Русские рассказы

Призрак невесты

Лихие были года, революционные, чего только не происходило в то время! Белые воевали с красными, красные били черные сотни, люди часто не понимали, какой цвет лучше, бандиты вообще были разноцветные, непонятно, какой масти, занимались грабежами да поборами, только лозунги произносили разные, а на поверку оказывалось то же самое — мародерство.

Случилось так, что во время революционного лихолетья на одну старую усадьбу наскоком прилетел передовой отряд красной конницы. Так совпало, что как раз в это время в усадьбе справляли свадьбу. Отец невесты, старый барин, отдавал замуж свою младшую дочку. Надо ли рассказывать, что молодожены и гости, мягко говоря, были совсем не рады внезапному вторжению большевиков. А так как жених оказался еще и молодым офицером белой армии, то завязался прямо посередине праздничного стола кровавый, смертельный бой между классовыми врагами, в котором участвовали и свидетели свадьбы, гости и военные однополчане со стороны жениха, коих было предостаточно. Внезапность сделала своё дело и красный отряд окружил «классового врага в своём логове»! Молодой жених и его боевые друзья, расстреляв все патроны, пали смертью храбрых на поле боя, а невесту, отца-барина и мать-барыню нашли спрятавшимися от лютых большевиков под длинным дубовым свадебным столом.

Красный комиссар и его «красная боевая подруга», видя, сколько положили в парадном зале их товарищей, были по-революционному беспощадны. Взяли троицу: невесту, ее отца и мать - под белы рученьки и поволокли на улицу к усадебным воротам. Так и повесили там, на воротах, всех троих. Не пожалели и невесту в белом подвенечном платье, так и не узнавшую никогда первой брачной ночи. Вернулись красноармейцы в усадьбу, смотрят, что стол накрыт: не пропадать же добру. Сели за стол пировать и гуляли так они всю ночь до самого утра. Такая вот обратная сторона медали пролетарской ненависти.

Наутро, выйдя покурить к воротам, увидели они странную картину. Старые барин и барыня висели на воротах, а третья петля, где была невеста, пуста. Удивились, конечно, но не сама же себя она из петли вытащила? Ночью выпал первый снег, но странно было то, что следов в округе не было. Не улетела же она на крыльях? Покурили и разошлись. Странности начались на следующий день. Передовой отряд красных подался дальше в разведку. Тогда в лесу они и наткнулись первый раз на странную девицу. Та сказала красноармейцам, что она дочь лесника. И они попросили ее показать дорогу. Показала. Этот отряд через какое-то время доехал до непролазной распутицы, простым языком, они угодили на гати, это такая дорога-настил, ведущая через болото. Легенду об Иване Сусанине красноармейцы вспомнили только тогда, когда эта провожатая-девица исчезла, будто растворилась в воздухе, а они заехали во что ни на есть трясину! Чудом вылезли задним ходом без коней и оружия из этой трясины только два красноармейца, которые вернулись к командиру и рассказали про загадочную девицу и добавили напоследок, что та была вся в белом.

«А не та ли эта невеста?» — ещё подумал комиссар, хотя до этого в мистику не верил и считал её «буржуйской брехнёй для наивного люда». Но своё мнение вскоре укрепил, ибо у него снова пропала без вести ещё одна передовая разведгруппа! И в этом случае по странному стечению обстоятельств в живых остался лишь один солдат, который и доложил комиссару, что, мол, попалась им в лесу местная девка, которая и взялась их вывести кратчайшим путём по незнакомой местности через лес. И впрямь путь этот стал для них коротким.

«Все утопли», — проскулил спасшийся. И вот с того времени стала эта белая невеста неотступно преследовать красноармейцев. Навела жути и страху на бойцов: то тут появится, то там. Комиссар, видя такое дело, отдал приказ стрелять! Приказ приняли к исполнению. Едет другой отряд. И вот опять видят, что стоит девица у дороги и улыбается, головку склонила набок, манит к себе бойцов пальчиком. «Идите сюда …идите… я вам кое-что покажу, не пожалеете…». Лицо белое-белое, а губы яркие, красные, наверное, лесной ягодой-малиной измазалась. Солдаты некоторые слезли с коней и пошли за ней, словно загипнотизированные. И только один косоглазый боец выполнил приказ и выстрелил. Тут у него косой глаз на место и встал! Стоит девица как ни в чем не бывало! Постояла и только потом за дерево зашла и пропала! Пошарили бойцы на том месте - крови нет, только красной малиной все дерево испачкано. Один красно-армеец аж перекрестился от неожиданности. «А что, — говорит, — ну перекрестился. Не в обиду будет сказано пролетарской революции и товарищу Троцкому, говорят, это помогает от дурного глаза и нечистой силы!»

— Гад ты, Игрунов! — взъерепенились на него бойцы, - идеологически колеблющийся ты! Вот ты кто!

— Да уж загнули. Что ж вы сами-то сдрейфили? А? Не обращали бы на неё внимания и всё…

— Не обращать! Гляньте! Бошки-то поднимите! Вот она на дереве сидит высоко, зараза! На самом верху березы… видите, братцы? Невеста эта та…точно она, белая фата на ней. Если мы сейчас за ней гоняться будем, то точно здесь в лесу пропадем! Вот что… ходу отсюда, ребятушки! Делай ноги!

Повернула группа назад, задание не выполнила. А комиссару сказали, что «обману невесты» не поддались и тем самым проявили «революционную сознательность», вернулись без потерь. Тут и комиссару стало нечем крыть. А через месяц в ставку Красной Армии пришло донесение, что весь отряд бесследно исчез в том районе. Только после этого на картах красных командиров появился синий овал со знаком вопроса и перечеркнутым красным крестом. Это место всегда обходили стороной. Вот и скажи после этого, что революционный класс не был суеверным. Ещё как был! Только после этого большевики больше не только невест, но и вообще баб не вешали, а только расстреливали, шибко боялись большевики смертельных чар «белой невесты».

Серый-Гнедой

Ходила в наших краях такая история про кузнеца Семена и его знатную, необычную лошадь. У лошади этой была серо-гнедая масть, да ещё в яблоках. Оказалось, что такой масти нет, не то чтобы в округе, а даже и во всей России, единственная в своём роде. Корпус её был коричневого окраса и различных оттенков, с огненно-рыжими яблоками, а вот хвост, грива, морда и нижние части ног были пепельно-серыми, а не черны-ми, как принято у чистокровной гнедой породы. Знатоки говорили: «Ну это, наверное, вышло от лошадей Древней Греции, откуда распространились по всему миру и вороная, и рыжая, и серая масти. А вот Серый-Гнедой да еще в яблоках – это редкость. А тем более жеребец, а не кобыла. От него может получиться и новое красивое потомство и в перспективе — новая порода.

Вот какой он был этот красавец конь Серый-Гнедой на радость удачливому хозяину. Что гордился Семен своим конем, это не сказать ничего, души в нем не чаял! Завел на него бумагу - родословную и вписал в нее по всем правилам, экзотическое имя — Лукреций.

Так они жили-поживали счастливо до одного странного случая. Началось с того, что опечалился сильно Семен, жена его пошла в лес за ягодами - и с тех пор пропала: ни слуху ни духу. Думал хозяин поначалу, что заблудилась она, заплутала в лесу, может, выйдет через день-другой в деревню какую-нибудь в округе, да и объявится. Но нет. Ни через три дня, ни через неделю она не появилась, никто ничего не видел и не слышал. Вот горе-то! Надел Семён седло на своего Серо-Гнедого Лукреция и поехал верхом на поиски жены. Объездил так почти без отдыха и сна всю округу, побывал даже в соседнем Боровском районе. И ничего! Вернулся домой, сел на красное крыльцо своего красивого дома, обнял голову руками и зарыдал. Так любил он свою жену ненаглядную, пуще жизни своей. А Серый-Гнедой опустил голову к хозяину, прядет губами, касается его щеки и какие-то звуки издает! Семён убрал руки от головы, и в его уши полились странные звуки, похожие на слова, идущие от лошадиной морды. Губы зашевелились, обнажая лошади-ные зубы. Неужто такое бывает? Глаза Семёна округ-лились, рот открылся от удивления, слёзы пересохли.

— Не плачь, хозяин. Как только наступит ночь, полечу я искать её, так как летать я могу только по ночам.

— К…как… это летать? — только что и смог выдавить из себя Семён.

— Вырастают у меня по ночам крылья, как у Пегаса. Был я когда-то жеребенком, родился далеко отсюда, там у моего хозяина был мальчик, сынок, он приходил ко мне и играл на дудочке. Мальчик тот Ильюшенька играл так чудесно, что стали у меня прорезаться от этой игры крылышки. С тех пор это чудо так при мне и осталось.

— Да не чудится ли мне всё это! — всплеснул руками хозяин, побежал в дом в красный угол, припал к иконе Калужской Божьей Матери.

— Матерь Божия, у тебя в руках Святое писание, ты всё ведаешь! Может ли быть такое? Не с ума ли я схожу от горя? Может, сбрендил?

Хоть и лето жаркое было на дворе, стало колотить его мелкой дрожью, он завернулся в бараний тулуп, залез на печь, свернулся калачиком и уснул.

И вот ему как будто снится сон. Летит он на своем Пегасе-Лукреции над полями, лесами, деревнями, над знакомым высоким городом на горе с белокаменными церквями и колокольнями, кресты золотые серебрятся на них в лунном свете, внизу извивается река Ока серо-белой дорогой, словно ртуть течет по земле, переливается металлическими оттенками. А по этой ртути плывет большая лодка, а в ней сидит его незабвенная жена Софьюшка и поет тихую грустную песню, качая на руках ребенка, большого краснощекого карапуза, мальчика.

Проснулся Семен в холодном поту, ничего понять не может из этого сна. Жена, мальчик, лодка. Свезли, может, её куда лихие люди? А может, в наложницы куда, в Туретчину забрали? А может, в Астрахань татарскую? Жена-то у него была красавица, будто лебедушка, стройная да ладная. Тогда причем тут маленький мальчик? Заболел Семен от этой мысли и расстройства. Пошел на конюшню, а там Серый-Гнедой конь Лукреций с ноги на ногу переминается, топчется, гарцует. Подошел к нему хозяин ближе и вдруг снова слышит из лошадиной морды такую речь:

— Не бойся, хозяин. То, что во сне ты на мне летаешь, не удивляйся и плохое не думай про то, что твоя жена с ребенком сидит, это твой еще не родив-шийся сын, наследник. А везут её вниз по Оке потому, что собралась она в град Нижний Новгород в надежде вымолить себе ребеночка у местной знахарки Иргинии, наследника для тебя!

— А что ж не сказала она мне ничего об этом? — заговорил Семен с Лукрецием, уже не удивляясь этому.

— А потому, хозяин, — отвечал конь, — что дала она зарок молчания оптинскому старцу Моисею, так как сказал он, что должна быть полная тайна, ибо старцы и знахарки общаться в бренном мире не должны, но коли сильно надо, то через большую любовь к мужу должна идти она к ней, а по дороге читать здешнюю молитву на зачатие. Помочь сможет только решимость, сила веры и сила природных трав. Но мужу не сказы-вай, ибо на него в юности наложен был какой-то бабой «отворот от детей», да такой сильный, что не дает от семени плода. Поэтому, чур, молчок!

— Господи помилуй, мой конёк дорогой! А откуда ты об этом знаешь?

— Да вот, хозяин, не простой я, как видишь, конь, а данный на спасение твоему роду! А знаю я потому, что ночью летаю меж ангелов в облаках, а они-то всё мне и рассказывают. Они-то всё знают. Вот что. Ты не печалься, не кручинься, а ложись-ка ты спать, а ночью во сне всё и увидишь, я тебя к ней, к твоей ненаглядной Софьюшке, переправлю.

Стал Семен укладываться спать. Так рассказ коня его поразил, что крутился он и вертелся, пока так не заснул.

Вот снится опять ему сон, что верхом на коне он летит. Тот белые свои огромные крылья, как у гигантского лебедя, расправил, машет ими со всей силой, аж слышно, как незримая волна подминается под ними, как из-под пресса схлопывается воздух, ветер гудит сверху и снизу! Летели они так долго, всю ночь, видно, далеко Софьюшка его с паломниками ушла, на реке уже её нет, и на берегу тоже нет. И вот видит Семен сверху одну поляну в лесу, а на поляне костер горит, а вкруг того костра сидят паломники и среди них Софьюшка, рядом с ней лежит сверточек, будто запеленатый ребеночек. Приземлился коник с Семеном рядом с полянкой, подошел он к Софьюшке. Та протягивает сверточек ему и говорит.

— Так оптинский старец велел мне сделать из тряпочек такую куколку да нести ее с собой и класть всегда рядом, так моя просьба сбудется.

— Вот видишь, и я узнал про это. Как же нам быть?

— Так это ничего. Ты же во сне ко мне приходишь, а в реальной жизни никто про это не знает! Это же сон. Мало ли чего во сне приснится. Ты только как проснешься, главное, никому про это ни сказывай, только конику нашему. Он, крылатый, теперь вроде нашего ангела-хранителя. Люблю тебя всей душой и всем сердцем, муж мой дорогой. Главное — не грусти.

Проснулся Семен в то утро другим человеком. Лицо его просветлело, грусть-печаль как рукой сняло. Посмотрел в окно. А там его Серый-Гнедой коник Лукреций пасется, ушами прядет, фыркает, то и дело на хозяина одним глазом поглядывает, косит. До этого случая Семен не припоминал, чтобы видел, как лошади улыбаются. А тут смотрит: сложил Серый-Гнедой Лукреций губы дугой и улыбается. Сел Семен на крыльцо да песню запел, так на его душе стало хорошо! Вот только и рассказать-то про это никому нельзя. Может сказка с ним такая приключилась, а может быль всё это, или может такой необычный сон. Так это как посмотреть, так оно и будет.

Тайна Железного утёса

— Думаешь, я ни с того ни с сего стал купцом? Как бы не так! — прищурил глаз старый дядька Емельян Силаич Ефимов. — Нет, мил человек, ничего случайного на свете не бывает!

Был я ещё совсем юношей, работал с отцом недалеко от монастыря, за Старыми Кожевниками. Один раз послал меня батюшка в дорогу отвезти гостинцы родственникам в город Алексин. Под гостинцами подразумевалось и кое-что ещё, понятное дело, деньги. Посадил батюшка меня на судно, сказал: «В добрый путь, пора становиться взрослым». Перекрестил на дорожку, и мы отчалили. На небольшом по габаритам суденышке было не так много человек: хозяин груза, капитан, один его помощник и взятых на борт человек десять, не больше. Поплыли спокойно, и, как говорит-ся, ничто не предвещало неприятных событий. И вот ночью я проснулся от какого-то шума на борту. Что-то засвистело и залязгало, раздались крики, стоны, неразбериха. Я испугался не на шутку, но сообразил быстро: на нас напали «лихие мужики», что промышляли разбоем на Оке!

Звали их люди по-разному: то «речными братьями», то «лихоречными», а то и «пиратской шайкой». Я, молодым делом, надо сказать, был ловок и вёрток, как угорь, и успел незаметно забиться под лежавшую в углу баркаса рыболовную сеть, так что в суматохе меня никто не заметил. Так прошло ночное время, и я там просидел, почти не шевелясь, а под утро, когда стало светать, барку подогнали к берегу и стали выгружать товар, что находился на борту. Тогда я сообразил, что надо что-то делать, иначе мне конец: и время уходит, и меня заметят сквозь ячейки в сети, где я стану виден при свете дня. И я решился. Вылез потихоньку из-под сети, перевалил через борт и быстро побежал к кустам. Разбойники остались в стороне: кто-то тащил награбленное, кто-то разжигал костер, но все же меня заметили. Сразу закричали как ошпаренные - для них это было большой неожиданностью, наверняка они думали, что после ночного налета все уже давно плывут кверху брюхом вниз по Оке. Началась погоня! Понятное дело, кому нужен свидетель разбоя, да еще и видевший их вблизи при свете дня?

