Алексей Николаевич Волынец

Рубль, которого не было. Очерки экономической истории России

Глава 1. Историческая мелочь

Алексей Волынец

* * *

Если спросить нашего современника о самой мелкой монете в истории России, то наиболее знающие наверняка вспомнят «полушку» – 1/4 копейки. «За морем телушка – полушка, да рубль перевоз» – эту народную присказку знают если не все, то многие.

Но наверняка почти все, кроме профессиональных историков и опытных нумизматов, очень удивятся, когда узнают, что самая мелкая монета в русской истории имела номинал 1/120 копейки. Прописью – одна сто двадцатая копейки!

Ныне забытая мелочь называлась «пуло» или «пула». История этого имени сложна. Если Москва считала себя Третьим Римом в теории, то наименование самой мелкой монеты на Руси происходило из Древнего Рима на практике.

Накануне краха Римской империи мелкая серебряная монета делалась из нечистого серебра и так обесценилась, что в обращении использовались целые мешочки с ней. Их называли follis, то есть «кошелёк». Это имя по наследству перешло к самой мелкой медной монете Византии, а затем на Ближний Восток. Оттуда с арабскими купцами оно попало в поволжские города Золотой Орды и далее на Русь.

По пути за несколько веков «фоллис» трансформировался в «фулюс», затем «фуло» и, наконец, в русское «пуло» (неудивительно, так средневековый «талер» за несколько веков, пройдя из Европы в Америку, трансформировался в «далер», а потом в известный всем «доллар»).

За полвека до Куликовской битвы медную мелочь по примеру Орды стали чеканить в Нижегородском княжестве, а затем в Москве, Твери и Новгороде. В домонгольской Руси денежные единицы делались только из серебра. Но своих источников этого драгметалла в нашей стране не было, его покупали на внешнем рынке. В золотоордынское время немало серебра утекало из русских княжеств в виде дани наследникам Чингисхана, поэтому серебро стало очень дорогим. За век до свержения ордынского ига в Новгороде, если переводить в наши единицы измерения, один килограмм хлеба стоил 0,075 грамма серебра. Использовать серебряную монету такого мизерного веса невозможно физически. Так в русских городах на излёте ордынского ига возникла потребность в мелкой разменной монете.

Её стали делать по примеру ордынцев из меди. Своей меди на Руси тогда тоже не имелось, но она хотя бы стоила в сорок раз дешевле серебра. Медные пулы чеканили во многих городах: так, в Московском княжестве их выпускали, помимо столицы, в Можайске, Ярославле и Угличе.

Пулы стали местными деньгами для розничной торговли, обращаясь лишь там, где чеканились. Купцы их в коммерции не использовали, и кладов с такой мелочью обычно тоже не делали (как сейчас никому не придёт в голову хранить в банковской ячейке копеечные монеты). Поэтому пулы многих городов не сохранились. Например, до нас дошла лишь одна-единственная смоленская пула.

Копейка же в прошлом была немалой суммой: при Иване Грозном профессиональный воин-стрелец получал около 30 копеек в месяц. Пять веков назад серебряная копейка равнялась 120 медным пулам.

По форме такая одна двенадцатитысячная рубля – это тоненькая медная чешуйка весом в треть грамма и диаметром 9–13 миллиметров (куда меньше современной 10-копеечной монеты РФ, которую ещё можно найти в наших кошельках). Накануне Смутного времени такие пулы несли едва заметный схематический оттиск двуглавого орла и надпись на обороте «пуло московское», «пуло тверское» или «пуло новагорода» – в зависимости от места чеканки. При Иване Грозном и ранее вместо двуглавого орла изображалось то, что современные нумизматы именуют «сирена» – некая фантастическая птица с одной головой в короне и загнутым хвостом.

Исчезли пулы из обращения в конце XVII столетия благодаря международной торговле и колониальным завоеваниям: после открытия богатейших рудников Америки серебро в Европе, а потом и в России подешевело в четыре-пять раз. А вскоре и в нашей стране на Урале нашлись свои источники серебра и меди, поэтому Пётр I в 1699–1701 годах начал массовую чеканку полушек, копеек, гривенников и полтинников. Пулы же навсегда ушли в прошлое, подобно тому как сегодня уходят в историю копейки…

Глава 2. Цена человека в России

Последние полтора века работорговля является уголовным преступлением. Но в прошлом большинство людей в нашей стране, как и во всём мире, имели свою чётко определённую рыночную цену.

Попробуем вспомнить, сколько же стоил русский человек, когда был живым товаром.

«Челядинная цена»

У древних славян, как и у всех народов накануне образования государственности, существовало патриархальное рабство. Византийские хроники V–VII веков содержат достаточно сведений о выплате славянским племенам немалых сумм за выкуп уведённых в рабство подданных Восточной Римской империи после удачных набегов славянских соседей. Так, император Анастасий Дикор (430–518 годы), первый владыка Византии, который в VI веке начал масштабные войны со славянами, после одного из набегов, разоривших Северную Грецию, был вынужден заплатить славянским вождям «тысячу фунтов золота на выкуп пленных» (то есть 327 килограммов золота).

Но первое дошедшее до нас сообщение об индивидуальной стоимости славянского раба появляется только в самом начале X века. В 906 году тринадцатилетний король Людовик, монарх располагавшегося на землях современных Германии и Австрии Восточно-Франкского королевства, утвердил так называемый Раффельштеттенский таможенный устав, который регулировал сбор торговых пошлин на реке Дунай.

Одна из статей этого устава гласила:

Славяне же, отправляющиеся для торговли от ругов или богемов, если расположатся для торговли где-либо на берегу Дуная и пожелают продать рабов или лошадей, то за каждую рабыню платят по одному тремиссу, столько же за жеребца, за раба – одну сайгу, столько же за кобылу.

Большинство историков идентифицируют ругов как руссов, а богемов, естественно, как чехов. Тремисс – мелкая золотая монета поздней Римской империи, около 1,5 грамма золота. «Сайга» – это германское наименование римской же золотой монеты времён императора Константина Великого, примерно 4,5 грамма золота. Пошлины на такую торговлю обычно составляли 1/10 от стоимости товара, поэтому понятна цена рабов из славянских земель: раб стоил примерно 45 граммов золота, а рабыня – 15 граммов. Ныне золото стоит больше 12 тысяч рублей за грамм, получаем 540 тысяч современных рублей за мужчину, 180 тысяч рублей за женщину. Однако здесь стоит учесть, что в прошлом, до эпохи промышленной добычи золота, этот металл ценился гораздо выше, чем в наши дни.

Первый собственно русский документ с указанием цены человека является и первым же дошедшим до нас дипломатическим документом Древней Руси. Одна из статей договора

Поход славян на Византию 944 года был менее удачен. Поэтому новый договор наших предков с византийцами устанавливал уже вполне рыночную «челядинную цену» на рабов. «Юноша или девица добра» стоили 10 золотых монет (45 граммов золота) или «две паволоки» – два куска шёлка определённой длины. «Середович», то есть как бы сейчас сказали, «товар средней ценовой категории», стоил 8 золотых монет, а старик или ребёнок оценивались в 5 монет золотом.

В эпоху расцвета Киевской Руси, по Русской Правде, сборнику законов XI века, стоимость холопа оценивается в 5–6 гривен. Большинство историков считают, что здесь идёт речь о так называемых гривнах кун, которые были в четыре раза дешевле серебряных гривен. Так что в то время человек стоил около 200 граммов серебра, или 750 выделанных беличьих шкурок.

В 1223 году, как раз когда русские впервые столкнулись с передовыми отрядами монголов в неудачной битве на Калке, смоленский князь Мстислав Давидович заключил первый дошедший до нас торговый договор с немецкими купцами из Риги и Готланда. По этому договору стоимость холопа оценивалась в одну гривну серебром (равную примерно 4 гривнам кун из Русской Правды). Серебряная гривна весила тогда 160–200 граммов серебра и примерно равнялась по стоимости 15 граммам золота. Несложно подсчитать, что в провинциальном Смоленске человек стоил чуть дешевле, чем в столичном Киеве, и в три раза дешевле, чем в богатейшем и крупнейшем мегаполисе того времени Константинополе.

На стоимость рабов оказывала влияние и рыночная конъюнктура. Во время удачных военных походов, когда в рабстве оказывалась масса пленников, стоимость рабов заметно падала. Так в 944–945 годах русы во время набегов на побережье Каспийского моря, как сообщает византийский хронист, продавали рабов по 20 арабских дирхемов. Это примерно 60–70 граммов серебра за человека.

В 1169 году новгородцы разгромили войска Суздальского княжества и захватили такое множество пленных, что «купляху суждальц по 2 ногаты». Это десятая часть гривны, примерно 20 граммов серебра. Коза или овца тогда стоили по 6 ногат, свинья – 10 ногат, а кобыла – 60 ногат. В том же 1169 году владимиро-суздальское войско впервые в истории города взяло штурмом Киев, захватив там множество пленников и перепродав их в рабство. Как пишет Ипатьевская летопись: «Христиан убивали, других вязали, жён вели в плен, разлучая силою с мужьями». Неудивительно, что тот год для Руси стал демпинговым по ценам на человека.

Девушки по 15 копеек

По примерным оценкам историков, монгольское нашествие обратило в рабство до 10 % населения Руси и Восточной Европы вообще, породив уже в XIII веке налаженную систему работорговли. В частности, через порты Крыма и Черноморские проливы поток восточноевропейских рабов пошёл в Северную Африку и Италию, где как раз начался расцвет городской культуры, а прошедшая в 1348 году эпидемия чумы выкосила население и породила резкий рост спроса на рабочие руки. Эта средиземноморская торговля живым товаром просуществовала несколько столетий, до XVIII века включительно.

Благодаря неплохо сохранившимся документальным свидетельствам из итальянских городов эпохи Раннего Ренессанса, известны цены на славянских рабов, которые тогда составляли треть всего живого товара, покупаемого и продаваемого генуэзскими и венецианскими купцами. В Венеции в 1361 году средняя цена за раба из Восточной Европы составляла 139 лир за человека, то есть примерно 70 граммов золота высокой пробы.

Большинство рабов составляли женщины от шестнадцати до тридцати лет и дети. Цены на женщин на итальянском рынке были выше цены на мужчин. В 1429 году семнадцатилетняя русская девушка была куплена в Венеции за 2093 лиры – это максимальная цена из всех известных историкам сделок, немного больше килограмма золота высокой пробы. Впрочем, красивые девственницы для утех всегда были особым, штучным товаром, цена которого на порядки превышала цену обычного раба.

Судя по архивным документам 1440 года, цена за русскую девушку на невольничьем рынке Венеции не опускалась ниже 1122 лир. Дешевле русских продавались черкешенки, считавшиеся самыми красивыми на Кавказе, – от 842 до 1459 лир за человека в тот год.

Итальянские историки, изучавшие вопросы средиземноморской работорговли, заметили, что цены на рабов с каждым веком росли. Но это было связано не столько с дефицитом рабов, бесперебойно поставлявшихся Крымским ханством, сколько с падением цены на серебро и золото в XV–XVII веках.

Цены на рабов значительно отличались в зависимости от географии торговли – от высоких в богатых мегаполисах Средиземноморья до минимальных в степях и лесах Северного Кавказа и Восточной Европы. Там вооружённые отряды «заготавливали» живой товар самым внеэкономическим способом – прямым неприкрытым насилием.

Крымские и ногайские татары специализировались на набегах за живым товаром в земли современной Украины, Кавказа и Южной России. Казаки Днепра и Дона занимались аналогичным промыслом в Поволжье, на Каспии и у тех же татар и турок. На севере Восточной Европы главными специалистами по работорговле были новгородские ушкуйники (северный аналог южных казаков). Вооружённые отряды этих лихих людей из Великого Новгорода осваивали берега Белого моря и Северный Урал, собирали «пушную дань» и обращали в рабство аборигенов из финно-угорских племён. Историки именуют эту деятельность термином «торгово-разбойничьи экспедиции».

В начале XVI века на далёких северных окраинах Московии захваченный в рабство остяк или вогул (хант или манси) мог быть куплен непосредственно у ушкуйников по цене не более 10 новгородских копеек – чуть менее 10 граммов серебра. В крымской Каффе, главном центре черноморской торговли живым товаром, такой раб стоил уже в среднем 250 турецких монет – акче. Это примерно 200–250 граммов серебра – столько же, сколько пять веков ранее в среднем стоил раб, продаваемый варягами из Киева грекам в Херсонесе.

Вывезенный из Крыма раб в Османской империи или городах Италии продавался уже в пять-десять раз дороже и стоил 25–50 византийских «дукатов» (от 80 до 150 граммов золота 986-й пробы). Цены на красивых женщин, как уже упоминалось, могли быть значительно, на порядок, выше.

Помимо внешней торговли рабами Московская Русь знала и внутренний рынок живого товара. С XV века в стране всё более распространялось холопство – социально-экономическое явление, близкое к рабовладению. Когда Великое княжество Московское окончательно освободилось от ордынской зависимости, внутренняя цена на русского холопа колебалась от 1 до 3 рублей. Веком позднее, к середине XVI столетия, холоп стоил

Войны и захват множества пленных периодически опускали цены на живой товар до минимума. Например, во время русско-шведской войны 1554–1557 годов армия под командованием воеводы Петра Щенятева разгромила под Выборгом шведское войско и захватила в Финляндии и Карелии множество пленников, цены на которых тут же упали до копеечных в буквальном смысле. Одна из русских летописей XVI столетия приводит эти цены: «В гривну немчин, а девка – в пять алтын». Здесь гривной уже именуется гривенник, монета в 10 копеек, а алтын – это московская монета в 3 копейки. То есть пленный финн, карел или швед продавались стрельцами боярина Щенятева за 10 копеек, а захваченные молодые девушки – по 15 копеек.

Жонка киргизской породы

Если торговлю пленниками, захваченными во внешних войнах, государство не контролировало, то фактическое рабовладение-холопство внутри страны государство пыталось регулировать и учитывать. Чиновники вели особые кабальные книги, в которых фиксировались сделки по обращению в холопы. Кроме того, государство взимало с приобретателей холопов особый налог, поэтому кабальные книги велись скрупулёзно во всех городах Московии.

Наиболее подробные и полные кабальные книги сохранились в Новгородской земле. И историки уже в ХХ веке тщательно подсчитали, что, например, в 1594 году средняя цена холопа в Новгороде составляла 4 рубля 33 копейки, а в новгородской провинции цены на холопов были ниже – в среднем от 2 рублей 73 копеек до 3 рублей 63 копеек.

Сохранились и тексты отдельных кабальных грамот, которыми оформлялась продажа в холопы.

Купил Сенка, Васильев сын, Всеславин, Фетка, Офоносова сына, новогородца, в полницу себе и своим детям, а дал на нем два рубля денег новогородских. От Юрия Захарьевича, от наместника, приходил пристав Васюк Бородат. От великаго князя, Ивана Васильевича, всея Руси, тамгу и осмничее таможницы взяли. Полную писал чернец Гаврилов, сын Паюсова. У полной печать писана в кругу тамга Великого Новагорода.

Этот документ, именуемый «полная», свидетельствует, что некий Семён Васильевич Всеславин купил себе и своим детям новгородца Фёдора за 200 граммов серебра, за что заплатил 16 граммов серебра пошлины московскому великому князю Ивану III. Заметим, что в самом конце XV века холоп в Московском государстве стоит столько же, сколько стоил раб в Киевской Руси тремя веками ранее.

Интересно, что Судебник 1497 года, первый кодекс законов, созданный в Московском государстве, предусматривал, что в случае принятия православной веры рабами неправославных иноземцев хозяевам давался за них выкуп в размере 15 рублей за человека. Это было заметно выше среднерыночной цены холопа и делало такое декларативное освобождение очень сложным.

Присоединение Сибири велось прежде всего в погоне за сверхприбылями, которые давала перепродажа в Западную Европу и Средиземноморье соболиных мехов. Но освоение земель к востоку от Урала тоже не обошлось без торговли живым товаром. Все сибирские народы уже знали патриархальное рабство, а дошедшие до нас документы московских министерств – приказов – оставили свидетельства русской работорговли в Сибири.

Так, в 1610 году грамота из Сургута сообщает о том, как Кирша Кунязев, «князец Парабельской волости Пегой орды» (то есть селькуп, представитель малой народности, живущей ныне в современном Ямало-Ненецком округе РФ), вынужден был заложить жену и двух сыновей, чтобы занять 12 соболей для уплаты ясака – мехового налога за год. А в 1644 году сибирские казаки из Берёзовского острога купили у ненцев «самоядскую девку» в обмен на муку.

Сибирь считалась пограничной территорией, и с живого товара, покупаемого у иностранных продавцов, взималась таможенная пошлина, так же как со скота и других предметов торговли. Тот, кто покупал раба, платил «поголовное» в размере 8 алтын и 2 деньги (то есть 25 копеек) за каждого, а тот, кто продавал, платил «десятую пошлину», то есть 10 % с цены продажи. При этом средняя цена на раба в Сибири конца XVII столетия составляла 2 рубля с полтиной.

Цены на красивых женщин были традиционно выше. Так, записная книга крепостей (сибирский аналог кабальных книг, фиксировавших сделки с живым товаром) города Томска содержит запись о том, что «1702 года, генваря в 11 день» сын боярский Пётр Греченин подал купчую крепость на «полонную жонку киргизские породы» (то есть пленницу из енисейских киргизов), которую продал Греченину томский казак Фёдор Черепанов за 5 рублей. Чиновник сделал запись, что «жонкой киргизские породы» покупатель может «владеть вечно», а также «на сторону продать и заложить». С этой сделки была взята пошлина: «По указу великого государя, пошлинные деньги с рубля по алтыну, итого 5 алтын в казну великого государя взято сполна». Итого женщина «киргизской породы» обошлась дворянину Греченину в 5 рублей 15 копеек.

Сибирское рабство

На начало XVIII века документы содержат немало свидетельств о торговле сибирскими аборигенами и ценах на них. Так, в Берёзовском остроге (куда после смерти Петра I сошлют князя Меншикова) хантскую девочку (остячку) в возрасте до 7 лет можно было купить за 20 копеек, а мальчика того же возраста – на 5 копеек дороже.

Шведский подполковник Иоганн Страленберг после разгрома под Полтавой попал в плен и оказался в Сибири. Позднее он описывал свои наблюдения, как якуты, «когда им бывает в ясаке и в долгах нужда, детей своих, примерно возраста 10 и 12 лет, продают русским людям и иноземцам по 2–3 рубли без жалости».

Правда, царское правительство пыталось ограничить рабство в Сибири, и специальным указом Петра I от 1699 года было запрещено обращать в холопы и покупать подданных русского царя из сибирских народов. Однако в далёких сибирских землях этот запрет регулярно нарушался.

Сибирь тогда испытывала острую нехватку населения и рабочих рук. Поэтому в 1737 году императрица Анна Иоанновна официально разрешила на сибирских и уральских границах империи покупать рабов у иностранных племён и купцов. Для пополнения людьми Сибири и иных малозаселённых окраин рабов покупали у джунгар, казахов, калмыков и монголов. В официальных документах царское правительство пыталось морально оправдать такую «сибирскую работорговлю» тем, что Россия получает новых подданных и «купленные азиаты будут обращены в христианство».

