Сихиртя с мёртвого судна

Глава 1. Оледеневшая кочмара

– Матерь божья! – Савва, перекинув ногу через покосившийся борт, замер, словно бы не решаясь спрыгнуть на палубу.

Его рука смахнула снежок с побочины[1], и тот заискрил в воздухе мелкой морозной пылью.

Яков Осипович Бекетов, кормщик[2] стоящей на якоре на окраине небольшого залива ладьи[3], стряхнул с головы снег и накинул на голову капюшон малицы[4] из тюленьей кожи4.

Савва, все так же не решаясь ступить внутрь, несколько раз истово перекрестился.

– Упокой, Господь, души рабов твоих! – донесся его сдавленный голос.

Бекетов взглянул на стоявшего рядом старого охотника-самоеда[5]. Тот понимающе покачал головой. Ещё не увидев того, что открылось глазам самого молодого из их маленькой группы, он знал ответ.

Савва спрыгнул на палубу, и его стало не видно снизу.

Бекетов вздохнул. Он догадывался, что они подоспели на место чужой трагедии слишком поздно. Скорее всего, судно, лежащее набекрень между почти сросшихся между собой льдин совсем рядом с берегом, давно пусто и необитаемо.

На что он надеялся, когда, уже готовясь к отплытию на материк, приказал отправиться на обыск потерпевшей крушение кочмары[6]? На то, что воды близ Новой Земли[7] в середине сентября менее суровы, чем в любое другое время года? И это когда по всем признакам уже давно должен лечь снег? Может, поверил, что трагедия произошла совсем недавно и кто-то выжил?

Его надежды могли оправдаться. Кочмара – хорошее судно, которое бороздит неласковые волны Северного Морского пути. Её корпус специально сделан в форме яйца, чтобы его не сжимало дрейфующими льдинами, а выдавливало на их поверхность. Даже голландцы и норвежцы признавали мудрость поморских корабелов, что создавали свои суда, сполна изведав суровые нравы местных вод.

Кочмара, обледеневшая на ветру в последний шторм, выглядела безжизненной. Её единственная мачта была сломлена, а на палубе не видно было ни души…

– Поднимайтесь! – Савва перегнулся через борт, чтобы подать руку следующему, кто попытается забраться.

Бекетов кивнул самоеду. Старый охотник был легче, поэтому ему с Саввой проще было втащить на борт могучую фигуру кормчего.

– Илко, я тебя подсажу, а вы уж меня вдвоём подтяните, – сказал он.

– Как скажешь, Яков Осипович.

В команде ладьи было принято кликать друг друга по прозвищам да именам, но Бекетова звали почтительно, по имени-отчеству. Возможно, потому что смотрелся он великаном, и был на голову выше остальных. Ещё Яков Осипович был человеком учёным, закончил кемскую школу шкиперов, а потому авторитет его был даже выше, чем у владельца ладьи, артельного старосты Кречета. Тот был против схода на берег, считая за дурную примету соваться в навью[8] кочмару.

С третьей попытки Якова Осиповича втянули на борт. Палуба была покрыта тоненьким слоем заиндевелого инея. Под ним оказался голимый лёд.

Кормчий, не ожидавший этого, поскользнулся, упал на колени и громко чертыхнулся. Когда он поднял глаза, увидел перед собой чьи-то припорошенные снежком бахилы[9]. Подняв голову, Бекетов почти уткнулся взглядом в лицо сидевшего перед ним незнакомого человека, чьи борода, брови и ярко-розовое, почти красное лицо были покрыты сосульками. Пустые, замёрзшие глаза смотрели прямо на непрошенного гостя.

Яков Осипович замер, чувствуя, как где-то внутри, по мышцам растекается холодом смерти суеверный ужас, от которого даже тронутые сединой волосы зашевелились. Слишком неожиданным оказалось увидеть рядом покойника.

Замерзший сидел, скрючившись, у самого борта. Его малица была покрыта равномерным слоем льда и инея, и примёрзла к обшивке.

– Ох ты ж! Чур меня! – выдохнул кормчий.

Облачко морозного пара отлетело из его рта в сторону красного лица мертвеца.

Бекетов быстро отпрянул, резко поднялся, отряхнулся, окинув взглядом палубу кочмары.

…Их было трое… Это были полностью оледеневшие фигуры. Судя по одежде, да по бородатым лицам – это были русские промышленники[10]. Каждый был обвязан верёвкой за пояс, а концом её была обмотана мачта. Необходимая предосторожность в шторм, чтобы людей не смывало за борт во время качки. Те, кто пренебрегал этой простой мерой безопасности, часто заканчивали жизнь в тёмных, холодных волнах.

Видимо, эти трое боролись до конца, но их убили промокшая насквозь одежда, ледяной ветер и шторм. Больше на палубе не было никого.

– Батюшка-Море взяло своё, – Савва, почёсывая куцую, жидкую бородёнку на молодом лице, тихо подошёл к Бекетову и встал за его спиной.

Яков Осипович, словно очнувшись от жуткого зрелища, перекрестился, глядя в светлое небо.

– Никола Морской за них заступится перед Богом.

Савва тоже осенил себя крестным знамением. Старый Илко, хоть и был крещёным, так и остался стоять, из-под прищуренных раскосых глаз глядя на заледеневшие фигуры.