Ну и погнали меня, как зверя! Со страху ноги несли меня, как молодого оленя, да всё в гору: бежать-то было некуда. Всё время взбираться наверх по круче - быстро устанешь. И я побежал направо в надежде обогнуть этот мыс, который, как я понял, преграждал путь реке, где она, поворачивая от него, была похожа на подкову. Преследователи дышали мне в спину, их выкрики и неоднозначные угрозы становились всё ближе, надо полагать, что были они выносливы, как мулы, и, побывав в разных переделках, набрались опыта немерено в разного рода погонях. Тут я стал замечать краем глаза, как ниже меня в стороне три бегущих человека явно поравнялись со мной и вот-вот станут опережать меня. Дело стало принимать скверный для меня поворот. И тут я выбежал на открытую верхнюю площадку утеса и сразу увидел перед собой высоченную каменную статую, древнюю, стоящую здесь, видимо, с незапамятных времен. Преследователи теперь чуть поотстали, очевидно поняли, что теперь мне никуда не деться и что они загнали меня в ловушку, и торопиться теперь им было некуда - дело сделано.

Что делать было мне?! Отчаяние гнало меня, и мысль о том, что если я остановлюсь, то расправа со мной будет жестокой и, по всей видимости, недолгой и что не сам я упаду с обрыва, а они сбросят меня туда. И от отчаяния, молодой наглости, с мыслью, что лучше уж так, чем извиваться и визжать в липких и мерзких руках этих разбойников. Я прыгнул! Сказать о том, что этот утес с обрывом был высоченный, это не сказать ничего! Летел я долго и даже не кричал — страх так парализовал меня, что я онемел от ужаса, но неведомо как исхитрился, перекрутился в воздухе и вошел в воду ногами. От удара я тут же потерял сознание, но успел очнуться и вынырнул под скалой, там же я и спрятался в небольшой пещерке. Отбил я себе всё, что мог внутри, долго выл от боли, но остался жив. Преследователи, видимо, взглянув с утёса вниз, решили, что у меня не было никаких шансов и наверняка я ударился об один из двух торчащих из скалы выступов, которые я чудесным образом не задел, очевидно пролетев между ними. Думаю, решив так, они постояли и ушли, а я ещё долго валялся в этой скалистой пещерке. Потом из расщелины я увидел, как они проплыли мимо меня по течению вниз на двух барках: одной своей и другой нашей, захваченной этой ночью. Скорее всего, пере-прятав доставшийся груз, они опять вышли на разбой.

Так прошел день. Стемнело. Я пролежал там плашмя следующую ночь и ещё одну. Через два дня утром я с трудом вылез наружу. Тело выло и болело при каждом движении, но уже было терпимо. Я по воде обошёл утёс и вылез на его склон внизу, затем медленно поднялся на ту площадку, откуда я сиганул вниз. Сама эта площадка и само место было действительно необычное, ровное, как стол. В самом его центре стоял огромный каменный истукан, метров четырех в высоту. Наверху каменного идола виднелся отчетливо различимый полумесяц, а ниже, где должно было быть лицо идола, находился большой круглый диск, очевидно, солнце — древнее Ярило, еще ниже из центра фигуры, в стороны и вниз, расходились две колоссальные ноги с копытами, очевидно, ноги быка. А значит, это был, по всей видимости, как сказывал мой дед, «Бык с рогами-месяцем» — это славянский бог Велес. Удивительным был и вид позади этого каменного бога — уходящая вдаль река, изогнутая на повороте в виде лежащего на боку месяца. Оба рога статуи повторяли точь-в-точь изгиб реки, будто на картинке. Я сразу понял, что это было очень загадочное древнее место и не зря предки выбрали для статуи именно его.

Потом я наломал елочного лапника, спустился в пещеру и устроил себе лежбище поудобнее: все болело внутри. Пока я лежал в пещере, стал разглядывать валяющиеся вокруг меня необычные камни, они показались будто знакомыми. Стал вспоминать и наконец вспомнил про то, что на железной плавильне отца мне попадались такие куски. Отец называл их «колчеданом». Мне даже стало занятно. Если тут связь в этом самом колчедане и в колченогом быке на горе? Может, и есть. Может быть, этот идол и указывает на залежи металла у подножия утёса? Дальше про происходившие со мной злоключения рассказывать не буду. В конечном итоге уже с отцом и дядькой вернулись мы позже на это место, хорошо вооружившись. Мы теперь знали, что эта стоянка речных разбойников может быть полна сюрпризов. Но прошел слух, что разбойники подались вниз к Волге, и мы успокоились.

Отец долго разглядывал куски колчедана и поведал мне версию о том, что скорее всего эта вымытая рекой открытая часть полностью состоит из этого самого колчедана. С тех пор эта скала стала нашим родовым местом. Каменный Велес через год куда-то исчез, возможно, лесные люди забрали его себе. Нашли мы в скальной породе удивительную железную жилу, иду-щую прямо вверх, думается, прямо к тому месту, где стояла древняя статуя.

Такое моё мнение, что наши предки статуями отмечали те места, где находились такие дары природы, и с незапамятных времен охраняли их, делая в этих местах много оружия, мечей и шлемов. Древнее это место сейчас трудно узнать: весь утёс срыт теперь напрочь, так что остались от былой первозданности только воспоминания да моя купеческая пластина. Да ещё эта история про то, как меня от неминуемой смерти языческий бог Велес уберег! Видно, такая моя пла-нида, связанная с этим местом. А вскоре после того, как статуя языческого бога пропала, «жила этого самого колчедана» иссякла, и на этом история закончилась. Видно, древние славянские Боги в лес ушли и там попрятались до поры до времени и только ждут своего заветного часа, чтобы оттуда выйти. Видно, время их ещё не пришло.

Ахрил-рыбак и сом-людоед

Если Волга — это матушка рек русских, то Ока — её родная любимая сестрица. Впадая в Волгу, она единственная из всех русских рек течет на северо-восток, остальные реки Руси текут на юг. Издревле русские люди использовали эту её особенность. И с юга, начиная от Орла, плыли по ней люди далеко на север в сторону Нижнего Новгорода, а там и рукой подать до Ярославля, Костромы, Александрова. Река Ока была кормилицей во все времена, будь то неурожай и голодные годы, была единственной спасительницей. И напоит, и накормит, и довезет без лошади, садись в лодку и плыви.

Во времена давние, когда люди знали не только русские сухопутные торговые пути, но и татарские торговые шляхи-сакмы с переправами, знали, что по воде, если плывешь и днем и ночью сначала на северо-восток до Волги, а там на юг по великой реке, окажешься в Астрахани быстрее, чем поедешь туда по суше на лошадях. Поэтому держались люди рек. Боготворили воду. Не дай Бог зачерпнуть из реки воду грязным немытым котелком - Бог воды затянет на дно, как пойдешь купаться, или подсунет на Ивана Купалу невесту, дурнилу полоумную, или скаженную чаперадлу, некрасивую да сивую.

Ахрил рыбачил сызмальства, сколько себя помнил. Отца он любил, а как потом рассказывала мать, рыбаличка, что был отец его мужиком видным, дельным и сметливым. Один раз пришли с юга крымчаки татары-агаряне, чтобы упромыслить на Оке наживы, да не пошли в Рязань, а пошли к Калуге со стороны Воротынска. Отец тогда сидел на середине реки, а как увидел сакмачей-конников и повозки на берегу, сразу смекнул, что дела у него поганые, и тихо слез в воду, а плот-вязанку пустил по реке, да так нырнул глубоко, что татары потеряли его из виду, плавал он хорошо и вынырнул только саженей через сто вниз по течению, ринулся к берегу и побежал в Калугу, в крепость, которая возвышалась кручей над берегом, да так засвистел, что сторожевой на смотровой башне, увидев его и татар аж за две версты, забил в башенный вестовой колокол. Тем и прославился его отец.

Татар тогда в Калугу не пустили, видя тогдашний аврал в остроге и крепости, они объехали город стороной. Отец же его продолжил рыбачить и учил маленького Ахрила всяким рыболовным хитростям. Например, как выудить речного леща «на слово» — это значит без наживки. А на мотыля да на ручейника тебе каждый дурак поймает. Лещ - такая рыба плоская, как будто по ней валами проехали.

Назвал сына отец Ахрилом — старинным именем, произошедшим от прославления солнца «Ах, Ярило!», сокращенно Ахрил. Что затем произошло с отцом, мать не рассказывала, но пропал он без вести. Да только люди говорили про то, что пытался он поймать огромного быка-сома, который изводил всю округу: пропадали и люди, и скот. А как ушел отец ловить того сома, так и не вернулся более, сгинул. Ахрила он выучил речному промыслу на славу, изучив свое дело от и до. Всякие свои хитрости он знал и на простых речных рыб, и на царских, и на белугу, и на калугу-рыбу. Язя ему удавалось ловить через жаберную дугу. Как только язь всовывал голову в приманку-ловушку и открывал рот, то сразу застревал в силке-кольце. В безветренную погоду на глади воды можно было отчетливо наблюдать пути плотвичек, гоняющихся на огромной скорости за более мелкой рыбешкой.

Этим Ахрил пользовался мастерски, ставил свои клетушки-вязанки в этих местах. Мастерски делал толкушки — плетеные клети в виде груши с дыркой на входе, внутри такая плетенка было снабжена заостренными прутьями. Попав туда, рыба обратно хода не имела, только внутрь. А ловить на крючок, вырезанный из шиповника с колючкой, он давал своим подрастающим детишкам Логвинке и Елейке. Были у них свои секреты рыболовные. Особым делом была ловля, когда сверху от Волги заходили в Оку угри. Длинный угорь исстари ценился у рыбаков за его вкус. Если его подкоптить на ольхе, то получалось вкусное и нежное, с тонким ароматом, жирное мясо, пальчики оближешь. Один раз Ахрил вытащил из сети настоящего подводного упыря, длинную, как змея, трехглазую миногу, называемую в народе семидыркой, по количеству дыхательных отверстий с каждой стороны рыбины. Дед Мачай, сидевший в это время на берегу и увидавший змеюку, сострил:

— Вот дык минога, раскудрить твою налево… Эту тварь, Ахрил, слышь, миногой нарекли… Дык… чудо… а есть, говорят ещё, восьминога… так у неё восемь ног-хвостов... Не. Сам не видал… но что ж мне брехать, раз люди сказывают…вот те хрест, восьминог!

Такого зверя, миногу, Ахрил и впрямь никогда в Оке не видел до этого. Об этой рыбине-семидырке рассказывал ему когда-то отец. Да и не рыбина это была, так как на ней не было чешуи, а тело ее было склизкое и длинное. Один глаз у нее был на лбу, посередине головы, как у Циклопа. Вампиром она была по определению, потому как в клети присосалась она к судаку и выкачала из него всю кровь и на этом месте просверлила в его теле дыру. Ахрил повернулся к деду Мачаю:

— Так что с ней делать, дед Мачай?

— А что ж с ней делать, Ахрилушка, голову ей секи да копти как угря, глядеть что ли, на этого упыря?

После этого случая стал Ахрил брать деда Мачая с собой ловить царскую рыбу-осетра. Красавица рыба. Привезли её на Красную торговую пристань в Калугу, там уходила она с молотка, купцам всегда хорошо; так же и белуга считалась чистой рыбой, как и калуга-рыба своей рыбой, местной. Остальную рыбу Ахрил с дедом Мачаем отвозили на Соляной рынок, там её солили, сушили и продавали.

В субботу в бойкий торговый день пошел на соляных рядах среди рыбаков слух, что, мол, завелся в реке необыкновенной величины сом. Уверяли что был он почти с десяток аршин в длину и под тридцать пудов веса, с усами в два локтя ! Невероятно.

Вот что рассказали местные рыбаки. Жил этот зверь-сом в глубокой яме напротив Берендейки. Видели рыбаки, как этот сом сожрал давеча человека. Из воды высунулась огромная страшная голова грязно-желтого цвета с налившимися кровью глазами, как у быка, и заводила по воде своими жирными, словно черви, усами. Открылась огромная пасть - и нет человека! Этот старый сомище-бык выбрал очень хитрую стратегию. Ложился на мелководье и лежал там неподвижно, как бревно, пока кто-нибудь не появлялся в зоне его видимости, будь то рыбак или проплывающая птица. В этот момент он собирал силы и мощно бросался вперед, огромным хвостом глушил жертву и потом всасывал её внутрь, пасть захлопывалась. На рыбаков это зрелище произвело страшное впечатление. Старики чесали бороды и дивились: «Давненько в наших краях такого не было!».

Только и разговоров было на пристани и на торге, что про этого сома-убийцу, особенно среди купцов. Пошли среди них на сома ставки. Ахрил вышел в центр круга на торге перед красными воротами и произнес:

— Вот вам моё слово! Выловлю я этого чудо-сома! Только, чур, уговор! Кто из купеческой братии на меня больше всех поставит, тот и помогать мне будет и отвезет в Москву на торг на Солянку это диво показать людям. Купцу тому будет слава, ну, и мне малость… почет и уважение! Идёт такой уговор? Нужно мне будет соорудить хитрый предмет для ловли.

Разгорелись, расшумелись купцы, вошли в азарт. Да и вправду, если это диво в Москву свезти, то можно себе и купеческой славы найти, и имя. И один из купцов выставил солидную сумму, вот я, мол, какой! Нашлись и другие, дескать, у меня свой человек есть, он и споймает! Тут и заручились, забились купцы каждый на своего рыбака. Разбили спор руками и пошли на реку Оку.

Вечер уж наступил, солнце село, сидели у костра Ахрил и дед Мачай, обмозговывали, как решить дело. И не заметили, как в темноте к берегу подплыла огромная голова и стала вслушиваться в разговор рыбаков, будто что-то понимала. Огромные жирные губы рыбы-зверя шевелились и причмокивали, из глубины головы шел утробный гул, похожий на мычание быка. Видать, рыба соображала, что ей делать дальше. Не зря же в народе идёт молва о том, что старые вепри-сомы понимают человечью речь и живут долго, лет до тридцати, а то и до пятидесяти. Дед Мачай, прилегший на козий зипунок, рассказывал:

— Вот намедни к примеру мой кум сказывал, что ентот зверь сожрал его собаку, что плавала около берега, а он сам сидел в лодке, «как дасть по воде, аж волна встала, ага, и пена пошла в разные стороны», а кобеля этого, пса, уж и нет, как языком слизнуло, даже, говорит, тявкнуть не успел! Это рано утром было, только солнце встало. Кум-то ноги в руки и айда оттудова, и правильно это: ентот зверь, если со всей силы долбанет, так и лодку перевернёт, как пить дать! О, какая зараза! И умный этот зверь, вот что, человеческую речь понять может!»

Голова сома медленно опустилась в воду и исчезла.

— Неужто понимает эта рыба человека? – спросил подошедший к костру местный мужик.

— Да какая ж это рыба? – продолжал дед Мачай. — Это ж чисто зверь! Что хищник в лесу из засады враз выпрыгивает, так и этот так же, только из воды. Речной хищник, зверь, сущий дьявол, вот он кто! А коли вышел на охоту, к примеру, за тобой, если на тебя глаз положил, то и будет сидеть целыми днями в засаде, пока тебя не поймает. Он, говорят, людей по лицам и голосу знает. Лежит у берега в воде и слушает целыми днями. Всех людей, что к реке подходят, да он весь город знает, да и тебя тоже знает, мил человек. А то, что он только по ночам охотится, это брехня! Он и днем может напасть, коли ему надо!

