулись в Вальпараисо, где их встретили ликующие возгласы толпы, фейерверки и музыка, целых три боя быков и, конечно же, танцы. Никто из наших людей не был убит, а немногочисленные раненые хорошо поправляются, и все члены команды пребывают в прекрасном настроении, чему в немалой степени способствует их предстоящее обогащение, когда будут распределены призовые деньги от захваченных сокровищ. Я тоже был в восторге, ведь счастье так заразительно, и отпраздновал это событие, купив изумруд. Как вы, наверное, знаете, мой бесценный друг и коллега Амос Джейкоб происходит из семьи торговцев драгоценными камнями; он в них отлично разбирается, и, как у многих представителей его профессии, у него есть знакомые или связи в Голконде и других местах, где находят драгоценные камни, включая Мусо в Андах, не очень далеко отсюда, – городе, так славящемся своими изумрудами. Поэтому я попросил его приобрести для меня один из них, и вот он".

Он повертел продолговатый камень в руке: великолепный, насыщенного зеленого цвета, невероятно красивый благодаря своей идеальной поверхности."Я заверну его в вату, используемую ювелирами, вложу в пакет для сэра Джозефа, который мы отправим сегодня вечером, и попрошу вас принять его как маленький знак моего уважения и небольшую благодарность за Ardea goliath".

Тут он прервался, покачал головой и прошелся взад-вперед по комнате, поглядывая на часы. Прохаживаясь, он думал о том, что опаздывать было совсем не похоже на Джека Обри, и хотя индеец-бегун не собирался отправляться в путь до рассвета, ему было тревожно.

Он снова сел и возобновил письмо:"Но теперь, моя дорогая, я с прискорбием должен сообщить, что наша радость превратилась во что-то, уже более похожее на горе. После триумфальной победы в Вальдивии первый взрыв всеобщей радости уступил место странной, но все возрастающей зависти и неприязни. Ведь это была победа тех, кого принято называть англичанами, и О'Хиггинса; первые являются историческими врагами испанцев (а республиканцы они или роялисты, большинство чилийцев по сути испанцы), либо как пираты и буканьеры во времена Дрейка, либо как враги нации во время войн; а второго недолюбливают, даже ненавидят многие лидеры различных хунт за то, что он сдерживает их излишний энтузиазм, за его любовь к закону и порядку и за оппозицию господствующей церкви. В какой-то степени это растущее недовольство объединяет хунты, но насколько сильно, я не знаю, потому что Джейкоб сейчас в отъезде, собирает информацию. Однако захваченные нами сокровища не были распределены, морякам не выплатили их призовые деньги, а я, например, уже несколько дней сталкиваюсь на улицах Вальпараисо с откровенным хамством. О'Хиггинс с близкими друзьями и охраной уехал в Сантьяго или, возможно, даже дальше, и у нас нет никаких новостей. А что самое прискорбное, сэр Дэвид Линдсей, вспыливший из-за проявления неучтивости, получил вызов на дуэль от одного из своих собственных офицеров, и прямо сейчас они должны выходить к барьеру".

– И о чем я думаю? – пробормотал он про себя, тщательно обводя ту часть своего письма, которая была предназначена лишь для сэра Джозефа, и то в закодированном виде. Однако не успел он довести линию до конца, как послышались шаги, стук, и он крикнул: – Войдите.

Это был взволнованный Хэнсон.

– О, сэр, – крикнул он. – Его ранили. Капитан меня послал за вами. Хирург сказал, что надежды нет.

Надеяться действительно было не на что.

– Аорта, – сказал врач-чилиец, указывая на темную лужу под телом Линдсея.

– Ничего нельзя сделать? – спросил Джек и, когда Стивен покачал головой, добавил: – Мистер Хэнсон, скорее бегите на корабль и скажите мистеру Хардингу, что мне нужны четыре крепких матроса и носилки, чтобы отнести тело сэра Дэвида, и простыня, чтобы накрыть его, – Обращаясь к Стивену, он сказал: – Мы похороним его по-флотски, так, как он сам бы хотел.

Это вызвало беспокойство среди оставшихся чилийских друзей Линдсея, – его противник и секунданты, кроме Джека, исчезли, – и один из них сказал Стивену:

– Префект порта должен осмотреть тело и одобрить похороны.

– Таков обычай, – с серьезным видом произнес Стивен. – Древний морской обычай.

Это слово возымело такое действие на испанцев, что их ропот прекратился. Они ждали, пока из порта не прибыли носилки, а затем, когда Линдсея положили на них и укрыли, военные и моряки отдали честь, когда его уносили, в то время как гражданские лица сняли шляпы. Хотя один, стоявший рядом со Стивеном, пробормотал, что, без сомнения, префект будет чрезвычайно оскорблен.

Джек велел Хардингу отдать швартовы и отвести корабль от мола на глубину двадцати саженей. Там, когда он собрал все, что нужно было отправить семье Линдсея, он вызвал парусного мастера, и когда Линдсей был завернут в военно-морской саван, с двумя ядрами в ногах, Джек похоронил его в присутствии всего экипажа и с почестями, подобающими его прежнему званию, произнеся ритуальные слова, когда тело скользнуло за борт.

Затем "Сюрприз", покончив с формальной стороной траура, вернулся в гавань, на свое прежнее место.

– Почти при любом ветре я могу выйти в море, – сказал Джек Стивену наедине. – Я уже увидел достаточно, чтобы почувствовать себя неуютно, и не сомневаюсь, что вы видели гораздо больше.

– Да, – ответил Стивен. – и я только жду, когда Джейкоб вернется с более полной информацией о южных хунтах, чтобы решить, должен ли я официально посоветовать вам полностью отказаться от участия в местной политике и посвятить себя исключительно гидрографии, или нет. Ведь архипелаг Чонос практически не изучен, – "И кто знает, то за неизвестные чудеса флоры и фауны он таит", добавил он про себя.

Они сидели в каюте и пили чай, и после долгого молчания Джек произнес:

– Стивен, то, что я собираюсь сказать, возможно, прозвучит для вас сентиментально, но некоторые из тех молодых людей, которых я обучал, демонстрируют потенциал стать первоклассными моряками, и по этой причине, как и по многим другим, я снова и снова обдумываю кое-какой план. Как вы знаете, я, как дурак, передал властям только казну, взятую в Вальдивии, а военно-морские припасы мы использовали для собственных нужд, насколько это было возможно: фрегат теперь практически битком набит порохом и ядрами, мы заменили весь изношенный такелаж, а парусины столько, что можно снабдить линейный корабль, и превосходные продукты тоже в изобилии. Поэтому я хочу атаковать Кальяо и захватить "Эсмеральду". Я предлагал это Линдсею, но он наотрез отказался, считая, что крепость нас потопит еще до того, как мы сможем открыть огонь. И в любом случае, крепкий 50-пушечный фрегат был не по зубам 30-пушечному "Сюрпризу", даже при поддержке "Кобры". Он был категорически против этого плана и называл его безрассудным, что меня удивило, учитывая, сколько раз он дрался на дуэлях. Но о мертвых не будем.

– Царствие ему небесное, бедняге.

– Да, не будем... Так вот, Стивен, что я собираюсь сделать. Вам нравится мой план?

– Любезный, я довольно хорошо умею выполнять надлобковую цистотомию. Вы же эксперт по части морских сражений. По первому вопросу ваше мнение не стоит ни гроша, так же как и мое по второму. Если вас все устраивает, то и я доволен.

Тем не менее капитан Обри продолжил аргументировать свою точку зрения:

– Понятно, что Перу было нейтральным государством, испанской колонией, но Перу ведь неоднократно вторгалось в независимую республику Чили, и если испанский вице-король добьется успеха в следующий раз, молодой чилийский флот (такой многообещающий и усердный) будет уничтожен. Так что, с любых точек зрения...

– Прошу прощения, сэр, – сказал мичман. – вахта мистера Сомерса, лиссабонский пакетбот огибает мыс, а на носу у него кто-то, очень похожий на доктора Джейкоба, машет красным платком.

– Спасибо, мистер Гловер, пожалуйста, передайте ему, что нужно поднять сигнал, приглашающий их подойти и встать рядом.

Джек продолжал разглагольствовать о преимуществах внезапности, почти гарантированном превосходстве в орудийном огне и общей выучке матросов, пока, наконец, они не почувствовали легкий, скользящий удар пакетбота о привальный брус, услышали обычные крики тех, кто бросал и ловил концы, и появился Джейкоб.

– Клянусь богом, сэр, – воскликнул он, обращаясь к Джеку. – там словно муравейник разворошили! Похороны бедного сэра Дэвида – упокой, Господи, его душу, – до официального расследования были совершенно незаконными и дали префекту именно тот повод, которого он искал. Судно будет конфисковано с наступлением темноты. Об этом известно вплоть до Вильянуэвы, где местная хунта раздает оружие.

– Был отдан приказ захватить фрегат?

– Полагаю, да.