Было тихо, если не считать шума ветра и шелеста успокоившегося после бури моря. Оно ударялось о льдины, от этого они слегка поскрипывали. Эти звуки вызывали тоскливое, безнадёжное чувство бессилия перед стихией и трагедией, которая, должно быть, произошла совсем недавно. Может быть, это было даже вчера, когда господствовал северный ветер.

Ладья Кречета пережила тот шторм в уютной бухте. Как только море успокоилось, и задул поветерь[11], решено было сниматься, чтобы наступающие холода не заставили зимовать на Новой Земле. Итак задержались из-за штормов почти до зимы. Она на Севере в сентябре и наступает.

– Яков Осипович… Идёмте отсюда. Некому тут помогать. – Савва мотнул головой в сторону берега, стараясь не смотреть на оледеневшие тела. – Если трюм и богат добычей, грех у нави[12] отбирать… сами знаете… Батюшка-Море не простит.

Бекетов кивнул. Ему самому не хотелось находиться на мёртвом судне. Он был не робкого десятка, но одного взгляда опытного морехода хватило, чтобы понять: смерть первой ступила на палубу отважного кочмары. Искать живых – бессмысленно.

– Погоди… Товар не тронем. Лоцию же забрать надо, – сказал он сурово и припомнил известную поговорку: – И опосля нас помор[13] на промысел пойдёт, как же след для него после себя не оставить?

Савва согласно кивнул. Поморские лоции – это святое. Издавна мореходы сурового Севера подробно описывали в них опасные места, безопасные подходы к укромным бухтам, где можно было спрятаться от волн и бушующих ветров. Там же были данные о приливах и отливах, о скорости морских течений, и судоходности рек в период паводка и засухи.

Такие записи помор дома за божницей хранит, а на судне кормчий, спать ложась, под подушку их кладёт. Эти книги из поколения в поколение передаются, как самое ценное наследие.

Дурной приметой было брать из трюмов рыбу, нерпу и моржовую кость, которую добыли погибшие промышленники. Батюшка-Море, забрав их с собой, имел право и на их добычу. Взять лоцию, молитвенник и иконки, коли на судне они были, не возбранялось всякому доброму христианину.

– Вы на нос загляните. Может, там, у печи, кто-то живой ещё есть. Да в трюме проверьте… Я в казёнку[14] загляну.

Кочмара – судно небольшое, но имеющее свои отсеки. На носу выкладывали печь, там готовили, и там же располагался кубрик. В средней части, в трюме, перевозили товары, рыбу, птицу, нерпу, моржовую кость. На корме располагалась каюта кормчего.

Туда Яков Осипович и направился, предоставив спутникам право обследовать нос и трюм. Вход оказался заперт, как этого и следовало ожидать. В шторм закрывали всё, что можно, чтобы вода не попадала во внутренние помещения. Ко всему прочему низ у двери оледенел. Чертыхнувшись второй раз, Бекетов достал поясной нож, и стал отбивать наледь от порога.

Он работал, чувствуя спиной неприятное ощущение сверлящего взгляда закоченевшего трупа.

– Нет там живых, – Илко поднялся из трюма и подошёл к Бекетову. – Не доброе тут место… Уходить надо…

– Подсоби-ка мне с дверью, – не слушая его, приказал Бекетов. – Лоцию возьму, иконки поищу. Креста на берегу не оставить, так глядень[15] из камней сложим под скалами, куда вода в прилив не достанет. Иконку меж камней оставим за помин души рабов Божьих… Вот и будет им часовенка…

Илко подошёл к нему. Порывом налетевшего ветра сбило ему капюшон на спину.

– Сменный ветер… – сказал самоед. – От берега он… плохо это… Сейчас тут край лохты[16] зарупасило[17], а может и всё зарупасить.

– Про ветер сам понимаю… Ничего… Мы сейчас быстро управимся. Да и не оторвёт льдины так быстро. Тут наторосило хорошо, да морозцем крепким прихватило. Я больше за ладью беспокоюсь… Не шибко удачно мы встали. Как бы её с якоря не сорвало.

Оба взглянули на дальнюю точку своего парусного судна. Оно стояло на чистой воде, где вообще никакого льда не было. Он собрался лишь в одном месте лохты, сжав суровыми объятиями заиндевевшую кочмару.

Бекетов поднялся и резко потянул дверь на себя. Самоед не шевелился, глядя в небо.

– Туча идёт, – узкие глаза старика стали совсем тонкими полосками, когда он взглянул на выползающую из-за скал свинцово-синюю громаду облака. – Низко она… Буря будет.

Бекетов заглянул внутрь казёнки.

Так повелось, что на малых судах часто кормчие были главными лицами, выполняя функцию капитанов и командуя артелью. Настоящие владельцы судов, в частности купцы, оставались на берегу, сдавая свои суда промышленникам в аренду. Следовало забрать все имеющиеся на борту бумаги, чтобы позже предоставить их в Архангельское адмиралтейство.

Оставив двери открытыми, чтобы дневной свет проникал в помещение, Бекетов бегло осмотрел нехитрое убранство казёнки. Оно было простым: кровать с наваленными на неё шкурами, что использовались вместо одеял, рундук[18], да письменный стол. В его ящике лежала старая лоция, пара каких-то писем, да кошель с тремя рублями с полтиной.

Яков Осипович сначала положил кошелёк на место, но потом не удержался и потянул его в карман.