Мужика аж передернуло: «Да иди ты, не пугай, чево брешешь-то!

К костру подошел ещё один дед с палкой, хромой, бородатый, седой как лунь старец и перекрестился:

— Вот-те крест, истинно так. Такой хитрый дьявол, нечистая сила, я вам скажу, прямо, что это бес, оборотень. Страшен и мерзок!

Ахрил, чтобы изловить водного зверя-сома, взял себе в помощники своего двоюродного брата Архипа - толкового мастера по снастям и хитрым приспособлениям, да и мужик он был силищи необыкновенной. Правильно было и то, что деда Мачая взяли в предприятие как «советчика», в другом, где требовалась сила, из-за своего возраста он бы не сдюжил. Архип сразу предложил делать огромный арбалет на плавучем плоту. Арбалет должен был быть снабжен надежным гарпуном с веревкой, расчет был на то, чтобы при удачном выстреле сразу загарпунить сома. Главным было выманить его из своего убежища, а это дело было нелегкое. Были и до этого уже охотники убить людоеда-сома, да всё срывалось каждый раз. Мужики говорили, что ежели человека тот пожирает, то и ум его себе забирает. По подсчетам местных людей, на тот свет он отправил уже не менее трех человек, а значит, втрое поумнел.

Стали замечать рыбаки, что как только они смастерят какое-то приспособление для его лова, так этот сом исчезал оттуда и больше не появлялся, пока те рыбаки не уходили с этого места. Выходит, и вправду, ума он был человеческого, никак не иначе. Архип с Ахрилом мастерили арбалет не торопясь, надёжно и сделали его такой убойной силы, что пробивал он доску толщиной в три пальца. Денег тот купец не пожалел, дал из материала все, что нужно. И плот мощный соорудили со станиной, куда крепился сам гарпун. Купец остался доволен.

— Ну ежели на Калугу нападет какой-нибудь враг, то этим арбалетом по десять человек насквозь можно про-бить, так что, братья-християне, вы уж не подведите меня и оприходуйте этого речного людоеда, а за мной уж не заржавеет, озолочу! Подвесим сома-разбойника на Торге людям на диво! Эка тварь у нас завелась! Ну, с Богом!

Выехали на Оку затемно и сидели тихо до самой «ранницы» с утра. Ещё висел над водой молочный ту-ман, окрашенный в розовый цвет восходящего из-за леса солнца. Было тихо, и казалось, что каждый шорох был слышен над рекой. Ахрил и Архип напрягли слух и стали смотреть во все глаза. Может, какой-нибудь знак для них появится на воде? Привязали за лапу веревкой для приманки огромного жирного гусака, который огласил окрестности своим гоготом, бился и хлопал крыльями. По воде пошли круги и взбилась пена. Архип взял в прицел гарпуна перепуганную насмерть птицу. Чуть вздыбится вверх поверхность воды — он выстрелит! Будьте уверены, не промахнется: глаз у него острый! Перед этим выяснили, что именно здесь видели этого людоеда-сома в последний раз. И уже кличку дали ему в народе, простую и верную – сом-убивец.

Через час Архип сказал брату:

— Пальцы ужо онемели, слышь, братка, гусак скоро уже загнется, биться перестал, видать, нет его здесь, этого сома. Надо место менять. Сом - ночной охотник. Ежели он в яме своей днём спит, то теперь только на заходе солнца, как темнеть будет, его брать надо! Может, ниже по течению встанем?

— Может, оно и так, — ответил Ахрип.

Вытащили круглый каменный якорь с дырой посередине, стали подтягивать веревку, за которую был привязан бедный гусь.

И в это время вдруг вздыбилась перед ними огромная стена воды! Гусака вместе с веревкой вырвала напрочь и всосала в себя огромная неведомая сила! Двое братьев одним махом упали на плот, разинув рты и вытаращив от неожиданности глаза! Ни о какой стрельбе уже не могло идти и речи! Волна откинула плот. А потом всё стихло, как будто ничего и не было. Но главное, что в эту секунду они успели рассмотреть страшную рыбину. Огромаднейшая, мерзкая, почти жабья морда, вся в буграх и пупырышках зеленовато-серо-желтого и коричневого отлива в крапинку, больше была похожа на перекошенное рыло огромнейшего головастика с огромными мутными, кроваво-красны-ми, безумными и воспалёнными глазами! Жуть да и только!

После этого внезапного наскока сома робели братья недолго. Главное подтвердилось. «Убивец-сом» приходит на это место, и самое интересное было то, что он выжидал до последнего момента и выдержал крик этого самого гуся столько времени, будто знал затею людей, сидящих на плоту в засаде. Богатый купец Тимофей Никитич Третьяк, послушав доклад своих подопечных, завелся ещё больше и дал братьям для приманки аж целого поросенка.

— Только надо посадить этого поросенка на цепь — иначе сорвётся! Что ему веревка! Щёлк — и нету! От кузнеца-цыгана принесли хорошую цепь с металлическим сделанным по заказу купца ошейником. Кузнец Зуйка засмеялся, блеснув железными зубами!

— Первый раз для его свинячьего величества ошейник делаю, а то всё для беглых холопов или смердов. Чуднó! Но воля ваша!

С середины ночи братья снова выехали на плоту рядом с берегом к тому же самому месту. Вбили дополнительные скобы для собственного крепления, поняли, что и их самих может рыбина тоже с плота снять. Светила полная луна и маячила вдалеке узкая полоска рассвета. Братья нацепили на поросёнка ошейник с деревянным поплавком, чтобы тот не утонул, и рядом с плотом спустили в воду, цепь укоротили, чтобы иметь над ней контроль. Поросенок, чуя недоброе в темноте, мерзко и истошно завизжал, так что с окрестных деревьев метнулись в небо дремавшие вороны, грачи, галки и другие лесные птицы. Ахрил сам встал к арбалету, рука у него была твердая, железная.

— Ну, братка, приготовься, только за скобы держись!

Не успел он это сказать, как плот вместе с ними вздыбился, встал на ребро. Удар монстра был такой, что брат Архип улетел в сторону, хоть и держался за скобу, не устоял. Видно, поросячьим визгом они разбудили спящего неподалеку сома-людоеда, он неистовствовал! Ахрил обнял ногами арбалет снизу, скрестил их, таким образом сделав из них замок, руками и локтями обнял оружие. Выдержав крен, плот осел обратно, в это время цепь взвизгнула и натянулась, было похоже, что поросёнок был уже внутри сома. Прошло буквально еще мгновение - и сом-людоед вынырнул, в сиянии лунного света распахнул огромнейшую свою пасть над Архипом, который упал в воду, и всосал его в себя почти до половины. В это время Ахрил выстрелил из арбалета и прошил монстра прямо в заднюю часть туловища ближе к хвосту в тот момент, когда убийца уже уходил под воду. Плот потащило с невероятной скоростью и силой, а затем и сам плот стал уходить под воду. Сом явно нырнул в глубину! В темноте было не разглядеть. И в это время плот вздрогнул, встал на-мертво и затрясся мелкой дрожью, как в лихорадке. Архип загодя закрепил с торца плота другую цепь, заарканил её вокруг самой толстой осины, стоящей неподалеку от кромки воды на берегу. Вот и купеческие мужики-помощники, дремавшие под кустами, очнулись от шума и вывалились все дружно на берег. «Давайте, братцы, тяните!!!» — заорали они истошно.

Человек десять мужиков взялись дружно с берега тянуть цепь на себя: «Ээх… ухнем…ээх ухнем…ещё разик, ещё раз!!!»

— Нуууу!!! — надрывно заорал Ахрип. – Да…ава…ай… навали…ись!!! Мой брат у него в брюхе!!!!

И он спрыгнул с плота в воду ближе к берегу и тоже стал что есть силы тянуть цепь, помогая остальным. Времени, казалось, прошло не очень много, и плот своим бортом уперся в берег. Его перехватили, потянули и потащили на траву, взялись за обе цепи: за ту цепь, к которой был привязан поросенок, и за другую цепь от самого гарпуна, что сидел теперь намертво в самом соме-убийце. Забрезжил рассвет и в полумраке уже стали различимы контуры людей и очертания предметов.

Последние сажени давались мужикам тяжело, их жилы и вены вздулись, напряглись в невероятном усилии. Очевидно, сом упёрся почти у самого берега, чуя свой конец. Он никак не хотел сдаваться и так шандарахнул по цепи своим бревноподобным хвостом, что мужики повалились в траву, и их, лежащих, сом потянул обратно в воду. Первый раз за всё это время мужики не на шутку струхнули. Первых двух из них уже затянуло под плот, который съехал опять в реку, от невероятного по силе рывка остальные мужики не удержали цепь. Многие растерялись от неожиданности. Но не Ахрил. Ох и здоров же был этот богатырской силы человек! Он умудрился схватить конец уезжавшей в воду цепи гарпуна и заклинить её за скобу, вбитую загодя сбоку плота. Тут и мужики опомнились, снова ухватились за цепь, навалились разом и с новой силой начали тянуть. Вставало рыжее солнце, и поверх деревьев блеснул первый луч. Луч надежды, поэтому уже многое можно разглядеть. Главное не сплоховать.

— Ну что, братцы-молодцы, отдохнули?! – гаркнул Ахрил. — Полежали в травушке, а теперь давайте уделаем под орех эту нечисть! — Ахрил как бурлак впрягся в цепь и потащил её на берег, мужики воспряли духом. Эээээххх, зелёная сама пойдёт, эээххх… подёрнем… сама пойдёт… сома возьмёт!

Плот опять выехал на берег вместе с обалдевшими и чуть не захлебнувшимися двумя первыми мужиками. Они тоже впряглись.

— Ну, тварь, держись!

И вот наконец из воды показалась огромадная, как у кита, голова старого сома, хотя все думали, что первым выйдет хвост, ведь тянули именно за него. Видимо, гигант хотел посмотреть собственными глазами на то, что происходит. Старый сом наконец увидел с дюжину людей, копошащихся на берегу, и в их руках огромную цепь. С выпученными от безумия глазами он издал мерзкий утробный рёв настолько сильный, что рябь пошла по воде и задрожали листья на деревьях. Мужики застыли.

— Ну что! — взвыл Ахрил — Врёшь! Не по губам твоим мерзким наша русская сила!! Не возьмёшь!!!

И мужики рванули из последних своих сил и наконец вытащили за огромный хвост речного монстра на берег. Приготовленным загодя заострённым осиновым колом, как и положено было на Руси при казни нечистой силы, Ахрил со всей своей богатырской силой проткнул череп гигантского сома прямо у его основания. При этом речной монстр издал свой последний рев, и из его пасти вышел не то последний вздох, не то слова: «Ччччуууу… ююю…». Заверши-лось всё уже не жалобными, а безнадежными его стонами, похожими на мычание старого и больного быка, которого привели на бойню.

Затянуть эту огромную тушу на берег стоило больших трудов. Такого размера сома мужики отродясь не видали - по всем параметрам кит. На его голову надели веревку и вытянули монстра вдоль берега. Ахрил бросился к туше сома и огромным тесаком вспорол ему брюхо. Из него вместе с утробой вывалилось всё содержимое желудка, и все мужики ахнули, увидев брата Архипа, лежавшего навзничь на груде требухи. Ахрил схватил его и быстро переломил через своё колено и надавил на грудь так, что казалось, что ребра Архипа затрещали. Но в этот момент изо рта брата хлынула буро-желтая жижа и потекла пена, он дернулся и со свистом пытался втянуть в себя глоток свежего воздуха.

— Дыши, братка, дыши!.. Ахрил положил его на бок, и изо рта брата продолжало ещё что-то выливаться. — Носом, Архипушка, носом дыхни, вот-вот так …слышь… здесь я… давай… давай.

Подошёл «старшой» от купеческих мужиков.

— Ну, Ахрил Дивеич, видали мы за свою жись многое, но такое, понимаешь, впервой. Да эту тварь на одной телеге-то не увезешь, нужно ещё вторую телегу прилаживать в хвост. Вот так царь–сом! Вот так диво!

Мужики первую половину дня при помощи упоров и рычагов затащили сома на двойную телегу. Его заштопали, набив внутри сеном, придали сому товарный вид, чтобы показать диво на городском Торге, поставили впереди двойной телеги в упряжи четырех лошадей. Мужики перекрестились, щелкнули по воздуху кнутом и медленно, чтобы не попортить товар, двинулись в путь. На берегу стало тихо. И только около плота остались сидеть в обнимку два брата: Архип-мастеровой, чудесным образом спасшийся из брюха сома, и богатырской силы рыбак Ахрил.

— Вот так, братка, мы этому дьяволу рыло своротили да ещё и живы остались! Так вот потом станешь рассказывать про ето дело внукам, так и не поверят! — Ахрил вертел в пальцах золотой рубль, что дал ему только что счастливый купец Третьяк.

— Ну дык это дело такое, – отвечал ему брат Архип, — хошь верь, а хошь не верь, а всё одно, как есть так и есть, а против правды не попрёшь, и как ни крути раз было — значит было!

Глаз солнца

Так уж повелось испокон веков, что делают находки «искатели» как бы совершенно неожиданно, даже случайно. Но, как известно, в нашей жизни ничего случайного не бывает. Ещё от своего деда слышал Никодим историю про то, как нашёл тот возле Оки на отмели прозрачный камень желтого цвета, очень чудной, внутри него сидело диковинное насекомое-муравей огромных размеров величиною с ноготь большого пальца, который в наших местах отродясь не водилось, и были у этого мураша странные, как у стрекозы, сине-зеленые глаза и необычайной красоты фиолетовые крылья. Сказывал отец, что отнёс эту невидаль, кусок желтого камня, купцу на торговые ряды, а тот предложил за него немалые деньги, назвав кусок «алатырь-камнем». Затем подошел другой купец и сказал, что это «амбер-солнечный горюч-камень», и предложил ещё больше, отец и продал ему. Да тот купец наказал отцу ещё нести ему такие камни, если найдет, сказав, что эта находка - необычное дело, так как на Оке найти такой камень — большая удача, обычно распространен он у балтов. В Курляндии ходят по берегу моря и собирают такие прозрачные камни после шторма, и называют его литовцы гинтарас, а латыши — дзинтарс.

Но если предположить, что там, где течет теперь наша река, было древнее море, то находят этот «камень солнца» и здесь. Посему надо знать место, где он вымывается рекой, там и искать. Знатоки с купеческих рядов, рассказали, что из этого алатырь-камня делают такое снадобье, что вылечивает людей от бесплодия, только этот камень-смолу нужно стереть в порошок, а потом поджечь и вдыхать это благовоние, так как этот камень прекрасно горит. Как писали про него в «азбуковицах» - приснопамятных старорусских толковых словарях: «камень этот зело честен, един от драгих камней тако златовиден вкупе и сребровиден». Слово вкупе можно было прочитать и как «в купели» — это значит под водой он начинает играть цветом и переливаться огнем ещё больше, чем на воздухе.

Из всей этой истории дед Фрол вынес много полез-ного для себя: он понял, что главное «это место», и не стал точно говорить, где именно он нашел камень,сказав только, что «близ Таруссии». Да и понимали все: кто ж скажет место, дураков нет. Вот что рассказывал потом дед Фрол своему внуку Никодиму.