Такая приграничная работорговля дозволялась на всей азиатской границе Российской империи, от Волги до Камчатки. 18 апреля 1740 года грузинский князь Гавриил Давидович Назаров, капитан астраханского гарнизона, сообщал в письме к коменданту города Царицына полковнику Петру Кольцову: «В бытность мою ныне в Царицыне купил на калмыцком базаре калмыцкой нации парня 20 лет, называемого Дамчю, за которого дал денег 8 рублей».

Тобольский священник Пётр Соловцов

В 1755 году Сенат в своём указе разрешил российским священнослужителям, купцам, казакам и представителям иных недворянских сословий покупать в неволю «иноверцев» – калмыков, кумыков, чеченцев, казахов, каракалпаков, туркмен, татар, башкир, барабинских татар и представителей иных народов, исповедующих ислам или язычество.

В 1758 году в Оренбурге существовали следующие цены на рабов: «за возрастнаго (то есть взрослого – прим. ред.) и годнаго в рекрутскую отдачу мужика» – 25 рублей, за престарелых и детей «мужеска полу» – от 10 до 15 рублей, «за женск пол» – «по 15 или смотря по человеку и по 20 рублёв». Край был бедный и захолустный, поэтому цены на людей тут были пониже, чем в густонаселённых провинциальных губерниях Центральной России.

Поэтому будет интересно сравнить цены на живой товар в пограничном Оренбурге с аналогичными ценами в Центральной России, где как раз расцветало классическое крепостное право.

«Кузьма, холост, 17 лет, по оценке 36 рублей»

В 1782 году в Чухломском уезде Костромского наместничества по требованию капитана второго ранга Петра Андреевича Борноволокова была произведена опись имущества его должника, тоже капитана, Ивана Ивановича Зиновьева. Чиновники тщательно описали и оценили весь товар – от утвари и животных до крепостных крестьян.

В оном дворе скота: мерин рыжий, летами взрослый, по оценке 2 рубля; мерин пегий, 12 лет, по оценке 1 рубль 80 копеек; мерин чалый, 9 лет, 2 рубля 25 копеек; кобыла вороная, летами взрослая, 75 копеек…

Птиц: гусей три, по оценке 75 копеек; петух один, по цене 75 копеек; уток две, селезень один, каждая по 7 копеек; кур русских пятнадцать, петухов два, каждая по 2 копейки с половиною…

Во оном дворе дворовых людей: Леонтий Никитин, 40 лет, по оценке 30 рублей. У него жена, Марина Степанова, 25 лет, по оценке 10 рублей. Ефим Осипов, 23 года, по оценке 40 рублей. У него жена, Марина Дементьева, 30 лет, по оценке 8 рублей. У них дети: сын Гурьян, 4 года, 5 рублей; дочери – девки Василиса, 9 лет, по оценке 3 рубля, Матрена одного году, по оценке 50 копеек. Фёдор, 20 лет, по оценке 45 рублей. Кузьма, холост, 17 лет, по оценке 36 рублей.

Но земли вокруг Костромы хоть и были богаче пограничного Оренбуржья, но также считались северным захолустьем. В крупных городах Российской империи и центральных губерниях цены на живой товар были ещё выше. Известный авантюрист Джакомо Казанова в 1765 году в Екатерингофе под Петербургом за 100 рублей купил красивую крестьянскую девушку.

Знаменитый историк XIX века Василий Ключевский так описывал цены на живой товар в предыдущем столетии:

В начале царствования Екатерины при покупке целыми деревнями крестьянская душа с землёй обыкновенно ценилась в 30 рублей, с учреждением заёмного банка в 1786 году цена души возвысилась до 80 рублей, хотя банк принимал дворянские имения в залог только по 40 рублей за душу. В конце царствования Екатерины вообще трудно было купить имение дешевле 100 рублей за душу. При розничной продаже здоровый работник, покупавшийся в рекруты, ценился в 120 рублей в начале царствования и в 400 рублей – в конце его.

В 1800 году в газете «Московские ведомости» регулярно публиковались объявления подобного содержания:

Продаются за излишеством дворовые люди: сапожник 22 лет, жена ж его прачка. Цена оному 500 рублей. Другой рещик 20 лет с женою, а жена его хорошая прачка, также и белье шьёт хорошо. И цена оному 400 рублей. Видеть их могут на Остоженке, под № 309…

Историки подробно изучили объявления о продаже крепостных в «Санкт-Петербургских ведомостях» за последние годы ХVIII века. В среднем цены на «рабочих девок» составляли тогда 150–170 рублей. За «горничных, искусных в рукоделии» просили дороже – до 250 рублей. Опытный кучер с женой-кухаркой стоили 1000 рублей, а повар с женой и сыном двух лет – 800 рублей. Мальчики в среднем стоили от 150 до 200 рублей. За обученных грамоте подростков, «изрядно пишущих», просили 300 рублей.

Но это были именно высокие столичные цены. В соседней Новгородской губернии в конце ХVIII века в глухом селе можно было купить «крестьянскую девку» за 5 рублей. А на окраинах империи человека зачастую покупали вообще по бартеру.

Так, в январе 1758 года коллежский регистратор Девятировский купил в Алтайском горном округе у местных алтайцев мальчика и девочку, заплатив за них «два быка, два кирпича чаю, кожу красную и четверик (26 литров) круп». В 1760 году в районе Семипалатинской крепости купец Леонтий Казаков купил пятилетнего мальчика «за 9 аршин бархату».

В то же время в Москве и Петербурге цены на некоторых крепостных доходили до многих тысяч рублей. Хорошо обученная молодая крепостная актриса «приятной наружности» обычно стоила от двух тысяч рублей и выше. Князь Потёмкин как-то купил у графа Разумовского целый оркестр оптом за 40 тысяч рублей, а за одну «комедиантку» было заплачено 5000 рублей.

В 1806 году поставщик водки к императорскому двору Алексей Емельянович Столыпин выставил на продажу свою труппу крепостных актёров. Этот пензенский помещик (кстати, прадед поэта Михаила Лермонтова и политика Петра Столыпина) владел крестьянами в Пензенской, Владимирской, Нижегородской, Московской, Саратовской и Симбирской губерниях. Только под Пензой у него насчитывалось в собственности 1146 «душ».

За своих крепостных актёров помещик Столыпин хотел получить 42 тысячи рублей. Директор императорских театров обер-камергер (уровень министра) Александр Нарышкин, узнав о такой оптовой продаже, обратился к царю Александру I, рекомендуя выкупить продаваемую труппу для императорского театра: «Умеренность цены за людей, образованных в своём искусстве, польза и самая необходимость театра требуют непременной покупки оных». Император согласился приобрести такой квалифицированный живой товар, но считал цену завышенной. Поторговавшись, Столыпин уступил свою труппу русскому царю за 32 тысячи рублей.

Несколько ранее этой царской покупки владевшая обширными поместьями в Ярославской и Владимирской губерниях помещица Елена Алексеевна Черткова продала целый оркестр из 44 музыкантов за 37 тысяч рублей. Как было указано в купчей, «с их жены, дети и семействы, а всево-навсево с мелочью 98 человек… Из них 64 мужска и 34 женска полу, в том числе старики, дети, музыкальные инструменты, пиэсы и прочие принадлежности».

Накануне вторжения Наполеона в Россию средняя по стране цена крепостного приближалась к 200 рублям. В последующие годы, видимо в связи с общим финансово-экономическим кризисом по итогам долгих и тяжёлых для России Наполеоновских войн, цены на людей упали до 100 рублей. На этом уровне они держались до 40-х годов XIX века, когда снова начали расти.

Интересно, что цены на

Глава 3. Рубль, которого не было

Первое в русской истории упоминание рубля обнаружено в берестяной грамоте, которую датируют XIII веком. «По 3 рубля продай, али не водя не продай», – писал новгородец по имени Матвей к «Есифу Давидову».

Тогда рубль был куском серебра весом около 200 граммов. Разрубленный пополам, он становился «полтиной» (термин происходит от «полоти» – половины туши животного, рассечённой вдоль).

На Руси в Средние века не было своих источников серебра, и оно попадало в нашу страну в основном из Западной Европы через Новгород. Так, новгородский термин «рубль» семь веков назад на северо-востоке Руси дал имя главной денежной единице, заменив домонгольскую киевскую «гривну».

Но современного читателя очень удивит, что как такового рубля в Московском государстве никогда не видели вплоть до Петра I. Понятие «рубль» несколько веков для русских людей было чисто теоретическим: рубль использовался лишь как условная расчётная единица, а вот монеты такой физически не существовало.

Рубль был слишком большой суммой – например, в эпоху Дмитрия Донского город Вятка ежегодно платил ордынскую дань в размере аж 128 рублей. Даже спустя два века, при Иване Грозном, когда рубль заметно подешевел, московский стрелец, профессиональный воин, получал 4 рубля в год, что было очень высокой «зарплатой». Поэтому московские цари рубль как монету не чеканили. Для международных расчётов использовались европейские серебряные монеты, а внутри страны главным расчётным средством были чеканные из серебра копейка, деньга (полкопейки) и полушка (четверть копейки).

Серебро на Руси было в дефиците, поэтому из 1 грамма этого металла делали 3 деньги или 5 полушек – маленьких, с ноготь мизинца, тонких «чешуек». Побывавший в Москве в 1674 году шведский дипломат Кильбургер так описал русские монеты: «С ними обращаться неприятно, так как они маленькие, скользкие и легко падают сквозь пальцы…» Именно такими монетами русские люди от Ивана Грозного до Петра I получали жалованье, на них покупали дома, лошадей и рабов-холопов. А за еду, выпивку и прочие мелкие покупки расплачивались медными пулами (1 копейка в разное время равнялась 48–120 пулам).

При этом существующая монетная система не совпадала со счётной, которых существовало целых три: купеческая, государственная и для расчётов с иностранцами. В купеческой торговле, по старой новгородской традиции, счёт обычно шёл на рубли, полтины (50 копеек), полуполтины (25 копеек), гривенники (10 копеек) и копейки. Но в финансовых документах государства использовался «московский счёт», происходивший ещё из Золотой Орды: всё считали на алтын и деньгу, никогда не используя копейку. Термины «алтын» и «деньга» татарского происхождения, первое означает «шесть», второе – «монета». Алтын равнялся 3 копейкам или 6 деньгам (полукопейкам). Соответственно, 1 рубль – это 33 алтына и 2 деньги.

В расчётах за рубежом и с иностранцами использовались западноевропейские серебряные талеры (русские их называли ефимками). Для них первые цари из династии Романовых установили принудительный «валютный курс», приравняв 1 талер к 50 копейкам.

При этом ни рубля, ни полтинника, а также полуполтинника, гривенника и алтына в виде монеты долгое время просто не существовало. Первый настоящий московский рубль попытались отчеканить только в 1654 году, но тогда шла разорительная война с Польшей за Украину, и по причине дефицита серебра эту пробную монету сделали слишком лёгкой. Поэтому первый рубль вышел комом.

Денежная реформа царя Алексея Михайловича провалилась и закончилась Медным бунтом, который похоронил планы правительства на введение целой системы нового рубля и медной мелочи. Тогда были запланированы к чеканке полтинник, полуполтинник, гривенник, алтын (3 копейки) и грошевик (2 копейки), которые должны были дополнить существующие копейку, деньгу-полукопейку и полушку-четвертькопейку.

Только при Петре I сумели провести денежную реформу, создав ту систему рублей и копеек, которая, пусть и с большими изменениями, сохранилась до наших дней.

Глава 4. Сколько Русь платила Орде? Иго в рублях

Наверное, все слышали про татаро-монгольское иго и помнят, что Русь несколько веков платила Орде дань. Но сколько это будет в рублях? Как ни странно, история сохранила для нас кое-что из ордынской «бухгалтерии».

«И сочтоша в число, и начаша на них дань имати»

События 1237–1240 годов, когда войска Батыя захватили большую часть Руси и разорили две трети русских городов, в столице Монгольской империи Каракоруме именовали просто – Западным походом. Действительно, захваченные Батыем русские земли были тогда вполне скромными трофеями в сравнении с крупнейшими и богатейшими городами Китая, Средней Азии и Персии.

Если накануне штурма монголами в 1240 году Киев, остававшийся самым большим городом Руси, насчитывал около 50 тысяч жителей, то захваченная монголами в 1233 году столица расположенной на севере Китая империи Цзинь вмещала 400 тысяч обитателей. Не менее 300 тысяч человек проживало в Самарканде, крупнейшем городе Средней Азии, захваченном Чингисханом в 1220 году. Его внуку Батыю через 17 лет досталась более скромная добыча: по оценкам археологов, население Владимира и Рязани составляло от 15 до 25 тысяч человек. Для утешения отметим, что захваченный в 1241 году Батыем главный город Польши – Краков – насчитывал менее 10 тысяч жителей. Население не захваченного, но в итоге подчинившегося монголам Новгорода тогда составляло порядка 30 тысяч.

Население Владимиро-Суздальского княжества оценивается историками максимум в 800 тысяч человек. В целом в период Батыева нашествия древнерусские земли от Новгорода до Киева, от Владимира-Волынского на западе будущей Украины до Владимира-Залесского в центре будущей Московии насчитывали порядка 5–7 миллионов обитателей.

Для сравнения приведём численность населения других стран, захваченных Чингисханом, его детьми и внуками. Так, население государства Хорезмшахов, включавшего Среднюю Азию и современный Иран, составляло около 20 миллионов, а население всего Китая, разделённого тогда на несколько государств и империй (Си-Ся, Цзинь, Сун), последовательно захваченных монголами, уже превышало 100 миллионов.

Но русским людям от такой скромности и сравнительной бедности было не легче. В первые годы завоевания монголы, помимо захвата военной добычи в ходе боевых действий, взимали с покорённых земель военную контрибуцию. О десятине «во всём: во князех, и в людех, и в конех» как требовании монголов в самом начале завоевания рассказывает Московский летописный свод.

Однако монголы эпохи Чингисхана отличались от всех других завоевателей системным подходом во всём – начиная с организации армии и

Начало выплаты регулярной дани принято датировать 1245 годом, когда в Новгородской летописи появляется запись о первых действиях монголов после завоевания: «И сочтоша в число, и начаша на них дань имати». В следующем, 1246 году итальянский монах Плано Карпини, отправленный папой римским к монгольскому императору, проезжал через Киев и записал в своём дневнике, что в это время в «Руссию» был прислан «один сарацин, как говорили, из партии Бату», который «пересчитал всё население, согласно своему обычаю», «чтобы каждый, как малый, так и большой, даже однодневный младенец, или бедный, или богатый, платил такую дань, именно чтобы он давал одну шкуру медведя, одного чёрного бобра, одного чёрного соболя и одну лисью шкуру».

Понятно, что в первые годы после завоевания эта система находилась в зачаточном состоянии и охватывала лишь часть русских земель – там, где рядом расположились на зимовья гарнизоны Батыя, оставшиеся в Восточной Европе по завершении Западного похода. Большая часть русских земель, пережив налёты степной кавалерии, от выплаты регулярной дани уклонилась.

В 1247 году, через десять лет после начала завоевания, князь Андрей Ярославич, младший брат Александра Невского, съездил на поклон к новым властям в Монголию. Там он из рук великого хана Гуюка получил ярлык на княжение во Владимире, став по воле далёкого восточного сюзерена великим князем Владимирским. Помимо ярлыка на княжение Андрей получил от Гуюка предписание провести в своих землях подробную перепись населения, чтобы обложить его систематической данью в пользу империи Чингизидов.

Однако «стольный град» Владимир от монгольской ставки в Каракоруме отделяло почти пять тысяч километров и полгода пути. Вернувшись на княжение с ярлыком, Андрей Ярославич приказ о проведении переписи проигнорировал, тем более что великий хан Гуюк через год умер. Систематическая дань из Северо-Восточной Руси в Монголию так и не пошла.

«Исщетоша всю землю суждальскую и рязаньскую…»

Это было распространённое явление: многие окраины Монгольской империи, пережив опустошительное покорение, пытались уклониться от выплаты дани после ухода армии завоевателей. Поэтому новый великий хан Мункэ на том же съезде-курултае монгольских полководцев, который избрал его главой государства, принял решение о проведении всеобщей переписи населения империи с целью создания единой налоговой системы.

В 1250 году такая перепись началась в подвластной монголам части Китая, в 1253 году – в Иране, в 1254 году – в покорённой монголами части Кавказа. На Русь приказ о переписи приехал в 1252 году вместе с отрядом битекчи Берке. «Битекчи» (в переводе с тюркского – «писарь») – так называлась должность первых гражданских чиновников в империи Чингисхана. В русских летописях их именовали численниками, в задачу которых как раз входило «исчисление» – перепись населения и имущества, организация налоговой системы и контроль за её успешной деятельностью.

Великий князь Владимирский Андрей Ярославич, да и всё население Руси, уже знали, как трепетно монголы относятся к выполнению их приказов. Согласно законам, изложенным в Ясе Чингисхана, за невыполнение приказов полагалась смертная казнь. Простым людям рубили головы, а знатным, таким как князь Андрей, ломали хребет. Но и сопротивляться монголам люди, только что пережившие поход Батыя, не хотели и не могли.

Численника Берке сопровождал силовой ресурс в виде монгольского отряда примерно в тысячу всадников под командованием монгольского офицера Нюрына. Он был внуком темника Бурундая, заместителя Батыя во время завоевания Руси. Известно, что в 1237–1240 годах сам Нюрын участвовал в штурме Ростова, Ярославля и Киева, поэтому хорошо знал русский театр военных действий. В современной иерархии воинское звание Нюрына, являвшегося заместителем командира тысячи, можно определить как «подполковник». По итогам Батыева нашествия более высокий чин для приведения Руси к покорности и не требовался.

В русских летописях Нюрын фигурирует как Неврюй, поэтому события 1252 года на Руси называются Неврюевой ратью. Сопровождавший численника Берке отряд «подполковника» Нюрына неожиданно для русских вышел к Владимиру и разбил дружину князя Андрея. Сам великий князь Владимирский поспешно бежал в Швецию через Новгород. Новым великим князем монголы назначили Александра Невского, а битекчи-численник Берке попытался приступить к «исчислению» – переписи населения.

Однако здесь перепись натолкнулась на саботаж уже не русских, а монголов. Правивший западной окраиной империи хан Батый явно не хотел, чтобы налоги с Руси шли мимо него в далёкую Монголию. Батыя куда больше устраивало получать никем не фиксированную дань в личную казну непосредственно от русских князей, чем создавать общеимперскую налоговую систему, которая контролировалась не им, а ставкой великого хана в Каракоруме.

В итоге Батый и численник Берке перепись на Руси в 1252 году так и не провели, что вызвало гнев дисциплинированного «подполковника» Нюрына, который с жалобой на Батыя уехал в Монголию. В дальнейшем этот человек, известный по русским летописям как Неврюй, станет хорошо известен и летописцам Китая – именно он будет командовать монгольским корпусом, который окончательно покорит юг Поднебесной. Это, кстати, хорошо иллюстрирует размах Монгольской империи, чьи полководцы действовали на всём пространстве Евразии – от Польши до Кореи, от Кавказа до Вьетнама.