– Вы уж не обессудьте… Деньги вам не к чему, а я вам, мужички, на те деньги лучше панихиду закажу, – пробормотал Яков Осипович неизвестно кому.

Тут ему показалось, что в темноте что-то шевельнулось…

Он резко обернулся, но никого не увидел.

– Илко, ты, что ли шумишь? – спросил он в двери, зная, что самоед остался снаружи.

Не дожидаясь ответа, Бекетов, сунув бумаги за пазуху и крепко подтянув пояс, чтобы они не выпали, подошёл к красному углу, где висела икона Николы Морского[19] – самого почитаемого среди мореходов святого. Сняв её и спрятав на груди, Яков Осипович вышел наружу.

– Уходим, – сказал он, взглянув на край тучи, выползающий из-за скал.

Резкий порыв ветра заставил его отвернуть лицо в сторону ладьи, что ожидала их у другой оконечности мыса.

– Матерь божья! Только бури нам не хватало, – крикнул Савва, который уже маячил у борта, готовясь покинуть кочмару.

– Тихо! – Бекетов сделал знак рукой и остановился, с удивлением прислушиваясь.

– Ты что, Яков Осипович?

– Показалось… будто плачет кто… Тоненько так… – кормчий, откинул капюшон и недоумённо обернулся.

Все трое замерли, словно бы среди завывания ветра и шума волн можно было различить в этом навьем царстве какой-то живой, посторонний голос.

– Нет тут никого. Я и на носу смотрел, и в трюм спускался, – сказал Савва недоумённо.

Бекетов обернулся. Тут, и правда, живых не было. Только скрючившийся у борта труп смотрел на них пустыми заледеневшими глазами.

– Яков Осипович, уходим, – жалобно протянул молодой. – Нам ещё до берега добраться надо, а оттуда на лодке – до ладьи… – он первым, зацепив верёвку за багор, спустился вниз, на льдину. Прыгать он опасался, чтобы сбитые затором и недавним морозом льдины не разошлись под его ногами.

Бекетов сделал шаг в сторону борта снова замер.

Да что же это за звук, такой, что сердце рвёт? Не птица же кричит… Да и какие сейчас птицы, если на дворе – самый канун праздника Воздвижения[20], когда считается, что на зиму поворот пошёл. Все крылатые уже в тёплые края улетели… Зима вот вот землю, как саваном укроет до далёкой весны.

Бекетов обернулся в сторону казёнки, откуда отчетливо слышались сквозь все посторонние шумы чьи-то всхлипывания. От этого звука мороз шёл по коже.

Откуда тут этот тоненький, жалобный, но такой настоящий плач?

– Яков Осипович! Буря идёт! Уходить надо! – Савва нетерпеливо замахал руками.

Илко тоже прислушался. Он сделал несколько шагов в сторону каюты кормчего, словно бы тоже чего-то услышал.

Тишина…

Ветер воет, да море сильнее шумит, разбиваясь о льдины затора.

В эти звуки внезапно ворвалось сплетённое из непонятных слов причитание с ноющими всхлипами.

Бекетов и Илко переглянулись. Не послышалось ли им обоим? Старик-самоед поднял руку, указывая пальцем на дверь в казёнки. Звуки шли оттуда.

Яков Осипович, пытаясь сдержать суеверный ужас, взглянул туда, куда указывал самоед.

С их места была видна лишь часть кровати с наваленными на неё шкурами. Кажется, в том углу и было неясное шевеление.

– Ох ты ж! Там же… никого, – Бекетов готов был поклясться, что в каюте, когда он в неё заходил, было пусто. – Спрятаться негде… Может, это ветер… или… собака?

– Уходить надо, – быстро сказал Илко, откинув назад седые волосы, заплетённые в две косы. – Недобро тут…

Он направился к борту.

– Яков Осипович! – донёсся нетерпеливый голос Саввы – Мы идём? Ветер крепчает… Что же вы!

Бекетов, как завороженный, смотрел внутрь казёнки. Он ясно видел шевелящиеся шкуры, и точно понимал, что это не ветер приводит их в движение.

Его взгляд скользнул по телам замерзших людей. Может, зря он дважды чертыхнулся тут, на палубе? Нельзя при нави поминать нечистого.

Бекетов был не робкого десятка, но нутром чувствовал, как цепкий, липкий страх морозными иголочками покалывает откуда-то изнутри.

Яков Осипович медленно сосчитал про себя до трех и резко шагнул внутрь каюты.

Шкуры шевелились.

Там, под ними, что-то было… Оттуда, изнутри, донесся не то всхлип, не то тоненький плач.

Кормчий взял за край кусок меха и потянул его на себя.

[1] Побочина – (помор.) боковая обшивка судна.

[2] Кормщик – капитан или рулевой поморского промыслового судна.

[3] Ладья – поморское трехмачтовое парусно-гребное судно.

[4] Малица – мужская верхняя одежда народов Крайнего Севера, сшитая из телячьих шкур мехом внутрь. Для промышленников шилась из тюленьей кожи

[5] Самоед – общее название коренных малочисленных народов Севера: ненцев, энцев, нганасан, селькупов.

[6] Кочмара – (помор.) Она же – коч. Русское морское парусно-гребное судно поморских и сибирских промышленников

[7] Новая Земля – архипелаг в Северном Ледовитом океане между Баренцевым и Карским морями

[8] Навья – (помор.) относящаяся к мёртвому.