— Стал я с того времени подмечать, что лазают за мной какие-то люди: я в лодку, и они в лодку, далече от меня плывут, но всё равно видно; я на берег - они тоже. Вот и понял я, что неспроста ко мне этот «собачий хвост» приставлен, по следу идут окаянные, небось, купцом этим приставленные. Вышел я на берег тогда и пошёл прямо в болотень, что был у самого притока реки. Была у меня там одна тропка неприметная по гатям. Гать, внучек, это такая плетеная из прутьев дорожка, как настил под водой. Ну я и прошёл по ней и вышел на островок, затем сбоку его обошел и стал смотреть из-под коряжины, что будет с моими преследователями.

Вот они вышли к краю болота, их было трое, стали советоваться меж собой, поняли, что я тут прошёл. Один, что был у них за старшего, и говорит: «Ну раз он тут прошел – и мы пройдём! Сейчас слегу — длинный шест стешу и двинем тогда». Так они прошли шагов тридцать по гати, но не поняли, что подводная дорога делает в этом месте поворот; и тот, что шел спереди, ткнул перед собой слегой в болотную жижу так, что его руки вместе с шестом по локти ушли вниз и он всем телом с головой улетел вперед. И тот, что шел за ним, от неожиданности мотанулся и оступился в сторону, тоже погрузившись в трясину, да так, что одни пузыри пошли из-под бурой тины. Тот третий, что шел за ними, встал как вкопанный, как будто кол проглотил. Перекрестился, да и не пошёл, а пополз назад, по-собачьи руками нащупывая плетенку под водой.

— С того времени я стал всегда проверять, нет ли за мной людей. Вот что я тебе скажу, Никодимка, — обнял его дед. — Отец твой сгинул, а место, где алатырь-камень есть, я тебе покажу, это будет твоё место, и будешь ты его беречь пуще ястребиного глазу. Ну пошли. Тут недалече.

Они вышли из лодки на место, ничем не примечательное, песчаная отмель как песчаная отмель. Только чуть выше на берегу выдавался странно вперед небольшой остов скального утеса бурого цвета, точно лежа-щего на берегу медведя.

— Вот, подле этого «медведя» и ищи наше место, хоть выше, хоть ниже за версту, неважно, но вымываются камни здесь.

— Хорошо, понял я, деда, век не забуду, сохраню нашу родовую тайну. А тятя мой где?

— Да что ж тебе сказать, Никодимушка, сгинул тятька твой, шут его знает, понять не могу, а сдается мне, продал он алатырь тот за хорошую цену да подался в Москву-матушку, видать, закрутило его там сильней, чем в речном водовороте, не выплыл поди он оттуда, сколько уж лет прошло. Проглотила его Златоглавая, не подавилась.

— Деда, а расскажи про алатырь-камень.

Рассказ деда Фрола

«На море-океяне, на острове Буяне стоит бел-горюч камень алатырь, под тем камнем сокрыта сила могучая, и силе той нет конца!

Когда-то давным-давно море-то северное называлось Варяжским, или Алатырским морем, а никак не Балтийским, от камня того волшебного алатыря-янтаря то название шло, и сила того моря была. Жил по берегам этого моря древний народ раны или руянцы, столицей их был остров Руян, или Буян, — известный остров из древних легенд. Руян с балтийского означал русский остров, и поклонялись там Святовиту, Яриле и Перуну – главным славянским богам. Посреди остро-ва стоял великолепный резной деревянный храм-дворец. В центре храма стоял огромный деревянный идол Кумир Святовита. Это был четырехликий бородатый бог, в одной руке его был рог, в другой — лук, в третьей — узда для коня, в четвертой — меч. Всё это великолепие находилось в главном городе острова, который назывался Аркона.

Древним славянским богам воскуривали, поджигали тот бел-горюч камень алатырь (ялтырь, ялтарь, янтарь). Самый ценный камень был не желтый, а белого цвета, и того янтаря у того острова было видимо-невидимо. От того слова «алатырь» произошло понятие «алтарь» — место приношения богам. Был тот алатырь-алтарь камень красоты сказочной, необыкновенной. Воскуривался тот бел-горюч камень постоянно, так же, как сейчас воскуривают ладан. Неподалеку располагался круг — культовое место поклонения лошадям, внутри этого круга ставились ритуальные сёдла, вешались на шестах узды и другие украшения для лошадей. Была и грамота у этого народа славянского, называлась эта грамота «Руной». Руны эти, написанные в далекие времена, встреча-ются повсеместно в самых дальних уголках мира, а посему были те прародители всего славянского рода, как и скифы, расселены повсеместно. С тех пор алатырь-камень — янтарь считается священным камнем этого древнего народа.

— Ты, дедушка, так по-ученому рассказываешь, точно дед-вековед.

— Так я, внучек, и есть дед-вековед, что ведаю, то и сказываю. А Веды те очень древние. У нас на Руси сказители испокон веку более знают, чем те учёные мужи при дворцах, да умнее дьячих писчих речь сложить могут. Так-то. А то, что через Русь с начала веков проходило много народов разных, так это и понятно. В конечном итоге они сами русичами становились. Они у нас оставались, а дальше не шли. Поэтому у нас особая земля, Никодимка. По своим законам живет наша Русь-матушка, никакому чужеземцу её не понять, никому не изведать и общим аршином не измерить, от этого-то и голова у них всё время трещит.

Дед Фрол развёл костер да стал готовить ушицу, а Никодимка полез на самый верх бурого утеса, того самого «спящего медведя» и долго сидел там, уткнувши голову в колени, думал про рассказ деда и глядел на потухающие в небе желто-рыжие огоньки уходящего за горизонт заката. И этот закат, и этот рассказ, и эта наступающая ночь была последней для них совместной ночью. К утру дедушка заснул и боле не проснулся, лежал он тихо, глаза его были открыты, и в них отражались все ночные звезды над тихой Окой.

Прошло десять лет, Никодимка вырос и превратился в опытного добытчика, юношу, знавшего все местные промыслы, кто чем живет и дышит в округе. Он жил исключительно на реке, был кем-то вроде смотрящего, но никому не подчиняющегося вольного промысловика, сам по себе. А ещё, понятное дело, был он сторожем того самого заветного места у «спящего медведя». Поначалу он приходил на поиск камня-алатырь строго под медвежью скалу, не стал здесь копать шурф, дабы не дать понять другим о том, что здесь что-то ищут. Изобрел он довольно необычный способ: копал прямо в воде под скалой, где находился огромный толстый слой наносного песка. Холодной воды он не боялся, привык. Потом он понял, что самое сильное течение идет метрах в пяти от песчаного наноса вниз по течению, там-то и нужно искать. Течение само вымывает там песок и ему не нужно будет копать, только ощупывать дно на предмет необычных камней. Связав из прутьев плотную корзину, он водил ею по дну, потом поднимал наверх и смотрел: нет ли там чего стоящего. Этот метод оказался удачным, песок вымывался и уходил сквозь щели корзины, остальное оставалось. Через какое-то время он стал находить сначала мелкие, а потом и всё более крупные куски янтаря, которые носил на Торг в Калугу. Отдавал он свой товар только одному купцу, которого отмечал когда-то дед Фрол. Звали его Акинфий Савватич.

Тот держал язык за зубами строго, лишь приговаривал: «Ты у меня один такой в этих местах, который мне такой камень приносит, смотри, будь осмотрителен, охочих до солнечного камня много. Возить солнечный камень из Курляндии больно дорого обходится, а коли здесь упромыслить, то гораздо выгоднее».

Из этого солнечного камня тот купец наладил беспроигрышную поставку не только местным мастерам, но и брянским, и рязанским, и орловским тоже. Дело у Никодима наладилось, купил он домик в Калуге поближе к Оке возле Казанского храма. Уезжал он на свой на промысел из Калуги по ночам, помнил наказ своего деда, но и тут стал замечать, что и за ним тянется, хотя и на отдалении, тщательно скрываемый, едва заметный, но хвост! Всякий раз отходя от Калуги по воде верст на двадцать, он обманывал преследователей так же, как и его дед: делал петлю через сушу и затем плыл дальше на спрятанной загодя другой лодке. Так добирался до медвежьей скалы. Потом понял, что рано или поздно его заметят на берегу и дело раскроется. И подумалось ему: а что, если янтарь-алатырь есть не только в реке, но и за медвежьей скалой на берегу, там, где растет молодой сосновый лес, и почва там песчаная. А главным было то, что с реки его точно никто не увидит. Так он впервые в жизни вырыл свой первый шурф в сосновой роще.

Лодки больше не требовалось, и теперь он стал ездить на свое место на лошади, благо, переправляться через Оку ему не нужно было, его место находилось на левом берегу. Песок в шурфе был слегка влажным, но не мокрым, всё-таки с одной стороны река, с другой — болото, а место, где произрастала молодая сосновая роща, было сухое, ровное и возвышенное, похоже, что раньше здесь был песочный намыв от Оки, по всей видимости, это и было старое русло реки. Никодим подошел к делу основательно, соорудил остов шурфа, поставил крепкие сосновые брёвна, благо, сосны кругом было хоть отбавляй. Где-то с неделю он приноравливался к новой работе, вытаскивал песок с камнями на поверхность и рассматривал содержимое. Как только в шурфе он опустился поглубже, попался ему доселе невиданный камень, янтарь-алатырь, он был бурым с одной стороны и совсем бело-молочным с другой, точно тело пятнистой коровы. Тут-то и пошло дело. Стал он этот пятнистый янтарь поднимать по нескольку кусков в день. Не мог нарадоваться. Можно всю жизнь копать и ничего не найти, пройти мимо такого пласта. Ох, и чутьё было у деда Фрола, царствие ему небесное.

Разгребая в очередной раз содержимое плетеной корзины среди прочих кусков янтаря, он увидел совершенно прозрачный кусок величиной с ладонь с каким-то фрагментом внутри, не мог его четко рассмотреть, пока сквозь сосновые ветви на него не упал луч солнца! Тут он понял, что внутри куска янтаря загорелся, засверкал золотой самородок! От солнечного цвета по его бокам поползли золотые сполохи и заиграли радужные краски, немыслимые во всей своей красоте! Вспыхнул кусок янтаря, будто зажглось внутри него маленькое солнце! Можно было ослепнуть от него. В глаза Никодима вошло это нестерпимое свечение. Он вскрикнул, закрыл лицо руками!

Через неделю со стороны старой Смоленской дороги в Калугу вошел потертый и покрытый дорожной пылью слепец. В кармане его камзола лежал ослепи-тельный в своей нестерпимой красоте «глаз солнца», кусок того самого реликтового янтаря. Это был Никодимка. От того света, ударившего в его глаза, он ослеп! Стоит ли рассказывать, как он выбирался из леса и как вернулся в город по единственной идущей в ту сторону дороге, как выспрашивал людей в городе, куда идти, пока не дошел до своего дома. Цепляясь за стены, он дошел до тахты и рухнул на нее. Жизнь его рухнула! Что он теперь может слепой? Ничего. Даже найти путь к медвежьей скале тоже не сможет, возвращаться туда было бессмысленно. Он решил послать за купцом, но «глаз солнца» продавать сейчас нельзя, нужно дом продать, найти условия жизни попроще. Как-то ему приспосабливаться надо. Послал за Акинфием Савватичем соседского мальчика. Пришел купец, поохал над молодым слепцом:

— Да, брат, дела! Эко тебя угораздило! Ну денег за дом я тебе, пожалуй, дам да отвезу к знакомой куме, она тебя пристроит у себя на задворках в комнатенке. Что ж ты теперь без янтаря делать будешь? Вот ведь незадача.

Да, купец этот оказался себе на уме: и дом купил, и денег дал. Да как слепой их пересчитать сможет? Свез он его на чей-то двор, к какой-то хозяйственной пристройке, к какой-то кухарке и оставил. Правда, тем же вечером Никодимку накормили, напоили и спать уложили, а наутро он проснулся непонятно где на берегу, рядом плескалась вода. Без денег. Понял. Конец.

И стал он с этих пор скитаться по городу и собирать «Христа ради на пропитание». Оброс. Стал похож на лешего, теперь и собственная мать не узнала бы его, борода висела, как метла. Так и стали люди его звать- «леший». Теперь Никодимка по прозвищу Леший сдружился с одним городским убогим, звали его чудно - Щип. Был он кривой да колченогий, но умом был не обижен. Стал он Лешего сопровождать куда надо, да и возраста были они примерно одного, быстро нашли общий язык. Попросил как-то Никодимка Щипа свести его вечером по одному адресу, это был его бывший дом. Сказал Щипу:

— Я сегодня здесь останусь ночевать, дело у меня тут есть.

— Чего это ты странный сегодня какой-то? — удивился Щип, но по иным соображениям не стал расспрашивать.

— Хочу поладить с соседской девушкой, зовут её Настя, дружили мы в детстве, ну ты иди, она меня сама в центр у Георгия на Воробьях приведет, там и встретимся!

Щип ушёл. Долго сидел Никодимка возле дома, представлял его хорошо и знал, как своих пять пальцев, дождался глубокой ночи. Конечно, ни с какой Настей он встречаться не стал, хотя и была такая девушка у него на примете, ну так это в другой жизни было! Посидел ещё немного. Долго прислушивался. Было тихо. Откинул доску забора и аккуратно пролез в свой бывший сад, опустился на колени под яблоней, раскопал под её корнями землю и достал свёрток. Там лежал «Глаз солнца». Он оказался прав, когда, подумав, ночью спрятал тогда его под деревом в саду перед тем, как явится к нему купец. Теперь он достал его, покрутил в руках, увидеть его он все равно не мог, камень как камень, засунул под подкладку. Теперь он всегда носил его с собой. Щип всё спрашивал: «Что ты там прячешь?»

– Да что ж я прячу, маменькин талисман, показывать не буду, а то силу потеряет!

И этот туда же, любопытствует, наверное, придется ему теперь одному мыкаться, иначе выкрадет же! Побирался теперь один. Дошел до крайности. Сил не было больше терпеть такое положение: и расстаться не в силах, и ходить с такой ценностью в кармане по берегу без средств к существованию нестерпимо. Леший зашел по щиколотку в воду, взвыл истошно, как зверь, и швырнул ненавистный камень в Оку!

— Будь ты проклят окаянный, так не доставайся ты никому!!!

По воде пошли круги. Всё было кончено. Глаз солнца ушёл под воду. Отполз. Сел на берегу. Что ж теперь? Кому я такой нужен?! Да вот и выход: упасть вместе с тем камнем топором в воду, вот и вся недолга! Свернулся под кустом калачиком, как собака, и крепко заснул, всхлипывая и вздрагивая в нервном сне. Сколько он так пролежал, неизвестно.

Подул со стороны реки ветер, обдал его свежим потоком. Никодим понял, что наступила ночь, на бороде и волосах его собралась влага от росы прибрежного тумана и стекала по щекам, как слёзы. Хотелось взвыть, как волки воют на луну; и он задрал голову и открыл было рот - как произошло непонятное. Как во сне впереди него еле-еле засветились какие-то точки, то ли блёстки, то ли искорки. Он понял, что это не что иное, как звёзды на ночном небе. Глаза его открылись широко, наверху во всей своей красе на небе вечной рекой сверкал Млечный путь. А по этой белой реке, как наклонившаяся лодка, плыла красавица Луна! Понял тут Леший-Никодим, что тот «Глаз солнца» ослепил, забрал его зрение, и как только он избавился от него, зрение сейчас же стало возвращаться к нему. Невероятную силу, выходит, имел тот камень, и принадлежать, должно быть, не мог никому: не может никакой человек вынести его силу ослепительную. Никодим понял, что прозрел.