Ставка великого хана в Монголии смогла организовать перепись русских данников только после смерти слишком самостоятельного Батыя. В 1257 году на Русь вновь явился всё тот же численник-битекчи Берке, но уже в сопровождении присланного из Монголии контролёра, которым был назначен даруга (уполномоченный) по имени Китай, или Китат, дальний родич семьи Чингисхана. Русские летописи называют эту пару монгольских налоговиков «сыроядци Беркаи и Касачик». Средневековые китайские летописи называют второго «Китат, сына зятя каана Лачина, даруга по умиротворению и охране порядка у русских».

Наиболее полный рассказ о проведении переписи в Северо-Восточной Руси сохранился в Лаврентьевской летописи, в записях за 1257 год:

Тое же зимы приехаша численицы, исщетоша всю землю Сужальскую, и Рязаньскую, и Мюромьскую, и ставиша десятники, и сотники, и тысящники, и темники. Толико не чтоша игуменовъ, черньцовъ, поповъ…

Монгольские налоговики ввели на Руси общеимперскую систему налогообложения, разработанную Елюй Чуцаем, первым гражданским чиновником Чингисхана. Родившийся на севере современного Китая, этот сын монгола и китаянки служил секретарём наместника Пекина накануне завоевания города войсками Чингисхана. Именно Елюй на основе опыта великих китайских империй прошлого (Цинь, Хань, Суй, Тан, Сун) разработал для монголов всю систему налогообложения и гражданского управления в их обширной империи. Зимой 1257–1258 годов этот китайский опыт монголы насильственно перенесли на русские земли.

«Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы…»

Слова летописи «ставиша десятники, и сотники, и тысящники, и

Десятники, сотники и тысячники назначались из местного населения. Во главе тысячи и «тьмы» ставились монгольские чиновники, уполномоченные-даруги («даруга» в дословном переводе – «давитель печати», «чиновник, ставящий печать на документы»). Русские летописи именуют таких уполномоченных «баскаками» – тюркский термин, дословно соответствующий монгольскому «даруга».

Поскольку именно даруги (в написании некоторых древнерусских документов – «дороги») обеспечивали создание и функционирование «ямской гоньбы» – конных эстафет, постоянной системы транспорта и связи – от города Владимира до столицы в Ханбалыке (Пекине), то ряд исследователей полагает, что и сам термин «дорога», обозначающий проезжий путь, укоренился в русском языке в данном значении именно из-за монгольских даруг и организованных ими путей.

Главный налоговый инспектор, ответственный за всё Великое княжество Владимирское, в русских летописях именуется «великим баскаком», его резиденция располагалась в Муроме. Каждый баскак для сохранения порядка и дисциплины в своём районе имел отряд войск из монгольских, тюркских и русских солдат. Из летописей известно, что в 1283 году в отряде курского баскака Ахмада русских было «более тридцати человек». Фактически баскак совмещал в одном лице функции налогового инспектора, начальника государственной почты и военного комиссара: по приказам из ставки великого хана он отвечал за отправку вспомогательных русских отрядов в монгольские войска.

Баскак, его чиновники и «силовики» размещались на отдельных подворьях, некоторые из них со временем стали населёнными пунктами, сохранившимися до наших дней. На территории бывшего Великого княжества Владимирского и сегодня существует почти два десятка посёлков с названиями Баскаково или Баскаки.

Устюжская летопись даже содержит романтическую историю баскака Буги и русской девушки Марии, которую он сделал своей наложницей, взяв в качестве дани у отца-крестьянина («насилием за ясак», как говорит летописец). Девушка обратила монгольского язычника Бугу в христианство, рассказав ему, что от князя пришёл приказ убивать всех татар. В итоге крещёный Буга принял имя Иван, женился на Марии, стал праведным христианином и поставил в городе Устюге храм Иоанна Предтечи. Позднее Русская православная церковь причислила эту семейную пару к лику святых – «праведные Иоанн и Мария Устюжские». Так что русское христианство имеет в активе даже одного святого сборщика налогов, монгольского баскака.

Всего на территории Руси к концу XIII века существовало сорок три налоговых «тьмы» – шестнадцать в Западной Руси и двадцать семь в Восточной. Западная Русь по монгольскому делению состояла из следующих «тем» (принятое в исторической науке склонение множественного числа термина «тьма»): Киев, Владимир-Волынский, Луцк, Сокал (ныне райцентр в Львовской области), три «тьмы» в Подолии на юго-западе современной Украины, Чернигов, Курск, так называемая тьма Эголдея к югу от Курского региона, Любуцк (ныне село на западе Калужской области), Охура (в районе современного Харькова), Смоленск и Галицкое княжество на самом западе современной Украины в составе трёх «тем».

Восточная Русь по итогам налоговой реформы монголов включала пятнадцать «тем» во Владимирском княжестве, по пять «тем» в Новгородской земле и Тверском княжестве и две «тьмы», составлявшие Рязанское княжество. Понятие это и деление на «тьмы» за период монгольского владычества настолько укоренилось в русском обществе, что название Новгородской земли как «пятитемье» или «пятитем» фигурирует даже спустя два века в официальных документах Великого княжества Московского. Например, «пятитем Новьгородская» используется в договоре московского князя Дмитрия Шемяки с суздальскими князьями в середине XV столетия – в ту эпоху, когда уже давно забыли о баскаках и прекратили платить регулярную дань в Орду.

«А попы от нас пожалованы по прежней грамоте…»

Учреждение на Руси монгольской налоговой системы заняло несколько лет. Новгородская летопись так описывает начало 1258 года: «И почаша ездити окаянии по улицамъ, пишюче домы крестьяньскыя…» На попытку переписи Новгород ответил восстанием, которое было подавлено Александром Невским.

На западе Руси, в Галиче и Волыни, перепись была проведена только в 1260 году после карательной экспедиции темника («генерала») Бурундая, деда упомянутого выше «подполковника» Неврюя, в то время уже воевавшего на юге Китая. В 1274–1275 годах повторная перепись была проведена в Восточной Руси, а также впервые в Смоленском княжестве.

Это были первые подушные переписи на Руси. И также впервые в истории русской цивилизации в налоговую систему были включены все люди и все категории населения – за одним-единственным исключением. Ранее, до монгольского завоевания, обязанность платить прямые налоги, обозначаемые универсальным термином «дань», распространялась лишь на некоторые категории лично зависимых крестьян и ремесленников. Основная же масса населения Древней Руси входила в финансовые отношения с государством опосредованно, через косвенные налоги и общинные власти.

С 1258 года ситуация принципиально изменилась, так что подоходный налог, который ныне платят все граждане Российской Федерации, можно смело считать наследством татаро-монгольского ига…

Исключение в налоговой системе Чингисхана предусматривалось только для священников и церковной собственности: они освобождались от любых поборов и налогов, им даровались охрана и неприкосновенность в обмен на единственную обязанность – официально и публично молиться за монгольского вождя и его власть. Это была вполне сознательная политика Чингиса и его потомков: религиозные структуры во всех завоёванных монголами странах, будь то буддисты, мусульмане или православные, при таком подходе становились не вдохновителями сопротивления, а вполне лояльными посредниками между монгольской властью и покорёнными народами.

Самый старинный из дошедших до нас ханских «ярлыков» об освобождении православной церкви от налогов датирован августом 1267 года и был выдан ханом Менгу-Тимуром, внуком Батыя. Документ сохранился в переводе с монгольского языка на русский в рукописи XV века.

Чингис царь постановил, что если будет дань или корм, то пусть не трогают церковных людей, да искренним сердцем молятся Богу за нас и за племя наше и благословляют нас… И последующие цари тем же путём пожаловали попов… И мы, Богу молясь, их грамоты не переиначили… Какая бы ни была дань, да не требуют и не дают; или если что церкви принадлежит – земля, вода, огород, мельницы, зимовища, летовища, – да не замают. А если забрали, то пусть назад отдадут. И церковных мастеров (сокольников, пардусников – кто бы ни был) пусть не забирают. Или что по закону их (книги или иное что), пусть не отбирают, не захватывают, не раздирают, не портят. А кто будет веру их хулить, тот человек

Что же касается остального населения, то оно должно было платить дань в полном объёме. При этом структура налогов была продуманной и разнообразной. Основной прямой налог (ясак) собирался с сельского населения, изначально он составлял десятую часть «со всего» и выплачивался натурой, в том числе поставками в монгольскую собственность живого товара – людей. Со временем эта десятина было упорядочена, и дань выплачивалась с ежегодного урожая или серебром, или особо оговорёнными товарами. Например, в Новгородской земле XIV века такая дань именовалась «чёрным бором», так как первоначально её платили шкурами чёрных куниц. В отличие от таких «чёрных» платежей, выплаты серебром именовались «белыми».

Помимо этого основного налога имелась целая группа чрезвычайных и особых налогов. Так, в 1259 году новгородский летописец сделал запись: «И было великое смятение в Новгороде, когда проклятые татары собрали туску и причинили много зла людям в сельской местности». Термин «туска» происходит от тюркского понятияtuzghu, которое обозначало «подношения в дар приехавшим правителям или посланникам». Новгородская туска стала штрафом за бунт горожан во время переписи 1258 года.

Также монголами взимался особый налог на содержание конно-почтовых станций, той структуры, которая позже в Московском государстве будет именоваться ямской службой. Этот налог так и назывался – «ям». Существовал чрезвычайный военный налог – «кулуш», его собирали в те годы, когда не забирали в Орду рекрутов.

Основной налог с городов назывался «тамга», его платили купцы и торговцы. Как на монгольском, так и на тюркском языках термин «тамга» изначально обозначал эмблему клана, родовое клеймо, которым метили лошадей и другие виды собственности, принадлежащей клану. Позднее, с появлением у монголов государства, тамга стала клеймом, печатью, которой отмечались товары, поступившие в качестве дани.

Тамгу платили ежегодно – либо от размера капитала, либо с оборота. Известно, что в первом случае ставка налога составляла примерно 0,4 % от капитала. Например, персидские и среднеазиатские купцы ежегодно платили в монгольскую казну один динар из каждых 240 динаров своего капитала. В случае выплаты тамги с оборота размер налога в разных городах варьировался от 3 до 5 %. Известно, что в городах Крыма купцы платили 3 %, а в городе Тана (современный Азов в устье Дона) тамга была 5 %.

К сожалению, точные ставки налога-тамги для разных русских городов неизвестны, но вряд ли они были выше крымских или азиатских. Зато известно, что с ганзейских купцов, закупавших в Новгороде невыделанные шкуры, монголы взимали налог (сейчас бы сказали – «акциз») в размере 40 %, зато при поставках европейских товаров в Поволжье ганзейские купцы были освобождены монгольскими властями от уплаты налогов и сборов за проезд.

Тамга платилась золотом или, по крайней мере, подсчитывалась в золоте. Наиболее богатые купцы (по-русски – «гости») облагались налогом индивидуально, а купцы попроще объединялись в ассоциации, которые сообща выплачивали тамгу. В современном русском языке термин «таможня» происходит именно от слова «тамга».

Украденная дань и кобыла дьякона Дудко

В конце XIII века монголы, стремясь сэкономить на налоговом аппарате и получить драгоценную монету оптом, практиковали передачу сбора налогов с Руси в откуп богатым мусульманским купцам из крупных городов Средней Азии. Как пишет русский летописец, «откупахуть ти окояннии бесерменя дани у татар». Откупщики вносили налоговые суммы авансом в монгольскую казну, после чего получали право собирать в свою пользу дань с определённых областей Руси.

Такая система хотя и была чрезвычайно дешева для завоевателей, но порождала постоянные проблемы: откупщики стремились собрать как можно больше налогов, получая в ответ бунты местного населения. В итоге к началу XIV столетия власти Золотой Орды постепенно перешли от прямого сбора дани баскаками и практики откупа к самой простой, удобной и дешёвой схеме: отныне дань завоевателям, «ордынский выход», собирали сами русские князья. Размер получаемой дани при таком подходе уменьшался, контроль становился номинальным (подушные переписи более не проводились), но зато такой способ получения дани не требовал от Орды никаких затрат.

Помимо прочего здесь сказался банальный дефицит кадров: в постоянных завоеваниях по всей территории Евразии и в нескольких внутренних войнах монголы к XIV столетию подорвали свой мобилизационный потенциал, людей едва хватало для контроля над Китаем и Средней Азией, на далёкую и сравнительно бедную северо-западную окраину империи их уже недоставало. Одновременно такая передача сбора дани в руки русских князей позволила последним скопить немалые средства, что в конечном итоге и привело к усилению Москвы и появлению в будущем централизованного Российского государства.

На западе Руси прямой сбор дани продолжался несколько дольше. Известно, что в Киеве ордынский баскак с отрядом сидел до 1362 года.

Возвышению Москвы как раз способствовал последний крупный инцидент с ордынским баскаком на востоке Руси. В 1327 году (то есть ровно через век после начала завоевания монголами русских княжеств) в Тверь для сбора дани прибыл Чол-хан, двоюродный брат золотоордынского хана Узбека. Чол-хан (в русских летописях – Шевкал или даже Щелкан) поселился во дворце тверского князя и принялся выколачивать с населения недоимки по налогам. В ответ 15 августа 1327 года в Твери вспыхнуло восстание, ордынского налоговика сожгли с охраной и свитой прямо вместе с княжеским дворцом. Поводом к восстанию послужила попытка татар из свиты Чол-хана отнять кобылу у некоего тверского дьякона Дудко…

Спровоцировавшие это восстание жёсткие действия Чол-хана были, в свою очередь, спровоцированы коррупционными махинациями тверских и московских князей вокруг ордынской дани. Дело в том, что в 1321 году тверской князь Дмитрий передал ордынскую дань со всего Тверского княжества московскому князю Юрию, в то время имевшему ярлык на великое княжение и поэтому ответственному за доставку дани в Орду. Но Юрий вместо отправки тверской дани по назначению отвёз её в Новгород и через купцов-посредников пустил предназначенную ордынскому хану сумму в оборот под проценты. Известен размер этой суммы – 2000 рублей серебром (примерно 200 килограммов драгоценного металла).

Разборки тверского Дмитрия, московского Юрия и ордынского Узбека вокруг дани шли несколько лет. Дело осложнялось тем, что Юрий был родственником хана Узбека – мужем его младшей сестры. Не дождавшись завершения следствия по вопросу дани, при встрече в Сарае, столице Золотой Орды, в 1325 году тверской князь зарубил московского. И хотя ордынский хан морально одобрил убийство финансового махинатора из Москвы, однако поступил по закону и казнил тверского князя «за самоуправство», а в Тверь отправил двоюродного брата за новой данью. Там-то и случилась история с

Событиями воспользовался младший брат убитого московского князя Юрия – Иван Калита, тоже финансовый махинатор, но, в отличие от брата, более осторожный и тонкий. Он быстро получил у разъярённого хана Узбека ярлык на великое княжение и при помощи ордынских войск разгромил Тверское княжество, ранее конкурировавшее с Москвой за лидерство на северо-востоке Руси. С этого времени Тверь уже не оправилась, и начался постепенный рост влияния Москвы во всём регионе.

Во многом этот рост будущей столицы обеспечивался именно центральной ролью Москвы в сборе «ордынского выхода» – дани в Орду. Например, в 1330 году московские войска по приказу хана Узбека выбивали недоимки по налогам из Ростовского княжества. В итоге москвичи не только собрали ордынскую дань и повесили главного среди ростовчан боярина Аверкия, но и присоединили к Москве половину ростовских земель. Часть собранных для Орды средств незаметно, но постоянно оседала в закромах Ивана Калиты. Неслучайно его прозвище Калита (от тюркского «калта») означало в русском языке того века «карман» или «кошелёк».

«И даша им новгородци 2000 серебра…»

Так сколько же платила Русь Орде? По итогам последней ордынской переписи на северо-востоке Руси, прошедшей в 1275 году, дань составила «по полугривне с сохи». Исходя из стандартного веса древнерусской серебряной гривны в 150–200 граммов, историки подсчитали, что в тот год Владимиро-Суздальская Русь уплатила Орде примерно полторы тонны серебра. Сумма для страны, не имевшей своих серебряных рудников, очень внушительная, даже огромная, но не фантастическая.

Известно, что Золотая Орда (она же Улус Джучи) как часть Монгольской империи некоторое время получала дань не только с княжеств Руси, но и с трёх далёких провинций на севере современного Китая: Цзиньчжоу, Пиньян-фу, Юнчжоу. Ежегодно с берегов реки Хуанхэ на берега Волги отправлялось 4,5 тонны серебра. Ещё не завоёванная монголами империя Сун, занимавшая южную половину Китая, откупалась от монгольских набегов ежегодной данью в размере 7,5 тонны серебра, не считая больших объёмов шёлка. Поэтому русские 1,5 тонны на этом фоне не выглядят чрезвычайно огромными. Однако, судя по доступным источникам, в иные годы дань бывала меньше и платилась с большими задержками.

Как уже упоминалось, территория Руси по монгольской налоговой системе делилась на налоговые округа – «тьмы». И в среднем каждая такая «тьма» на северо-востоке Руси в середине XIV века платила по 400 рублей дани – «ордынского выхода». Так, Тверское княжество и Новгородская земля делились каждая на пять таких налоговых округов и платили по 2000 рублей дани. Упомянутые выше махинации московских князей с двумя тысячами тверских рублей в 1321 году зафиксировал для истории Московский летописный свод. В Новгородской летописи за 1328 год читаем: «И в Новгород прислаша послы татарове, и даша им новгородци 2000 серебра и свои послы послаша с ними с множеством даров».

Кстати, именно необходимость уплаты монгольской дани подтолкнула в XIII–XIV веках новгородцев и владимиро-суздальцев начать экспансию на северо-восток, в лесные земли Белого моря и Урала, в «Биармию» и «Пермь Великую», чтобы за счёт обложения меховыми поборами аборигенов компенсировать налоговый гнёт Орды. Позднее, уже после распада ордынского ига, именно это движение на северо-восток разовьётся в покорение Сибири…

Относительно подробно известны размеры дани с различных уделов Северо-Восточной Руси в период княжения Дмитрия Донского. Дань с Великого княжества Владимирского составляла 5000 рублей. Нижегородско-Суздальское княжество в тот же период платило 1500 рублей. Размер дани с территорий собственно Московского княжества был 1280 рублей.

Для сравнения, только один город Хаджитархан (Астрахань), через который в те века шла большая транзитная торговля, давал в казну Золотой Орды 60 тысяч алтын (1800 рублей) налогов ежегодно. Город Галич, ныне райцентр Костромской области, а тогда «Галич Мерьский», центр довольно крупного княжества с богатыми, по меркам Владимирской Руси, соляными промыслами, платил 525 рублей дани. Город Коломна с окрестностями платил 342 рубля, Звенигород с окрестностями – 272 рубля, Можайск – 167 рублей. Город Серпухов (точнее, небольшое Серпуховское княжество) платил 320 рублей, а совсем маленькое Городецкое княжество выплачивало 160 рублей дани. Город Дмитров платил 111 рублей, а Вятка «з городы и волости» 128 рублей.

По подсчётам историков, вся Северо-Восточная Русь в этот период платила в Орду порядка 12–14 тысяч рублей. Большинство историков считает, что серебряный рубль тогда равнялся половине новгородской гривны и содержал 100 граммов серебра. В целом получаются всё те же полторы тонны драгоценного металла.