[9] Бахилы – (помор.) Мягкие высокие (выше колен) чулки из непромокаемой ткани или кожи, сшитые швами вовнутрь. Надевались поверх обуви, чтобы уберечь её от снега и воды.

[10] Промышленник – (помор.) промысловик.

[11] Поветерь – (помор.) попутный ветер.

[12] Навь – (помор.) – мертвец.

[13] Помор – самобытная малочисленная этнографическая группа русского народа на побережье Белого и Баренцева морей.

[14] Казёнка – (помор.) каюта хозяина или кормчего на судне

[15] Глядень – (помор.) пирамидка из камней. Оставалась как знаковое место, в том числе и там, где происходили кораблекрушения.

[16] Лохта – (помор.) небольшой залив.

[17] Зарупасить – (помор.) загромоздить льдом, наторосить.

[18] Рундук – большой ларь, устанавливаемый во внутренних помещениях корабля, который используется для хранения личных вещей, используемый, как сиденье.

[19] Никола Морской – Николай Чудотворец

[20] Имеется ввиду день Воздвижение Креста Господнего – 14 сентября по старому стилю.

Дорогие читатели! Мне будет приятно, если вы поддержите меня лайками и комментариями.

Не забывайте подписываться на мой профиль!

Глава 2. Живая находка

Шкура сползла на пол, за ней – вторая, и на Бекетова из-под отороченной песцовым мехом шапки уставилось зарёванное, грязное детское личико. От яркого света, хлынувшего в глаза, малыш зажмурился, но мокрые реснички снова быстро распахнулись. Увидев человека, дитя надрывно заревело. От детского пронзительного и жалобного плача сердце сжималось.

Некоторое время Яков Осипович оторопело смотрел на ребёнка, словно не понимая, откуда он взялся здесь, так далеко от любого человеческого жилья. Это было настолько немыслимо, настолько нелепо, что некоторое время Бекетов стоял в оцепенении. Наличие живого, беспомощного существа на мертвой кочмаре заставило испытать самое настоящее потрясение. Оно было сильнее, чем даже холод страха на этом погибшем судне.

Малышу на вид было годика три. Одет он был, как и все дети северных народов, в меховую парку[1] почти до щиколоток. Из-под подола выглядывали меховые сапожки.

– Ох ты ж! – пробормотал Бекетов, склоняясь над кроватью.

Ребенок всхлипнул, снова заревел и потянул к незнакомому дяде руки.

Чья-то тень перегородила проход. Яков Осипович вздрогнул, обернулся.

В казёнку вошёл Илко и с удивлением воззрился на единственного живого обитателя судна.

– Пожалел дитя Никола Морской, – произнёс Бекетов, беря малыша на руки.

Илко подошёл к нему, внимательно вглядываясь в детское личико. Неожиданно он резко отпрянул, словно бы испугавшись чего-то.

– Сихиртя! Сихиртя! – тревожно произнёс он, указывая пальцем на ребёнка.

Слово было незнакомым для Якова Осиповича, поэтому он бросил недоумённый взгляд на самоеда.

– Ты про что?

– Сихиртя! Брось! Брось! Оставь здесь! – быстро, тревожно заговорил старик, тыкая пальцем в малыша.

– Ты в своём уме, Илко? Что я, нехристь какой, дитя бросать? – Бекетов подтянул шкуры и замотал малыша в них, как в одеяла.

Ребёнок жадно обнял его за шею, словно бы в пришедшем взрослом было его единственное спасение. Он спрятал мокрое лицо в ворсе капюшона, тихо, беспомощно всхлипывая.

– Брось! – почти взвизгнул самоед. – Беда придёт! Сихиртя беду принесёт! Несчастье и смерть всякому, кто сихиртя хоть раз увидит!

Истеричный тон самоеда отрезвил Якова Осиповича, заставил сбросить оцепенение. Он прижал к груди малыша и сказал с расстановкой:

– Все под Богом ходим, Илко… Каждый из нас рано или поздно умрёт… Ты мне пальцем не тычь… Дитё малое я в обиду не дам! Итак настрадалось.

Он первый вышел наружу. Савва, всё еще сидевший на борту, с удивлением взглянул на них:

– Матерь божья! – только и выдохнул он. – Откуда у вас… это?

– Они вот знали, да нам не скажут – Бекетов кивнул на оледеневшие трупы. Может, в бумагах прочтём после… А пока уходить надо… Неровен час, буря застанет…

Илко подскочил к нему, перегородил дорогу, снова заговорил быстро, тыча узловатым пальцем в палубу:

– Яков Осипович! Оставь сихиртя здесь! Она беду принесла!

– Она? – Бекетов опустил взгляд на ребёнка. – Так это что… девчоночка?

Илко кивнул, неприветливо зыркая глазами.

– Ох ты ж!

Малышка подняла вверх личико, и кормчий с удивлением заметил, какие пронзительно-светлые, словно бы небо в туманной дымке, у неё глазёнки.

Это был не самоедский ребёнок. Те рождаются круглолицые, узкоглазые… Тут цвет кожи было не разобрать, словно бы ребёнок никогда не умывался. Зато черты лица – как у всякого белого человека, а нос – курносой пуговкой. Из под бахромы капюшона, сделанной из тонкой оленьей кожи, выбивались светлые, курчавые прядки волос…

– Спускаемся, – приказал Бекетов самоеду. – Савва, примешь ребёнка… Да смотри, аккуратно, не урони…

– Нельзя брать сихиртя! К беде! – бурчал Илко, недобрым взглядом наблюдая за тем, как Бекетов передает молодому промышленнику малышку.