Джек позвонил в колокольчик, вызвал Хардинга и сказал вошедшему лейтенанту:

– Мистер Хардинг, сегодня вечером никаких увольнений на берег, и если приблизятся какие-либо лодки, на борт никого не допускать. Я отправляюсь на борт пакетбота.

– Но, сэр, – воскликнул Джейкоб. – я слишком поторопился, сначала я должен был сказать, что полковник Вальдес ведет свои войска обратно из Консепсьона, а к верховному лидеру уже отправлены гонцы.

– Все равно, – сказал Джек. – я буду действовать по своему плану, – Он вышел на палубу и спустился в пакетбот. – Джентльмены, – обратился он к ученым. – могу я отнять у вас пять минут времени?

Все согласились, и Остин Добсон пригласил его спуститься вниз.

– Я прав, предполагая, что вы направляетесь в Панаму?

– Это действительно так, – сказал Добсон. – Склейтер и Бьюик, – Он кивнул в сторону двух орнитологов. – горят желанием как можно скорее преодолеть перешеек, поскольку на третьей неделе месяца в Англию могут отплыть как минимум три корабля, а они хотели бы еще провести несколько дней среди крачек на тихоокеанском берегу.

– В таком случае, дорогие коллеги, – сказал Джек. – вы сможете, если согласитесь, оказать мне и Мэтьюрину существенную услугу. Я полагаю, вы все знакомы с очень непростым положением в этой стране и с вероятностью свержения О'Хиггинса, а также последующей анархии и неизбежного вторжения Перу? – Они кивнули, а один из энтомологов пробормотал: "Эти чертовы хунты". – Сейчас все держится на волоске, и карта может лечь по-разному. Но сегодня вечером я собираюсь отплыть в Кальяо с намерением захватить пятидесятипушечный перуанский фрегат "Эсмеральда", отвести его обратно в Вальпараисо и укомплектовать отборными матросами из чилийского флота, которых мы с беднягой Линдсеем обучали. Это должно дать республиканцам значительный перевес еще до возвращения О'Хиггинса и войск из Консепсьона.

– Все это так, – заметил астроном. – но, мой дорогой сэр и коллега, мы люди науки, а не военные.

– Верно, – сказал капитан Обри. – но, как ученые, вы очень хорошо умеете наблюдать, и очень скоро поймете, выиграна битва или проиграна. И первая из двух моих просьб заключается в том, чтобы вы как можно скорее отправили сообщение о ее исходе в Адмиралтейство. А как ученые, вы поймете важность моей второй просьбы: наш собрат, Стивен Мэтьюрин, оставил все свои коллекции в нашей гостинице в Вальпараисо. Я, командуя этим кораблем, вызвал враждебность местных властей, и теперь я не могу позволить ему сойти на берег. Вы же, под эгидой Королевского научного общества можете сделать это без опаски: вы можете приятно поужинать в "Антигуа Севилья", забрать его вещи, а потом в полночь присоединиться к "Сюрпризу" и его тендеру, шхуне "Рингл", всего в паре километров от гавани.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Ноябрьское утро выдалось поразительно красивым, но примерно в двенадцати градусах к югу от экватора это время года слабо ассоциируется с Гаем Фоксом, кострами или фейерверками[61]. Легкий, приятный бриз разогнал остатки ночного тумана, и день был ясный, с глубоким голубым небом до горизонта, а прозрачный воздух позволял разглядеть самые мелкие детали на большом расстоянии. Когда солнце достигло зенита, где его высоту должен был измерить каждый человек на борту, способный управляться с секстантом или квадрантом, его жар начал причинять беспокойство, но на борту было достаточно распорок для коек, чтобы соорудить навесы, которые умерили бы его пыл. Пока боцман и его помощники натягивали хитросплетения снастей на носу и корме, Джек Обри стоял, облокотившись на элегантный гакаборт "Сюрприза", и смотрел немного восточнее кильватера фрегата на шлюпку, плывущую к ним от судна, официально называвшегося "Исааком Ньютоном", но повсеместно именуемого "лиссабонским пакетботом". Ведь именно пакетботом на лиссабонском маршруте и служило это судно до тех пор, пока его владелец (столь же неудачливый в картах, сколь и в любви) не продал его одному ранее нищему энтомологу, который, унаследовав поразительное состояние, решил вместе со своими коллегами по Королевскому научному обществу совершить столь же поразительное путешествие. Один из друзей, плававших с ним, ведущий европейский специалист по полевкам, также был посвящен в духовный сан, и в это воскресенье он должен был подняться на борт фрегата, чтобы совершить богослужение и, возможно, прочитать проповедь.

– Он не будет разочарован, – заметил капитан, взглянув на нос и вверх на белоснежные паруса, очаровательно контрастировавшие с реями, блестевшими от состава для чернения, изобретенного мистером Хардингом; хотя, конечно, теперь, когда на "Сюрпризе" протравили шкоты, чтобы шлюпка могла их догнать, паруса слегка обвисли. Но человек, к которому было обращено это замечание, лишь неопределенно хмыкнул, приложился к подзорной трубе и сказал:

– Это всего лишь заблудившаяся птица-фрегат. А эти странные пятна – просто экскременты какой-то другой птицы.

Джек собирался ответить то-то остроумное, но прежде чем он успел придумать шутку и произнести ее вслух, шлюпка подошла к борту, и гостя нужно было встретить с подобающими церемониями и проводить вниз, чтобы он выпил бокал хереса и надел свернутый стихарь, который подали вслед ему из лодки. И все же, поскольку преподобный мистер Хэйр к этому времени преодолел по морю столько тысяч километров, было разумно предположить, что ему, возможно, хотелось бы, чтобы ему указали на некоторые из последних военно-морских достижений на "Сюрпризе". Однако Джек с таким же успехом мог бы адресовать свои слова и полевкам, поскольку Хэйр был так же нечувствителен к чернению рей, как и к необычной форме бом-кливера. На самом деле он очень боялся читать проповедь и, оказавшись в каюте, залпом выпил свой херес и тоскливо посмотрел на графин.

Однако, когда он снова вышел на палубу, где уже ожидала чисто вымытая, свежевыбритая, аккуратно одетая команда корабля с офицерами, страдавшими под палящим солнцем в мундирах из толстого сукна, традиционный приказ "Евреям и католикам выйти из строя" успокоил его, и он уверенной, морской походкой двинулся к небольшому оружейному ящику, служившему кафедрой. Очевидно, в данном случае евреи и католики не спешили никуда выходить, – не больше, чем различные разновидности мусульман, православные христиане или просто нечестивые язычники. Все прихожане фрегата выглядели серьезными и даже озабоченными, но разу повеселели, когда мистер Хэйр (сам начинающий писатель) начал неуверенно читать проповедь о соседе, основанную на отрывке из книги Иова: "О, если бы записаны были слова мои, если бы начертаны были они в книге"[62]. Затем прозвучали несколько всем знакомых гимнов, в пении которых отличились Полл Скипинг и Мэгги Тайлер, хорошо знавшие слова, и псалом, который Неуклюжий Дэвис спел поразительно глубоким басом.

Мистер Хэйр, разумеется, пообедал в каюте с капитаном, первым лейтенантом и судовым хирургом, и пообедал на удивление вкусно, поскольку взятого в Вальпараисо продовольствия и домашнего скота по-прежнему было в изобилии, главный поставщик в качестве комплимента привез дюжину превосходных горных свинок, а исключительно хорошее чилийское вино текло рекой. Не то чтобы пастор Хэйр особенно себя сдерживал в части винопития, ведь он испытывал искреннее облегчение от того, что произнес свою проповедь без единой оплошности. Конечно, нельзя было с уверенностью сказать, что его погубило вино: если судить по нетвердой походке и некоторой болтливости, ответственность за это нужно было возложить на американский ром, несколько бутылок которого пережили жестокие холода и еще более жестокие штормы у мыса Горн. Джек Обри не был склонен к осуждению, если не считать случаев плохого управления кораблем, поскольку слишком хорошо осознавал свои слабости в этом отношении (его самого не раз приходилось завозить на борт на тачке), но когда пришло время прощаться, он сказал, что они со Стивеном проводят гостя домой, и не только для того, чтобы поприветствовать своих коллег из Королевского научного общества, но и чтобы осмотреть пакетбот и расспросить его капитана о поведении судна с различными сочетаниями парусов и при различных ветрах.

Такое предложение было слишком разумным, чтобы от него отказаться, и когда "Сюрприз" лег в дрейф, чтобы "Исаак Ньютон" мог подойти ближе, все трое поднялись на палубу. Матросы фрегата были особенно рады присутствию, пусть и временному, настоящего, дипломированного священника, замечательного проповедника, и, когда он садился в боцманский стул, – приспособление, которым его любезно подняли с палубы, перенесли через борт и опустили в шлюпку без каких-либо усилий или умений с его стороны, – раздались неорганизованные возгласы одобрения, которые стали более едиными и громкими, когда катер подошел к пакетботу, где товарищи Хейра по кораблю, зная о его слабостях, уже соорудили такой же стул, чтобы поднять его на борт.