Однако из сохранившихся летописей неясна периодичность такой дани. Теоретически она должна была выплачиваться ежегодно, но на практике, особенно в период междоусобиц русских князей или ордынских ханов, она не выплачивалась или платилась частично. Опять же для сравнения укажем, что в момент расцвета Монгольской империи, когда потомки Чингисхана владели всем Китаем, только налоговые сборы с китайских городов давали в монгольскую казну в десять раз больше серебра, чем вся дань с Северо-Восточной Руси.

После битвы на Куликовом поле «выход» дани в Орду продолжался, но уже в меньших размерах. Дмитрий Донской и его наследники выплачивали не более 10 тысяч рублей. На московский рубль в начале XV века можно было купить 100 пудов ржи. То есть весь «ордынский выход» в последний век татаро-монгольского ига стоил как 16 тысяч тонн ржи. В современных ценах такой объём ржи будет стоить смешную в масштабах государства сумму – не более 100 миллионов рублей. Но шесть веков назад это были совсем другие цены и другие условия: тогда 16 тысяч тонн ржи могли в течение года прокормить примерно 100 тысяч крестьян или солидных размеров средневековую армию в 10–15 тысяч всадников.

Изучая историю денежных взаимоотношений Руси и Орды, можно заключить, что ордынская дань была хорошо продуманным финансовым мероприятием завоевателей. Дань не была чудовищной и тотально разорительной, но на протяжении веков регулярно вымывала из страны и её хозяйства средства, необходимые для развития.

Глава 5. «Северный поток» по-золотоордынски. Экономика и внешняя торговля Золотой Орды

Почти восемь столетий назад распалось государство, объединявшее Москву и Пекин. Весной 1269 года праправнуки Чингисхана разделили на части самую большую континентальную империю в истории человечества, простиравшуюся от Евфрата до Амура, от Дуная до Янцзы… Но даже один из осколков той империи, известный нам как Золотая Орда, ещё долго оставался самой большой и могущественной державой Европы – могущественной не только в военном, но и в экономическом смысле.

Расскажем о той внушительной экономике, что стояла за спиной страшных золотоордынских лучников.

Двуглавый орёл «доброго хана»

Едва ли кто-то в современной России не слышал о сокрушительных походах Батыя и татаро-монгольском иге. Но из экономической истории

Можно по-разному оценивать влияние Орды на Русь, мнения тут полярные – от крайнего негатива, традиционного ещё с момента зарождения нашей исторической науки, до благостного взгляда в стиле последователей Льва Гумилёва. Может, стоит присмотреться и к опыту современного Китая, который вполне сознательно трактует древние кочевые империи Евразии, от хунну до маньчжуров, как славные страницы своей истории. Но в любом случае нелепо отбрасывать тот огромный исторический пласт, ту четверть тысячелетия, когда Русь была частью Орды, а царями в русских летописях и документах называли исключительно монгольских ханов.

Мы сегодня каждый день берём в руки монетки с двуглавым орлом и не знаем, что впервые на территории Восточной Европы такие стал чеканить семь веков назад «добрый царь» Джанибек, хан Золотой Орды на пике её могущества. Едва ли он был добрее Ивана Грозного (убивал братьев в борьбе за трон), но «добрым» назван именно русскими летописями. Этот хан обходился без карательных походов, пресекал междоусобицы князей, защитил Русь от первых попыток экспансии Литвы и обеспечил долгий мир – редкий случай в средневековой истории.

Именно Джанибек в Крыму и на берегах Волги начал чеканить медную мелочь, украшенную стилизованным изображением двуглавого орла. Ведь кроме геральдики Византии двуглавая чёрная птица – «ике баш кара кош» – встречается и в древней символике кочевой Евразии. Впрочем, при «добром царе» Джанибеке к середине XIV века впору говорить, как утверждают некоторые археологи, не о кочевой Орде, а о её стремительной урбанизации…

Сегодня историки насчитывают свыше сотни золотоордынских городов, и это не считая поселений Руси и Волжской Булгарии, будущего Татарстана. Чтобы нашему современнику было понятнее, скажем так: курортная Анапа и нефтяная Тюмень – это города Золотой Орды. Семь веков назад первая именовалась портом Мапа, а вторая была городом Чинги-Тура, центром обширного улуса. Ордынскую Тюмень можно отыскать даже на некоторых западноевропейских картах времён Дмитрия Донского.

Почти все российские города на нижней Волге, от Самары до Астрахани, имеют золотоордынских предшественников. На южной окраине Саратова семь веков назад процветал город Укек, его упоминает знаменитый Марко Поло. Другой столь же именитый путешественник той эпохи, марокканец Ибн Батута, посетил окраину Саратова 685 лет назад. В сравнении с иными ордынскими городами он описывает Укек как «город средней величины, но красивой постройки, с обильными благами». По оценкам археологов, Укек населяли порядка 10 тысяч человек – «средний город» Орды примерно равнялся Кракову, польской столице той эпохи.

Ордынская урбанизация

Крупные города Орды по праву нужно считать мегаполисами Средневековья. Располагавшаяся между Волгоградом и Астраханью первая столица этого государства, Сарай-Бату, насчитывала 75 тысяч жителей. Неслучайно всего через два десятилетия после походов Батыя здесь возник центр отдельной епархии Русской православной церкви. Вторая столица Орды, Новый Сарай, располагалась недалеко от Волгограда и в эпоху расцвета насчитывала 100–120 тысяч обитателей, во всей Европе уступая по численности населения только Парижу.

При этом в черте современного Волгограда располагались ещё аж два ордынских города. Есть версия XVI века, что один из них, называвшийся Сарычин, позднее дал русифицированное имя городу Царицыну. Всего же на Нижней Волге, по оценкам археологов, насчитывается более трёх десятков ордынских городов. От Волгограда до Астрахани они идут почти непрерывной цепочкой. Но накануне появления монгольских завоевателей население этого региона было минимальным. И, начиная с Батыя, почти целое столетие владыки Золотой Орды, как прямым насилием, так и различными льготами, собирали сюда ремесленников и торговцев со всех сторон света, от Руси до Закавказья, от Венгрии до среднеазиатского Хорезма.

Археологические материалы рисуют весьма впечатляющую картину этих мегаполисов: централизованное водоснабжение и дренажная система, многочисленные остатки керамических водопроводных труб. Столичный Сарай – это ещё и целая сеть каналов с искусственными озёрами. Не меньше развалин дворцов впечатляют и исследованные археологами следы ремесленных производств – отдельные мастерские явно насчитывали сотни работников.

По материалам археологов, наружные стены храмов, дворцов, общественных зданий в тех городах сплошь украшали мозаика и цветные изразцы. То были пёстрые и яркие поселения, разноцветные оазисы на зелёных берегах Волги. Как ни странно, но со стилистикой ордынской архитектуры хорошо знакомы мы все, даже те, кто ничего не знает об Орде: знаменитый храм Василия Блаженного на Красной площади, построенный в честь покорения Казанского ханства, сознательно копирует и использует именно ордынские мотивы.

Ещё одна специфика мегаполисов Золотой Орды, отличавшая их от большинства городов Востока и Запада, – полное отсутствие крепостных стен! Возникшие в зените военного могущества потомков Чингисхана, эти поселения обошлись без расходов на укрепления, полностью положившись на защиту непобедимой степной кавалерии. Позже это сыграет дурную шутку с городами Орды…

При этом ордынская «урбанизация» не ограничивается только Нижней Волгой. Крупные поселения созданы Золотой Ордой по всей обширной территории – от города Мохши в мордовских лесах до Маджара у современного Будённовска на Северном Кавказе. Полдюжины ордынских городов насчитывают археологи на берегах и притоках Дона. Крупный город с кирпичными строениями располагался южнее современного Запорожья у Днепра – именно из него знаменитый Мамай шёл к Куликову полю.

Город Кафа, ныне Феодосия, был владением Орды и Генуэзской республики, на своём гербе и монетах помещая рядом крест святого Георгия – символ Генуи – и тамгу ордынских ханов. В эпоху Дмитрия Донского население этого крымского мегаполиса достигало 70 тысяч человек, вдвое превышая число москвичей.

Торговые товарищества Чингисхана

Как видим, сила Орды опиралась отнюдь не только на голую степь. Монголы, которые пришли с Батыем завоёвывать Русь, уже не были дикими кочевниками. За их плечами стояло близкое, хотя зачастую и весьма кровавое знакомство с наиболее развитыми городскими цивилизациями той эпохи. Покорённые в начале XIII века Чингисханом и его сыновьями города Китая и Средней Азии превосходили по численности крупнейшие мегаполисы Европы в разы.

При этом монголы не только хорошо понимали важность ремесла для военного дела, но и изначально обладали важным отличием от феодальной аристократии иных стран. Эту особенность хорошо сформулировали разведчики и дипломаты китайской империи Южная Сун, воевавшие с монголами долгие десятилетия. В книге «Краткие сведения о чёрных татарах», созданной в 1237 году, как раз когда монгольские тумены впервые вторглись на Русь, китайцы пишут о преемниках Чингисхана: «Если говорить об их торговле, то они все, начиная от владетеля татар до царевичей, князей, принцесс и

Монгольские вожди совершенно не испытывали характерного для иной военной аристократии пренебрежения к торговле и торговцам, а их завоевания катились с востока на запад фактически по знаменитому Шёлковому пути. Занятые в международной торговле купцы вольно или невольно становились коммерческими партнёрами победителей. В монгольском языке для таких купцов был отдельный термин – «уртак», или «ортак». Чуть позже коммерсанты Венеции, на практике познавшие толк в торговле с монголами, будут переводить его как «компаньон» или «товарищ».

Собственные «уртакчи» – торговые товарищества – упоминаются в связи со всеми заметными вождями Монгольской империи, начиная от самого Чингисхана. Покорение монголами Средней Азии началось в 1218 году, когда власти Хорезма разграбили огромный караван – тысячи верблюдов и четыре сотни купцов, пришедших с Дальнего Востока. Среди ограбленных и убитых оказались уртакчи Чингиса и его ближайших родичей, торговавшие на деньги, добытые победами монголов на берегах Янцзы. Поэтому ровно 800 лет назад, в 1219 году, Чингисхан, не закончив покорение Китая, начал войну с хорезмшахом – владыкой Средней Азии и Ирана. Именно перипетии той войны приведут один из монгольских корпусов в причерноморские степи, где на реке Калке произойдёт первое столкновение русичей и всадников Чингисхана.

Пройдёт больше столетия, и золотоордынские власти будут столь же последовательно защищать своих компаньонов-уртакчи. В архивах Венеции сохранилась подробная дипломатическая переписка с ханшей Тайдулой (женой, матерью и бабкой нескольких ханов) по поводу ордынских купцов, ограбленных в 1353 году где-то между Константинополем и Критом в ходе морской войны венецианцев и генуэзцев. Любопытен состав этих ордынских коммерсантов, работавших в доле с высшей монгольской аристократией: араб Сабадин, персы Идумелик и Юсуф, греки Феодор и Калос, русские Иван и Степан.

В ходе атаки венецианцев на генуэзцев тогда пострадали и капиталы ещё не знаменитого в отечественной истории ханского родича Мамая. Его убытки оценивались в 2,5 килограмма золота – внушительная сумма для той эпохи, когда драгметаллы стоили на порядок дороже, чем сегодня. Венецианцам в итоге пришлось освободить захваченных купцов и выплатить в Орду компенсации. По требованию ханши Тайдулы оплатили даже работу переводчиков и бумагу, на которую в ходе переписки с итальянской республикой потратилась «достопочтенная императрица татар», как её именуют в документах Венеции.

«Дай путь чист немецким гостям на свою волость…»

Завоевав Восточную Европу от устья Волги до устья Дуная, подчинив Крым и сделав своим данником Новгород, монголы Батыя стали хозяевами важнейших торговых путей, игравших в ту эпоху столь же стратегическую роль для экономики, как в наше время трансграничные газо- и нефтепроводы. Создавший некогда Русь путь «из варяг в греки»; соединявший Балтику с Каспием волжский путь «из немцев в арабы»; сухопутный путь «из хазар в немцы» от будущей Казани до Карпат и, конечно же, северный рукав Великого шёлкового пути от Аральского моря до Азовского – всё стало собственностью ханов Золотой Орды на четверть тысячелетия.

Разорив и уничтожив в ходе похода Батыя многие города, монголы почти сразу принялись за целенаправленное восстановление торговли. Итальянский монах Плано Карпини (это его мемуарам мы обязаны странным этнонимом «монголо-татары») посетил Киев в 1244 году, спустя всего четыре года после штурма города Батыем. Он встретил в древнерусской столице массу европейских купцов из Польши, Австрии и Италии. По свидетельству арабских очевидцев середины того века, множество русских купцов встречалось им не только на Нижней Волге, у Каспия, но даже в Малой Азии, на средиземноморском побережье современной Турции.

До нас дошли даже отдельные документы, посредством которых власти только что возникшей Орды восстанавливали международную торговлю. «Менгу Темерево слово к Ярославу князю: дай путь чист немецким гостям на свою волость» – гласит текст указа хана Менгу-Темура, внука Батыя, к брату Александра Невского. Речь о беспошлинном доступе ганзейских «гостей»-купцов с Балтики к торговому пути по Волге. Аналогичный указ есть и в отношении Смоленского княжества. Тогда же, в 1270 году, в договоре Новгорода и Владимирского княжества встречается прямая ссылка на указ ордынского «царя»-хана о свободе торговли: «А гости нашем гостите по Суждальской земли без рубежа, по царёве грамоте…»

Сохранились и договоры Орды с итальянскими торговыми республиками той эпохи. «В год обезьяны восьмого месяца, в четвёртый день убывающей луны, у реки Кобан на Красном берегу мы подписали…» – столь поэтично звучат строки торгового договора 1333 года, заключённого между Венецией иImperatore Tartarorum, как в официальном переводе на латынь обозначался титул хана Золотой Орды. Точнее, лишь венецианцы считали, что они заключили договор, а у золотоордынской бюрократии это официально называлось «хан даровал алотамговый ярлык старшим народа и общины венецианцев, чтобы их корабли совершали куплю-продажу». «Народ и община» – так золотоордынские чиновники скрестили монгольский «улус» и итальянскую «коммуну».

Торговый договор с Ордой заключили не только могущественные в ту эпоху Генуя и Венеция, но даже итальянская Пиза. Город-республика знаменитой падающей башни получил право коммерции в отдельной гавани близь устья Дона, именовавшейся в документах «Порт-Пизано».

3 % против 35 %

Оседлав северную ветку Великого шёлкового пути и иные торговые трассы Восточной Европы, монголы со времён Батыя на целое столетие оказались в необычайно удачном положении, превратившись в настоящую торговую сверхдержаву. Дело в том, что с середины XIII до середины XIV века иные торговые пути, соединяющие Дальний Восток и Западную Европу, оказались крайне трудны для стабильной коммерции.

Чуть позже Батыева нашествия на Русь другие внуки Чингисхана завоевали Иран и Ирак, но их наступление в Сирии остановили египетские мамлюки. И на век с лишним началась перманентная война монгольских ханов Персии с султанами Египта, затруднявшая, а порой и блокировавшая всю торговлю через порты Леванта (современные Сирия, Ливан, Израиль). Древний морской путь из Индийского океана и Красного моря через Египет в Средиземноморье в то столетие также проигрывал по удобству трансконтинентальным караванным тропам Золотой Орды.

В Египте XIII века пошлины на транзит товаров составляли 15 % от их стоимости, а с началом долгой войны с монгольскими ханами Персии выросли до 35 %. К тому же хозяева исламского Египта мамлюки – это те, кто отбил Иерусалим у крестоносцев, поэтому римские папы в то столетие регулярно декларировали запрет на торговлю католиков с «сарацинами». У Орды таких проблем не было: ввиду свойственной потомкам Чингисхана веротерпимости в Сарае даже открылась католическая епархия. Наш современник удивится, узнав, что во времена Ивана Калиты на землях Золотой Орды насчитывалось восемнадцать католических монастырей.

Но вернёмся от монахов к международной коммерции, тем более что «францисканцы»

К тому же монголы, покорившие Китай – главный источник шёлка и основных транзитных товаров, – базировались на севере той страны, у современного Пекина. Морской торговле через далёкие южные порты они предпочитали понятный им сухопутный Шёлковый путь. Вдобавок ханы Золотой Орды, являясь самостоятельными правителями, ещё долго декларировали приверженность формальному единству Монгольской империи.

Когда в Москве княжил Иван Калита, с берегов Волги в Пекин отправляли русских и осетинских воинов – служить в личной охране китайских императоров монгольской династии Юань. В ответ из Пекина ханам Золотой Орды (как потомкам Чингиса) даже начисляли долю с налогов нескольких провинций Китая; при пересчёте в серебре та доля с берегов Хуанхэ в три раза превышала то, что по «ордынскому выходу» платила вся Северо-Восточная Русь.

Словом, опираясь на тесные отношения с монгольскими хозяевами Пекина и учитывая все трудности альтернативных торговых трасс того времени, Золотая Орда на целое столетие с выгодой для себя обеспечила настоящий «Северный поток» – бесперебойный и удобный транзит товаров между Востоком и Западом.

Ханская таможня и «Мамай – 4 %»

Бюджетные росписи Золотой Орды нам не известны, но, по оценкам историков, таможенные пошлины в данном государстве играли роль не меньшую, чем все налоги с покорённых народов. Кстати, для кочевников и оседлых налогообложение в Орде было разным (1 % с приплода стад для первых и 10 % урожая для вторых), имелись и экзотические налоги – вроде особого акциза на производство стрел.

При этом Орда обладала развитым бюрократическим аппаратом для учёта и взимания всех сборов. Таможней занимались особые ханские чиновники – тамгачи и тартанакчи. Первые взимали тамгу – полагавшийся сбор; отсюда и ведёт своё начало наш современный термин «таможня». Вторые (на русском языке их именовали весовщиками) занимались учётом, взвешиванием и определением рыночной стоимости товара.

Ордынские власти умело и целенаправленно манипулировали ставками таможенных пошлин. Например, установили (как сейчас сказали бы – «запретительную») вывозную пошлину 50 % на единственный товар – необработанную кожу, когда её слишком много стали вывозить морем генуэзцы. По немногим сохранившимся документам известно, что в 1290 году экспорт необработанных кож из ордынских степей в Италию исчислялся сотнями тонн и давал 70 % прибыли. Но это сырьё требовалось в Орде для собственных ремесленников: известно, что юфть, в том числе из Руси, пользовалась тогда высоким спросом как на Востоке, так и на Западе.

При этом в Орде от всех сборов освободили ввоз и любые операции с драгметаллами. Держава наследников Батыя была богата, но не имела своих золотых и серебряных рудников, всё золото Золотой Орды было привозным, поэтому ханы всячески стимулировали приток драгоценных металлов.

В сентябре 1343 года в городе Азове венецианец Андриоло Чиврано повздорил с ордынским купцом Ходжой-Омером. Купец дал венецианцу пощёчину, а тот зарезал обидчика. Детали той ссоры многовековой давности нам известны потому, что вызвали грандиозные последствия для международной торговли и политики той эпохи. Пользуясь инцидентом, власти Орды подняли таможенные пошлины с 3 до 5 %, что даже заставило две постоянно воевавшие и смертельно конкурировавшие торговые республики, Геную и Венецию, временно заключить мир и союз, чтобы попытаться восстановить прежние условия коммерции.