На горизонте начало светлеть на востоке, и на реке заиграло желто-лимонное свечение. Наступал новый день. Что решит Никодим, сидя сейчас на берегу, что будет делать? Новая жизнь ждала его впереди, но свой «глаз солнца» он не забудет никогда. Серьезное это дело - быть добытчиком янтаря, да и вы теперь об этом знаете не понаслышке.

Охота на живойту

Шёл 1777 год.

— Макарка, подь сюды! — дед Митрич ухватился за край лодки. – Глянь, вон туда! Видишь? Что это? Не зубр же это в болото забрёл, а? Сослепу не вижу почти.

— Не, деда, это вроде как черное бревно, будто на четырех ногах… Гля… Вон… Всё… Ушел. Как дал хвостом и ходу!

— Да это, паря, видать, злая живойта тут завелась. Говорят, эту тварь даже для государыни Екатерины Великой пытались изловить для какой-то «куст-камеры», да не поймали! А вот она где! Ну дела… Видать, и нам пруха подкатила. Вот бы нам её поймать! Это, может, и вольную дадут грамоту, да не мне, а тебе выправить можно за старания. Человеком будешь! Вольным!..

— Да как же её, эту живойту, поймать, деда?

— Да так. Думать надо. Она, видать, так к нам на Угру из-под Менска и доползла. Твой дядька там бывал и сказывал, что там у них на болотах этих живойтин пропасть было! Так они специально устраивали охоту на них для своих барей и для заезжих панов. Сами они, эти живойты, чёрные, по бокам и над глазами у них серые пятна вдоль всего тела, зубы, как у щуки, и лапы, и хвост, как у ящерицы, и в длину они с человека будут.

— Б-р-р, гадина какая. — Макарку аж передернуло.

— Ну так, не зря же императрица этой гадиной интересуется, уж больно говорят она охочая до жути. Вот что, Макарка, — сурово взглянул на него дед. — Взрослеть тебе надо! Да жениться б пора! Вон у тебя уже борода пробивается. Здоровый уже, как лось, детинушка вырос, оглянуться не успел, а только давеча вокруг маленьким воробушком скакал. Ну дела, м-да. А что тварь? Так сети сделаем с крючьями да багры. Возьмём! Только её найти нужно и в удобное место загнать. Она, эта живойта, как "крокодила египетская", любит под водой сидеть, высматривать добычу.

— И всё же страх какой, гадина болотная на ногах, она, поди, и людей ест?

— Она, внучок ты мой, всё ест, што пошевелится! А то как же, она тебе, что, дура без еды в болоте лежать? Жрёт все подряд, точно. А по карахтеру чисто бешеная и злая, особо когда голодная. А ещё сказал мой брат, твой дядька, што нашли эту тварь один раз вмерзшую в лёд. Видать, она так, как и лягушка аль налим зимует, а весной оттаивает. В это время эти твари жутко злобные и свирепые, потому что голодные после спячки.

— А что ж они, деда, эту замороженную не повезли к царице?

— Макарка, дураки потому что! Пока чкались, она оттаяла и сбежала.

— Уже и мне, деда, стало интересно, как же мы её поймаем? — Макарка аж привстал.

— Интересно? Ну, это другое дело, это ты в меня. Тут, Макарка, не то,чтобы и поймать её, а дай Бог её сначала бы заманить, на худой конец, даже и убить можно, но лучше живой взять, так как трофей он и в Африке египетской трофей! Сделает наш барин чучело из неё и к императрице-матушке в ноги, вот дескать, добыли вам на диво, так сказать, монстра, просим милости вашей. И шабаш. Дело сделано.

Сел под дерево дед Митрич думу думать.

— Надо бы что-нибудь такое ей …лакомство этой живойте подсунуть. А что твари больше всего любят, те, которые пресмыкаются? Правильно, яйцо да птицу. Можно курятину, какого-нибудь злого петуха попробовать, да ещё к нему мешок с птичьими да рыбьими потрохами привязать. Эко будет смрад!

Отослал дед Митрич через барина своего весточку к другому помещику в Азарово с просьбой «дать на промысел людей»- двух рыболовов-охотников, старых своих дружков ещё с молодости. Они хорошо друг друга знали да и интересы и промыслы имели общие. Ждали их два дня, после чего прибыли те охотники. Одного деда звали чудно — Чубой, а другого звали Соловей. Всё шутили над ним, что раз он по лесам шатается, может, и вправду Соловей-разбойник. Уж больно дед дремуч видом был и вроде как совсем заросший: как мхом борода у него обросла, да седые волосы висели до плеч, брови метелкой. Но Соловей оказался душевного склада весельчаком, с искринкой в глазах, несмотря на старость. Его можно было назвать «затейником», так как мастер он был придумывать всякие «хитрости с секретами» для охоты и для речного лова, одним словом, сметливый мастер был.

Как только сели они у костра, Соловей прищурился и стал рассказывать такую историю о том, что был у него двоюродный брат Никодим. Обретался он еще дальше - на закат от Угры-реки, в Поречье. Вот какую историю, случившуюся с его братом, рассказывал Соловей про эту самую живойту:

Шел он как-то ранней весной, когда ещё только-только лед сошёл с реки и вода встала на подолах. Куда ни глянешь - везде сплошные островки и вода, заливные луга. Гнал он на первый выпас после зимы скотину, кое-где пришлось пройти по перешейкам, по воде. И наконец достиг он сочного луга с самой зеленой травой, откуда только недавно сошла вода. Скотине нужно было отъесться после зимы. Он расположился там на ночь, кругом вода - и волки здесь по ночам не ходят. Развел костер. И вот около полуночи из-за ушедших в сторону облаков открылась полная луна, засветила необыкновенно ярко. Стало тихо, и поначалу брат услышал многочисленные шлепки по воде, думал, волки, повернул голову в ту сторону, откуда исходили звуки, и увидел нереальное зрелище. По воде, выпрыгивая из неё, в сторону стада неслись страшные, но не волки, а черные чудовища на четырех лапах с оскаленными пастями, мерзкие до жути. Брат подумал, что оборотни. Не успел он опомниться и придвинуться ближе к костру, как вдруг вокруг нача-лась страшная резня, вой скотины, хрип, лязганье зу-бов, визг и гибельный рёв животных.

Ощущение жути от происходящего усугубляло то, что вокруг в свете луны всё хорошо было видно. Твари рвали и крутили жертвы вокруг себя и буквально отрывали от них куски. Так местные хищники себя не вели, даже волки нападали стаей. Эти же твари нападали по одному на каждое животное. Быструю кровавую баню устроили эти самые «живойты» тогда.

Брат уцелел, так как прижался к самому костру, даже местами обгорел. Лечился он долго от ожогов, но остался жив! В ту ночь живойты истребили чуть ли не всё стадо. Головорезы так же быстро убрались восвояси, как и появились, не оставив после себя ни рогов, ни копыт. Сожрали всё, проглотили без остатка, подчистую.

Бедный брат долго стоял на коленях перед барином. Тот думал, что скот тот украл и продал сообщникам, лихим людям или цыганам, и люди тоже не верили ему. Но потом отвел он их всех на то место, и тут они увидели всю страшную картину при свете дня: великое множество трехпалых отпечатков лап этих тварей, следы борьбы и клочья шерсти, покрывшие всю поляну,огромные чёрно-бурые пятна крови, пропитавшие всю землю. Брата помиловали, но скот на то место боль-ше не пригоняли, и сами туда не ходили.

Беда, как водится, пришла внезапно. Твари сами явились в это село Поречье под покровом ночи. Смели то, что было вне дома, всё подчистую: собак, кошек и всю другую живность. Так мужики поняли, что эти охотники ночные не иначе как оборотни. А как же ещё! И только тамошний барин, мужчина сведущий и образованный, собрал всех подданных своих и людей села, вышел на крыльцо и объявил так: «Знаю я из книг ученых, которые читал в Европе, что тварь эта зовётся «живойта». Приказываю я вам эту тварь не бояться, а ловить её и бить без пощады, а кто поймает, тащить её ко мне!»

Стали мужики рыть им ямы и ставить ловушки, а, чтобы скот не попадался в них, ходили тропами мечеными, хитрые ставили приспособления с пиками, колами, рогатинами. Но, на удивление всех, живойты после этого случая больше не приходили, так же в одночасье пропали. Что ли почуяли эти твари запад-ню? Неизвестно. Но брат, как рассказывал про это, так всё время крестился, поэтому я ему верю, как себе.

— Вот я и думаю, — сказал Чубой, — если одна тварь здесь объявилась у вас, то жди налёта; вот как я меркую. Так как, по всему, живойта — это тварь стадная, то есть бродящая стаями, хоть и охотятся они каждый за себя. А тебе, Соловей, надобно такую ловушку сделать, чтобы не смогли они вылезти оттуда и перегрызть её, да и нужно похитрее что-нибудь учинить.

— Если и есть на нее управа, — сказал дед Митрич, — так это петля! Слыхивал я, что таким макаром в еги-петской земле коркодилов этих самых ловили. А если ему на глаза тряпку накинуть, то у него наступает темнота, и он впадает в спячку. Тогда с ним делай, что хочешь! Связать лапы и пасть, как сибирскому тигру, а потом так и в клеть её засунуть можно.

— А другие твари?

— Этих нужно будет отогнать хоть на время!

— Как?

— Думать надо.

Опять уселись деды втроем около костра думу думать. Макарка поодаль сбоку.

— Надобно будет натопить гусиного или свиного жиру да наделать факелов на длинных рукоятях да и поджечь их, когда надо, — предложил Чубой.

Соловей стал рассказывать дальше.

— Стало быть, бабы с этого Поречья, чтобы отогнать беды от села, стали слагать песни и петь их, посвящать их ящеру, которого назвали Яшка. Как говорил митрополит киевский Никифор Владимиру Мономаху, «…и вера ваша в животныя, в коркодилы, и в козлы, и в змие».

— Откуда взял это? — спросил дед Митрич.

— От попа слыхивал, память хорошая у меня, не пропитая: «… и губяше яко коркодил… и в лето 7090 в город Земляной в Новгороде изыдоша коркодили лютии зверии из реки… людей много поядоша и паки спрятайшася, а иных избиша».

— Так я и думал, — сказал дед Митрич, — что коркодилы — это живойты наши, по рекам плывут, а потом по болотам скачут. Если и делать засаду, то на реке на Угре, где заливные луга начинаются. Недалеко от того места, где мы с Макаркой одного видели. Вот где!

— Ну, дело говоришь, Митрич, — согласились остальные. Стало быть, так и сделаем.

Дед Митрич, Соловей, Чубой и Макарка приплыли на то место около берега ближе к болотам, где видели давеча ту самую живойту. Место подходящее: вдоль заливных лугов по Угре, где-то здесь было знаменитое Стояние.

Клеть Соловей сделал правильно, на совесть, срубил из молодых мачтовых сосен, они были крепкие и упругие, с руку толщиной. Они притащили клеть с берега в сторону болота на веревках, развернули и поставили перед собой как преграду, соорудили щит. На тот случай, если живойта-крокодил ринется в их сторону, чтобы напасть. Они запаслись колчаном для факелов, поставили их рядом, чтобы сразу в случае необходимости зажечь их.

Наступил вечер, солнце ушло за горизонт. На небе зажглись яркие звезды, потекла от горизонта до гори-зонта белая молочная река млечного пути, взошла полная луна, вдруг усилился весенний ветер, проснулся многоголосый хор лягушек, и постепенно ожили звуки разнообразной ночной дичи. Самым чутким на слух оказался дед Чубой.

— Чую, будто бы где-то вдалеке шлепки с подветренной стороны, как раз с «заходнего на полдень», — прошептал он. И все всё поняли, что он имел в виду. Он четко указал направление. А так как это было с подветренной стороны, все развернулись вместе с клетью поперек этого направления.

— Доставай-ка, Макарка, петуха с мешком да потрохами! - скомандовал дед Митрич. – Да не мельтиши.

Макарка вытащил из плетеного короба большого, мохнатого от злобы петуха. Старый кочет с огромным свесившимся на сторону гребнем взглянул на Макарку страшно-гневным, жутким красно-желтым воспаленным глазом. Он издал совершенно сумасшедший гортанный звук, от которого даже затих ближний лягушачий хор. Петуха выпустили на веревке перед клетью и стали мотать им из стороны в сторону. От это он ещё больше рассвирепел и стал орать на всю округу больным истошным криком!

— Пущай орёт! А вы все затихли! — обернулся он к товарищам. — Молчок!

Мужики спрятались за клеть и сквозь прутья стали смотреть в ту сторону, откуда раздавались сильный водяной шум и шлепки. Первым на них выскочил болотный заяц серо-коричневого окраса с отвисшими ушами, он сиганул в сторону прямо перед клетью. Потом появился красивый молодой пятнистый олень, он со всего маху перескочил через клеть, потом через засадников, над их головами сверкнули копыта - и он был таков!

— Так, мужики! Готовь-сь! – скомандовал Соловей. Он натянул по самые локти две круглые плетенки, пояснив, что с такими ходил на рысь и росомаху. На голову он надел шлем, оставшийся от прадеда, что воевал у Болотникова, латы, из железных прутьев сапоги и стал больше похож не на охотника, а на средневекового рыцаря. Все остальные поставили пе-ред собой щиты, для того чтобы отбить удар, как это делалось при боевых сражениях, при атаке неприятеля.

Водный шум усилился. Мужики взяли в руки рогатины и стали похожими на витязей. И тут появились твари!

Первым бежал кабан, он полуразвернулся, потому что в это время на полном ходу в бок ему вцепилась страшная зубастая морда на четырех ногах. Это была та самая живойта, да не из страшных сказок, а самая что ни на есть настоящая! Ухватив кабана за бок, она стиснула пасть, и от этого раздался хруст ребер, кабан упал набок и от неожиданности и наглости преследователя захрипел и замотал башкой. Рыцарь Соловей выпрыгнул вперед как молодой, никто не ожидал от его могучего тела такой прыти. Попытался накинуть на морду живойта петлю, но не тут-то было, пасть той была захлопнута, и живойта вслед за кабаном упала набок и стала крутиться волчком вместе с добычей. И Соловью удалось чудом накинуть петлю на её лапу. Веревка была привязана к клети одним концом, и теперь живойта потащила за собой и её. И тут она замерла. Дальше произошло невообразимое, Макарка молнией метнулся к чудовищу и накинул ему поверх головы, где были глаза монстра, мокрую тряпку. Ма-карка единственный из всех был без лат и шлема. Он так же быстро юркнул обратно под крыло старых охотников. Кабан хрипел и бился от боли, но монстр не двигался, застыл, оперевшись на хвост и растопырив все четыре лапы. Кабан тоже перестал визжать, только крутил глазами, не понимая, в чем дело: то ли жизнь его подходит к концу, то ли наоборот явилось спасение в виде бородатых мужиков. Живойта не шевелилась. Наконец охотники смогли её как следует рассмотреть.

Несмотря на то, что тряпка закрыла ей верхнюю часть головы, осталась на виду нижняя зубастая пасть. Она была страшна: загнутые назад зубы исключали всякую возможность жертве выскользнуть назад, и даже свирепый кабан это понял, хотя и не сдался. Зловеща была и его грязно-бурая расцветка шкуры. Наверное, так выглядят твари, живущие в аду.

— Чисто дракон, Змей Горыныч, только с одной головой и без крыльев, — пытался пошутить дед Чубой, но это вышло у него плохо. Все ждали продолжения в напряжении, пауза слишком затянулась.

— Давайте разворачивать под него клеть, — предложил дед Митрич.

— Как бы не так, — встрял Соловей. — А кабана этого мы куда денем, теперь его железные зубы ничем не разожмёшь!