Когда все оказались на льду, тронулись осторожно обратно, стараясь внимательно смотреть под ноги. Льдины, что сбились в огромный остров у оконечности лахты, скрепило недавним морозцем, но это был ещё ненадёжный покров. В любой момент поверхность под ногами могла разверзнуться, и маленькая команда могла уйти под воду. Поэтому шли, скрепленные верёвкой, отдельно друг от друга, внимательно глядя под ноги.

Они бы не рискнули обследовать кочмару, не будь та в непосредственной близости от берега. И всё же все понимали, что хоть до берега не более пяти саженей, и лёд, казалось бы скрепило последним морозом в монолит, в под ним — студёные воды.

Первым двигался Илко, как самый лёгкий. Он разведывал дорогу. За ним с ребёнком на руках шел Бекетов. Замыкал процессию Савва.

– Тут осторожнее надо… Лёд битый, мелкий. – Илко сделал предостерегающий знак рукой, чтобы остальные остановились. – Тебя, Яков Осипович, не выдержит… Тяжелый ты… Давай девку мне… Подержу… Сам ступай по той большой льдине, да на края не становись…

Бекетов глянул на берег. До него оставалось всего ничего, но место, через которое надо было пройти, было слишком коварным. Кое-где ледок был тонок, и под ним по темным пятнам можно было различить воду.

Он попытался отцепить от шеи крохотные ручонки, но девочка, испуганно взглянув на самоеда, неожиданно громко заревела.

С трудом Яков Осипович оторвал её от своей шеи, передав на руки старого охотника. Малышка вопила отчаянно, будто её режут, и пытаясь ударить старика кулачками по лицу…

– Ох, разбушевалась девка… Погоди, Илко… Мы, кажись, не так шли… Там надежная тропа была… А ты к полынье вывел… Левее надо, – пробормотал Бекетов, с сомнением глядя на льдины впереди.

Он, внимательно осматривал их, надеясь увидеть свои прошлые следы.

– Ты что делаешь?! – услышал он позади резкий окрик Саввы.

Чуть не поскользнувшись, Яков Осипович обернулся и заметил, что Илко пробирается ближе к полынье в намерении скинуть в неё ребёнка.

Кормщик в одном прыжке рванул обратно, чувствуя, как где-то под ногами хрустит ненадёжный лёд.

– Что же ты делаешь, поганец!

Малышка визжала, пытаясь вцепиться ручонками в ворот охотника. Казалось, она понимает, что тот задумал сделать.

В пару скачков Бекетов добежал до Илко, вырывая у него из рук девочку.

– Она принесёт смерть! – Илко, как безумный, вцепился в парку ребёнка, пытаясь вырвать её из рук Бекетова и сбросить в полынью.

Яков Осипович был сильнее. Он подхватил дитя под мышку, как кулёк, а второй рукой наотмашь ударил в ухо самоеда. Тот не удержался, отъехал к самому краю льдины.

Илко, казалось, обезумел. Он тыкал пальцем в малышку и повторял:

– Сихиртя нельзя никому видеть! От этого беда и смерть будет.

Льдина, на которой он стоял не выдержала перекоса и, встав на торец, сбросила старого охотника в воду.

Бекетов с Саввой и охнуть не успели, как темная вода сомкнулась над головой Илко. Льдина с грохотом обрушилась обратно в горизонтальное положение, и прихлопнула то самое место, где только что находился самоед. Только кончик веревки остался торчать между льдин…

– Ложись! – заорал Савва Бекетову, чтобы того не постигла та же участь.

Яков Осипович знал, что по ненадежному льду лучше ползти. Он, обернулся… Надо было что-то делать, как-то вытаскивать охотника. Глядя, как прочно легла льдина на место, Бекетов понимал: бесполезно. Он попытался подтянуть верёвку за собой, но это было глупое, бессмысленное действие. Льдина раз и навсегда закупорила для Илко возможность выплыть.

От отчаяния, от бессилия что-либо изменить, Бекетов застонал. Он тихо полз в сторону Саввы, подтаскивая за собой ребёнка.

– Ох, ты ж! Как глупо! Илко, как глупо, – бормотал Яков Осипович.

Уже на сидя на берегу, они с Саввой долго молча смотрели на то место, где произошла стремительная трагедия.

– Заступись, Никола Морской, за раба Божьего… Он хоть и остался нехристью в душе, но хороший промышленник был… – наконец сказал Яков Осипович.

Туча к тому времени накрыла половину небосклона, а ветер ещё больше усилился. Море покрывалось пенными бурунами.

Закапали первые тяжелые капли.

– Подъём. Нам надо до лодки успеть! – скомандовал Бекетов.

Им предстояло пройти до свободной воды почти целую версту.

– Бежать надо, – волновался Савва. – Штормить начнёт, в лодку тогда не сядем…

– Погоди ты… Дай-ка флягу с водой, мне сухарик размочить надо, – сурово сказал Бекетов. – Дитё голодное!

– Да так дайте, пусть грызёт! – отмахнулся Савва, но флягу с пояса отцепил.