– Какой приятный человек ваш капитан, – сказал Джек, возвращаясь в каюту Добсона после осмотра "Исаака Ньютона". – Он ответил на все мои вопросы с настоящим знанием дела. Он плавал с несколькими моими друзьями, довольно строгими капитанами, и рассказал мне много интересного о Магеллановом проливе. Более того, он сказал, что вы говорили с баркентиной, которая заходила в Кальяо, где стояли еще два крупных торговых судна, одно из Бостона, другое из Ливерпуля, а также "Эсмеральда", пришвартованная в военной части гавани. Это напомнило мне о той просьбе, которую я хотел вам адресовать.

– Буду очень рад помочь, – сказал Добсон, внимательно глядя на него.

– Я намерен пойти в Кальяо, если позволят ветер и погода, поздно вечером завтра или послезавтра, а затем попытаться захватить "Эсмеральду". Мы войдем открыто, под видом мирного торгового судна, возьмем их на абордаж в темноте и, если получится, выведем из гавани. Я возьму всех матросов, которых сможет выделить "Рингл", но оставлю достаточную команду, чтобы он мог сообщить о результате, пока вы лежите в дрейфе неподалеку; он также доставит письменный отчет, реляцию, и вы меня очень обяжете, если отправите ее со своими друзьями, направляющимся в Англию, и попросите их доставить ее в Адмиралтейство.

– Я обязательно это сделаю и не сомневаюсь, что мои друзья тоже согласятся. Пересечь перешеек и добраться до Атлантического побережья можно всего за день, и я знаю, что там они смогут найти не меньше трех кораблей, готовых отправиться в Лондонский Пул.

– Дай им Бог попутного ветра, а нам вернуться с хорошими новостями.

– Аминь, аминь, аминь.

– Потому что, если они будет хотя бы в меру хорошими, я бы очень хотел, чтобы мое начальство получило их до того, как будет укомплектована новая южноафриканская эскадра.

На борту большинства кораблей есть один-два Киллика, но военно-морская история не знает никого, кто отличался бы более сильным, настойчивым любопытством и полным отсутствием стеснения в применении своих талантов. До тех пор, пока он был единственным человеком на судне, который знал, что начальство, и прежде всего его капитан, намеревается делать, цель оправдывала любые средства, которые, конечно, варьировались от подслушивания за дверями до чтения, пусть и по слогам, явно личной корреспонденции. Но на этот раз он был разочарован. И если он был столь низкого и недостойного мнения о своих товарищах на нижней палубе, закаленных в боях моряках, что полагал, будто они не знают о предназначении железных ядер, которые они часами обкалывали, восстанавливая их идеальную сферическую форму, а значит, и их способность лететь прямо, то он этого разочарования заслуживал.

В среду вечером "Сюрприз", выглядевший настолько похожим на торговое судно, насколько это было возможно без явной фальши, вошел в Кальяо под одними марселями и кливером. "Исаак Ньютон" остался далеко на западе, и его корпус уже не был виден, а "Рингл" лег в дрейф примерно в полутора километрах от побережья, где он должен был ждать сигнала, хотя большинство его самых способных матросов уже были вызваны на борт фрегата для обслуживания орудий.

Без видимой спешки они проскользнули в гавань как раз перед началом прилива, и в соответствии с морскими обычаями очень молодой штурман фрегата[63] вел его в бой.

– Подойдите к ним с левой стороны, мистер Хэнсон, – сказал Джек. – А затем приведитесь к ветру, когда мы встанем борт к борту.

Вахта левого борта "Сюрприза" уже готовила шлюпки к спуску на воду; они были вооружены тесаками, пистолетами, а иногда, как в случае с Дэвисом, и жутким абордажным топором. Фрегат начал свой плавный поворот влево. Командиры расчетов правого борта держали свои орудия на прицеле с помощью железных рычагов, пока Джек, определив нужное расстояние и угол наклона, не отдал приказ:

– От носа к корме, стрелять по готовности, – А Хэнсону он скомандовал: – Обстенить фок- и грот-марсели.

После первых трех безответных, убийственных бортовых залпов корабли молотили друг друга с шокирующей скоростью и свирепостью, и "Эсмеральда" сначала отвечала выстрелом почти на каждый выстрел. Но затем, прежде чем судно успело окончательно потерять ход, Джек отдал приказ наполнить паруса и резко переложить руль, чтобы дать свежим орудийным расчетам тоже вступить в ожесточенную схватку. Скорострельность перуанцев снизилась, как и следовало ожидать, ведь четыре из их двенадцатифунтовых пушек уже были сбиты.

Почти две минуты вражеский фрегат молчал, потому что после невероятного взрыва в крюйт-камере пушки невозможно было перезарядить. Почти в самом начале этой зловещей паузы Джек крикнул: "На абордаж!" и спрыгнул в свой катер. Шлюпки отошли от левого борта "Сюрприза", обогнули перуанский фрегат и подошли к его борту, и группа Джека ринулась на палубу под безумный рев Неуклюжего Дэвиса.

Перуанцев теперь атаковали с двух сторон, и хотя они, перестроившись, бросались в схватку снова и снова, они не привыкли к подобным сражениям, в то время как матросы "Сюрприза" были закалены именно в таких боях. Постепенно большая часть экипажа "Эсмеральды" была оттеснена на нижнюю палубу. Но свет дня уже быстро угасал, и необъяснимо молчавшая до сих пор артиллерия в крепости, охранявшей военно-морской порт, открыла огонь, выбрасывая огромные языки пламени при каждом выстреле тяжелых орудий.

Мундир Джека неизбежно привлек внимание перуанских офицеров, и в течение некоторого времени – насколько в такие моменты время течет в обычном смысле, – он был в чрезвычайной опасности. И все же, несмотря на это, его наметанный глаз морского хищника заметил гирлянды цветных огней, поднимающиеся к верхушкам мачт двух торговых судов в гавани, – это были опознавательные ориентиры, очевидно, согласованные заранее.

Он вывернулся из схватки и крикнул своему рулевому:

– Возьми любого из гребцов и любую шлюпку и гребите изо всех сил обратно к кораблю. Передайте мистеру Хьюэллу мой приказ поднять цветные огни и развернуть корабль. Скорее!

Он бросился обратно, в плотную толпу, которая сражалась вокруг главного люка, и пистолетная пуля попала ему в левое плечо с очень близкого расстояния, сбив с ног, а какой-то смуглолицый матрос с застывшей дьявольской ухмылкой насквозь проткнул его бедро саблей.

В следующий момент смуглолицего сразил ужасающий удар Неуклюжего Дэвиса; молодой Хэнсон, до сих пор невредимый, стоял над Джеком, пока тот не смог вытащить саблю, и они вдвоем оттащили капитана к изувеченному борту перуанского фрегата. Там, хотя он и не мог пошевелиться, Джек с удовлетворением увидел, что артиллеристы в крепости наверху растерялись и палили во все подряд. Он также с большим облегчением, но без особого удивления заметил, что те немногие перуанцы, которые не скрылись на нижней палубе, уже сдаются. Он подозвал группу матросов с "Рингла", которых хорошо знал, и велел им готовиться отдать швартовы. Они уставились на него дикими, полубезумными взглядами людей, которые только сражались не на жизнь, а на смерть, и он окликнул одного из них:

– Мистер Льюис, прикажите этим людям приготовиться отдать швартовы. И я был бы вам очень признателен, если бы вы одолжили мне галстук или большой платок, чтобы перевязать ногу.

Но теперь некоторые из самых сообразительных артиллеристов, догадавшись о его намерениях, удвоили свои усилия. К счастью, стреляли они не очень точно, а некоторые все еще били по торговым судам из Бостона и Ливерпуля. Но все равно, чтобы вывести "Эсмеральду" из порта, нужно было действовать быстро. С помощью матроса по имени Саймон он поднялся на ноги и, пошатываясь, направился к правому, пришвартованному борту. Там он увидел, что фрегат был почему-то прикреплен к молу канатом, удивительно прочным канатом. Он крикнул: "Всем матросам поднимать марсели", упал вперед и увидел молодого Хэнсона, который нелепо изогнутым, но, очевидно, очень острым ятаганом рубил огромный канат, в то время как Дэвис натягивал его с помощью орудийного гандшпуга. Пара ударов, тяжелый вздох, и потом, изо всех сил, третий удар, канат оборвался, и корабль, почувствовав нарастающую силу отлива, развернулся и немного отошел от мола.

Джека охватила радость, и он почувствовал, как возвращаются силы.

– Всем поднимать марсели! – крикнул он. – Всем, скорее! – Затем он хрипло добавил: – Спасибо вам, Горацио, вы настоящий молодец. А теперь выводите ее в море, хорошо?

И тот действительно вывел корабль, получивший еще пару, к счастью, не очень серьезных попаданий, из гавани, за спасительный мол и дальше в темноту. Джек чувствовал, как очаровательная легкость поднимается сквозь боль от ран, которая не утихала до тех пор, пока он не потерял сознание, когда его уже вносили в его собственный лазарет.