Ордынцы тогда на уступки не пошли. Но позже, в 1356 году, «добрый царь» русских летописей Джанибек заметил, что генуэзцы успешно вытесняют венецианцев из портов Крыма. Чтобы подогреть конкуренцию, хан предоставил Венеции право в одной из крымских бухт (Провато, у современного Коктебеля), ближайшей к генуэзской Феодосии-Кафе, торговать по прежнему таможенному тарифу 3 %.

Накануне 1380 года, готовясь к столкновению с московским князем Дмитрием (ещё не Донским), ордынский властитель Мамай, чтобы заручится поддержкой Генуи, снизил для её купцов таможенные пошлины с 5 до 4 %. Один процент в трансконтинентальной торговле – «Северном потоке» Орды – значил настолько много, что был способен менять политические расклады.

Ордынский хлеб

Прежде всего на Западе были востребованы ценившиеся буквально на вес золота главные товары Великого шёлкового пути – собственно шёлк и специи. Именно они давали главную сверхприбыль «Северного потока» по-золотоордынски. В 1395 году венецианские галеры привезли из Чёрного моря в Италию 22,6 тонны шёлка и 8,7 тонны перца. В 1396 году две галеры по тому же маршруту везли 14,5 тонны шелка и 7,5 тонны индиго – драгоценного и востребованного в ту эпоху красителя. В 1404 году на двух галерах в Венецию доставили из черноморских портов Орды 28 тонн шелка, 20 тонн перца, столько же индиго, 7 тонн корицы и 4 тонны имбиря…

И это цифры тех лет, когда экспорт Орды упал из-за внутренних междоусобиц и антимонгольского восстания в Китае, а Венеция проигрывала конкуренцию Генуе, резко сократив свою коммерцию в Черноморском регионе.

Но помимо транзитных товаров, поистине драгоценных, у Орды было немало продукции собственного производства, пользовавшейся высоким спросом на Востоке и Западе. Сквозь века чудом уцелел архив документов за 1289–1290 годы, принадлежавший Ламберто ди Самбучето, генуэзскому нотариусу Кафы, как тогда называлась Феодосия, главный торговый порт Крыма в ту эпоху. Только по одному контракту, заключённому 729 лет назад, капитан навы (крупного грузового судна) «Сан-Маттео» обязался доставить из Крыма в Средиземное море почти 620 тонн зерна.

Здесь речь уже не о транзитных товарах Дальнего Востока, а о том, что производилось на территории Орды. Трёхмачтовый «Сан-Маттео» вёз хлеб причерноморских степей в Пизу, Геную и испанскую Малагу. (Число мачт нам известно потому, что от их количества зависела портовая пошлина, взимавшаяся ордынскими чиновниками в гаванях Чёрного моря.)

В ту эпоху на юге Европы лучшей считалась пшеница итальянской Падуи и острова Родос. Следом за ними шло зерно из «портов Газарии», как итальянские торговцы именовали Приазовье. Продажа в Италии ордынского зерна давала до 50 % прибыли. По оценкам историков, в отдельные годы XIV века до трети потреблявшегося в Генуе зерна составляла продукция Орды.

Здесь стоит пояснить, что это хлеб не лесной Руси, а южных степей, где крупные сельскохозяйственные анклавы XIV века отмечают и современные археологи. Благодаря жёсткой вертикали власти в эпоху расцвета Орды, кочевники там мирно уживались с хлебопашцами. Венецианский дипломат Иосафат Барбаро описывает в Северном Приазовье у Дона чуть ли не колхозы под управлением ханских чиновников с коллективной пахотой и жатвой.

Составленный в 1303 году в Венеции

«В них не забираются вши…»

Помимо впечатляющего экспорта зерна архив генуэзского нотариуса Феодосии за 1290 год фиксирует вывоз из Орды 6500 тонн соли, 2078 тонн воска и почти 4000 тонн осетрины. Соль тогда была дорогим товаром, её добыча в Крыму и низовьях Волги давала ханам Орды немалую прибыль, а донская и волжская осетрина, как и чёрная икра, уже в ту эпоху были востребованным деликатесом городских верхов Италии. Воск активно потреблялся не только на свечи, но был критически важен для итальянских мануфактур при производстве лучших сортов бумаги.

Обширные зелёные степи от Дуная до Кубани и Волги, конечно же, давали и богатую продукцию скотоводства. В Орде установили строгий порядок кочевого землепользования и налогообложения степняков: ежегодно хану причиталась сотая часть приплода всех животных. Показательно, что по данным археологии средний рост крупного рогатого скота в цветущих южных степях Золотой Орды был почти на десять сантиметров выше, чем у скота, разводившегося тогда на территории лесной Руси.

Венецианский дипломат Барбаро пишет о степных стадах почти восторженно:

Прекрасные крупные быки, причём в таком количестве, что их хватает даже на итальянские бойни. Их гонят в Польшу, а некоторую часть направляют через Валахию в Трансильванию, кроме того в Германию, а оттуда уже ведут в Италию…

Но, конечно, главным богатством степей были кони – ещё и главная «военная техника» той эпохи. Их экспорт приносил Орде, ханам и их купцам-уртакчи впечатляющую прибыль. По свидетельствам арабских документов, средний конь у Волги стоил 5–6 динаров, а в Индии продавался минимум в тридцать раз дороже! Хотя логистика такой торговли через Иран и Афганистан была крайне сложна, но очевидцы описывают табуны до 4000 лошадей, разом уходивших из ордынских степей на юг. Любопытно, что тем же путём в Индию купцы Орды везли и русские льняные ткани, пользовавшиеся высоким спросом: в афганском Герате – «воротах Индии» – семь веков назад владимирский и ростовский лён продавался с прибылью 300 %.

Ещё больший барыш давала торговля мехами, ведь Орда в эпоху расцвета контролировала все пути, связывавшие основные торговые города с бескрайними лесами по обе стороны Урала. Средневековые арабские купцы, частые гости в ордынских мегаполисах на Волге, с восторгом описывают буртасских (мордовских) рыжих и чернобурых лис, медвежьи и волчьи шкуры от черемисов, бобровые и куньи меха от коми-пермяков. Из зауральской Югры по Каме в ордынское Поволжье поступали самые ценные меха той эпохи – горностаи и соболя.

Путешественник XIV века Ибн Батута описывает, как в ордынском городе Маджаре (ныне север Пензенской области) встретил купца из испанской Андалусии. Там же, в городе посреди мордовских лесов, который несколько лет был столицей Золотой Орды, марокканец Батута наблюдал, как местные купцы готовились к поездке в «страны мрака», к полярному Уралу, чтобы вести «немой торг» с аборигенами северной тайги и тундры, меняя стеклянные бусы на горностаев и соболей.

«Горностай – лучший сорт мехов, он чрезвычайно бел. В Индийских землях шуба из него стоит 1000 золотых динаров. Соболь ниже его; шуба из него стоит 400 динаров. Одна из особенностей этих шкур та, что в них не забираются вши…» – пишет Ибн Батута и подчёркивает, что на Крайнем Севере ордынские купцы приобретают меха, достаточные для такой шубы, меняя их на цветное стекло, цена которому в Поволжье не более одного динара.

Пушнина из Орды шла и в западном направлении. Объёмы экспорта беличьих шкур, самого ходового меха той эпохи, поражают и в наши дни. Например, только в 1392 году в Генуэзскую республику привезли 1,2 миллиона беличьих шкур! В 1394 году Венеция купила в Орде 480 тысяч шкурок. Этот мех не был элитным товаром, стоил недорого, но его вывоз из Орды давал в Италии не менее 100 % прибыли. Небольшие партии ордынской белки в ту эпоху продавались даже в Египте и Южном Йемене.

Ассортимент работорговли

Рассказывая об ассортименте международной торговли Средних веков, нельзя обойти и такой специфический «товар», как живые люди. Экспорт рабов был важной составляющей ордынской коммерции.

Воображение нашего современника сразу нарисует страшные картины, как злые кочевники массово барыжат несчастными покорёнными русичами. Но экономическая реальность эпохи расцвета Золотой Орды была иной. Русские отнюдь не доминировали в качестве живого товара: основную массу экспортных невольников из Золотой Орды составляли кочевые тюрки, семь веков назад столь же чуждые господствующей монгольской верхушке, как и лесные народы.

Русские жили куда дальше от основных центров работорговли, их было сложнее отловить в дремучих лесах, к тому же княжества Северо-Восточной Руси пользовались сравнительно высокой автономией. Карательные походы ордынцев на Русь случались не каждое десятилетие, тогда как работорговля шла ежегодно, а многочисленные роды тюрок, кочевавших в степях от Дуная до Урала, напрямую подчинялись монгольской элите и были банально ближе и доступнее для властей и работоргового бизнеса.

При этом в степях у кочевников куда больше была развита продажа в рабство собственных детей и родичей: в условиях нередкого падежа скота, при особенностях полукочевого образа жизни, где не требовалось слишком много рабочих рук, постоянно возникал избыток лишних ртов. Тогда как у землепашцев, наоборот, в силу трудоёмкости их хозяйства переизбытка рабочих рук не было, поэтому своих продавали куда меньше, даже в голодные годы. Упрощённо говоря, пастухов для воспроизводства кочевой и полукочевой экономики требовалось меньше, чем пахарей и жниц в оседлом хозяйстве.

Значительная часть рабов мужского пола, шедших на экспорт из Золотой Орды эпохи её расцвета, продавалась целевым назначением в Египет и Сирию. Туда рабы поставлялись крупными, оптовыми партиями – минимум несколько тысяч человек ежегодно (такие объёмы уже давали очень весомую выручку в серебре и золоте). Продавались эти рабы в мамлюки – конные воины. И подросток из кочевых или полукочевых тюрков уже был удобной «заготовкой» кавалериста. Ребёнок же русских и прочих оседлых народов в этом плане был менее удобен, а значит, как живой товар более дёшев, а ведь и в ту эпоху работали неумолимые законы рынка: чем меньше спрос, тем меньше предложение…

Поэтому работорговцам эпохи расцвета Золотой Орды русичи в виде рабов были куда менее интересны и выгодны, чем тюрки. Так, в Каире XIV века,

Экзотические товары Орды

Семь столетий назад из Орды на внешние рынки поставлялось и немало специфического товара. С Крайнего Севера вместе с мехами поступали моржовые клыки и даже мамонтовые бивни, ценившиеся наравне с драгоценной слоновьей костью. Известно, что ордынские купцы ездили к берегам Белого моря для добычи кречетов, из которых получались лучшие ловчие птицы – уникальный, штучный товар, ценившийся в ту эпоху дороже элитных коней и девственных красавиц. Встречаются упоминания о продажах из Орды в Египет даже экзотических шкур белых медведей.

Если с Востока в ордынские города Поволжья, на Русь и в Европу шёл китайский фарфор и фаянс, то в обратном направлении поставлялся балтийский янтарь – экзотический товар для Поднебесной. Известен целый клад, обнаруженный в подвалах Благовещенского собора Московского кремля: несколько чаш, блюдо и осколки сосудов из самого дорого и качественного китайского фарфора, датируемого XIII–XIV веками – эпохой расцвета Орды. При раскопках ордынских городов обнаружены даже раковины каури с Мальдивских островов, игравшие роль разменных монет на берегах Индийского океана и в Южном Китае.

В Донбассе, у современной Горловки, в эпоху Золотой Орды работали рудники, поставлявшие на западноевропейские рынки киноварь, сульфид ртути, – в Средние века самый ходовой ингредиент для производства красителей, придававших тканям красный цвет. Из лесного Великого княжества Владимирского ордынские купцы активно вывозили в Европу и ныне прочно забытый товар – дубовую кошениль, или «русский кермес», как его именовали в средневековой Италии. Это сушёные насекомые, добывавшиеся из коры отдельных пород дуба и дававшие самый яркий оттенок алого – особая ценность в Средние века, лучший источник такой расцветки. По документам XV века известен венецианский купец Джакомо Бадоэр, вывозивший из Орды сушёных жучков многими центнерами, в поистине промышленных для той эпохи масштабах.

Великий шёлковый путь, оживлённый в эпоху расцвета Орды, способствовал и транзиту нематериальных ценностей. Все мы знаем о берестяных грамотах древнего Новгорода, но среди археологических находок в окрестностях ордынского города Укека, располагавшегося у южной окраины современного Саратова, найдена берестяная рукопись XIV века – некто семь веков назад на берегу Волги переводил на монгольский язык уйгурскими буквами китайские стихи…

Сам же город Укек в ту эпоху был хорошо известен даже в Испании. На атласе 1339 года, изготовленном (кстати, при помощи донецкой киновари из Орды) на острове Мальорка картографом Анджелино Дальорте, родственником одного из генуэзских послов к ордынскому хану Узбеку, предшественник Саратова обозначен как производитель «сахарного корня». Это изначально китайское растение, известное ныне как поручейник сахарный, в Средние века, до распространения настоящего сахара, высоко ценилось за сладковатый вкус длинных корней.

Орда – золотая, деньги – бумажные

Золотая Орда обладала и всем экономическим инструментарием, необходимым для успешной работы трансконтинентальных торговых путей. Достаточно напомнить, что именно Орда впервые познакомила Западную Европу с бумажными деньгами. Сами монголы впервые встретились с купюрами ещё при Чингисхане в Китае, а первый дошедший до нас подробный рассказ об операциях европейских коммерсантов с ордынской бумажной наличностью относится к 1357 году.

Тогда в крымской Кафе представители флорентийских банкиров Барди, направляясь за шёлком в Китай, по требованию монгольских властей обменяли свою серебряную монету на непонятные им «жёлтые кусочки бумаги», изготовленной из коры шелковицы. Эту финансовую операцию европейцы провели не без сомнений и тревоги, но в девятимесячном пути на Дальний Восток бумажный груз оказался удобнее металлического, а в далёком Пекине итальянцы без труда купили за ордынские «бумажки» вожделенный шёлк.

Бумажные купюры Золотой Орды не дошли до наших дней. Возможно, их просто не было, и власти Орды использовали ассигнации, массово выпускавшиеся монгольской династией Юань в Пекине, – первые в истории человечества полноценные банкноты. Они обладали всеми реквизитами современных купюр, вплоть до надписи, предупреждающей об ответственности за подделку. Только звучала она абсолютно в духе наследников Чингисхана: «За изготовление фальшивых денег даже глава многодетной семьи будет казнён».

В отличие от купюр, до наших дней сохранилось огромное количество серебряной и медной монеты Золотой Орды. Археологи вообще отмечают крайне высокую «монетизацию» экономики и жизни в городах этого государства. Ордынские ханы несколько раз проводили унификацию денежной системы, добиваясь, чтобы в огромной державе обращались монеты одинакового веса и стоимости, а первая известная нам медная мелочь русских княжеств возникает в XIV веке именно под влиянием ордынского опыта.

Помимо финансов Золотая Орда создала и выдающуюся для той эпохи транспортную инфраструктуру. Ещё в годы Батыя западноевропейские очевидцы описывают целые посёлки, созданные на Волге «из русских и сарацин», освобождённых от любых налогов и занимавшихся исключительно переправой людей и грузов через великую реку. Наверно многие слышали про впечатляющую систему «ямов» – почтовых эстафет Монгольской империи, пролегавших через весь континент. Московская Русь свою стратегическую систему «ямской гоньбы» наследовала именно оттуда, и не только саму организацию, но, как видим, даже терминологию.

В Золотой Орде подобная система работала и для грузовых коммуникаций. Почти марсианская по пустынности и рельефу местность, расположенная между Каспием и Аралом, плато Устюрт в наше время привлекает любителей экстремального туризма. Но в эпоху расцвета Золотой Орды это плато с северо-запада на юго-восток пересекала почти прямая линия из десятков обустроенных караван-сараев – главный путь из Поволжья к центру Азии.

Дорога чрез пустыню, от города Сарайчика на реке Урал до Хорезма на реке Амударье, занимала чётко отмеренное время – двадцать суток на верблюдах или сорок суток на воловьих упряжках. Это не скорость гонца с письмом, а именно скорость обременённого поклажей торгового каравана: если верблюд сойдёт за средний грузовик, то воловья упряжка будет аналогом тяжёлой фуры нашего времени…

Ордынский мост через Урал

Путь гружёной телеги из среднеазиатского Хорезма до южного берега Крыма в эпоху расцвета Золотой Орды занимал ровно три месяца, а путь торгового каравана от устья Дона до центра современного Китая – 274 дня. Тогда как во времена расцвета Римской империи, по свидетельствам античных историков, путь грузов на этом участке занимал до четырёх лет! Не обременённая грузами почтовая эстафета от Волги до Монголии по ордынским станциям-ямам

Чёткие, почти бухгалтерские описания торговых трасс Золотой Орды нам оставили сторонние, непредвзятые наблюдатели – коммерсанты Венеции, Генуи и прочих торговых республик Италии, вроде флорентийца Франческо Пеголотти. «Путь из Таны (Азова) в Китай безопасен и днём и ночью…» – писал он в 1340 году.

По законам Золотой Орды «каравансалар» (начальник каравана) обладал той же властью, что и капитан судна в открытом море. Для удобства Великого шёлкового пути у города Сарайчика, крупного ордынского поселения в низовьях реки Урал, в XIV веке ежегодно, после каждого ледохода, строился наплавной мост – первый постоянный мост через большую реку на границе Европы и Азии.

Вся развитая для той эпохи инфраструктура, всё великолепие Орды создавалось и процветало целое столетие после Батыя. Затем настали два века деградации и распада. Ровно 660 лет назад в Золотой Орде началась, говоря словами русских летописей, «Великая Замятня» – внутренняя усобица, и на ханском троне за два десятилетия сменились три десятка претендентов. Великая Замятня совпала с резкими переменами на стартовом участке Великого шёлкового пути: пока московский князь Дмитрий готовился к Куликовской битве, далеко на востоке грандиозное восстание китайцев смело монгольскую династию. Ордынский «Северный поток» сразу перестал быть самым выгодным и удобным транзитом.

Внутреннюю стабильность Орды на короткое время восстановил хан Тохтамыш. Последний успешный захват ордынской кавалерией Москвы он начал с задержания всех русских купцов в Поволжье, хорошо понимая, что коммерция – это передача не только товаров, но и информации…

Взлёт Тохтамыша прервала грандиозная война с Тамерланом, самым могущественным и самым жестоким полководцем той эпохи. Многодневные битвы на Тереке и Кондурче (современная Самарская область), в которых участвовали и русские вассалы Орды, по числу войск значительно превосходили Мамаево побоище. Нашим современникам они почти не известны, хотя именно там защитили Русь от характерных для Тамерлана башен из черепов. Железному хромцу хватило сил уничтожить лишь Елец, но почти все поволжские города Орды в 1391–1395 годах он выжег напрочь – вспомним, что, созданные на пике могущества монголов, они не имели крепостных стен.

Победы и расправы Тамерлана окончательно сместили транзитные потоки товаров на юг, к Персии и морским трассам Индийского океана. «Северный поток» по-золотоордынски захирел. Следующие полтора столетия поволжские города, основанные ещё Батыем, деградировали вместе с распадающейся Ордой. Когда при Иване Грозном сюда пришли русские, то застали лишь осколки и развалины былого величия.