– Подавится с голодухи, – со знанием дела произнёс Яков Осипович. – Сколько же пигалица эта не ела? Шторм-то отбушевал день назад. А то время, что кочмару по волнам носило, нам не ведомо. Сам знаешь, что на море последние полмесяца творилось!

Он присел на корточки, усадив малышку на колено, и первым делом дал ей попить. Та жадно прильнула губами к горлышку, поперхнулась, закашлялась до слёз…

– Торопиться надо, Яков Осипович! – ныл Савва, глядя на то, как по-отцовски терпеливо кормчий даёт ребёнку напиться.

Бекетов, не обращая внимания на него, со знанием дела размачивал в ладошке сухарь. Тот был калёный до каменного состояния. Именно так, двойной просушкой в печи готовили хлеб мореходы. Только так черви в нём не заводились.

– Ты, Савва, бегом к лодке… Готовь её. Мне с дитём быстро не угнаться за тобой. Коли волна позволит до ладьи добраться, выйдем в море, а ежели совсем высокой будет, что ходу не станет, под лодкой переждём непогоду… Чай крыша над головой у нас будет…

– А ладья? Ветер-то сами видите, от берега…

– Там — Кречет. Он сам понимают, что к чему… Не дело судну тут стоять… Ежели не успеют нас забрать, уйдут обратно, туда, в лохту, где мы сруб поставили. А что? Сам знаешь, мы тут чуть на зимовье не остались. У нас места укромные, не то, что с этой стороны… Беги давай! Я же поспешать не могу… Сам видишь, какая у меня теперь ноша…

– Не к добру это, – нахмурился Савва, косясь на девочку. – Илко, царствия ему Небесного, говорил, что сихиртя беду приносит… И вот… – парень бросил взгляд на ледяной затор, что тянулся от оконечности мыса, распространившись почти на всю лохту.

– Не слышал ничего о сихиртя, хоть и не первый год в этих краях хожу на промысел. А по мне, так Море-батюшка самоеда взяло, за то, что злобу затаил на девчоночку. Не таил бы – беды бы не было… Сам знаешь, море само суд над человеком выносит… Ну да ладно, о покойнике, сам знаешь, либо хорошо, либо… Э-эх, – он вздохнул. – Беги уж… Дождь скоро совсем сильный пойдет…

[1] Парка – просторный вид верхней одежды с капюшоном у северных народов

***

Дорогие читатели! Мне будет приятно, если вы поддержите меня лайками и комментариями.

Не забывайте подписываться на мой профиль!

Глава 3. Таинственные следы

Савва, приподняв край лодки, выглянул наружу:

– Матерь божья!

Куда ни глянь, всё было покрыто ровным слоем недавно выпавшего снега. Тот все ещё шёл, поэтому слегка пуржило. Было не то, чтобы холодно, но из-за ветра – неуютно почти до жути.

Пока они втроем спали, укрывшись от непогоды под лодкой, дождь перешёл в снег, и теперь, куда ни глянь, всюду расстилалась белёсая поверхность, которую черными и серыми штрихами разбавляли мрачные скалы и неласковое море. Иногда по берегу и дальше в тундру сквозь белый покров пробивались красные листики толокнянки. Из-за неё равнина казалась укутанной погребальным саваном с разбрызганными по нему кровавыми пятнами.

Худшие опасения подтвердились. Ледяной затор, что нанесло к берегам после последнего шторма, теперь переместился по всей лохте.

Ладьи не было… Кречет, судя по всему, сообразил, что оставаться опасно, и увел ее в укромное место — туда, где стояла собранная промышленниками изба из привезённого с материка сруба. В любом случае, даже если распогодится, ладья из-за льдин уже не подойдёт близко к берегу.

– Только не оставили бы они нас тут зимовать… Пропадём же! – запричитал Савва. – Ни избы, ни дров, ни еды… Ой, беда-беда, Яков Осипович! Дёрнула же нечистая нас искать выживших на кочмаре… Накликала девка беду неминучую! Прав был Илко!

Бекетов, укрыв шкурами спящую крепким сном девочку, выполз наружу. От пустынной земли, укутанной снегом, становилось не по себе.

За ночь навалило немного. Снега было меньше, чем по щиколотку. Скорее всего выпавший за ночь покров не растает до самого июня. Сентябрь в Арктике – непредсказуем, а здесь, на Новой Земле, это уже начало полноценной зимы. Протянули одни с возвращением на материк из-за длительных штормов. Теперь выжить можно было лишь если добраться до сруба.

– Не блажи так… дитя разбудишь… – прикрикнул на парня Яков Осипович. – Берегом мы до избы не дойдем. Горы да скалы побережье перекрывают. Обойти их надо, да до жилья дойти. А там и наши подоспеют. А коль не подоспеют, мы же там хорошие запасы на зиму сделали.

– Лишь бы Батюшка-Море их к себе не призвал, – выдохнул Савва, и, сам испугавшись такого предположения, тут же перекрестился.

– В любом случае, негде здесь больше зиму пережидать, – глянул на него Бекетов из-под косматых бровей.

Ни у кого на ладье не было ни малейшего желания оставаться на этом острове. С конца августа так заштормило, что возвращение в Архангельск стало почти несбыточной мечтой. Посовещавшись, артель стала готовить жилье к длительной и тяжёлой зимовке. Сруб проконопатили как следует, стали активно собирать мох и другую скудную растительность, чтобы было чем топить. Активно сушили рыбу и заготавливали тюлений и моржовый жир. Знали, что это и еда, и способ поддержания пламени. Мужики понимали — нет иного способа девять месяцев зимы продержаться.