Его не разбудил ни сигнал свистать всех наверх перед восемью склянками в начале средней вахты, ни крики помощников боцмана "Эй, вахта правого борта! Давайте пошевеливайтесь! Вахта правого борта, эй, там!", ни сам звон восьми склянок, ни звук мытья палуб, которые драили песком и пемзой, поливали водой, а затем вытирали насухо. От невообразимо глубокого сна он пробудился, услышав голос Стивена, который шепотом объяснял, в каком состоянии находится его плечо:

– Видите ли, пуля попала в пряжку портупеи, полностью расплющив и металл, и кожу, но не повредив кость.

– Да, я вижу глубокий отпечаток короны. Вы правы. Несомненно, ему невероятно повезло, особенно если учесть, что его бедро было проколото насквозь, но ни одна важная артерия не была задета, – ответил Джейкоб.

– Джентльмены, желаю вам доброго утра, – сказал Джек, ощущая, как его переполняет безмерное счастье. – "Эсмеральда" у нас с подветренной стороны? Мы уже достаточно отошли от берега?

Несколько озадаченные хирурги ответили, что так оно и было и что берега не было видно.

– Поздравляю вас, – сказал Джек. Он выразил свою бурлящую радость хриплым смехом и просипел: – Пожалуйста, дайте мне чего-нибудь выпить, горло ужасно пересохло.

Стивен поднес кувшин к его губам, и он стал пить, как измученная жаждой лошадь. Они посмотрели на него с некоторым неодобрением, и оба пощупали его пульс.

– Вряд ли это разумно, – произнес Джейкоб вполголоса. – Но ведь он всегда был человеком крепкого здоровья, – Гораздо громче он сказал: – Поздравляю с победой, сэр, я очень рад.

– Благослови вас Господь, любезный, – сказал Стивен, осторожно пожимая ему руку. – Это был настоящий подвиг. Но скажите, Джек, вам очень больно?

– Нет, пока я лежу на спине. Спать мне это не мешало... Боже, как хорошо я выспался! Сейчас я уже чувствую боль в плече, а повязка на ноге довольно тугая. Но, храни нас Боже, после такого удара это совсем не удивительно. Скажите, а мне можно поесть? Хоть какой-нибудь каши, если угодно, но хоть что-нибудь перекусить и придти в себя: мне нужно написать очень важное письмо.

– Поесть? – машинально воскликнули они, но потом Стивен, который много лет был знаком с железным телосложением Джека, сказал: – Каша вам не подойдет. Яйцо, взбитое с молоком, восстановит ваши силы гораздо лучше.

– Господи, хорошо пошло, – сказал Джек несколько минут спустя. – Киллик, позови мистера Хардинга.

– А он, это, на борту приза, сэр, – сказал довольный Киллик. – Но мы им крикнем.

– Ну, давайте, да поскорее. Стивен, помогите мне подняться. Я не могу диктовать официальную реляцию, лежа, как бревно. Я вижу, что вы меня уже умыли. Благодарю вас. Киллик, позвать мистера Адамса, – И когда вошел его секретарь, Джек добавил: – Мистер Адамс, доброго вам утра. Я собираюсь написать официальное письмо, так что давайте нам отличную бумагу, самые лучшие перья и подходящие черные чернила. Мистер Хардинг, вот и вы.

– Я откланяюсь, – сказал Джейкоб. – Еще раз примите мои искренние поздравления, сэр.

– Большое вам спасибо. Стивен, прошу, не вставайте. Мистер Хардинг, добрейшего вам утра. Как "Эсмеральда" на плаву?

– Как лебедь, сэр. Очень легко идет.

– А повреждения?

– Верхняя часть левого борта довольно сильна повреждена, половина бизань-мачты отстрелена как раз под марсом, и мне пришлось спустить три орудия в трюм. И, боюсь, носовая часть крюйт-камеры разбита в щепки. Но течи нет, ниже ватерлинии не было попаданий, и с зарифленными нижними парусами и марселями она идет очень хорошо.

– Очень рад это слышать. Теперь мне нужно составить официальную реляцию, поэтому, пожалуйста, дайте мне список потерь с обеих сторон и обычные подробности. Мы же сможем ее доставить в Вальпараисо?

– Господи, да, а если ее немного подлатать, так и в Англию. Но я боюсь, что их потери из-за этого прокл... из-за того ужасного взрыва были очень тяжелыми. Но офицеры у них вполне достойные; почти все были ранены и очень благодарны доктору Джейкобу за помощь. И команда у них тоже держится молодцами: их боцман и помощник плотника – самого плотника убили, – сделали все, что могли, чтобы бизань продержалась, пока фрегат нельзя будет поставить рядом с плавучим краном. Потери у нас были относительно небольшие, но нескольких отличных моряков нам будет очень не хватать. Я подумал, что вам это понадобится, сэр, поэтому набросал точный список потерь с нашей стороны и приблизительные цифры у противника, хотя и указал имя их капитана.

– Огромное вам спасибо, мистер Хардинг. Я отправлю свое письмо как можно скорее в Панаму с пакетботом и оттуда прямиком в Лондон. Вы хотите, чтобы я кого-нибудь отметил особо?

– Что ж, сэр, Линклэттер, помощник плотника, который ценой собственной руки пришвартовал нас к носу вражеского корабля; и, конечно, мистер Хэнсон, который стоял над вами, когда в вас выстрелили из пистолета у главного люка, и нанес несколько метких ударов, но, полагаю, вы это помните.

– Да, помню, хотя я в тот момент плохо соображал. И разумеется, я помню Линклэттера. Спасибо, мистер Хардинг. Кстати, а где "Рингл"?

– У нас за кормой по левому борту, примерно в полукилометре.

– А пакетбот?

– Приблизительно еще в полукилометре за шхуной.

– Лучшего и желать нельзя, – Когда Хардинг ушел, он продолжил: – Стивен, я бы не хотел терять ни минуты на то, чтобы переписать это письмо начисто, поэтому я буду диктовать его медленно, обдумывая каждое слово; и если вы услышите что-нибудь невнятное, или грамматически неправильное, или просто полную чепуху, пожалуйста, поднимите руку, и мы сразу исправим текст, пока Адамс не успел его записать.

– Брат мой, – сказал Стивен после минутного колебания. – вы же, конечно, подумали об особых трудностях, связанных с этим письмом?

– О, вы же знаете, мне не впервой писать донесения: Боже мой, с моими-то ангелами-хранителями, парящими надо мной, как стая грачей, мне посчастливилось написать по меньшей мере дюжину реляций, и некоторые из них были даже напечатаны в "Военно-морском вестнике". Это, конечно, непросто, и есть определенные формы и обороты, которые надо знать. Обычно я начинаю со стандартного и вполне уместного обращения: "Сэр (или "Милорд", в зависимости от обстоятельств), с величайшим удовлетворением имею честь сообщить вам, к сведению членов совета Адмиралтейства, что..." и так далее, всегда заботясь о том, чтобы указать точное местоположение, широту и долготу.

Наступила пауза, и Стивен сказал:

– Любезный, вы забываете, что для совета лордов Адмиралтейства это ведь не совсем обычный вопрос. Вы, командуя "Сюрпризом", когда-то принадлежавшим Королевскому военно-морскому флоту, привели его сюда для гидрографических исследований с дополнительным, но, думаю, прямо не высказанным, условием, что вы должны помочь независимым и республикански настроенным чилийцам сформировать военно-морской флот. Это правда, что Линдсея назначила какая-то из многочисленных хунт, но после его смерти, я думаю, можно предположить, что вы командуете теми военно-морскими силами, которые у них есть; и, несомненно, ваше письмо должно быть адресовано правителям этой страны: дону Бернардо О'Хиггинсу, верховному лидеру, или его преемнику. В конце концов, как я понимаю, вы намерены привести "Эсмеральду" обратно в Вальпараисо, а обладание этим весьма сильным военным кораблем вместе с теми судами, что уже есть у чилийцев, наверняка гарантирует независимость их страны. Все зависело от превосходства на море, и теперь вы его добились, – С бесконечным беспокойством он наблюдал, как Джек стареет прямо у него на глазах: не то чтобы он побледнел, – бледнее быть уже было нельзя, – но все живое выражение радости исчезло с его лица, и теперь это был тот Джек Обри, которому было семьдесят или даже больше. – Не расстраивайтесь, брат мой, – продолжал Стивен. – Суть дела не изменилась: изменилась лишь внешняя его сторона. Все это полностью соответствовало намерениям Министерства, но они пока не могут быть выражены публично, а тем более в письменной форме. Поверьте мне, Джек, Адмиралтейство будет так же довольно этой победой, как если бы ее одержали над официальным врагом; и я не сомневаюсь, что они с таким же вниманием отнесутся к вашим представлениям, в то время как я совершенно уверен, что верховный лидер, услышав о более чем благополучном исходе, подтвердит со всей возможной уверенностью, что вы не нарушали приказов, отданных местными властями в этой чрезвычайной ситуации, когда Перу активно готовилось к вторжению в страну. Дорогой мой Джек, я в этих делах разбираюсь. Позвольте мне составить личное письмо сэру Джозефу, отправить его с нашими собратьями на пакетботе, а затем я напишу отчет на испанском языке, в котором сообщу о победе Чили, которая подтверждает независимость страны, Сан-Мартину и О'Хиггинсу, поблагодарю их и их коллег за ценные указания и неизменную поддержку. Вы его подпишете, и мы его отправим в Вальпараисо, чтобы они получили его до нашего прихода.