Ровно 430 лет назад, в 1589 году, по указу царя Фёдора Иоанновича на остатках Хаджитархана начали «ломать мизгити и полаты в Орде и тем делати» Астраханский кремль. Качественный «мамайский» кирпич из развалин ордынских городов в Нижнем Поволжье добывали ещё в конце XVIII века – Россия утилизировала наследие Золотой Орды не только в политическом смысле.

Глава 6. Жидкие дороги империи. Транспортная система России в прошлом

Известно, что русская государственность возникла именно на речных путях – прежде всего «из варяг в греки», от древнего Новгорода до древнего Киева. Но обычно забывают, что реки оставались главными дорогами России на протяжении всей последующей тысячи лет, вплоть до начала массового железнодорожного строительства.

Дорожное наследие Чингисхана

Первыми, кто переместил по Руси заметное количество людей и груза вне речных дорог, были монголы во время своего нашествия. По наследству от монголов Московской Руси достались и транспортные технологии – система «ямов», «ямская гоньба». «Ям» – это искажённое московитами монгольское «дорога», «путь». Именно эта продуманная сеть постов с подготовленными сменными лошадьми и позволила связать в единое государство обширное малонаселённое пространство Восточной Европы.

Ямской приказ – дальний предок министерства путей сообщения и федеральной почтовой службы – впервые упоминается в 1516 году. Известно, что при великом князе Иване III было учреждено более полутора тысяч новых «ямов». В XVII веке, сразу после окончания Смуты, Ямской приказ долгие годы возглавлял спаситель Москвы князь Дмитрий Пожарский. Почти половину тысячелетия в России существовало особое сословие ямщиков со своим укладом и даже отдельной субкультурой.

Но сухопутные дороги Московии выполняли в основном лишь административные и почтовые функции – перемещали людей и информацию. Здесь они были на высоте: по воспоминаниям посла Священной Римской империи Сигизмунда Герберштейна, его гонец преодолел расстояние в 600 вёрст от Новгорода до Москвы всего за 72 часа.

Однако ситуация с перемещением грузов была совсем иной. До начала XIX века в России не было ни одной версты дорог с твёрдым покрытием. То есть два сезона из четырёх – весной и осенью – дороги просто отсутствовали как таковые. Гружёная телега могла перемещаться по ним только героическими усилиями и с черепашьей скоростью. Дело не только в грязи, но и в подъёме уровня воды. Большинство дорог – в нашем понятии обычных троп – шло от брода к броду. А немногочисленные деревянные мосты в силу примитивной конструкции обычно напрочь сносились первым же весенним паводком и ледоходом.

Ситуацию несколько спасала длинная русская зима, когда сама природа создавала удобный снежный путь – зимник – и надёжные ледовые переправы по замёрзшим рекам. Поэтому сухопутное перемещение грузов в России до эпохи железа и пара было приспособлено к этой смене сезонов. Каждую осень в городах шло накопление товаров и грузов, которые после установления снежного покрова перемещались по стране большими обозами из десятков, а порой и сотен саней. Зимние морозы способствовали и естественному хранению скоропортящихся продуктов: в любой другой сезон, при почти полностью отсутствовавших тогда технологиях хранения и консервации, они сгнили бы в долгой дороге…

По дошедшим до нас мемуарам и описаниям европейцев XVI–XVII веков, в зимнюю Москву каждый день прибывало несколько тысяч саней с товарами. Те же дотошные европейцы подсчитали, что перевоз одного и того же груза на санях был минимум в два раза дешевле его же перевозки телегой. Здесь играла роль не только разница в состоянии дорог зимой и летом. Деревянные оси и колёса телег, их смазка и эксплуатация были в то время весьма сложной и недешёвой технологией. Куда более простые сани были лишены этих эксплуатационных сложностей.

Тракты кандальные и почтовые

Поэтому ряд веков сухопутные дороги играли очень скромную роль в перемещении грузов. Не зря основные сухопутные трассы России долгое время именовались почтовыми трактами, отражая их главное предназначение. Центром и основным узлом этих коммуникаций, естественно, являлась столица государства – Москва. Неслучайно о направлениях главных дорог даже сейчас напоминают названия московских улиц: Тверская (в Тверь), Дмитровская (в Дмитров), Смоленская (в Смоленск), Калужская (в Калугу), Ордынка (в Орду, к татарам) и

К середине XVIII века окончательно сложилась система почтовых трактов, пересекавшихся в Москве. Санкт-Петербургский тракт вёл в новую столицу Российской империи. На запад вёл Литовский тракт, от Москвы через Смоленск в Брест, протяжённостью 1064 версты. Киевский тракт в «мать городов русских» насчитывал 1295 вёрст. Белгородский тракт Москва – Орёл – Белгород – Харьков – Елизаветград – Дубоссары длиною в 1382 версты выводил к границам Османской империи.

На север отправлялись по Архангельскому тракту: от Москвы через Ярославль и Вологду до Архангельска и далее на Онегу – Кемь – Колу, всего 2290 вёрст. На юг вели Воронежский тракт (Москва – Воронеж – Донская область – Моздок) в 1723 версты и Астраханский тракт (Москва – Тамбов – Царицын – Кизляр – Моздок) в 1972 версты. Как видим, к началу долгой Кавказской войны Моздок являлся основным центром коммуникаций русской армии. Примечательно, что таковым он будет уже и в наше время, в две последние чеченские войны.

Но вернёмся в прошлое.

С Уралом и Сибирью Центральную Россию соединял Сибирский тракт (Москва – Муром – Казань – Пермь – Екатеринбург) длиною 1784 версты. Кстати, былой путь на Урал, вероятно, является первым в истории России сознательно спроектированным и построенным. Речь идёт о так называемой Бабиновской дороге от Соликамска до Верхотурья – она соединяла бассейн Волги с бассейном Иртыша. Её по заданию Москвы «спроектировал» Артемий Сафронович Бабинов, разведав и проанализировав древние вогульские тропы. Открытый Бабиновым путь в Зауралье был в несколько раз короче прежнего, по которому в Сибирь шёл Ермак.

С 1595 года дорогу два года «строили» сорок присланных Москвой крестьян. То есть по нашим понятиям это была лишь минимально оборудованная, едва расчищенная в лесу тропа. Но по тем меркам это была уже вполне солидная трасса. В документах тех лет Бабинов так и назывался – «вождь сибирской дороги».

В 1597 году первыми на себе эту дорогу испытали пятьдесят жителей Углича, обвинённых по делу об убийстве царевича Дмитрия и сосланных за Урал строить Пелымский острог. В русской истории они считаются первыми ссыльными в Сибирь.

С тех пор из Москвы по дороге на восток направлялись в основном служилые люди и каторжане (не зря в народе она именовалась ещё и кандальным трактом), а в обратном направлении шёл поток сибирского меха – главного экспортного товара той России.

Третий Рим не первый

К концу XVIII века протяжённость почтовых трактов европейской части России составляла 15 тысяч вёрст. Дорожная сеть становилась гуще к западу, а вот восточнее меридиана Москва – Тула плотность дорог резко понижалась, местами стремясь к нулю. Фактически на восток от Урала вёл лишь один Московско-Сибирский тракт с некоторыми ответвлениями.

Дорогу через всю Сибирь начали строить в 1730 году, после подписания Кяхтинского договора с Китаем: систематическая караванная торговля с самым населённым и богатым государством мира рассматривалась как важнейший источник дохода государственной казны. В общей сложности Сибирский тракт (Москва – Казань – Пермь – Екатеринбург – Тюмень – Томск – Иркутск) строили более века, закончив его оборудование в середине XIX столетия, когда уже пора было задумываться о Транссибирском железнодорожном пути…

Как уже говорилось, до начала XIX века в России дорог с твёрдым всепогодным покрытием не было вообще. Наилучшей дорогой считался столичный тракт между Москвой и Санкт-Петербургом. Его начали строить по распоряжению Петра I в 1712 году и закончили только через тридцать четыре года. Эта дорога длиною в 770 вёрст строилась специально созданной Канцелярией государственных дорог по передовой тогда технологии. Вымостить её камнем не пришло в голову даже такому неуёмному прожектёру и гигантоману, как Пётр Великий. Даже он понимал, что России тогда было легче и дешевле разгромить сильнейшую в Европе армию шведов, чем воплотить такой неподъёмный проект, как мощённое камнем шоссе Москва – Петербург. Здесь Третий Рим по дорожным технологиям сильно уступал Риму Античности…

Поэтому «столичный тракт» строили так называемым фашинным способом, когда по всей трассе рыли котлован глубиной метр-два и в него укладывали фашины – связки прутьев, – пересыпая слои фашин землёй. Когда эти слои достигали уровня поверхности земли, то на них поперёк дороги укладывался помост из брёвен, на который насыпался неглубокий слой песка. Вот и вся передовая технология.

Такая дорога в просторечии тогда именовалась фашинником. Александр Герцен, рассказывая о том, как в 1812 году Наполеон отправил его отца из горящей Москвы с письмом к царю Александру I, так и писал: «Отца моего повезли на фельдъегерских по тогдашнему фашиннику». Фашинник был, конечно же, несколько удобнее и надёжнее обычной тропы. Но и по нему гружёная телега шла из старой столицы в новую целых пять недель, и это в сухой сезон, если не было дождей.

В соответствии с законами Российской империи ремонтом дорог и мостов должны были заниматься крестьяне соответствующей местности. И «дорожная повинность», на которую мобилизовали сельских мужиков со своими инструментами и лошадьми, считалась в народе одной из самых тяжёлых и ненавистных. В малонаселённых регионах дороги строили и ремонтировали силами солдат.

Так писал голландский посланник Деби в апреле 1718 года:

Тверь, Торжок и Вышний Волочёк завалены товарами, которые будут перевезены в Петербург Ладожским озером, потому что возчики отказались перевозить их сухим путём по дороговизне конских кормов и дурного состояния дорог…

Но и спустя более чем век, в середине XIX столетия, Лессль, профессор политехнической школы Штутгарта, так описывал русские дороги:

Представьте себе, например, в России товарный обоз из двадцати-тридцати повозок с грузом около девяти центнеров, в одну лошадь, следующих одна за другою. В хорошую погоду обоз передвигается без препятствий, но во время продолжительной дождливой погоды колеса повозок погружаются в грунт до осей, и весь обоз останавливается на целые дни перед вышедшими из берегов ручьями…

Волга впадает в Балтийское море

Значительную часть года утопавшие в грязи русские дороги были жидкими в прямом смысле этого слова. Жидковата была и дорожная сеть для столь обширных пространств. По этим веским причинам роль сухопутных путей в перемещении товаров и грузов до эпохи железных дорог оставалась сугубо вспомогательной. Но внутренний рынок (пусть и не самый развитый в Европе) и активная внешняя торговля ежегодно требовали массового грузопотока. Обеспечивали его совсем другие, пусть тоже жидкие дороги – многочисленные реки и озера России. А с эпохи Петра I к ним добавилась и развитая система искусственных каналов.

Основные экспортные товары России с XVIII века – хлеб, пенька, уральское железо, лес – не могли быть массово перевезены

Масштаб водного транспорта в России наглядно показывает, например, такой факт дошедшей до нас статистики: зимой 1810 года из-за ранних морозов на Волге, Каме и Оке вмёрзло в лёд далеко от своих портов («зазимовало», как тогда говорили) 4288 судов. По грузоподъёмности это количество эквивалентно четверти миллиона телег. То есть речной транспорт на всех водных путях России заменял минимум миллион конных повозок.

Уже в XVIII веке основой экономики стало производство чугуна и железа. В России центром металлургии был Урал, поставлявший свою продукцию и на экспорт. Массовая перевозка металла могла быть обеспечена исключительно водным транспортом. Баржа, гружённая уральским железом, выходила в плавание в апреле и к осени добиралась до Санкт-Петербурга, как раз за одну навигацию.

Путь начинался в притоках Камы на западных склонах Урала, далее вниз по течению от Перми до впадения Камы в Волгу. Здесь начинался уже самый тяжёлый отрезок пути – вверх по великой русской реке до Рыбинска. Движение речных судов против течения обеспечивалось теми самыми бурлаками, ныне известными нам лишь по знаменитой картине Репина. Грузовое судно от Симбирска до Рыбинска бурлаки тащили полтора-два месяца (значительно более длинный путь от Перми до Астрахани, но вниз по течению, занимал у речного судна не более месяца).

От Рыбинска (в нынешней Ярославской области) начиналась Мариинская водная система. При помощи малых рек и искусственных каналов она через Белое, Ладожское и Онежское озера соединяла бассейн Волги с Петербургом. С начала XVIII века и до конца XIX столетия Петербург был не только административной столицей, но и ключевым экономическим центром страны – крупнейшим портом России, через который шёл основной поток импорта и экспорта. Поэтому город на Неве с бассейном Волги соединяли целых три водных системы, задуманных ещё Петром I.

У нас как-то забывают, что этот неугомонный царь начал модернизацию не только бюрократического и военного аппарата, именно он начал формировать и новую транспортную систему страны. Пётр Великий первым продумал и начал строить систему каналов, связывающих воедино все великие реки Европейской России – это важнейшая и ныне совершенно забытая часть его реформ, до которых Россия оставалась малосвязанным между собой конгломератом разрозненных феодальных регионов.

Уже в 1709 году заработала Вышневолоцкая водная система, когда каналами и шлюзами связали реку Тверца, приток верхней Волги, с рекой Цной, по которой уже идёт непрерывный водный путь через озеро Ильмень и Волхов к Ладожскому озеру и Неве. Так впервые появился единый водный путь от Урала и Персии до стран Западной Европы.

Двумя годами ранее, в 1707 году, построили Ивановский канал, соединивший верховья реки Оки через её приток Упу с рекой Дон, – фактически впервые был объединён огромный речной бассейн Волги с бассейном Дона, гипотетически способный связать в единую систему торговлю и грузопоток от Каспия до Урала с регионами Чёрного и Средиземного морей.

Ивановский канал десять лет строили 35 тысяч согнанных крестьян под руководством немецкого полковника Брекеля и английского инженера Пери. С началом Северной войны к крепостным строителям присоединились и пленные шведы. Строительство подобных сооружений требовало не только фантастических для тех лет объёмов земляных работ, проводившихся, естественно, абсолютно вручную. Разная высота местности над уровнем моря требовала сложных для того времени расчётов и технологий при строительстве гидротехнических сооружений, плотин и шлюзов, обеспечивающих надёжное заполнение водой искусственных каналов.

Здесь британский инженер ошибся в расчётах: исследования и замеры были проведены в год экстремально высокого уровня грунтовых вод. Поэтому Ивановский канал, несмотря на 33 шлюза, изначально испытывал проблемы с заполнением водой. Уже в XX веке Андрей Платонов напишет об этой драме производственный роман из эпохи Петра I – «Епифанские шлюзы», такую же предтечу «Котлована», как петровские реформы для сталинских…

Несмотря на все петровские амбиции, канал, соединявший бассейны Волги и Дона, так и не стал оживлённой экономической трассой – не только из-за технических просчётов с водой, но прежде всего потому, что до завоевания бассейна Чёрного моря России оставался ещё целый век.

Куда более благополучно сложилась техническая и экономическая судьба каналов, соединявших Волгу с Петербургом. Вышневолоцкую систему каналов, построенную в военных целях спешно за шесть лет шестью тысячами крестьян и голландскими инженерами, уже в конце царствования Петра I усовершенствовал и довёл до ума новгородский купец Михаил Сердюков, оказавшийся талантливым гидротехником-самоучкой.

Правда, в реальности он не был ни нижегородцем, ни Михаилом: при рождении этого человека звали Бороно Силенген, был он монголом, которого подростком захватили в плен русские казаки во время одной из стычек на границе с Китайской империей. Казаки, пленившие будущего первого гидротехника России, тоже были непростыми – детьми гетмана Левобережной Украины Демьяна Многогрешного, сосланного отцом Петра I в Сибирь…

Бывший монгол, ставший русским Михаилом, изучив практику голландцев, усовершенствовав шлюзы и другие сооружения канала, поднял его пропускную способность в два раза, надёжно связав новорождённый Петербург с Центральной Россией. Пётр I на радостях передал канал Сердюкову в наследственную концессию – с тех пор его семья почти полвека получала пять копеек с сажени длины каждого судна, проходившего по каналам Вышневолоцкой водной системы. Примечательно, что сын Михаила Сердюкова, ставший благодаря каналу одним из богатейших людей России, утонул, купаясь в водохранилище, построенном его отцом.

Бурлаки против Наполеона

Весь XVIII век в России шёл неспешный технический прогресс речных судов. Если в середине века типичная речная барка на Волге принимала в среднем 80 тонн грузов, то в начале XIX столетия барка аналогичных размеров брала уже 115 тонн. Если в середине XVIII века в Петербург по Вышневолоцкой водной системе ежегодно проходило в среднем 3000 судов, то к концу века их число выросло в два раза, а кроме того, добавилось 2–3 тысячи плотов с лесом, шедшим на экспорт.

Идея технического прогресса не была чужда даже людям в шёлковых чулках и посыпанных пудрой париках из правительственных коллегий Петербурга, живших за четверть тысячелетия до нас. Так, в 1757 году на Волге по инициативе из столицы империи появились так называемые «машинные суда». Это были не пароходы, а корабли, перемещавшиеся за счёт ворота, вращаемого быками. Такие корабли предназначались для перевозки соли из Саратова в Нижний

В конце XVIII века провести баржу с хлебом из Рыбинска в Петербург стоило свыше полутора тысяч рублей. Погрузка баржи обходилась в 30–32 рубля, государственная пошлина – 56 рублей, а вот оплата лоцманам, бурлакам, коногонам и водоливам (так именовались технические специалисты, обслуживавшие шлюзы канала) составляла уже 1200–1300 рублей. По сохранившейся статистике 1792 года самым крупным речным коммерсантом оказался московский купец Архип Павлов: в тот год он провёл с Волги в Петербург 29 барок с вином и 105 – с пермской солью.

К концу XVIII века экономическое развитие России потребовало создания новых водных путей и новых сухопутных дорог. Множество проектов появлялось уже при Екатерине II: стареющая императрица принимала соответствующие указы, на реализацию которых чиновники с подозрительным постоянством так и не находили денег. Деньги неожиданно нашлись только при Павле I, а грандиозные по тем временам строительные работы были окончены уже в царствование Александра I. Так, в 1797–1805 годах построили Березинскую водную систему, соединившую каналами бассейн Днепра с Западным Бугом и Балтикой. По этой водной дороге осуществлялся экспорт украинской сельхозпродукции и белорусского леса в Европу через Рижский порт.

В 1810 и в 1811 годах, буквально накануне вторжения Наполеона, Россия получила две дополнительные системы каналов – Мариинскую и Тихвинскую, по которым выросший грузопоток страны шёл с Урала на Балтику. Тихвинская система стала самым коротким путём от Волги в Петербург. Она начиналась на месте современного Рыбинского водохранилища, проходила по притокам Волги к Тихвинскому соединительному каналу, который выводил к реке Сясь, впадающей в Ладожское озеро, и к реке Неве. Поскольку даже в наше время Ладожское озеро считается непростым для судоходства, то вдоль берега Ладоги, завершая Тихвинскую водную систему, шёл обводной канал, построенный ещё при Петре I и усовершенствованный при Александре I.