Лишь когда они подготовились к зимовке, расплодилось по-настоящему. Тут-то и приняли решение вернуться на материк. Кто же знал, что зоркие глаза кормчего увидят судно в соседней лохте.

Крепко сцепились Яков Осипович с Кречетом за возможность высадки на берег.

— Не простит Никола Морской, если живых не поищем. Может, уцелел кто и знать не знает, что в соседней лохте изба, готовая к зимовью, есть. Сгинут. За что нам грех такой на душу? — сдвигая густые брови, спрашивал Бекетов.

Артельные на его сторону встали. Никто не хотел гнева Николы Морского. Тот хоть и считается покровителем мореходства, но может быть жесток и мстителен. Тогда все пропадут. Кречету пришлось уступить и выделить тройке смельчаков единственную маленькую лодку.

Сейчас возвращение к избе давало надежду на выживание, даже если Кречет по погодным условиям решит, что надо идти в Архангельск без тех, кто остался на берегу. Он, конечно, своих бы не бросил, мужиком был порядочным, но переменчивый ветер на открытой воде мог решить всё за него.

Размышляя таким образом, Бекетов оглянулся в сторону моря и похолодел. Навья кочмара за ночь переместилась вместе с льдинами по лохте, и словно бы с мрачным укором остановилась прямо напротив их перевёрнутой лодки. От такого зрелища становилось не по себе, словно не отпетые покойники преследовали непрошенных гостей, забравших у них что-то ценное.

Это не очень пугало. Волне осознанное чувство настоящей, не придуманной опасности вызывали чуть припорошенные, но ещё заметные следы вокруг лодки… Нечеловеческие следы…

Видно было, что какой-то большой зверь бродил рядом. Отпечатки лап были просто гигантские.

– Эй, посмотри-ка… Гость у нас был, – пробормотал Яков Осипович, присев над следом, чтобы лучше его осмотреть.

Савва с удивлением уставился себе под ноги. Чужие отпечатки были не чёткие, ветер и снег смазали края.

– Матерь божья! Ошкуй? – тихо спросил он, разглядывая следы.

– Не похоже… Супротив белого медведя лапа раза в два больше… Какой же зверь должен быть, чтобы такой отпечаток оставить? С избу размером? Не бывает таких крупных ошкуев, Савва. Я не видел, да и не слыхал о таких.

– А если не медведь, тогда… кто? – Савва поёжился на ветру, внимательно вглядываясь в окрестности, словно бы пытаясь в белой мгле разглядеть неизвестное чудище.

– Не знаю… – Бекетов тревожно окинул взглядом местность. – Смотри-ка, зверь походил вокруг, потоптался, да куда-то в сторону скал ушёл по своим делам… А мы и не слышали.

– Вот так чудище!

– Скажи спасибо, что он лодку нашу ворошить не стал… – сурово оборвал его Бекетов. – Не хотел бы, чтобы этот зверь вернулся… Давай-ка собираться. Да проверь, ружьишко заряжено ли. А я пока пирамидку из камней сложу, да иконку на них видом на море поставлю в память об усопших, – он кивнул в сторону кочмары. – Не нравится мне, что покойники за нами следом идут.

Оба, не сговариваясь, перекрестились.

***

Дорогие читатели! Мне будет приятно, если вы поддержите меня лайками и комментариями.

Не забывайте подписываться на мой профиль!

Глава 4. Переход через тундру

Лодку Бекетов и Савва тащили за собой волоком, впрягшись в неё, как бурлаки. По снежку волочь её было легче, да и дно не соскабливалось о камни.

Бросить ношу было немыслимо. Она послужила бы и спальней в пути, и крышей. Другой лодки в ладье не было. Это был единственный мостик вернуться обратно на материк, или как называли его промышленники – на Матёрый берег. О том, что может, придётся остаться на зимовку на острове, они старались не думать.

Скудный запас калёных сухарей у них был с собой по карманам, имелось и ружьё с порохом. Его Савва тащил на спине на случай, если появится хозяин тундры – ошкуй. Так кликали поморы белых медведей.

Зимой в тундре его далеко видно, но когда осенью из-под снега то и дело торчат камни, а земля в бело-серых пятнах, можно зазеваться, и не заметить, как хищник появится. Сам ошкуй редко на людей нападает, но если испугать его, всякое может случиться.

Вот Савва и не убирал ружьё далеко. Он был самым метким стрелком в артели.

Обойти скалистые берега и дойти до поставленной избы было не далеко, но двигались промышленники с грузом медленно. По расчётам выходило, что в дороге они проведут около полутора суток с остановками. Другого жилья на Маточке, так называли они меж себя остров Южный, не водилось.

По старому обычаю, промышленники, приезжая к этим суровым берегам бить птицу и зверя, привозили с собой и дрова. Часть уходила на приготовление пищи, пока артель работала, но остатки оставляли в избе. Это был старый обычай. Никто не знал, что может ли случиться у этих суровых берегов, и не придется ли встать на зимовку. Сейчас это немудреное жилище и вовсе было подготовлено, чтобы зиму пережить.