Джек улыбнулся, и хотя в улыбке не было ни наигранности, ни принуждения, она выдавала безмерную усталость, а потом сказал:

– Я действительно прошу прощения, Стивен. Я был не в себе и забыл о своем настоящем статусе. Я был бы вам очень признателен, если бы вы написали оба этих послания. И в письме для сэра Джозефа, если сочтете нужным, упомяните, пожалуйста, о Горацио: в конце концов, это он отшвартовал "Эсмеральду" и вывел ее из гавани под очень сильным огнем.

– Обязательно. И мое письмо в Вальпараисо отправится на "Рингле" со всей его удивительной скоростью, потому что, если я не ошибаюсь, мы и наш приз должны продолжать следовать так же неспешно. Но, любезный Джек, вы потеряли ужасно много крови; вы, к сожалению, слишком сильно взволнованы, – гораздо сильнее, чем того требует ситуация; и, по моему глубокому убеждению, вам следует съесть как можно больше куриного супа, а затем выпить то лекарство, которое я приготовлю, пока варится птица.

* * *

Все это время "Сюрприз" был наполнен бесчисленными звуками, которые обычно слышатся на корабле, когда его доводят до состояния высочайшего совершенства после того, как он был сильно потрепан, и непрерывный стук молотков конопатчиков по всему борту фрегата был самым очевидным из всего многообразия, особенно удивительного потому, что добрая половина команды корабля находилась на борту искалеченного приза, который сильно пострадал не только в морском сражении, но и от тридцатишестифунтовых орудий крепости. Стивену потребовалось некоторое время, чтобы найти Киллика, который курил, удобно устроившись на стульчаке; но когда, уже почти потеряв терпение, Стивен наконец организовал приготовление бульона, они с Джейкобом принялись за составление и зашифровку необычайно сложного письма сэру Джозефу.

В самый критический момент стук в дверь едва не нарушил их напряженную сосредоточенность.

– Прошу прощения, сэр, – робко произнес Киллик, хотя с ним была Мэгги Тайлер. – Полл говорит, что бульон, это, готов, в общем.

– Очень хорошо, – сказал Стивен, бросив на него полный ярости взгляд. – Мэгги, как только он достаточно остынет, покорми капитана с ложки, пока он больше не сможет есть. Заставлять не надо, слышишь? Но чтобы наелся, как следует.

– Да, сэр, – ответила Мэгги, от страха понизив голос до шепота.

– И он должен принять это лекарство, – Он показал фиолетовый пузырек. – Три чайные ложки и сосчитай до шестидесяти после первой и второй.

– Есть сосчитать до шестидесяти, сэр. Столько, сколько он сможет съесть, затем выпить лекарство, три чайные ложки и считать до шестидесяти между приемами, – Она никогда не видела хирургов такими серьезными и, уходя, сделала двойной реверанс, наступив Киллику на ногу.

Еще один час прошел в напряженной сосредоточенности, а поскольку они использовали особые чернила, которые нельзя было ни стереть, ни изменить, ни размазать, страницы становились все более грязными; наконец, когда оба остались довольны и даже ни разу не поссорились (что, когда речь идет о шифровке, говорит о многом), Стивен с удовольствием запечатал хрупкие листы и отнес их сначала в каюту, чтобы Джек дрожащей рукой расписался на них ("Бедняга, от него осталась лишь половина прежнего Джека", сказал себе Стивен), а затем на палубу.

– Мистер Хьюэлл, – обратился он к вахтенному офицеру. – я хотел бы, если возможно, подняться на борт ”Исаака Ньютона", лиссабонского пакетбота, а, по-моему, не стоит беспокоить "Рингл", тем более что капитан желает, чтобы шхуна направилась в Вальпараисо как можно быстрее.

– Что ж, сэр, мы мигом спустим на воду синий катер, – это, несомненно, самая ходкая шлюпка, которая у нас есть. Мистер Хэнсон, синий катер, пожалуйста. Доктор, могу я спросить, как себя чувствует капитан? Люди очень за него беспокоятся.

– Думаю, для беспокойства нет причин. Вчера ему действительно сильно досталось, особенно по голове и плечу, и он потерял много крови; но он хорошо поел и, я думаю, сейчас спит. Или скоро заснет.

– Слава Богу, – сказал Хьюэлл, и несколько матросов, слушавших слова доктора с серьезным видом, удовлетворенно кивнули.

Даже до того, как он начал считать себя частью военно-морского флота (а этого очень долго не происходило из-за необъяснимой, но обширной физической, умственной и духовной некомпетентности), до того, как он принял эту жизнь, такую же тщательно организованную, как у пчел в улье, Стивен Мэтьюрин испытывал уважение к флоту и своего рода загадочную привязанность к морякам, особенно когда они находились на борту своих кораблей, этих удивительных деревянных жилищ, иногда столь же красивых, сколь и неуютных. Но никогда еще он не был так поражен, как сейчас, когда команда только вчера сильно потрепанного в кровавом бою корабля, повинуясь короткому приказу офицера и звукам боцманской дудки, спустила на воду аккуратный, безукоризненно чистый катер, установила на нем мачту и отправила юнгу, чтобы тот сопроводил его вниз, к кормовой скамье, на которой лежали подушки.

– Куда прикажете, сэр? – спросил рулевой.

– На лиссабонский пакетбот, но скажи мне, как там ваш Уильям?

– Что ж, сэр, его очень сильно ранили, но доктор Джейкоб надеется спасти ногу. Берегите голову, сэр, мы отходим.

Капитан "Исаака Ньютона" изменил курс, чтобы дать катеру подойти, и через несколько минут Стивен, судорожно прижимая к себе за пазухой бумаги, которые стоили таких трудов и несли такие важные известия, с трудом преодолел расстояние между катером и пакетботом и поднялся на борт. Оказавшись в безопасности, он некоторое время переводил дыхание, а потом передал пакет Добсону, своему очень старому другу, который, как энтомолог, был знаком с сэром Джозефом Бэнксом.  Затем, хотя он очень искренне желал , чтобы они поскорее  отправились в путь, – особенно Склейтер и его друг, которые должны были пересечь перешеек и сесть на корабль в Чагресе на Атлантическом побережье, – он принял их самые сердечные поздравления и коротко рассказал им о ходе баталии, насколько мог судить о ней со своего боевого поста на нижней палубе.

Вернувшись на борт фрегата, Стивен направился прямиком вниз, к своим пациентам; Джек, конечно, все еще спал и проспал бы довольно долго, если мак и чемерица сохранили свою целительную силу; но гораздо важнее было то, что на его лицо понемногу возвращались молодость и счастье, – по крайней мере, оно больше не напоминало лицо смертельно больного, – в то время как в его плече, несмотря на ужасный на вид синяк, не было никаких признаков инфекции, как и в ноге, которая выглядела заметно менее опухшей. Стивен вспомнил, как однажды он отозвался о способности капитана Обри "выздоравливать, как молодой пес", но под влиянием некоторой религиозности или, возможно, простого морского суеверия он отбросил эти мысли и поспешил в лазарет, где провел, в целом, удовлетворительное совещание с Джейкобом, Полл и Мэгги, а потом в каюту, где он с большим рвением и убежденностью принялся за составление своего письма чилийским властям.

* * *

– Это действительно очень хорошее письмо, дорогой коллега, – сказал Джейкоб. – Даже если бы я мог предложить какие-либо изменения, чего я не могу сделать, поскольку, как мне кажется, вы превосходно обрисовали ситуацию, настаивая на неизбежности вторжения Перу, срочности просьбы верховного лидера и искренней поддержке ваших политических советников. Так вот, даже если бы я мог предложить какие-либо изменения, я бы не стал этого делать, потому что знаю, как вам хочется отослать "Рингл" в Вальпараисо, и любое переписывание текста ради, скажем так, какого-то лишнего сослагательного наклонения невыносимо расстроило бы вас. Давайте запечатаем письмо, адресуем его Сан-Мартину и отправим, не теряя ни минуты.

– Добрая вы душа, Амос, – ответил Стивен, пожимая ему руку. – Пожалуйста, разогрейте воск, – И через несколько минут он сказал: – Мистер Хардинг, капитан все еще крепко спит. В его состоянии сон, тишина и отдых имеют первостепенное значение, и мне бы очень не хотелось его беспокоить. Тем не менее, известие о нашей победе должно достичь Вальпараисо как можно скорее, и я готов взять на себя всю ответственность за то, чтобы вы отправили письмо, адресованное чилийским властям, на борт "Рингла" и поручили мистеру Риду доставить его как можно скорее.