— А давай, дедушка, вместе с кабаном его затянем, — робко предложил внук Макарка.

— А что, верно, внучек, — оживился дед Митрич, — это дело, давай вторую лапу ему перевязывай, а то неровен час взбрыкнёт!

Быстро перевязали веревкой вторую переднюю лапу и потянули к клети, стало понятно, что монстр уперся, лапы его были как каменные.

Совсем осмелевший Макарка, поймавший наконец свой кураж, осмелевший не на шутку, ткнул живойту в бок.

— Во застыла, точно истукан!

— Тихо ты! — дед Соловей оттянул его за шиворот. — Не балуй, паря, с огнем играешь! Это так мы её не затащим! Бить её насмерть надо, вот что! Не приведи господь, она двинется и веревки порвет — тогда нам крышка! Ну-ка!

Он взял острое копье, доставшееся ему от болот-никовского прадеда, и, упершись прутяным железным сапогом, со всей своей гигантской силой вонзил его в бок живойты. Что было потом, трудно описать. Застывший, будто заснувший, зверь проснулся. Да как! Живойта подпрыгнула вверх, крутанув в воздухе головой вместе с зажатым в пасти кабаном, тряпка с её головы слетела, и её безумные глаза не открылись, а вылезли из орбит… Она успела перевернуться в воздухе и запутать между собой две веревки, которые держали Соловей и дед Митрич, их просто скосило с ног от такого удара - и они выпустили веревки, а не то бы остались без рук. Живойта, повинуясь инстинкту, не собиралась отпускать добычу, она стала крутиться вокруг своей оси, вывинчивая из кабана мясо вместе с боком и ногой. Её брюхо в месте удара копья раскры-лось, и из него вылезла требуха, но это живойту не остановило: вывинтив из кабана ногу, она вгрызлась дальше, и от вепря осталась уже половина туши. Очевидно, из-за запаха плоти с левой стороны в их направлении нёсся ещё один монстр.

— Быстро в клеть! — заорал Соловей.

Все бросились сами не понимая своей прыти, мо-ментально оказались внутри клети, и задвинули за собой вход.

— Да ты, дедушка, ещё детей настругаешь, какой прыткий, — толкнул в бок деда Митрича Соловей, — бегаешь, как молодой жеребец!

Понятное дело, было не до смеху. Но чем силен наш мужик в безысходных обстоятельствах: шуткой да братством!

— Ну, мужики, держись! Сейчас начнётся Варфоломеевская ночь! — подытожил дед Чубой.

Сбоку на полном ходу на первого пострадавшего монстра, ещё рвущего остатки кабана, наскочила такая же крупная живойта. Она без зазрения совести стала рвать вспоротый бок своей соплеменницы. С другой стороны наскочила ещё одна. Очевидно, прибыла стая. Мужики, сидевшие в клети, не дышали и не шевелились, на них пока никто не обращал внимания. Кровавый пир разворачивался рядом. Страшные звери всё прибывали и прибывали, другие неслись, очевидно, дальше. Если и было в понятиях людей «сошествие во ад», то это было оно. Хлюпанье челюстей и хрюкаю-ще-квакающий визг и лязганье зубов прекратилось так же внезапно, как и началось. Все стихло. На небе оди-ноко висел диск полной луны.

Мужики сидели в клети до рассвета, боясь высунуться хоть на полголовы. Им всё мерещилось, что хитрые монстры сидят где-то рядом в засаде и только ждут того момента, чтобы наброситься. И только, когда едва стал светлеть горизонт, забрезжил лучик надежды, что всё это наконец закончилось.

— Ну, христовы братья, — в утренней тишине все услышали голос Соловья, он хитро сощурил глаз. – Считайте, что заново на свет мы народились. А как начнём мы, други мои, рассказывать, что с нами сталось и как мы живойту упустили, ведь не поверят, эх, не поверят.

— Енто тебе не поверят, а всем четверым, может, и поверят. А братцы, как думаете?

— Это, конечно, а там пёс их знает, а то вы думаете, откуда на флагах грифоны да драконы берутся? Уж, чай, не с неба! А сказки откуда? Да вот не сказки это всё, поняли, о чем я меркую?

А кто верит, а кто нет, так это людей ровно по половине. Так было, так есть и так будет испокон веку.

Брандахлыст

Жизнь Вассисуану Жердёву казалась сказочным беспробудным сном. Приехав в Калугу на дружеский пикничок с куртизанками, он так восторженно бла-женствовал, а потом, покумекав, недолго думая, решил остаться здесь подольше и отойти от горести, связан-ной со смертью папеньки, подальше от Москвы, из которой уехал в поисках новых знакомств. Теперь он был с состоянием. Оставшееся от отца наследство вскружило и без того ветреную его голову, понесло по большаку жизни на разудалой чудо-тройке шальных коней удачи. Нешуточное его заболевание под названием «беспечный игрок» делало из него нервного до припадка картежника, зависящего целиком не от ума, а от удачи. Игры того времени располагали именно к удаче, а не к памяти и уму. Что «фараон», что «штосс» были такими играми, где всё засело от случая, а Вассисуан умом явно не блистал, будь наоборот, то он давно бы вложил папенькино состояние в дело да и жил бы с дохода, не зная проблем. Но тут, понимаешь, было такое у него разнузданное в желаниях нутро, что ни приведи Господь.

В Калуге он быстро нашел себе «место» на Тележной улице, где собирались на игру господа. Делали хорошие ставки, да и, надо сказать, деньги здесь у лю-дей были: город богатый, купеческий, зажиточный. Играли как было принято, «в пару» - это значит один на один. Попался Вассисуану Жердёву сначала один запойный помещик Скотнин из Боровска; так тот, несмотря на свой синюшный от пьянства вид и треморные трясущиеся руки, умудрился ставить в «фараоне» только «паролидэ», это когда последняя ставка увели-чивалась сразу вчетверо.

Играя сразу двумя колодами по пятьдесят две карты, он всё время просил новые нераспечатанные колоды во избежание шулерства; здесь сомнений не оставалось, всё было по-честному. И Вассисуан проиграл. Сразу и много. И впал в истерику. Пьяный Скотнин лишь толь-ко бросил надменно, но ласково: «Какой же дурак так играет, но дуракам везёт! Ну, приходи завтра, может, отыграешься. Весь к вашим услугам!».

Назавтра всё повторилось. Он опять проиграл и тому же Скотнину, но уже трезвому. Тот понял, что поймал фортуну и богатого неврастеника Жердёва и держит удачу за хвост, так сразу бросил пить, остановив запой на радостях. Карта, можно сказать, попёрла ему как никогда. Он заметно посвежел, его лысина блестела, как полированный бильярдный шар, от выходившего из него алкогольного пота, он всё время хохотал истерически и даже подмигнул Вассисуану:

— Знаю один «заговор на карту» и ношу на себе амулет, вот мне и попёрло!

Глаза Вассисуана открылись ещё шире. Да что там говорить, в то время все читали пушкинскую «Пико-вую даму» и про карточные заговоры да про фарт говорили много и шёпотом, тема была популярная и очень секретная. Но тут Вассисуан нашёлся и предложил Скотнину «сотрудничество», чтобы тот сыграл с ним в паре против другой пары в другом месте – игорном доме на Новорежской улице, где играли в «вист» обычно вчетвером. Скотнин не хотел обижать молодого, но уже заведенного игрока и сказал: «Ну, что ж, поехали! Только я долго не пить не могу, поэтому заедем в «заведение» около плотины, чуть орошу душу да и Вам надо бы хлебнуть, трясётесь весь, как лихора-дочный, так, мил человек, нельзя, а то можно и конд-рашку поймать! Ну, едем!»

На новом месте публика была более открытая, не центр города, а место, куда они приехали, звали по-старому «Козинка».

Пара им нашлась сразу, и они сели играть роббер, это две партии кряду. Вассисуан и Скотнин их выиграли, и первый воспрял духом, и вино выпитое взыграло! Но вот правила гласили, что после каждого роббера партнеры меняются, да не как хочешь, а по жребию. И Вассисуану выпал тоже молодой игрок, называющий себя Вазисом, черные усики и акцент выдавал в нём кавказца. Он приободрил нашего «брандахлыста» Вас-сисуана.

— Ну что, Ваззизуан, щаз всэ наши панты будут! Сейчас я хорошо сдам! — в уголке рта и в его оскале засветился золотой клык. Колоду в 52 карты он раздал по 13 карт на игрока и перевернул последнюю. Козырная масть оказалась «бубновой». Вазис хихикнул: «Вам дать буби или дать в бубен?»

Игра пошла быстро, но тут, надо сказать, что главной идеей в игре было то, что необходимо было запоминать ходы противников, да что бы не сбрасывали козыри – «фальш ренонс»! За это действие Вассисуан получил штраф в 5 понтов! Кавказец изменился.

— Э-э-э да ты, тля, козыр, мля, туфтишь?! За такие дела у нас киньжялом щикочут одно место!

— Да это он так шутит! Кровь горячая! – вступился за Вассисуана уже изрядно «залил спиртного за ворот-ник» Скотнин и подмигнул тому игриво. Из чего наш «брандахлыст» сделал вывод, что те друг друга хорошо знают. Но вот стоимость фишек для понта уже была обговорена, и она была хорошей цены, и поэтому нужно было продолжать играть в любом случае. Вассисуан, набиравший неплохие «опера» - карты с кар-тинками, должен был брать взятки, но выходило, что его постоянно «перебивали» более высокой картой, а то и козырем. И они проиграли!

— Ваззизуан, я подданной Туркмен-Паши. Синовья Шамиля - мои духовные братья. Позоришь меня, э-э-э. Твоя дурная башка вся Калуга пинать будет! Чести стоит, даже не дуэли, э-э-э, у тебя долга 15 понтов.

— Так много? – Вассисуан был в шоке. — Позвольте, как это? Такая сумма у меня только в гостинице.

— Пиши расписку, дальше играй, может отыграешь. Если нэт, то кишки пущу как барану, — он оттопырил край камзола, и на его поясе засверкал кинжал. — Но ти менэ не бойся, за менэ мой млаший брат будэт играт, садись, Вахо!

Нарекший себя Вазисом вышел в темную перед-нюю, отклеил усы, снял черный парик и кивнул грузному мужику, похожему на жирную свинью с выпяченными глазами, который сидел в темном углу в кресле и курил трубку.

— Попался, дурачок! — сказал Вазис уже без акцента. — Ну теперь пиши пропало, наши его до трусов разденут! Тут ему не Санкт-Петербург, овраг рядом, пинка под зад и пойдёт юзом вниз, да и скажут: дурак заблудился «под мухой» да и шею свернул. Я ему к тому же в вино и коксу подмешал для пущей заборис-тости!

Проснулся Вассисуан в гостинице, в своем номере, но напрочь не помнил, как вернулся сюда, да весь вчерашний вечер у него тоже был как в вязком тумане. «Неужели я мог столько проиграть?» Его взгляд упал на кучу погашенных расписок, лежащих на столике у софы. Сумма, которую он насчитал, была около 50 тысяч рублей! Эта была катастрофа! Но хуже всего было то, что его тайная заначка, которая была спрятана за подкладкой с обратной стороны софы, тоже исчезла!

Сначала он думал, что сам её достал и по пьяному делу перепрятал. Но отрезвление пришло после того, как он судорожно в течение часа ползал на карачках по номеру и, обливаясь холодным потом, исследовал все углы и щели своего номера, пытаясь найти хоть какие-то зацепки мыслей: куда всё делось? Где деньги?

Потом наступило осознание и отчаяние. Ограбили ли его или он сам всё отдал, было уже не важно. Он был пуст, гол как сокол, проигрался в пух и прах! Нищ как перст! Плача, обливаясь слезами, он выскочил из гостиницы и побежал по Воробьевке вниз прямо к Оке. Вырвал на ходу ненавистный белый воротничок, поотрывал манжеты и уже тоже хотел швырнуть их в сторону, но увидел вдруг и вспомнил про запонки! Их тоже не было! Пустой человек! Брандахлыст!

Сбежав вниз, он перекрестился на находившуюся слева от него колокольню Казанского храма и выбежал на открытый участок берега с пришвартованными здесь барками и суденышками. Вечерело, и единственное, что он смог — залез под мешки на судне, скрутился в комок, колотясь мелкой дрожью, нервно и глу-боко провалился в беспробудный сон.

Очнулся он от того, что судно не на шутку качало из стороны в сторону и о его борт бились, плюхались волны. Он высунул голову и увидел, что вокруг него была вода. Они плыли.

— Кхе…!!! — кашлянул кто-то каркающим воронь-им голосом недалеко от него. Это сидел совершенно белобрысый дед и курил трубку.

— Что, паря, видно, хреновы твои дела? Да не ты первый, не ты последний!

— Что же мне делать, дед? — Вассисуан почти сипел.

— Да что же тебе делать? Ты свободен, как ветер, я так думаю, что прежней жизни, видно, тебе уже нет. Так? Да? Тогда ты делай, что хочешь! Вот хотя бы помогай мне считать груз, видно, ты образованный и грамоту знаешь, документы читать умеешь, мне такой нужен. Ну, если нет, вон берег,могу подсобить, иди куда хочешь!

— Да нет, дед, я лучше здесь посижу, подумаю.

— Да что ты меня кличешь дедом, я Карп Егорыч, а ты, мил человек, как прозываешься?

Хотел было изречь своё имя Вассисуан, но потом вспомнил, как его папенька с маменькой называли, и произнес:

— Вася, в общем, Василий Павлович.

— Ну ладно, Вася, не тужи, главное, чтобы ты оклемался, а там, я думаю, всё наладится с божьей помощью, как думаешь?

— Да уж как тут думать, против судьбы, как говорится, не попрёшь! Всё спустил, всё проиграл в карты, бесовское наваждение!

— Я вижу, что проиграл. Глаза-то есть. Но жизнь-то не проиграл?!

— Жизнь не проиграл, — согласился Вася.

— Ну ладно, Вася, как говорится, Бог не выдаст, свинья не съест! Так что, паря, живи да помни через что ты чуть не погиб, через молодость да глупость! Да молодость — дело исправимое. Со временем, — глаза Карпа Егорыча блеснули лукавым огоньком, — я тебе помогу, как и мне помог когда-то один человек.

— Да неужто и Вы? — удивился Василий.

— Только не я, а меня в карты проиграли, это, брат, хуже всего.

— И как же Вы спаслись?

— Я ж говорю, человек спас, под рыбой спрятал. Я теперь эту рыбку больше всего люблю, запах её кожей впитал и не жалею. Нам, христианам, рыбы всегда путь указывают: куда плыть, зачем плыть, с кем плыть да и от чего. Тут понимаешь, брат Вася, воля: всё берега, берега да русский простор. Есть время подумать и про жизнь, и зачем жить, и для чего, и во имя чего. Да не за деньги, а за русскую душу и за русскую правду, за ту, что все ищут и найти не могут, видно, не там ищут!

— А где же она, эта правда?

— Да уж точно не в столицах да не в крупных городах, а вот здесь, на просторах, на реках, в полях, в степях, в наших русских людях, в верных женах, в наших детях.

— Если честно, я про это и не думал так.

— А ты подумай, Вася, плыть нам долго, поэтому времени много будет впереди….

Прошло с того случая много лет, годков десять с гаком. Как-то одним летним воскресным утром появился на Трубянке, городском рынке у реки, степенных лет мужчина, с окладистой бородой, при молодой красивой жене да троих детях, что шли за ним. Купили они калачей, расположились у реки.

Заговорил купец бородатый степенно жене.