Ходили слухи, что где-то тут, на Маточке, живёт уже несколько лет самоедский промышленник Фома Вылка. Тот кочевал по тундре, и никто не знал, где на большом острове его становище[1] сейчас. Во всяком случае, пару месяцев ведя промысел на Новой Земле, дыма его чума никто в артели не заметил. Маточка была большим островом, разминуться – дело нехитрое.

Якову Осиповичу и Савве во время длительных переходов было жарко, от того, что волокли лодку. В ней, укутанная в шкуры, ехала малышка. Иногда её оттуда доставали, давая пройтись, чтобы кровь в жилах не стыла от того, что приходилось сидеть на одном месте.

Так и двигались, обходя скалистые сопки. Море скрылось из глаз, зато с другой стороны расстилалась бескрайняя, унылая тундра.

Снег перестал идти, но небо было затянуто, а от этого пейзаж казался совсем удручающим.

– Давай присядем, по сухарику съедим, да дитё покормим… – предложил Яков Осипович.

Они поставили лодку на ребро, сделав упор на вёсла. Таким образом удалось создать заслон от ветра. После присели за нехитрым укрытием.

Девочка, обрадовавшись, что на неё обратили внимание, тут же полезла на колени к Бекетову.

– А я всё понять не могу… – сказал Савва, облизывая сухарь, как леденец. —Как она не обморозилась там, на кочмаре?

Малышка привстала и задумчиво стряхивала пальчиками иней с усов и бороды Бекетова.

– Так и мороз – не сильный. Думаю, кабы ветра не было, может, и таять бы начало… Одета пигалица тепло, сидела в запертой каюте. Думаю, бедолаги те, на кочмаре, может, и сдюжили бы, кабы не намокли в волну, да не устали бороться с волнами и ветром. Усталость, брат, она такая… От неё даже в незначительные холода человек насмерть замерзнуть может. А дуло тогда знатно. Вишь, трое их было… Устали бороться. Остальных, видать, смыло.

– Ишь, льнёт к тебе, как к отцу родному, – усмехнулся Савва. – Свои-то есть?

– Может, и есть… – Бекетов задумался. – Только я о них не ведаю.

– Что так?

– Я же на торговом флоте раньше служил.

– Так и жалованье, наверное, хорошее было. Что же вы в артель-то пошли, а не с купцами ходите?

– Вышло так… Шкипером плавал, а до штурмана не дослужился, – Бекетов с трудом разломил намоченной сухарь, поделив его с девочкой. – Было мне счастье до пьяной драки с поножовщиной… А там на каторгу чуть не загремел. Подсобили мне, не в Сибирь пошёл, а тут лес валить остался. На верфь тот лес поставляли. Женой, стало быть, не обзавёлся. Те, что случайными были, так весёлые бабы из кабаков да из домов терпимости. Что наших, а что в Норвеге. Где уж там разбирать, от кого они рожают…

– Я думал, ты семейный, Яков Осипович.

– Брат у меня младший был… За ним много ходить приходилось… Мы же, Савва, не местные, а далёкого города Екатеринбурга. Слыхал о таком?

– Нет. Где это?

– На Урале.

– Далече, – уважительно протянул Савва, хотя о такой науке, как география, он и слыхом не слыхал.

– Батюшка помер, а матушке моей сделал предложение руки и сердца один из местных, архангельских инженеров. Он тогда в Екатеринбурге был по казённой надобности. Матушка ему и глянулась. Так и переехали мы в эти края… Мне тогда тринадцать годков было. Брат отчима здесь, в Кеми, шкиперские курсы вёл. Так и пошёл я с отроков моряцкую лямку тянуть. Да только счастья от того так и не увидел, – Яков Осипович вздохнул и обнял малышку. – Смотрю на неё, и братко своего вспоминаю… Малым он помер, царствия ему Небесного.

– Царствия Небесного, – Савва перекрестился и спросил: – Других братьев-сестёр нет?

– Не народились. Отчим тоже рано помер. Матушка же уехала обратно, на Урал. Не глянулись ей эти земли. Ни ночи белые летом, ни зима в полгода, ни стужа эта зимняя. У нас, в Пермской губернии, конечно, тоже морозы крепкие бывали, но с теми, что на Белом море не сравняться... Да и бабка с дедом всё писали, звали её к себе. Отпустил я матушку, видел, что чахнет она тут. Сам — остался.

– А я – сирота… Зуйком[2] ходить по Белому морю начинал. Сам поднялся, денег скопил, избу ставить буду. Ружьишко, опять же, прикупил. Пусть не новое, но зато исправное. Главное – своё.

Оба помолчали, догрызая нехитрую пайку.

– Ну что… Подымаемся? – не то спросил, не то приказал Яков Осипович. – Языком мести долго можно… Дорога впереди не близкая.

Они встали. Бекетов снова закутал ребенка в шкуры и усадил внутрь лодки.

– Пожалуйте, барышня, в экипаж, – шутливо сказал он ей.

Девочка скуксилась. Ей хотелось остаться в тёплых руках, но Яков Осипович, не обращая на неё внимания, пошёл впрягаться в лодку.

[1] Становище – место временного расположения, стоянки.

[2] Зуёк – (помор.) Мальчик на промысловом судне.

***

Дорогие читатели! Мне будет приятно, если вы поддержите меня лайками и комментариями.

Не забывайте подписываться на мой профиль! И добавите книгу в библиотеку, если ещё этого не сделали