– Текст письма ведь согласован вами с капитаном?

– Да, сэр.

– Тогда я тут же вызову "Рингл".

Любо-дорого было смотреть, как шхуна быстро и плавно прошла с подветренной стороны "Сюрприза" при сильном ветре с запада-северо-запада, приняла пакет, повторила приказы и устремилась на юг с такой скоростью, что корпус исчез за горизонтом еще до того, как Стивен покинул палубу.

С любых точек зрения, эта новость в Вальпараисо была встречена восторженно: музыка и танцы с ночи до утра, речи, еще речи, гомерическое пьянство со стороны Королевского военно-морского флота и некоторых индейцев из внутренних регионов страны, многочисленные обвинения в безнравственном поведении. Но прекрасные западные ветры, которые Джек Обри так часто восхвалял как идеальные для прохода Магелланова пролива и которые позволили "Ринглу" проделать весь путь со скоростью, часто достигавшей пятнадцати узлов, и так вахта за вахтой, вскоре стали совершенно неблагоприятными и даже смертельно опасными. Когда они пытались обогнуть мыс Ангамос, захваченный фрегат потерял крюйс-марс и все, что возвышалось над ним, что ужасно их задержало.

Тем не менее, в порту их встретил всеобщий энтузиазм, десятки официальных выступлений и, конечно, великолепные обеды. И именно в то время, когда он готовился к одному из них, который, как говорят, был последним перед отъездом Карреры[64], плохое настроение Джека, его типичный для больного дурной нрав, – возможно, вызванный поздним осложнением в одной из его ран, – так сильно беспокоил Стивена. Он был чрезмерно активен, вставая задолго до того времени, которое Стивен и Амос сочли бы разумным, и с головой уходя в ремонт "Эсмеральды" и переоснащение "О'Хиггинса" и "Кобры" Линдсея, а также небольшой флотилии шлюпов, на которых он и несколько его офицеров обучали более способных молодых чилийцев, на редкость приятных джентльменов. На этот раз он намеревался взять их с собой хотя бы в часть плавания для изучения архипелага Чонос, но это во многом зависело от того, что ему удастся достичь сегодня вечером.

От чрезвычайной активности Джек сильно уставал, а также становился раздражительным, если не сказать грубым; он сильно похудел, ходил с палкой и был более вспыльчивым, чем помнили даже его самые старые товарищи по плаваниям.

– Я бы хотел, чтобы вы перестали давить на это проклятое место, – сказал он Стивену, который снова перевязывал ему ногу, прежде чем он мог надеть бриджи. – Это чертовски больно... – Он осекся. Стивен не обратил на это внимания: он был всецело поглощен поиском признаков глубокой инфекции, которой он опасался и которую он уже видел раньше в подобных ранах; но, не найдя ни подтверждения, ни опровержения своих страхов, он снова с удивительной ловкостью перевязал рану. – Я не должен был так говорить, – сказал Джек, когда все было готово. – Большое вам спасибо. Мне жаль, что я на вас сорвался. Вы очень терпеливый человек, Стивен... Боюсь, в последнее время общение со мной требует ангельского терпения. Конечно, я расстроен, несмотря на исход сражения, ведь погибло много хороших матросов, старых товарищей, а фрегат так сильно пострадал. Но больше всего меня беспокоит скрытое недовольство. Матросам не заплатили, призовые деньги так и не были распределены, и люди не смогут позволить себе простых удовольствий моряка, а что это такое, вы не хуже меня знаете, – даже, наверное, лучше, будучи врачом. Они знают, что это опасно, но им это нравится, и если их этого лишить, то они становятся раздражительными и грубыми, а если дела пойдут совсем плохо, может дойти и до бунта.

– Я прекрасно понимаю, о чем вы говорите.

– Даже так? – спросил Джек, пристально глядя на него, но не задавая дальнейших вопросов. – Да, и другие офицеры заметили признаки этого. Если бы мы были хорошо снабжены и находились в море, я бы не беспокоился, но мы, скорее всего, будем находиться на берегу довольно долго, а матрос на берегу часто ведет себя, как последний дурак. Помимо всего прочего, он может дезертировать, а ведь кроме многих испытанных старых товарищей, у нас на борту есть несколько по-настоящему горячих голов. На ближайшие несколько недель у нас хватит припасов, и я велел Адамсу выдать по два доллара на человека, но когда припасы и доллары кончатся...

– Я бы предпочел, чтобы вы вообще не участвовали в этом обеде, – сказал Стивен. – По крайней мере, не налегайте на вино, хорошо?

– Если вы заметите, что я собираюсь хоть полстакана лишнего хлебнуть, пните меня под столом.

Это не должно было вызвать затруднений, поскольку неизменной практикой на этих часто повторяющихся церемониях было усаживать доктора Мэтьюрина между капитаном Обри и самым важным гостем, чтобы совершенное незнание Джеком любых иностранных языков (кроме очень плохого французского) не мешало бы ходу трапезы.

– Я слышу звуки труб, – сказал Джек. И действительно, во время всех этих великолепных развлечений, хотя он ехал в карете, его сопровождали звуки барабанов и труб, которые до сих пор вызывали повсюду изрядный энтузиазм.

Гостей очень вежливо встретили в большом зале, и Джека усадили по правую руку от президента хунты Мигеля Карреры, а Стивен, который был меньше ростом и сидел на несколько более низком стуле, помещался между ними, чтобы переводить. Джек так и не приспособился к длиннейшим приемам пищи, характерным для испанцев, и аппетит у него пропал еще до того, как он почувствовал запах супа, но Стивен (который с детства привык к таким трапезам) восхищался его невозмутимостью, пока множество блюд медленно тянулись друг за другом. Время от времени он что-то говорил с помощью Стивена, обычно отвечая на вопросы о военных кораблях и о качествах молодых людей, собирающихся стать морскими офицерами, называя их превосходными и особенно нажимая на слово "excellentissimo"[65]. Стивен искренне восхищался его выдержкой и неизменной улыбкой, но с огорчением услышал, как после превосходного десерта с клубникой Джек тихонько пробормотал, что хочет передать президенту, что капитан Обри просит его об одолжении поговорить с ним, как только пир закончится.

– Разумеется, – ответил Каррера. – Сочту за честь. И, пожалуйста, передайте капитану, что я получил очень хорошие новости из Сантьяго: верховный лидер сообщил мне, что выделение поместья было единогласно утверждено. Передайте ему мои поздравления.

Стивен так и сделал, а Джек улыбнулся, поклонился и сказал, что искренне надеется передать верховному лидеру всю подобающую благодарность за этот подарок. Едва были произнесены эти слова, как капеллан епископа, а за ним и все остальные присутствующие поднялись, чтобы произнести молитву.

Подождав вместе со всеми, пока епископ и его приближенные уйдут, и поклонившись на прощание пожилому джентльмену, Каррера провел Джека и Стивена в восьмиугольную комнату с куполообразным потолком, где рядом с мавританскими диванами их ждали вполне христианский кофе и графин бренди.

– Я был так рад сообщить о пожалованном вам огромном поместье, – сказал Каррера, когда они сели. – Правда, это довольно удаленное место, и прежний владелец, роялист, совсем забросил его, но, поскольку река там совсем рядом, открываются прекрасные возможности для орошения. Кроме того, шесть тысяч акров – действительно солидная площадь.

Слушая бесстрастный перевод Стивена, Джек смотрел в землю. Это было довольно грубо, удивительно грубо для испанца. Этот человек явно был встревожен, что было легко объяснимо, поскольку земля, о которой шла речь, лежала в засушливой местности к югу от реки Био-Био, населенной, если так вообще можно было выразиться, индейцами-арауканами, самыми грозными и воинственными из всех племен, в то время как большая часть участка, о котором шла речь, была густо покрыта чилийской сосной, еще называемой араукарией.

– Полностью с вами согласен, – сказал Джек. – и, как я уже сказал, я уверен, что вы передадите все надлежащие выражения моей благодарности верховному лидеру. Но в настоящее время меня больше всего заботят мои люди. Как вам известно, им не заплатили. Значительная казна, захваченная в Вальдивии, так и не была распределена. А представители здешнего призового суда говорят, что в этом году никакого решения о стоимости "Эсмеральды" не будет принято. Нет, позвольте мне, пожалуйста, закончить, – сказал он, поднимая руку, и его холодная ярость, очевидно, произвела на Карреру столь же сильное впечатление, как и на Стивена. – С тех пор как я приехал в эту страну, – продолжал Джек. – меня направляли из министерства в секретариат, от высокопоставленных людей к влиятельным друзьям и обратно, а у моих матросов, несмотря на нашу победу, не было и шести пенсов в кармане на кружку пива. И я хочу вам сказать, сэр, что так не пойдет. Вы, человек с большим авторитетом в республике, отправляетесь в Сантьяго. Я хочу, чтобы вы сказали мистеру О'Хиггинсу и другим вашим коллегам, что так дело не пойдет. Я должен получить деньги, и моих офицеров и матросов может удовлетворить только очень солидная сумма. Они должны получить то, что заработали потом и кровью, и они должны получить это к концу месяца. Вы понимаете меня, сэр?