— Вот ведь, женушка моя, бывал я в этом городе когда-то, привел случай. Вот здесь я и наставился на путь истинный. Наверное, так и бывает, когда через что-то нужно пройти до конца, когда чаша переполняется и необходимо на другую дорогу встать и пойти.

— Что ж с тобой было, батюшка, Василий Палыч?

— Уж лучше не спрашивай, ничего хорошего, наваждение, молодой был, бог простит. Ну да ладно. Мы сейчас пойдем на торги к Гостиным рядам, да зайду-ка я в Никитский храм и поставлю свечу поминальную на человека божьего Карпа Егорыча.

Встали они и пошли наверх в город, разговаривали, дружно смеялись. Вот такие, друзья мои, дела оказались, был брандахлыст да весь вышел! Не осталось от него ни упоминания, ни следа, как будто бы и не было его вовсе.

Легенда о старом городище

Рассказала мне эту старинную историю сказительница из Чекалина. Я и раньше слышал такую легенду о загадочной горе, что находится между Жиздрой и Окой. Её рассказ все же отличался в деталях от общепринятой версии. Именно эту версию, показавшуюся мне очень интересной, я и записал. А называлась та гора, с незапамятных прадедовских времен Чертовым городищем. А легенда про эту гору была вот какая.

Жил-был очень давно в тех лесах разбойник. Звали его Антип, по прозвищу - Щепень. Промышлял он разбоем на Козельской засеке: как едут люди-купчишки вдоль той засеки на пароход, тут и грабил их Щепень со своими братьями-разбойничками. Долго длилось то лиходейство, до тех пор, пока Антип-разбойник не встретил на своем пути вятскую девушку-леснянку на праздник Ивана Купалы и не влюбился в неё. И родилась после этого у них доченька Ладушка, такая хорошая и красивая, каких свет не видывал. И перевернулось всё в душе у Антипа. А один раз ушла та вятская леснянка в лес и не вернулась, только сказала напоследок Антипу «Я, мил-друг, далеко пойду за уральские синие горы да зеленую тайгу сибирскую, скоро меня не ждите.» Так стали Антип с дочкой жить. Вот подойдет дочка Ладушка к нему, возьмет за руки и заговорит с ним ласково: «Ты, батюшка, плохого не делай, плохих слов не говори». А сама смотрит на него своими ясными глазками, у того и слезы сами собой наворачиваются: «Не буду, доченька».

С тех пор разбойник перестал по лесам злобствовать, а потом встретил на своем пути праведника во Христе, сказывали, что самого Кукшу. Нарек он Антипа крещеным именем Савва. Он так сильно уверовал во Христа, что братьям-разбойникам стал слова говорить праведные. Тем пришлось от его святости уйти в другой лес, потому что им от его слов становилось невыносимо, не могли они смотреть на своего бывшего главаря без слёз.

Так продолжалось долго, до тех пор, пока не выросла доченька его Ладушка и не влюбилась в местного парня Доброслава. И как раз в это время объявился в этих лесах черт, что жил до этого в крымской пещере, но оттуда его монахи местные выкурили. Бе-жал он всю ночь, пока не прибежал сюда. Прознал он о необычайной красоте девушки и стал донимать бывшего разбойника Антипа, теперь уже новоявленного праведника Савву: «Отдай за меня дочку…не то я ей стану рассказывать про то, что ты душегубствовал по лесам, да скольких невинных душ погубил, так и разлюбит она тебя, ирода проклятого.» Пришел батюшка Савва к дочке, набрался смелости, так как был от рождения не робкого десятка…видит делать нечего…и рассказал ей всё как есть… «Хочешь суди, хочешь милуй, дочка…а чёрт всё равно от тебя не отстанет. Но есть у меня одна задумка-хитрость. Давай сделаем так, как мне во сне Спаситель указал».

— Давай, батюшка, — говорит дочка. — Бог простил тебя, и я тебя прощаю.

Прилетел чёрт на помеле в полнолуние, сел на макушку ели перед саввиной сторожкой и ждёт. Тогда вышла к нему красна девица Ладушка на порог и говорит: «Хорошо, тятеньке перечить я не стану, но есть у меня одно условие: нужно к рассвету, пока не запоет первый петух, построить замок для нас вон на той горе, там мы и жить будем с тобой, а коли не выполнишь условие до рассвета, то не видать тебе меня как своих ушей».

Черт обрадовался «Да это можно!». Только оказалось, что он не учел одну деталь — на этом месте и в округе на 100 верст совсем не было больших камней. Кликнул бес свою свиту, нечистую силу, те разлетелись по окрестностям и стали большие камни для замка собирать.

Пока собирали те камни посадила Ладушка петуха в плетенный из лыка короб и пошла на ту гору, где должен быть построен замок. Рядом с той горой стоял огромный дуб с огромным дуплом посередине. Зашла Ладушка в то дупло и стала оттуда смотреть, как нечистая сила летает и камни таскает по воздуху. Много нечисти поналетело туда, того и гляди, сложат они этот замок. До утра еще далеко, только маленькая, тонюсенькая полоска на горизонте показалась. Ладушка, глядя на такое дело, чиркнула в дупле своим огнивом, подожгла березовую кору. Всё осветилось вокруг в дупле, открыла она свой плетеный короб, проснулся петушок - увидел свет и прокукарекал во всё горло!

Услышав петушиный крик, вся нечисть, что летела по воздуху, побросала камни - те упали на землю и покатились вниз с горы, а те, что тащили по земле, встали как истуканы и провалились под землю. Разлетелась нечистая сила кто куда.

Вот с тех пор и валяются на той горе огромные валуны от недостроенного замка, а место так и стало называться Чертово Городище. А Савва женил после этого Доброслава на Ладе. По преданию, родилось у них двадцать детей, от которых и произошли все местные жители да пошли все калужские родословные.

Вот и весь сказ без прикрас.

Злая барыня

Молодой конюх Василий, обретавшийся на конюшне при стойлах, как-то заметил, что его хозяйка барыня Прасковья Коровина не спускает с него глаз. Она села в роскошную коляску для выезда в город, игриво мотнула головой и подмигнула ему. Отметил он и то, что на следующий день хозяйка подошла и, косясь на него, что-то шепнула на ухо главному конюху Ермолаю Клещёву. Всё с этого и началось.

С тех пор молодой человек сделался при хозяйке кучером. Положение при конюшне молодого крепостного Василия Хромова многие бы посчитали удачей. А то как же, хозяйка приметила и приблизила его к себе, чем не выигрыш? Оно всё так, но молодец Хромов стал утешителем и забавой для хозяйки. Василий был на редкость смышлёный для крепостного, и Коровина использовала его талант, часто потешаясь, учила его говорить по-французски. А он взял, да и стал прилежно запоминать слова, между делом втайне чуть-чуть писать и читать, быстро ловил всё на слух, видно, русская мать-земля наделила его настоящим талантом. Так прошло два года.

И вот у барыни умер муж (пропал по купеческим делам за Уралом). Вдовая барыня Прасковья Коровина после смерти мужа, как это у нас говорят, пошла вразнос: стала пить наливки и пристрастилась безнаказанно издеваться над крепостными. Особенно над молодыми девками. Сволочная хозяйка напивалась до-пьяна и злобствовала, заставляла мужиков не только пороть девок кнутом, но и насильничать. При этом она смотрела на это как на представление в театре. Одевала она их по-всякому, на разный манер и потешалась тем, что присваивала им всякие имена.

«Сегодня ты будешь Дездемоной!» — издевательски заявляла барыня. Девка не понимала ничего до тех пор, пока её не начинал душить специально намазанный гуталином «негр» половой Гурий. Этот половой не только натирал паркетные полы в залах, но и полностью соответствовал своему званию «полового», откровенного и распущенного растлителя и совратителя. Прасковья Коровина страдала к тому же ещё и явными приступами фетишизма - непременно представления с её участием должны были быть изрядно костюмированными, очевидно, просто одетые в сарафаны и кокошники девки не соответствовали её запросам, простые варианты её явно не устраивали. Видимо, начитавшись, когда-то будучи в столицах, про графа Калиостро, Казанову и, видимо, Маркиза де Сада взяла этот образ жизни на вооружение. Барыня, чувствуя полную безнаказанность перед крепостными, совсем обнаглела. Её запросы всё увеличивались. А один раз, очевидно, в пьяном угаре Коровина самолично стала пороть молодую крепостную девку лишь только за то, что та как-то не так посмотрела на неё. Мужики только держали крепостную. Злыдня ко всему прочему, устав изрядно от порки, взяла, предварительно размягчив в бочке с зерном, конскую колбасу и била ею в остервенении по причинным местам, пока девка не испустила дух. Было такое ощущение, что она хотела именно не смерти, а боли страдающей. Остервенение её все слуги объясняли отсутствием у неё своих детей, а «звериные приступы» - известными изменениями возраста. В эти периоды вспышек она была совсем неуправляемой и хотела продолжения своей безнаказанности и изощренных пыток. Ей было всё мало. Особо приближенные к ней Савка Пятов и Кузьма Хряков были у хозяйки на приватном счету, можно сказать, её сподвижники в этом деле. И когда они предложили той испробовать различные хомуты и растяжки для порки крестьян, среди крепостных пошел слух, что готовятся новые невиданные ранее издевательства. Все крепостные дрожали от страха, как осиновые листья.

И вот с хутора отобрали силой у старика отца молодую девку Дуняшу Макарову и привезли её в усадьбу Прасковьи Коровиной, пока та была в отъезде, готовить к наказаниям и изощрениям. Конюх Василий Хромов как только глянул на бедную девку Дуняшу, плачущую и привязанную веревками к стойлу, да так и сжалось у него сердце - влюбился он в неё с первого взгляда, без памяти. Такое бывает один раз на тысячу случаев, да не из жалости, а по-настоящему. Что-то в нем ёкнуло и перевернулось в душе. Да и так опротивела ему мерзкая Коровина, которая всегда лезла на него спящего своим жирным, пьяным телом. Но как будто очнулся он ото сна и решился совершить что-то настоящее в жизни, спасти бедную Дуняшу от глумления и самому вырваться из этого ярма, которое было хуже каторги. Но тут действовать нужно было быстро, пока не вернулась Коровина из города. Но как вырваться?

Он вспомнил о том, что как-то раз, пьяная в дупель хозяйка, решила нацепить на себя «золотые побрякушки» и изображать из себя царицу Екатерину Вторую. Он видел в открытую дверь спальни, как ходила Коровина за ними направо от двери к камину с красивыми голубыми изразцами. Значит, тайник у нее был в камине, но не там, где закладывают дрова, а скорее всего, за одной из изразцовых кафельных плит сверху. Вот только под какой из них? Василий Хромов пошёл на авось, хорошо подходящее для этого слово! Действительно, терять ему было нечего. Он ночью незаметно пробрался к дому и по темноте обошел спящего у лестницы на стуле полового Гурия и там же валяющегося на диване пьяного ключника Антипа, отвечавшего за дом, пока хозяйка была в отъезде. Поднялся на второй этаж и зашел в покои барыни. Хотя была полночь, но светила луна, и изразцовый камин был хорошо виден. Он стал смотреть на его узорчатую кладку и тут заметил стоящий у его левой стороны красивый резной стул из красной лиственницы. А ведь, действительно, чтобы добраться до тайника, если он высоко, нужно было вставать на стул. Он так и сделал, встал на него и стал ощупывать выше себя поверхность изразцовой кладки. Пальцы только лишь скользили по поверхности, и ничего особенно не нащупывалось, даже бугорка, все было ровно. И тут его палец вдруг попал в едва заметную круглую вмятину между изразцами. Он надавил на нее и в камине на уровне его головы что-то щелкнуло и наверху откинулась крышка с изразцовым рисунком, а за ней появилась пустота. Василий засунул туда руку по самый локоть, стал шарить, пока наконец не достал оттуда красивый старинный ларец. Открыл его и увидел золотые монеты и ажурное колье с рубинами. Как раз его и надевала тогда на себя распутная Коровина. Он быстро распихал всё по карманам и засунул шкатулку обратно, тихо притворил дверцу тайника, пока внутри камина не щелкнул затвор. Нужно было спешить. Ушел он так же, как и входил, незаметно мимо спящих вылез в окно на первом этаже (двери ночью запирались на засов). Пошел на конюшню к привязанной Дуняше. Девка Дуняша была уже почти в обмороке. Позади неё стоял Ермолка Клещев и хихикал, явно замышляя недоброе.

— Васькя, ходь сюды, ишь, смотри, как девка устала, замаялась. То, что надо!

Василий спокойно подошел к ничего не подозревающему Клещеву и так ударил ему между глаз, что тот рухнул с копыт на конюшенный земляной пол как подкошенный. Сила удара его праведного гнева была невероятной. Отвязав Дуняшу, пока та была без сознания, перекинул её через плечо и побежал к своей коляске для выезда. Взял коня под уздцы и вывел экипаж со двора.

Дуняша пришла в сознание, и, пока ехали, Василий рассказал ей всё, что случилось. Поведал ей о её теперешнем положении и о том, что любит он её без памяти и что теперь их связала судьба, да не веревкой, а толстым канатом, потому как теперь они будут считаться беглыми.

— Что же, — подняла глаза на Василия Дуняша. – Видно, мне тебя Бог послал, а ведь я уже с жизнью простилась, а вот оно как обернулось! Теперь и судьба моя, Вася, решена, нету и мне жизни без тебя! А если уж поймают, то всё равно убьют! Что же нам теперь делать, Вася?

— Вот что, Дуняша, — ответил Василий, – думаю, что дюже повезло нам, что теперь только конец весны, была бы осень, ничего бы у нас с тобой не вышло. А пока у нас лето на носу, да я ещё и по-французски могу и хорошую одежду хозяина припас, сойду я за мещанина, что едет к матери в Брянск, а там, я думаю, мы и до Киева доберемся, а там и до Одессы — вольного города. Потом ищи ветра в поле, на любом судне куда хочешь можно договориться. Деньги у нас есть!

Он достал золотые монеты и показал Дуняше.

* * *

Коровина приехала в усадьбу в обед. Как только увидела лежащего около конюшни полуобморочного Ермолку Клещева с фиолетовой мордой и глазами-щелями, так заорала как резаная и учинила дворовым допрос с пристрастием. Оказалось, что в побеге двух крепостных виноваты все!

— Ну, Васятка, тварь! Небось, прячется с девкой в лесу?! Выловим - загоним как зверя!!

Но как только поняла, что коляски в конюшне тоже нет, бросилась на второй этаж дома и увидела самое страшное! Стул стоял не с той стороны камина, где она его всегда оставляла! Кинулась к камину. Открыла тайник. Пусто!

— Ну-у-у в-с-ё-ё!!! — завыла белугой разъяренная Коровина. — С живых шкуру сдеру!!! А-а-ас-у-у-у-к-и-и-и!!!

За ночь Василий и Дуняша уехали далеко. У заставы с трактиром и цирюльней Василий сторговался и купил для девушки приличное платье, сарафан, юбку, шляпку из зеленого шелка и дорогие кожаные туфли. Она преобразилась, и узнать в ней крестьянскую беглянку было невозможно. Взяли они с собой изрядное количество припасов и, ссылаясь на срочность, без промедления двинулись в сторону Брянска. Так доехали до Сухиничей. Там продали цыгану коляску за полцены на местном торге, да тот и не стал ничего спрашивать, откуда товар, был ушлым в таких делах. У него же Василий выторговал за большую часть денег медную купеческую пластину, цыгане были мастерами такие делать, так что теперь он мог сойти за торгового человека. Цыган, понятное дело, как только купил ко-ляску, сразу запряг её и уехал с соплеменниками куда-то в табор.