Длина всей Тихвинской системы составляла 654 версты, 176 из которых составляли участки, заполнявшиеся водой только при помощи сложной тогда техники шлюзов. Всего работали 62 шлюза, из них два вспомогательных, служивших для сбора воды в специальных резервуарах. Тихвинская система насчитывала 105 грузовых пристаней.

В начале XIX века гружёное судно шло по Тихвинской системе от Рыбинска в Петербург 29 дней. Обратный путь занимал в среднем 26 суток. Для тяги судов использовались упряжки в три или шесть лошадей. Во время летней навигации движение начиналось с восходом солнца и прекращалось в девять вечера, то есть рабочий день погонщиков составлял шестнадцать часов и даже более.

Ежегодно по Тихвинской системе проходило 5–7 тысяч судов и ещё несколько тысяч плотов с лесом. Все шлюзы системы обслуживали всего три сотни технических специалистов и служащих. Но проводкой судов по рекам и каналам системы занималось порядка 25–30 тысяч рабочих. С учётом же грузчиков на пристанях только для одной Тихвинской водной системы требовалось свыше 40 тысяч постоянных работников – огромные по тем временам цифры!

В 1810 году в Петербург речным транспортом со всех концов России было доставлено товаров на сумму 105 703 536 рублей 49 копеек. Для сравнения, примерно такую же сумму составляли ежегодные доходы бюджета Российской империи в начале XIX века, накануне Наполеоновских войн.

Кстати, система водного транспорта России сыграла свою стратегическую роль в победе 1812 года. Это осенью 1941-го захват Гитлером столицы СССР означал бы, по сути, крах всего фронта, ведь и тогда, и ныне Москва – это центр всех коммуникаций Европейской (да и не только Европейской) России, узел всех железных дорог и большинства шоссейных.

Но в 1812 году всё совершенно иначе. Москва вообще не узел коммуникаций. Железных дорог ещё нет. Шоссейные играют некоторую роль в перемещении людей, но не грузов. Основной грузовой трафик шёл тогда в континентальной России по Волжско-Балтийским системам каналов. Явно неслучайно десятилетняя эпопея строительства Мариинской и Тихвинской систем заканчивается ударными темпами почти накануне войны 1812 года. Сколько там холопов крепостной империи померло на строительстве, никого уже не интересует – чай не сталинские репрессии…

Так вот Москва тогда, в 1812 году, не транспортный узел. Коммуникационный, транспортный узел всей (реально всей) России был тогда в Нижнем Новгороде. Неслучайно здесь до эпохи железных дорог действовал крупнейший в стране центр оптовой торговли товарами всех сопредельных стран – от Европы до Персии и Китая.

Поэтому сдача Москвы Наполеону принесла потери в основном моральные. В 1941 году потеря Москвы – узла коммуникаций – означала стратегический проигрыш войны. В 1812 году потеря Москвы была политической, но никак не фатальной стратегической неудачей. Системы волжско-балтийских каналов надёжно соединяли Петербург со всей остальной империей даже в разгар наполеоновского нашествия: несмотря на войну и резкое падение объёмов перевозок, летом 1812 года по Мариинской системе в столицу России пришло грузов на 3,7 миллиона рублей, по Тихвинской – на 6 миллионов.

БАМ русских царей

Только прямые расходы России на войну с Наполеоном составили по тем временам фантастическую сумму – свыше 700 миллионов рублей. Поэтому начатое в России при Александре I строительство первых дорог с твёрдым каменным покрытием продвигалось со средней скоростью 40 вёрст в год. Однако к 1820 году всепогодное шоссе Москва – Петербург заработало, и по нему было впервые организовано регулярное движение пассажирских дилижансов. Большая карета на восемь пассажиров, благодаря сменным лошадям и мощённому камнем шоссе, преодолевала расстояние от старой до новой столицы за четверо суток.

Через двадцать лет такие шоссе и регулярные дилижансы функционировали уже между Петербургом, Ригой и Варшавой. Кстати, включение в границы России значительной части Польши потребовало от империи строительства нового канала.

В 1821 году Пруссия в одностороннем порядке ввела запретительные таможенные пошлины на транзит товаров к Данцигскому порту, практически заблокировав доступ к морю польским и литовским коммерсантам, ставшим подданными России. Вспомним, что Центральная Польша вокруг Варшавы весь XIX век была одним из крупнейших промышленных и мануфактурных центров Российской империи. Поэтому, чтобы создать новый транспортный коридор из центра Царства Польского к русским портам в Курляндии, Александр I за год до своей смерти утвердил проект Августовского канала.

Эта новая водная система, соединившая Вислу и Неман, с общей длиной гидротехнических сооружений 101 километр, строилась пятнадцать лет. Строительство затормозило польское восстание 1830 года, активным участником которого стал первый руководитель строительных работ полковник Прондзинский, кстати, до того служивший в армии Наполеона военным инженером и амнистированный при создании Царства Польского.

Помимо Августовского канала, прошедшего по территории Польши, Белоруссии и Литвы, косвенным результатом наполеоновского вторжения стал ещё один канал, прорытый далеко на северо-востоке России. Северо-Екатерининский канал на границе

В то время это был единственный канал в мире, построенный вручную в глухих таёжных лесах, полных гнуса. Созданный во многом по чисто военным соображениям, он так и не стал экономически выгодным и был закрыт через двадцать лет после окончания строительства, тем самым практически полностью предвосхитив историю с БАМом спустя полтора столетия…

К середине XIX века система каналов Российской империи достигла пика своего значения для экономики и жизни страны. Но 800 километров общей протяжённости всех русских каналов смотрелись совсем не впечатляюще на фоне их аналогов в Западной Европе. Так, протяжённость всех судоходных каналов Британии, крошечной по сравнению с Россией, превышала 4000 километров. Протяжённость каналов Франции приближалась к 5000 километров, а Германии – была свыше 2000 километров. Даже в Китае длина только Императорского канала, по которому снабжался рисом Пекин, превышала протяжённость всех каналов России, вместе взятых.

В середине XIX века на содержание одной версты водных путей в России расходовалось около 100 рублей, во Франции – 1765 рублей, в Германии – 1812 рублей. И в Европе, и в Китае каналы действовали если не круглогодично, то по меньшей мере большую часть года. В России же они функционировали в лучшем случае шесть месяцев из двенадцати, а то и меньше. Но даже при таких раскладах водные пути позволяли переместить по европейской части нашей страны значительные объёмы грузов, позволявшие функционировать экономике огромной континентальной империи. Но при этом огромные расстояния и такая сложность (по сравнению с иными странами) функционирования транспортной системы фатально сказывались на темпах экономического развития России.

Даже после начала массового железнодорожного строительства, каналы, благодаря новым технологиям, на протяжении десятилетий конкурировали с паровозом и рельсами. Так, благодаря пароходам пропускная способность Тихвинской системы каналов в 1890-х годах по сравнению с 1810 годом возросла в четыре раза, а время следования от Рыбинска до Петербурга сократилось в три раза. Грузоподъёмность первых железнодорожных вагонов не превышала 10 тонн, в то время как каналы Тихвинской системы позволяли движение судов грузоподъёмностью свыше 160 тонн.

Фактически в России железные дороги отодвинули на второй план каналы и речные трассы только к началу XX века. Новый бум каналов и водного транспорта начнётся уже при товарище Сталине.

Но это совсем другая история…

Глава 7. На протяжении веков настоящим чёрным золотом России была не нефть, а чёрная икра

Чёрная икра по праву считается одним из самых дорогих и изысканных деликатесов. Издавна во всём мире её считают блюдом именно русской традиционной кухни. Однако большинство населения России, как и всего бывшего СССР, почти не помнит её вкуса.

Расскажем о том, как в прошлом единственным чёрным золотом нашей страны была не нефть, а «яйца осетровых рыб» – именно так в ихтиологии, науке о рыбах, именуется чёрная икра.

Шесть миллионов из одной рыбы

Как считают геологи, около 1,8 миллиона лет назад на территории Евразийского континента появилось Каспийское море. Даже в нашем XXI столетии Каспий даёт 90 % всей чёрной икры, появляющейся на нашей планете. В прошлом же, до начала промышленного лова рыбы, биологические ресурсы Каспийского моря и реки Волги достигали фантастических объёмов и размеров.

Чёрную икру дают осетровые рыбы: собственно осётр, белуга и севрюга. Взрослая особь белуги, не встречая в Волге опасных для неё естественных хищников (кроме человека), живёт дольше века и достигает веса в многие сотни килограммов. Это самая большая пресноводная рыба на земном шаре.

Крупнейшую из зафиксированных документами в истории России белугу поймали в Волге, в районе Астрахани, в 1827 году, вес её составил 90 пудов, то есть полторы тонны. А 11 мая 1922 года в Каспийском море, возле устья Волги, выловили самку белуги весом 1224 килограмма, из этой рыбины извлекли почти 147 килограммов чёрной икры. В наши дни стоимость такого количества икры на рынке в Москве превысит 6 миллионов рублей. И это, кстати, не самое большое документально зафиксированное количество чёрной икры, извлечённой из одной рыбины. Так, 3 мая 1926 года на Каспии, недалеко от устья реки Урал, была поймана 75-летняя самка белуги весом более тонны и длиной свыше четырёх метров, в которой было 12 пудов, то есть 190 килограммов икры.

При этом история рыболовства на Волге и Каспии фиксирует, что уже к началу XX века из-за нескольких веков массового промышленного вылова рыбы предельный возраст и, соответственно, размер белуг сократился в два раза. Но отдельные огромные экземпляры попадались в Волге ещё совсем недавно. В 1989 году в дельте реки выловили белугу весом 966 килограммов и длиной 4 метра 20 сантиметров, из неё извлекли 120 килограммов чёрной икры. В настоящее время чучело этой белуги хранится в Астраханском краеведческом музее.

Впрочем, это только рудименты былых рыбных богатств. Но до начала прошлого столетия воды Каспия и Волги буквально кишели осетровыми, белуги возрастом свыше века и массой в сотни килограммов были правилом, а не исключением. Именно белуга, самая большая и самая долгоживущая рыба России, подарила русской кухне и русской истории деликатесную чёрную икру.

Элитная рыба, «почти равная дельфинам»

Самые древние из найденных археологами на территории России рыболовецких снастей и приспособлений обнаружены в районе Самары на стоянке древних людей эпохи позднего палеолита и датируются VII тысячелетием до нашей эры. Как считают учёные, примерно в это время древние рыболовы научились изготовлять бредни и неводы, которые плели из лыка, крапивы, конопляных и льняных нитей, из корней и листьев осоки, из скрученных лубяных волокон.

К VI веку до нашей эры относятся золотые бляшки «скифского стиля» с изображением осетровых рыб, обнаруженные в курганах древних кочевников к востоку от Волги. Кстати, самый древний из дошедших до наших дней рецептов приготовления рыбы относится к тому же веку и был записан античными греками на Сицилии.

Примерно в это же время на землях современного Крыма и Кубани возникает Боспорское царство. Из трудов античных историков известно, что Боспор продавал в Грецию в том числе осетровую рыбу. Это первое упоминание об экспорте рыбной продукции с территории нашей страны. Судя по всему, осетровые и, соответственно, их чёрная икра играли немалую роль в древней экономике этого региона. Неслучайно античный город Пантикапей – современная Керчь – чеканил на своих

В центре Греции при раскопках античного города Беотии обнаружена мраморная стела с выбитыми ценами на рыбу – самой дорогой является осётр. Древнегреческие историки Полибий и Страбон, жившие во II и I веках до нашей эры, упоминают экспорт из Азовского и Каспийского регионов крупных осетровых рыб, «почти равных дельфинам». В Древнем Риме осетровая рыба считалась элитным деликатесом.

Сохранившиеся до наших дней древние арабские источники упоминают первое появление предков современных русских на Каспии – большой набег древних русов на территорию нынешних Азербайджана и Ирана. Тогда пятьсот кораблей наших предков прошли Волгу и немало пограбили прикаспийские города. Второй большой набег русов на Каспий повторился в 944 году. Несомненно, что варяжские и славянские участники этих походов там и тогда не могли не попробовать осетровой рыбы и её чёрной икры.

Археологические раскопки на территории современной Москвы обнаружили в слоях XI–XIII веков в том числе и кости осетровых рыб. Среди прочего в раскопах попадались и кости очень крупных, трёхметровых белуг. Это неудивительно, ведь на реке Оке до начала XX века ещё вылавливали больших рыбин этой породы. Так в 1880-х годах на берегах Оки в Рязанской губернии добыли белугу весом 380 килограммов.

Чёрная икра, попадавшая по речным торговым путям в Новгород, упоминается с XIII столетия. С XV века волжская икра поставляется ко двору великих князей Москвы. Изобиловавшие осетровой рыбой и чёрной икрой низовья Волги попадают в состав Русского государства только в середине XVI столетия, после захвата царём Иваном Грозным Казани и Астраханского ханства.

В 1554 году русские войска посадили на трон Астраханского ханства нового марионеточного хана, обязавшегося платить дань русскому царю. К тому времени в Москве уже вовсю и массово употребляли деликатесную рыбу и чёрную икру. Поэтому Иван Грозный обязал хана Дервиш-Али как составную часть дани поставлять в царскую казну ежегодно 3000 крупных белуг и осетров в свежем и солёном виде. До начала прошлого века средний вес осетра в Волге достигал 200 килограммов, поэтому размер астраханской рыбной дани Москве можно оценить в 400–600 тонн деликатесной рыбы ежегодно.

Помимо поставок рыбы договор Москвы с зависимым астраханским ханом включал и право русских людей без уплаты дани ловить волжскую рыбу на всём протяжении реки от Казани до Каспийского моря. Всего через два года Астраханское ханство было ликвидировано, и вся Волга окончательно на всём своём протяжении стала русской рекой. Отныне львиная доля осетровых и чёрной икры на нашей планете принадлежала России.

Arminska Ekra

Размах потребления чёрной икры в допетровской Руси можно оценить по данным Троице-Сергиева монастыря начала XVII века. Накануне Смутного времени в монастырь ежегодно доставляли 6000 осетров и севрюг и 600 пудов (почти 10 тонн) чёрной икры.

В 1669 году царь Алексей Михайлович, отец будущего императора Петра I, издал первый указ о регулировании рыбной ловли. К тому времени добыча осетровых рыб на Волге достигала огромной для той России цифры – порядка 50 тысяч тонн ежегодно.

Так называемый Приказ Большого дворца (говоря современным языком, хозяйственное управление администрации московских царей) занимался в том числе снабжением Кремля продуктами. Ежегодно он перевозил из Астрахани в Московский кремль около 100 тысяч пудов (то есть примерно 1600 тонн) осетровой рыбы.

В XVII веке Волга была главным источником лучших сортов рыбы и чёрной икры. Но помимо этого волжская рыба снабжала всю России ещё одним важнейшим, даже стратегическим продуктом – клеем. В Средние века лучшим клеем считался именно рыбный из осетровых пород, который на Руси именовали «карлук». Этот клей, изготавливаемый из обработанных плавательных пузырей осетровых рыб, до XX века, то есть до эпохи развития сложных химических производств, считался самым лучшим и прочным.

В среднем из одной тонны осетровой рыбы получалось около килограмма сухого рыбного клея, который шёл как на внутренний рынок, так и на экспорт. К концу XVII столетия на Волге из осетров и белуг делалось порядка 300 пудов такого клея. Несложно посчитать, что для изготовления такого количества понадобилось убить рыб общим весом почти 5000 тонн. Но оно того стоило: европейские купцы охотно покупали осетровый клей по цене от 7 до 15 рублей серебром за пуд. То есть три килограмма такого клея стоили как хорошая лошадь.

Голландский парусный мастер Ян Стрейс, служивший в 1669–1670 годах в Астрахани на фрегате «Орёл», первом в России военном корабле специальной постройки, оставил описание рыбной ловли на Волге в том столетии:

Река усажена во многих местах кольями, которые спереди широко расставлены и суживаются сзади. Попавшаяся в них рыба из-за своей длины не может ни повернуться, ни уйти, ибо они бывают от 20 до 26 футов длиной. Завидев это, русские приближаются, закалывают рыбу насмерть и, вынув икру, иногда 300, даже 400 фунтов, обычно выбрасывают рыбу, хотя иногда солят её и отвозят в Москву, где она считается хорошим и лакомым блюдом.

Приведённые голландцем в амстердамских футах размеры рыбы говорят об осетровых до семи метров длиной. Вероятно, это преувеличение, но рыба длиной несколько метров в Волге, особенно в то время, была не исключением, а правилом. Ну а 400 фунтов икры – это порядка 197 килограммов. Цифра как раз совсем не фантастическая: подобные «уловы» из одной рыбины зафиксированы даже в XX веке.

Описанный голландским матросом способ ловли рыбы при помощи сооружений из кольев русские называли «учуг». Протоки в дельте Волги перегораживали сооружениями из рядов вбитых в дно свай, в которых застревала крупная рыба. Европейские очевидцы описывали, как косяки из тысяч огромных рыбин иногда грозили проломить учуги, и тогда русские отгоняли осетров и белуг выстрелами из пушек.

На каждом учуге работала отдельная артель рыболовов. Там же, рядом на берегу, происходили разделка рыбы и получение рыбопродуктов, прежде всего икры. При каждом учуге работал свой «икряной мастер», а также мастер-клеевщик, делавший рыбный клей.

Личный врач царя Алексея Михайловича англичанин Самуэль Коллинз, проживший девять лет в Москве, описал технологию, по которой «московиты» готовили икру из осетровых рыб. Извлечённую икру «очищают, солят и кладут в корыта, чтобы стекли масляные и жирные её соки; потом кладут её в бочки и давят очень крепко, покуда она не сделается твёрдою». Свежая солёная (как она тогда именовалась – «несдавленная») икра, по словам Коллинза, была необычайно вкусной и продавалась в больших количествах, но она «скоро портится». Англичанин, подтверждая слова голландца Стрейса, сообщает, что тысячи белуг и осетров ловили «единственно для икры».

Он описывает два сорта русской чёрной икры. Одну добывали из осетров, и она была абсолютно

Для заготовки применялась специальная технология, когда солёную икру прессовали в бочки, что позволяло её долго хранить и транспортировать на большие расстояния. По сути, получалось такое солёное «пюре» из жирных сортов севрюги и осетрины. Вскоре «армянскую» икру на Руси чаще стали называть паюсной, именно её с XVII века стали активно продавать в страны Западной Европы.

Западноевропейские дипломаты, прибывавшие тогда в Москву, весьма интересовались икорным рынком и ценами на икру. Шведский торговый представитель в Москве Иоганн де Родес в конце 1653 года отправил в Стокгольм аналитический доклад «Подробное донесение о происходящей в России коммерции». На его страницах он отмечал, что в низовьях Волги объём ежегодной добычи «кавиара», или осетровой икры, составлял порядка 400 бочек. В такой бочке помещалось 40–60 пудов икры, то есть нижневолжские промыслы позволяли заготавливать каждый год порядка 20 тысяч тонн рыбного чёрного золота.