– Я вас понимаю, сэр, – ответил Каррера. – и позвольте мне сказать, что я очень сожалею о нынешнем положении дел. Завтра рано утром я отправлюсь в Сантьяго и там изложу этот вопрос тем, кто принимает решения. Но прежде чем я уеду, я окажу себе честь и отправлю письмо на ваш выдающийся и заслуженный корабль.

– Вы очень любезны, сэр, – сказал Джек и поднялся, опираясь на трость, – и мне остается только сердечно поблагодарить вас за это поистине великолепное угощение, – мне особенно понравился "рождественский пудинг", – добавил он с выражением ярости на лице. – и за ваше понимание. Наконец, позвольте мне попросить вас передать вашим коллегам, что конец этого месяца – мой счастливый или несчастливый день, и каким он будет, зависит от них, – С этими словами он протянул ему руку и попрощался.

– Клянусь Богом, вы сделали это в великолепном стиле, брат мой, – сказал Стивен, когда они сели в карету.

– Этот человек мне понравился, хоть он и политик, – ответил Джек. – И, кажется, он любит флот. На "Гладиаторе" служит его племянник, который прекрасно говорит по-английски и уже считает себя, – по крайней мере, наполовину, – моряком; и он не так уж далек от истины.

Письмо было доставлено той половине Джека, которая рано вставала, и оно прибыло на борт "Сюрприза" еще до того, как Джек выпил противную утреннюю микстуру, которую Киллик принес с завидной пунктуальностью ровно в четыре склянки и которую пришлось проглотить, прежде чем он смог вскрыть конверт.

– Пойди посмотри, нет ли поблизости доктора, – сказал Джек. – и если да, попроси его заглянуть, когда у него будет свободная минутка.

– Так он же на рыбном рынке, лобстеров выбирает. А, нет, вру. Вот же он, падает вниз по трапу и ругается по-иностранному.

Стивена отряхнули от пыли, привели в порядок, поправив парик, и провели в каюту.

– Доброе утро, Стивен. Не могли бы вы взглянуть на это?

– Благослови вас Бог, – сказал Стивен. – Конечно, могу. Дон Мигель целует вам руки, благодарит за то, что вы оказали честь его скромному угощению, и имеет счастье приложить два документа: один адресован главному казначею и требует, чтобы он передал пять тысяч песо любому офицеру, которого вы отправите, а другой – чиновнику, ведающему военно-морскими складами, с поручением выдать вам все, что может потребоваться. Он тысячу раз просит у вас прощения за столь краткое послание, но его лошадь, ужасно нетерпеливое животное, бьет копытами у двери, и два конюха едва могут ее удержать.

– Боже мой, как это любезно с его стороны! - воскликнул Джек. – Как только мы позавтракаем, давайте навестим дорогого казначея с парой вместительных сундучков, а затем посоветуемся с штурманом, нашим казначеем, боцманом, канониром и всеми, кто имеет отношение к запасам, чтобы выяснить, что нам нужно: я знаю, что буфет на редкость пуст, – Он довольно долго рассуждал о пустоте буфета, столь же отчаянной, сколь и его собственное возбуждение, но когда на мгновение умолк, Стивен сказал:

– Хотите, я вам кое-что расскажу?

– Разумеется. Возможно, это будет даже интереснее, чем рассказ о том, сколько новых швабр нам требуется.

– Так вот, слушайте. Я шел вдоль причала, где ремонтируют большой чилийский фрегат.

– "О'Хиггинс".

– Нет, сэр, позволю себе не согласиться, они его собираются переименовать в "Сан-Мартин".

– Что вы говорите! Вот уж на редкость неудачная идея, давать новое имя кораблю. И нам это тоже удачу вряд ли принесет. Политическая погода явно меняется. О'Хиггинс был нашим другом. А мое недолгое знакомство с Сан-Мартином большого удовольствия мне не доставило, и я сомневаюсь, что он сам от меня в восторге. Но мы мало что можем с этим поделать, разве что разнести все вокруг в пух и прах их же порохом и ядрами; а этого я делать не стал бы, поскольку у меня в городе все же есть несколько друзей. Нет. Я думаю, мы должны продолжить наши исследования. А если они станут проказничать, если они будут строить нам препоны или интриговать, черт бы их всех тогда побрал, я попрошу вас написать мне красивое заявление об отставке, и, помолясь о попутном западном ветре, мы отправимся домой. Но сначала, пока не истек этот месяц, я должен выполнить свое обещание и взять молодых людей, самых отборных из них, для гидрографической съемки архипелага Чонос, а до этого мы должны наполнить корабль припасами.

На следующий день, в четыре склянки на утренней вахте, в прекрасную погоду, когда так любимый Джеком западный бриз понимал рябь в гавани, канонир "Сюрприза", в ответ на кивок Сомерса, выстрелил из переднего орудия левого борта. Все те, кто стояли наготове, ожидая этого сигнала, немедленно отдали швартовы, взмыли на мачты и, пристально наблюдая за "Сюрпризом", повторяли его маневры с таким поразительным успехом, что вся эскадра из четырех шлюпов и одного фрегата уверенно пересекла гавань, следуя в идеально прямой колонне с равными интервалами между судами, и, под одобрительные возгласы и аплодисменты толпы, вышла в открытое море, где, снова следуя примеру "Сюрприза", флотилия направилась на юго-юго-запад, чтобы сгладить влияние умеренно сильного волнения и начинающегося прилива.

Согласно местному обычаю, на шлюпах было два капитана, первый и второй, и Джек по очереди приглашал их на шканцы в течение каждой дневной вахты, – или, если быть более точным, с четырех склянок утренней и до конца первой собачьей вахты, – чтобы показать им, как это делается в Королевском военно-морском флоте. Трое или четверо из них довольно бегло говорили по-английски, особенно юный Хосе Фернандес, племянник Карреры, прирожденный моряк, если таковые вообще бывают; но даже при этом знавшие только испанский офицеры были ужасным бременем для доктора Мэтьюрина, который, хотя и знал по-английски несколько морских терминов, таких как "правый борт" и "левый борт", понятия не имел, как сказать "трави таль-лопарь" на испанском или любом другом языке.

– Как жаль, что Джейкоб не с нами, – сказал Джек однажды, когда они были у Талькахуано.

– Вы ведь сами согласились оставить его Вальпараисо, на случай, если нужно будет передать некое сообщение, – отозвался Стивен.

– Вы совершенно правы, прошу прощения, брат мой. Мне просто захотелось пожаловаться. Это недостойно, признаю.

– Любезный капитан, давайте лучше выпьем с вами вина.

В юности Джек Обри служил под командованием двух строгих капитанов, удивительно жестких даже для тех суровых дней, и после его собственных занятий и учений бедные молодые люди становились бледными, изможденными и чуть ли не падали с ног. Но через несколько дней, хорошенько выспавшись и отъевшись, они снова набирались сил. Мичманы и младшие офицеры "Сюрприза" тоже гоняли их по мачтам с одной головокружительной высоты на другую. И хотя они уже прошли довольно серьезную военно-морскую подготовку, доктору Мэтьюрину приходилось лечить немало покрытых волдырями рук и обожженных тросами бедер. Однако во всем этом не было ничего похожего на суровую муштру, столь обычную на военном флоте, и если жизнерадостность и добродушие вообще могли сочетаться с постановкой фор-марселя при очень свежем ветре, эти дни в целом проходили в веселой и доброжелательной атмосфере. Сам Джек бывал не слишком любезен лишь в тех случаях, когда молодые чилийцы демонстрировали действительно глубокое невежество в навигации, в определении курса и местоположения корабля с помощью принципов геометрии и морской астрономии. Здесь ему очень помогали Дэниел и Хэнсон, и хотя постигать наблюдение Луны было гораздо сложнее, чем вязать шкотовые узлы, большинство молодых людей были убеждены в важности этой науки, а некоторые даже научились определять высоту солнца в полдень. Их приглашали, обычно по двое, пообедать в каюте или кают-компании; и хотя языковой барьер иногда вызывал определенные трудности, великолепные аппетиты компенсировали этот недостаток.

– Все же эти молодые люди – очень приятная компания, – сказал Джек Обри, когда они со Стивеном прогуливались по берегу у устья реки Льико. – и многие из них по-настоящему чувствуют ветер и море. Человек шесть из них точно станут настоящими моряками. Боже, какой глоток свежего воздуха, после всех этих скользких, ненадежных политиков.

– Не могу с вами не согласиться. Но скажите мне, Джек, что они делают с этим несчастным "Сюрпризом", что он весь скособочился посреди океана?