Только они отошли со своей лошадью в сторону под деревья поесть и передохнуть, как увидели ворвавшуюся на площадь тарантайку хозяйки с двумя запряженными в неё гнедыми лошадьми, из пастей и ноздрей которых уже вовсю шла пена! Сзади следовали верховые: все коровинские прихвостни. Василий с Дуняшей зашли за кусты и тревожно смотрели на происходящее. Ну надо же! Коровина каким-то своим чутьем угадала маршрут их следования, почему-то она не поехала ни в сторону Тулы, ни в сторону Москвы, хотя могла. Василий и Дуняша отошли по зарослям до опушки леса за город, сели вдвоем на лошадь и поехали по проселочной дороге. Спросили у попавшейся на пути старушки, оказалось, что дорога вела в Камышино. Уже отъехав на несколько миль, Василий прижал крепко Дуняшу к себе и сказал: «Теперь держись крепко, сворачиваем и едем через лес вон на тот холм. Чую я, что эти мерзавцы, чего доброго, могли двинуться и в эту сторону». Через минут десять они забирались на холм. Спешились, чтобы передохнуть. И тут увидели вдали на дороге четыре движущиеся точки. Коровина со своими приспешниками неслась верхом на лошади, поднимая за собой клубы пыли. Издалека было слышно, как они кричат что-то, между собой переговариваясь, пронеслись мимо холма, и всё стихло. Удача им точно благоволила, действительно они вовремя съехали в сторону и опять чуть было не столкнулись с преследователями и безумной барыней, в одночасье лишившейся всех своих драгоценностей. В противном случае они бы сейчас были пойманы, и в страшном сне невозможно себе представить, что бы она с ними сделала.

Они прижались друг к другу, и так, обнявшись, просидели до самого вечера. Уже ближе к закату они увидели, как та же коровинская команда проскакала в обратном направлении. Что ж, видимо, они решили, что беглецы двинулись в другую сторону. Уже в сумерках, спустившись с холма на дорогу, они неспешно поехали в сторону Брянска. Так ехали всю ночь. Светила луна, заливая окрестности мягким светом.

* * *

Коровина возвратилась в усадьбу через неделю. Со своей свитой она обшарила всю округу. Хозяйка в пьяном угаре лютовала. Металась. Но всё было бесполезно. Беглецов как след простыл. Обезумевшая Прасковья Коровина решила, что в её окружении заговор, стала подозревать всех. Пьяный мозг садистки искал среди крепостных людей любой зацепки к расправе. Теперь конюшня из бывшего развлекательного театра злой барыни превратилась в подобие дознавательной, истязательной, залитой кровью арены, как у римского императора Калигулы.

И крепостные не выдержали такого лиха. Они убегали. Кто-то в лес в землянки, кто-то по Оке на вольную Волгу; уж лучше так, чем быть истерзанными и валяться с содранной кожей в навозе на конюшне! А потом произошло совсем лихое событие. Коровина все свои беды свалила на Ермолая Клещёва. Тот, ещё не очухавшийся от расправы Василия, который отшиб ему полголовы, с синюшным рылом подвернулся под горячую руку хозяйки! Та буквально озверела! И стоящие в стороне приспешники её деяний, Савраска Пятов и Кузьма Хряков, первый раз призадумались: а не дойдет ли и до них самих очередь таким же образом?

Прасковья Коровина выглядела страшно: очумелые её глаза вылезли из орбит, проступили синюшные круги под глазами, волосы торчали дыбом нечесаными клоками, видно было, что она не спала от одной только мысли, что те, кто её обобрал до нитки, теперь где-то «милуются и смеются над барыней-дурой!» И от этого ей делалось совсем плохо. Сумасшествие её приняло угрожающие формы, она выскочила из кухни с огромным тесаком, которым разделывают кур, и погналась за Ермолаем Клещёвым, который, как заяц, стал петлять в разные стороны и выть как белуга.

Саврас и Кузьма наконец поняли своё положение и весь масштаб бездны: сумасшедшая хозяйка, совершив расправу, примется и за них. Они, не сговариваясь, переглянулись и медленно, но верно направились в противоположную сторону к воротам. Пусть как хочет, а они решили спрятаться, а то дойдет история до царя, как с той барыней Салтычихой, которую судила за душегубство сама императрица Екатерина Вторая, пожалуй, ещё и ноздри вырвут и в Сибирь сошлют на каторгу в каменоломни.

Василий и Дуняша, венчанные ночью, луной и ветром свободы, ехали верхом до самого рассвета и наконец добрались до Брянска, потом поехали на Киев, уже ничего совершенно не опасаясь, постепенно втягиваясь в роль деловых торговых людей. Василий вел себя очень изысканно, иногда вставлял французские словечки, но старался разговаривать мало, больше слушал.

В Киеве возле Крещатика разменял очередной золотой. Они с Дуняшей сели в экипаж до Одессы, предварительно купив несколько рулонов дорогого польского парчового сукна с таким прицелом, что везут они его в лучшее пошивочное ателье Одессы. Типичный деловой человек - ни дать ни взять. В дилижансе сидели дамы. Чтобы Дуняшу не выдавал крестьянский говор, он придумал ей «гражданский обет молчания», был такой наклад в браке. Для того, чтобы родить хоро-шее потомство, молодая жена не должна была открывать рот на людях до первенца, чтобы не пустить в себя грех через рот в разговоре и быть абсолютно чистой перед Господом. Это сработало. Когда подходили с расспросами, она всегда держалась Василия. Про себя улыбалась: «Муж». Вот ведь как Бог послал: кто бы мог подумать, что такое вообще могло с ней произойти. Молодая строгая, набожная семья.

Так доехали они до Одессы. Город этот Василию сразу понравился, здесь было много возможностей и здесь было интересно. Он продал один бриллиант из колье старому еврею-ювелиру за хорошую цену. Сели они на пароход в Констанцу, а оттуда перебрались в Сербию, в город Белград, где русским всегда были рады и любили их. Да и если посмотреть на Василия, то только что имя у него было русское, а по виду он был кучерявый да чернявый: цвета черно-вороного отлива. Отпустив бороду, он вообще походил на сербского купца, благо, что медная купеческая пластина бы-ла при нем.

Стал он называть себя сербским именем Огнен, а Дуняше выбрал имя Милица. А так как занимался он тем, что торговал ситцем и парчой, привозимой из Констанцы, стал он зваться Парцевичем. Сербский язык они выучили быстро и стали говорить не хуже, чем на русском - языки-то похожи. Милица оказалась отменной рукодельницей и мастерицей, и скоро заказы на платья из хорошего ситца и парчи посыпались на них как из рога изобилия. Прошло время - и семейство Парцевичей разрослось, было у них семеро детей. А когда старший сын Иванко женился, то уже и пустили они крепкие корни в этой земле и совсем породнились с милыми сердцу сербами. Вскоре выдали замуж и старшую дочку Иванку. Вот как-то раз сели Огнен и Милица у камина. Милица и говорит:

— Ванечка, вот о чём я всё время думаю, пока мы здесь. Всё у нас хорошо, детки подросли. Но есть у ме-ня один камень на сердце, это мой батюшка, оставшийся у этой гадины, имя которой я даже произносить не хочу. Он в рабстве. Что же с ним стало? Вот и думаю я теперь об этом всё время.

— Дуняша, и у меня это из головы не идёт. Вот что. Продал я недавно колье одному итальянцу очень дорого. Денег у нас теперь много: целое состояние. Пора, я думаю, мне навестить родину, узнать, как там дела. Но ты останешься здесь с детьми. Я поеду. Столько лет прошло, и я так изменился, что ни одна собака меня не узнает.

И вот в городе Калуга в гостинице «Кулон» остановился один богатый купец из Сербии Огнен Парцевич. Стал понемногу наводить справки, разговаривая с сербским акцентом. Оказалось, что барыня Коровина, что имела имение около Малого Ярославца, совсем спилась и теперь превратилась в сумасшедшую старуху, к которой все боялись ездить. Дела её были настолько плохи, что имение она готова была продать, а оставить лишь только один свой дом.

Василий-Огнен не откладывая дело в долгий ящик решил безотлагательно ехать, чтобы совершить куп-чую. И вот за поворотом показалась дача злобной барыни. Огнен степенно вышел из кареты, одет он был роскошно. Вошел в знакомый дом, в котором не был много лет. Все здесь изменилось до неузнаваемости. Похоже было, что Прасковья Коровина запустила здесь все окончательно. Мебель перекосилась и стерлась в углах, перила скрипели, пока они с нотариусом поднимались наверх на второй этаж. Вошли. За совершенно пустым столом без скатерти сидела старуха, настоящая Баба-Яга, как из сказки, и одним прищуренным глазом смотрела не мигая на вошедших.

— С чем пожаловали, соколики?

— Разрешите представиться, – заговорил с акцентом Василий. - Огнен Парцевич, купец из Сербии, занимаюсь мануфактурой. И имею вид на ваше имение со всеми людьми, на предмет засеять все угодья льном, хотя вижу, что все заросло, и поэтому скажу, что цену буду держать среднюю. Надеюсь, все привести в божеский вид, хотя издержек и хлопот будет много, а поэтому мне резон покупать всё разом со всеми крепостными людьми непременно подушно, люди мне будут нужны, чтобы обрабатывать лён.

— Ну, я уж и не чаяла, что ко мне явится такой благородный человек, — заигрывающим голосом прошелестела беззубая старуха. — Уж больно нынче брезгливый да щепетильный народ пошел. А что люди? Какие-то хилые да синие, как курицы, всё по канавам сидят или мух считают целыми днями.

— Называйте цену, сударыня, — надавил Василий. – Из пустого в порожнее лить – не купеческое это дело. Время мне дорого, вот и человек при мне, нотариус, тянуть тут нечего…и вам деньги сразу даю… мне ещё другое дело уладить надо, и в Калуге быть надобно к вечеру всенепременно! Другие дела неотложные меня ждут-с.

— Может, настоечки с дороги?

— Сделаем дело, тогда уж, - прогремел могучий купеческий голос Василия. - Я человек занятой!

Старуха запросила цену явно больше той, чем ожидалось, у нотариуса только сдвинулась вверх бровь, но он, глядя на невозмутимость купца, ничего не сказал. Составили со старухой Коровиной купчую и подписали при нотариусе.

— Теперь, когда сделка совершена и деньги отданы, - заявил Огнен-Василий, — мне нужно осмотреть свои угодья на предмет дела, и я намерен разместиться в этом доме, а также, по условиям купчей, конюшни и всё строения мои, вам остался лишь один крайний старый дом, извольте отправляться туда без промедления!

— Так вы не едете в город? – скривилась старуха.

— Купчая совершена, спешить теперь вряд ли уместно. Буду смотреть хозяйство, а ваше дело не путаться у меня под ногами.

* * *

Купец серб Огнен на следующее утро объявил о своем желании собрать всех людей, чтобы объявить им, что старуха больше не хозяйка, что новый хозяин будет управлять по-новому и чтобы они все не прятались, а собрались через день во дворе усадьбы, и что все они могут разместиться на сеновале при конюшне. Эта весть вызвала невиданное воодушевление в народе. Сразу по окрестностям пошел слух: «новый барин-то хороший». Через день наконец-то собрался весь люд, совсем заморенный и чудом уцелевший от деяний деспотичной хозяйки. Но потом появились и нормальные мужики, сказали, что вышли из леса, «раз такое дело». Слухи у крестьян распространяются со скоростью света. Набралось человек шестьдесят. Но это, похоже, были те, что не струсили, очевидно, остальные остались, ещё прятались. Новый хозяин заговорил:

— Зовут меня Василий Огнен. Я ваш новый хозяин. Хочу объявить вам, что с сегодняшнего дня я даю вам вольную! — по толпе прокатился шум, будто все одновременно выдохнули воздух. – Объявляю всех свободными людьми! Соответствующую бумагу с гербом и печатью получите за тем столом, где сидит нотариус. Всё официально!

Крестьяне все стали креститься, испугались, что ослышались. Но когда новый барин повторил ещё раз, кинулись к нему и, рыдая, стали пытаться целовать руки.

Василий Огнен вздернулся.

— Ну уж полно! Да я вас не гоню — без работы не оставлю, не волнуйтесь, буду платить хорошо. Заживете как люди, а не как свиньи у хозяйского корыта! Лён — дело тонкое, будете обрабатывать. А где же все остальные? Или вольной они не хотят?

Вперед вышел веснушчатый паренек явно неробкого десятка.

— Знамо, где, по лесам прячутся, в берлогах живут, как медведи. Наша Баба-Яга всех тут так затравила, что они боятся и нос показать. Мы за Вас, барин, теперь пуще жизни обязаны радеть!!! Сыщутся. Да вот, я слыхал, что у нас где-то под Боровском ещё один барин крестьянам вольную дал! Хороший барин! Так теперь люди не только за ним пошли, а ещё и так говорят: «Нам, мол, ничего и платить не надо, только будем работать так, чтобы только знать, что мы вольные: это дороже золота».

Из толпы высунулся крепкий, как гриб-боровик, мужик:

— Мы для тебя, барин, что хочешь сделаем, только скажи!

— Вы уж, люди, сами решайте, что со злыдней Коровиной делать, тут вам один Бог судья, какие вы от нее муки терпели, про то мне ведомо! Ну, а теперь до сви-дания, так что я уезжаю в матушку-Калугу по делам, нужно мне для вас хорошего управляющего найти, оставайтесь с Богом, мужики. Только мне нужно ещё от вас знать, жив ли ещё отсюда с хутора один человек, звали его Никитой Силантичем Макаровым.

Из-за спин собравшихся крестьян раздался глухой голос.

— Так я и есть тот раб божий Никита Макаров, перед тобой стою.

— А знаешь ли ты, Никита, что дочь твоя жива, так что тебе ехать со мной к ней в самую Сербию. Да что и как сам поймешь, да и я по дороге поясню.

— Вот уж, Господи Боже Исусе Христе, не чаял, я уж думал, что нет её давно в живых, так злыдня Коровина её где-нибудь растерзала, а потом утопила в болоте, пропала с концами! Вот что, мужики, надо решать, эта ведьма не должна суда людского избежать, а то, что ей полагается, так это дубовое дупло да осиновый кол, это уж по всем христианским законам писаным и непи-саным полагается. Мужики окружили его.

— Езжай, Никита, к дочери, не сумлевайся, мы эту старую каргу народным методом судить будем. На пус-тынь к Лешему Костылю да к Вылу Лесному ее сволокём. Уж лучше его никто не сможет мослы да жилы из-под хребта выворачивать. Он что волка, что медведя так под орех разделает, что те потом долго висят, по сучкам сушатся. Так что ему эту барыню сам Бог отдать велел. Она его сестру в склепе с голоду да с побоями когда-то уморила! Ну, молись, карга Коро-вина, если сможешь, идут к тебе сейчас Жукова сын Короед да Филька Дровосек!

— Ну что, есть тогда Бог на свете да справедливость. Пойдем, дорогой мой Никита Силантьич, попьем бодрого кваску да поговорим. Нам новую жизнь строить надо, большие еще дела сделать нам предстоит!

Карга Коровина не сразу поняла, глядя в окно, к чему это вдруг такая толпа крестьян собралась возле её дома, а когда поняла, то было поздно. К ней ввалились с веревками местные мужики, быстро её захомутали и потащили в лес.

Потом они исчезли из виду, шум затих, и на боярском дворе остался лишь один тот самый конопатый парень, что первым вышел давеча к новому хозяину. Он сидел на корточках и играл с маленьким щенком, и как свежий ветер, на всю округу, летел его звонкий заливистый смех.