– Ну, раз уж здесь так тихо и мы так уютно можем стоять на якоре до начала прилива, Хардинг решил показать остальным, – кроме тех, кто греб в нашей шлюпке, – как очищать дно корабля в море. Видите ли, они наклонили корпус в одну сторону так сильно, как только смогли, и соскребают водоросли с днища там, до куда можно дотянуться...

Он продолжал объяснять, но вскоре заметил, что Стивен пристально смотрит на птицу, которая была уже довольно далеко.

– Прошу прощения, Джек, – сказал он. – но я почти уверен, что это был бекас. Видите?

– Конечно, нет. А если бы и видел, то ни за что не поверил бы. Помилуйте, бекас в Чили. Я скорее поверил бы в бобра на Лондонской фондовой бирже.

– И все же этот милый молодой человек, Хосе, чей дядя – отличный стрелок, сказал мне, что бекас – becasina, Gallinago gallinago, – такая же птица, как и у нас, и он одним из первых перелетных птиц здесь гнездится. Господи, я только что проклинал этот день и топал ногами от злости, потому что мы совершали это плавание, как и многие другие до него, в тот злосчастный промежуток, когда зимние перелетные птицы улетели, а весенние еще не прибыли. А теперь я полон надежд.

Возможно, он и был полон надежд, но много дней или даже недель спустя он сидел на серой гальке одного из бесчисленных, холодных, серых островов Чонос, угрюмо разглядывая в подзорную трубу не какую-то удивительную перелетную птицу, а обычного местного обитателя, черного кулика-сороку с белыми лапками, бродившего по воде в поисках пропитания. Чуть дальше виднелся еще один кулик, самка тусклой окраски, и ни одна из птиц не проявляла ни малейшего интереса к другой: было ясно, что у них сейчас не сезон размножения, что бы там ни думал тот бекас. Не то было время года, чтобы ожидать приятных сюрпризов, хотя сегодня было тридцатое число месяца, и завтрашний день должен был так или иначе решить судьбу Джека, причем любой исход не стал бы очевидно счастливым.

Вдалеке за самкой кулика показался бриг, огибающий одно из бесчисленных скалистых возвышений, которые капитан Обри и его ученики с бесконечной тщательностью обследовали в то утро. Сейчас они изучали другую скалу, немного южнее, вне поля зрения Стивена, но в пределах видимости брига, который теперь увеличивал свою и так значительную скорость, поднимая все больше парусов. Стивену этот зеленый бриг был знаком: его использовал в качестве прогулочной яхты один из друзей Джейкоба, богатый и дружелюбный чилийский торговец драгоценностями, живший в Вальпараисо.

Он навел на судно подзорную трубу и действительно увидел Джейкоба, который смотрел на него через свою трубу и подавал какие-то знаки. И чему он там радуется? Что бы ни пытался сообщить Джейкоб, он очень скоро пропал из виду, когда бриг обогнул еще один огромный, обветренный морем утес, направляясь к "Сюрпризу", а внимание Стивена привлекло величественное зрелище – два черношейных лебедя, летевших на юг так низко над водой, что он услышал ритмичное хлопанье их крыльев.

– Не могу же я здесь сидеть и пялиться на этих унылых куликов, – сказал Мэтьюрин вслух. – Но что еще остается?

Ничего другого и не оставалось, и он наблюдал, как с севера на юг пролетели три поморника и эта отвратительная пожирательница падали, каранча. Висевшие у Стивена на шее и завернутые в два мешочка из вощеного шелка маленькие и очень красивые часы с репетиром, пробив две четверти часа, пробили бы и третью, если бы он не заметил ялик с фрегата, быстро идущий навстречу ветру. Он вскочил, замахал руками и закричал, распугав куликов и опасаясь, как бы ему опять не остаться на необитаемом острове.

Он поднялся на борт корабля с обычным изяществом, и его приветствовал доктор Джейкоб, на чьем лице его опытный глаз мог прочесть, что "МЫ ПОЛУЧИЛИ ЗАШИФРОВАННЫЙ ПРИКАЗ". Джейкоб отвел Стивена вниз, в одну из самых укромных частей корабля, и вполголоса сказал:

– Хайме принес это сразу после того, как прибыл правительственный курьер из Сантьяго.

Хотя Джейкоб пока не расшифровал сообщение полностью, в нем была одна важная часть, которую, по его мнению, – возможно, и ошибочному, – следовало немедленно передать заинтересованному лицу. По тому, как он дернул головой и посмотрел вверх, Стивен понял, что он говорит о Джеке, и это стало еще более очевидным, когда Джейкоб рассказал о той радости, которую испытал, когда бриг обогнал тяжелый военный шлюп, который вышел из Вальпараисо, прежде чем он смог найти владельца брига.

– У вас есть оригинал и текст расшифровки? – спросил Стивен.

– Да, оригинал, но расшифровал я пока немного. Давайте я покажу, насколько продвинулся, прежде чем поспешить к вам.

Стивен поднес его черновик к орудийному порту и сказал:

– Конечно, вы были совершенно правы, дорогой Амос. Мы сейчас же должны ему сообщить.

– Нет. Вы – его самый близкий друг. Вот моя копия ключа "Д2", есть несколько сложных комбинаций, с которыми я не стал возиться, но суть ясна, и мы можем разобраться с ними позже.

Стивен кивнул, с чувством пожал ему руку, сунул бумаги в карман и быстро вышел. Почти столкнувшись с секретарем капитана, он сказал:

– Мистер Адамс, пожалуйста, окажите мне услугу. Я хотел бы поговорить с капитаном наедине и буду ждать его в каюте. Услышав столь необычную просьбу, Адамс удивленно уставился на него, но, увидев, что Стивен говорит серьезно, сказал: "Хорошо, сэр" и поспешил на палубу.

Стивен смотрел в среднее кормовое окно, когда вошел капитан, выглядевший удивленным и немного обеспокоенным.

– Джек, – начал Стивен. – мы получили официальную депешу. Мы пока расшифровали не весь текст, но в начале указано ваше имя и корабль, и, с вашего позволения, я прочту вам то, что уже было дешифровано, и попытаюсь разобрать остальное по ходу дела, – письмо помялось в дороге, и я могу упустить некоторые слова. Но суть вот в чем:"Немедленно после получения настоящего приказа вам надлежит отправиться в устье Ривер-Плейт и там присоединиться к южноафриканской эскадре. Вам следует взойти на борт "Непримиримого", поднять свой синий вымпел на бизань-мачте и принять командование эскадрой синего флага".

Джек сел, закрыв лицо руками. Он был поражен до глубины души, но через мгновение все же сказал:

– Прочтите это еще раз, Стивен, хорошо?

Стивен прочел, и Джек сказал:

– Боже милостивый, Стивен, как же я рад, что именно вы сообщили мне об этом. Софи будет так счастлива. Господи, я уже думал, что никогда не подниму адмиральский вымпел.

– И есть еще кое-что. Очень сердечные поздравления от герцога Кларенса по поводу победы в Кальяо, личное письмо Горацио Хэнсону и просьба как можно скорее отправить его домой для сдачи экзамена на звание лейтенанта. И огромное количество политических соображений сэра Джозефа, которые еще предстоит расшифровать... Могу я тоже поздравить вас, дорогой мой адмирал?

Он обнял Джека, который воспринял это совершенно естественно, хотя все еще находился в некотором замешательстве, но затем сказал:

– Все это великолепно, брат мой, и я рад, что они нами довольны. Но я же ведь связан по рукам и ногам. У меня договор с чилийским правительством, и я не могу его нарушить.

В этот момент чилийское правительство в лице Карреры уже поднималось на борт "Сюрприза" с тяжелого шлюпа, неся с собой письмо. Хардинг принял его должным образом, и, получив разрешение, провел в каюту, где Джек предложил ему немного хереса и попросил подождать, пока он прочтет письмо.

– Я очень сожалею о его содержании, – сказал Каррера. – Мне очень жаль и очень стыдно, но люди в Сантьяго просят еще три месяца, а затем все долги будут выплачены.

– Мне неприятно вам об этом говорить, – ответил Джек. – но вы помните, о чем мы договаривались. Я вынужден просить вас взять ваших молодых людей, таких способных и многообещающих офицеров, на борт шлюпа, поскольку я должен следовать в другом направлении. Но, прошу вас, примите уверения в моем личном уважении к вам и мои наилучшие пожелания чилийскому военно-морскому флоту в будущем.

Переход на другое судно занял значительное время, и это были очень веселые, добродушные проводы, после чего корабли разошлись, обмениваясь прощальными криками. Последний раз взмахнув рукой, Джек взглянул вверх, – по-прежнему дул приятный западный ветер, – а затем огляделся вокруг: на палубе царили чистота и порядок, матросы все были на своих местах и сияли от удовольствия. Повернувшись к штурману, он сказал:

– Мистер Хэнсон, будьте любезны, проложите курс на мыс Пилар и Магелланов пролив.