Из Астрахани икру доставляли в Нижний Новгород, там она разгружалась и сортировалась. Непрессованная, зернистая икра шла в продажу на внутренний рынок России. Иоганн де Родес пишет, что на внутренний рынок шёл и недостаточно качественный прессованный «паюсный кавиар».

Чтобы великий князь не мог потерпеть никакого убытка на испортившемся кавиаре,– пишет шведский дипломат, –его навязывают по 1 рублю за 10 пудов наилучшим купцам, которые затем сами должны заботиться, как бы его, в свою очередь, сбыть, а так как несостоятельные, бедные люди имеют обыкновение в пост его покупать и есть, то он всё-таки потребляется за плату среди бедных.

Согласно записям де Родеса от 5 июля 1652 года, пуд свежей зернистой осетровой икры стоил 1 рубль 8 гривенников, а пуд прессованной паюсной икры – 1 рубль. То есть килограмм свежей чёрной икры стоил тогда в столице России около 12 копеек – почти в десять раз дороже мяса. Паюсная ценилась в два раза дешевле – чуть более 6 копеек за килограмм.

Лучшая по качеству икра («наилучший прессованный кавиар», как пишет де Родес) отправлялась из Нижнего Новгорода на судах вверх по Волге до Ярославля, а оттуда через Вологду обозами на санях до Архангельска. Здесь её выгодно продавали европейским купцам, в оплату за икру принимали исключительно серебряную монету.

Де Родес сообщает, что в 1651–1653 годах из Архангельска было вывезено 20 тысяч пудов «кавиара» в 400 бочках. На внутреннем рынке России такой объём икры стоил очень большую сумму – порядка 30 тысяч рублей серебром. Но для европейских купцов цены были ещё выше: так, в 1654 году 11 419 пудов икры были проданы для вывоза за границу голландскому купцу Давиду Русту и гамбургским купцам Захариасу Белкенсу и Филипу Верпоортену за сумму в 26 408 ефимков (серебряных талеров), то есть по цене минимум в два раза дороже, чем на внутреннем рынке.

«Икряные корабли» из Московии

Уже в конце XVI века Джайлс Флетчер, посланник английской королевы к сыну Ивана Грозного, в своей книге «О государстве Русском» сообщает об обширной географии торговли икрой из России: «Купцы французские и нидерландские, отчасти и английские отправляют много икры в Италию и Испанию».

С 1589 года голландский купец Маркус де Вогелар организовал поставки чёрной икры из Архангельска вокруг всей Европы в Италию. Именно его компания положила начало массовому вывозу русской чёрной икры на юг Западной Европы. Например, известно, что в 1605 году два корабля Вогелара вывезли из Архангельска в Венецию крупную партию икры – 124 бочки, то есть около 100 тонн.

Повышенный спрос итальянской аристократии и городских верхов на чёрную икру сформировался уже к началу XVII столетия. Голландский посланник Исаак Масса, находившийся в России в 1601–1609 годах, писал о пристрастии итальянцев к чёрной икре, добываемой из осетров, вылавливаемых в Волге. Архивы того века сохранили переписку герцогов Тосканы с царями Борисом Годуновым и позднее с Алексеем Михайловичем о закупках итальянскими купцами чёрной икры.

В 1654 году флорентийские купцы передали в Москву письмо с просьбой предоставить им «икряной откуп» на пять лет, обещая ежегодно покупать 400 бочек икры в порту Архангельска. Однако царское правительство предпочло сохранить торговлю икрой с уже проверенными купцами из Голландии. В русских дипломатических документах того времени голландские суда, отправлявшиеся из Архангельска в Италию, так прямо и именовались – «икряные корабли».

В годы правления первого царя из династии Романовых, Михаила Фёдоровича, торговля икрой с иностранцами становится государственной монополией. Из Поволжья на Русский Север икру везли особо отобранные купцы, члены привилегированной Купецкой палаты, работавшей под руководством Приказа Большой казны, то есть министерства финансов первых царей из династии Романовых.

Купецкая палата ежегодно к приходу иностранных кораблей отправляла в Архангельск особые обозы с волжской чёрной икрой, сибирскими соболями и прочими «казёнными товарами» (то есть товарами, на торговлю которыми была установлена госмонополия). Право на «откуп», то есть покупку, икры предоставлялось тем иностранным купцам, кто предлагал более высокие цены и большие объёмы покупок.

В 1676 году царское правительство установило монопольные цены на чёрную икру для «заморского отпуску» – 3 серебряных рубля за пуд. То есть 16 килограммов икры для европейских покупателей стоили в полтора раза дороже цены средней лошади в России. Но иностранные купцы не жаловались: в XVII веке они перепродавали русскую икру в европейские порты с прибылью от 30 до 40 %.

С начала царствования Петра I и до 1702 года царская казна продавала чёрную икру на Запад через гамбургского купца Фарьюса по цене 2,5 серебряных талера за пуд. Секретарь австрийского посольства Иоганн-Георг Корб, посетивший Россию в 1698 году, писал: «Солёная икра, вывозимая под названием кавьяра в больших сосудах в заморские земли, составляет богатый предмет торговли». По сведениям Корба, только голландские купцы платили России ежегодно за право вывоза икры 80 тысяч серебряных монет.

Иностранцы не раз с большим интересом описывали русский деликатес. Английский граф Чарльз Карлайл, бывший в 1664 году послом при русском царе, позднее вспоминал:

Из яиц осетра, которого ловят в Волге, приготовляют великолепное кушанье, называемое ими икрою (ikary), а итальянцами, которые его очень любят, кэвиа (cavayar). Эту икру русские приводят в твёрдое состояние и, приготовив её с солью в течение 10 или 12 дней, едят её с салатом, перцем, луком, маслом и уксусом.

Член голландского посольства в Москву в

Георг Адам Шлейссингер, немецкий путешественник, посетивший Россию в 1684 году, так описывает икру:

Это хорошее кушанье для тех, кто к нему привык, и большинство держат икру для угощения. Её тонко нарезают на мелкие кружки и приправляют уксусом, оливковым маслом, луком и перцем. В провинции же икру поедают сразу после выемки из рыбы. Приготовляют её тем же способом, только без оливкового масла. Это деликатес.

«Икорные короли» России

Начатые Петром I войны и реформы потребовали значительных расходов. В поисках новых источников дохода для царской казны император обратился к чёрной икре – с января 1704 года государственная монополия вводилась не только на импорт икры за границу, но также на всю добычу и продажу икры внутри России.

Отныне все рыболовные угодья были «взяты в казну», и их стали отдавать на откуп с торгов. За лов осетровой рыбы без соответствующих выплат государству полагался штраф в десятикратном размере. В Астрахани для управления икряными промыслами была создана специальная Рыбная контора. В Нижнем Новгороде «государевы работных промыслов управители» сортировали добытую икру и распределяли её в Архангельск на экспорт и на внутренний рынок – в Москву и на Макарьевскую ярмарку.

Уже в следующем после введения госмонополии 1795 году гамбургский купец Фарьюс заплатил казне за 15 344 пуда икры почти 70 пудов (то есть больше тонны) серебра. С 1712 года царская казна продавала чёрную икру иностранным купцам по цене 3 рубля 80 копеек серебром за пуд. В этом году все деньги, полученные в Голландии за русскую икру, через голландских банкиров были переведены в Германию на закупку продовольствия и иного снабжения для 48 тысяч русских солдат, воевавших со шведами в Померании.

В течение первой четверти XVIII века, то есть на протяжении всего царствования Петра I, до 80 % чёрной икры шло на экспорт. По указу Сената от 2 марта 1725 года все доходы от импорта чёрной икры в Европу было предписано направлять на финансирование русского военного флота. За одно десятилетие, с 1722 по 1731 год, казна Российской империи получила от продажи за границу чёрной икры, осетров и рыбного клея 580 022 рубля. Большую часть этой огромной по тем временам суммы составила стоимость именно икры.

В 1738 году только два голландских купца – Стеллинг и Фон Белкамп – вывезли из Петербургского порта 3533 пуда (почти 57 тонн) чёрной икры. В ценах 2014 года такое количество чёрной икры будет стоить свыше двух миллиардов рублей.

Согласно сохранившимся в архивах документам Коммерц-коллегии (фактически министерство торговли того времени), в 1739–1741 годах из России было продано за границу 17 948 пудов (в современных единицах измерения – 287 тонн) паюсной икры на сумму 10 804 рубля 23,5 копейки серебром. Цены на икру в Европе к тому времени заметно снизились по сравнению с предыдущим временем.

В конце правления императрицы Елизаветы Петровны все рыбные промыслы на Волге возле Астрахани были отданы «на откуп» коломенскому купцу Сидору Попову, одному из богатейших купцов России. За свою монополию он обязался ежегодно платить в казну 9000 рублей серебром. Пользуясь своим положением, купец тут же взвинтил цены на рыбную продукцию, но не столько на икру, сколько на рыбный клей, без которого тогда не могло обойтись никакое мануфактурное и ремесленное производство, от кожевенного и обувного до бумажного. Если ранее рыбный клей (карлук) из осетровых рыб стоил на внутреннем рынке в зависимости от качества от 4 до 13 рублей 35 копеек за пуд, то купец Попов уже через год своей монополии поднял цены в четыре раза – от 16 до 40 рублей за пуд.

На реке Яик местному казачеству оставили право на местные осетровые промыслы при условии уплаты в казну ежегодно 4692 рублей 69,25 копеек. Однако объёмы добычи осетров и икры с Яика не могли конкурировать с огромной добычей в дельте Волги. Монополию купца Попова отменила в 1763 году новая императрица Екатерина II.

В 1762 году через Архангельский порт было вывезено икры на 12,5 тысячи рублей, а через Петербургский порт – на почти 6000 рублей серебром. В это время добываемую на Волге икру стали вывозить на экспорт не только через Балтийское и Белое моря, но и в южном направлении, через сухопутные таможни на Украине и Темерниковский порт, как тогда называли будущий Ростов-на-Дону. Отсюда чёрная икра продавалась в Австро-Венгрию, Италию, Испанию и Турцию.

Уже в 1760 году из Темерниковского порта через Азовское, Чёрное и Средиземное моря было вывезено на продажу за границу 11 063 пуда (177 тонн) икры. К концу XVIII века главным торговцем астраханской чёрной икрой в Черноморском регионе был русский купец, грек по национальности, Иван Варвараций, помимо торговли немало послуживший на русском военном флоте и даже награждённый за героизм, проявленный в Чесменском сражении с турками. Он и другие купцы накануне Наполеоновских войн вывозили из Ростова-на-Дону и Таганрога волжскую чёрную икру на сумму 300 тысяч рублей ежегодно.

Показательно, что промышленный лов осетровой рыбы на протяжении почти трёх веков – с XVI по XVIII столетие – привёл к тому, что уже в начале XIX века количество осетров, белуги и севрюги в Волге заметно сократилось. По оценкам современных учёных-ихтиологов, это сокращение составило от 20 до 33 %.

Однако Волга и Каспий всё ещё оставались источником огромного количества осетровых и чёрной икры. Со времени царствования императора Александра I и почти на протяжении всего XIX столетия самым крупным в России добытчиком икры была купеческая фирма «Братья Сапожниковы», основанная Петром Сапожниковым и его сыновьями – Алексеем и Александром. Любопытно, что саратовский купец Пётр Сапожников был сыном старообрядца и активного участника Пугачёвского восстания, что не помешало ему к началу XIX века стать ведущим «икорным королём» России.

Кстати, система их коммерции была ещё вполне феодальной: все рыбные «учужные» промыслы на Каспийском море купец Сапожников и его сыновья арендовали у князя Александра Куракина, личного друга императора Павла I. В день своей коронации император и «пожаловал» эти богатейшие рыбные ловы страны своему любимцу.

Купцы Сапожниковы платили князю Куракину за аренду «рыбных мест» фантастическую по тем временам сумму – от 380 до 450 тысяч рублей ежегодно. Куракин тратил эти огромные деньги на покупку драгоценных камней, за что был прозван в Петербурге «бриллиантовым князем».

В 1822 году купец Сапожников выкупил у купца Ивана Варварация самый богатый на Нижней Волге рыбный промысел у селения Икряное. К середине XIX века на купеческую фирму «Братья Сапожниковы» работало более

Чёрная икра в XX веке

Для хранения икры и рыбы готовились специальные ледники – огромные пещеры, вырытые на берегах Волги и Каспия, которые за зиму специальные работники наполняли льдом и снегом. Волжские рыбопромышленники называли такие пещеры-ледники «выходами» или «холодильниками».

«Братья Сапожниковы» первыми в России стали использовать искусственное замораживание рыбы. В 1904 году в Астрахани ими был построен рыбный холодильник ёмкостью 192 тонны и одновременно точно такой же холодильный склад в Москве. Отсюда «сапожниковская» икра поступала в Германию, Австрию, Турцию, Грецию и даже в Северную Америку.

В начале XX века вылов белуги, самой крупной осетровой рыбы в Волге и Каспии, достиг своего пика: с 1902 по 1907 год вылавливали от 10 до 15 тысяч тонн белуги ежегодно. Именно тогда подорвали запасы этой рыбы, которые никогда уже не восстанавливались до прежнего уровня. Всего же в начале XX столетия в Каспии и Волге российские рыбаки вылавливали до 40 тысяч тонн осетровых ежегодно. Для сравнения, в наши дни улов этой деликатесной рыбы в том же регионе значительно меньше – всего лишь порядка 600 тонн за год.

К началу XX века различали массу сортов и видов чёрной икры – в зависимости от рыбы и способов обработки. Самой лучшей считалась белужья, потом осетровая и севрюжья. Икра осетровых считается тем лучше и ценится тем выше, чем крупнее и светлее зёрна-икринки. Самой качественной считалась свежезасоленная, зернистая икра, затем паюсная – «отжатая», «жарная». Самой дешёвой была так называемая «ястычная», или «мешочная», икра. Её засаливали прямо в том виде, в котором извлекали из рыбы, то есть в естественных плёнках-оболочках икринок, которые и называли ястыками.

По статистике 1913 года в Российской империи тогда добыли 1177 тысяч пудов (почти 19 тысяч тонн) осетровых рыб, то есть улов сократился почти в два раза по сравнению с самым началом XX века. Лучшая зернистая белужья икра стоила в тот год 3 рубля 20 копеек за килограмм. Стоимость паюсной икры в зависимости от сорта и качества колебалась от 80 копеек до 1 рубля 80 копеек за килограмм. Для сравнения, буханка чёрного хлеба тогда стоила 3–4 копейки.

За годы Первой мировой и Гражданской войн промысел осетровых рыб резко снизился, что за десятилетие – с 1914 по 1924 год – привело к некоторому увеличению поголовья рыбы. Поэтому десятилетие перед Второй мировой войной стало одним из пиков осетрового и икорного промысла. Экспорт чёрной икры стал важным источником получения валюты для индустриализации.

Например, в 1929 году из СССР экспортировали 789 тонн чёрной икры на 15 миллионов долларов, это будет почти миллиард современных долларов в ценах 2014 года. По количеству выловленных осетровых рыб в 30-е годы XX века достигли максимального уровня за предшествующие века, но по общей массе рыбы уловы были ниже уловов начала XX века. Это было связано с тем, что предыдущие поколения рыбаков выловили самую старую и, соответственно, самую крупную рыбу.

Так, по статистике, средняя масса белуги и осетра в Волге и в северной части Каспийского моря к концу 30-х годов уменьшилась почти в два раза по сравнению с началом века. Если ещё в начале XX столетия возраст самых старых и крупных белуг в уловах оценивался в 100–120 лет, то к 1940 году он снизился в два раза. По этой причине снизилось и количество добытой икры по отношению к массе выловленной рыбы. Согласно статистике, в 1926 году вес икры составлял свыше 8 % от массы выловленной рыбы, к 1935 году он снизился до 4 %, а к 1940 году – до 2,6 %.

Для сохранения ценных сортов рыбы в 1938 году ввели лимиты на лов осетровых. Во время Великой Отечественной войны уловы этой рыбы в СССР снизились до 3000 тонн, то есть в тринадцать раз по сравнению с началом века. Добытая чёрная икра, как калорийный и высокоэнергетический продукт, шла в основном в паёк военных лётчиков и подводников.

Чтобы не допустить дальнейшего исчезновения осетровых, в 1962–1965 годах приняли жёсткие меры по ограничению и регулированию лова; прежде всего были запрещены орудия и способы лова, приводившие к массовому вылову молоди осетровых и других ценных рыб. В результате к 70-м годам на Волге и Каспии значительно увеличились размеры и масса добываемых особей осетра, севрюги и белуги, повысился «выход икры», то есть отношение массы икры к весу рыбы. Уловы осетровых в 1977 году составили 29 тысяч тонн, то есть почти достигли уровня 1913 года.

Чёрная икра после СССР

Накануне распада, в 1989 году, СССР добыл почти 1366 тонн чёрной икры – свыше 90 % всей чёрной икры, добытой в том году на нашей планете. Сегодня в ресторанных ценах на чёрную икру в столицах Западной Европы такое количество чёрного золота будет стоить почти 11 миллиардов долларов.

Распад Советского Союза стал не только геополитической, но и настоящей «икорной» катастрофой. До 1991 года берега Каспия принадлежали лишь двум государствам – СССР и Ирану, причём к нашей стране относилась львиная доля (почти 90 %) его акватории. После распада СССР побережье Каспийского моря принадлежит уже пяти государствам: РФ, Азербайджану, Казахстану, Туркмении и Ирану. Российской Федерации в условиях новых, постсоветских границ принадлежит менее трети от протяжённости того каспийского берега, каким когда-то владел СССР.

В 2000 году Россия добыла лишь 40 тонн чёрной икры – в 34 раза меньше, чем СССР десятью годами ранее. Если в 1989 году Советский Союз экспортировал за рубеж 141 тонну чёрной икры, то в 2010 году Россия экспортировала в 14 раз меньше – всего 10 тонн. Правда, тут есть слабое утешение: по оценкам правоохранительных органов, ещё 60 тонн чёрной икры было в тот год продано за рубеж контрабандой, без уплаты налогов и пошлин.

Последовавший за распадом СССР экономический кризис и почти неконтролируемый разгул браконьерской ловли за 20 лет сократили вылов осетровых в 20 раз. Для сохранения запасов белуги в России с 2000 года даже пришлось полностью запретить её промысел. С 2012 года для сохранения ценных пород рыб, по совместному решению всех прикаспийских государств, коммерческий промысел

При этом экспорту российской чёрной икры препятствуют в том числе и успехи искусственного разведения осетровых рыб за рубежом. В настоящее время в рыбных хозяйствах Германии, Франции, США, Италии и Уругвая производятся десятки тонн чёрной икры – в разы больше, чем экспортируется Россией. Всё это «фабричное» производство чёрной икры никак не отменяет элитное положение данного продукта и крайне высоких цен на неё, однако совсем не способствует прибылям России от экспорта икры с Волги. Лишь одна фирма Agroitica, расположенная в итальянской Ломбардии и специализирующаяся на разведении угрей и осетров, в 2007 году произвела 37 тонн чёрной икры – почти в четыре раза больше всего легального экспорта из РФ.

По коммерческой статистике 2010 года, один килограмм чёрной икры по ценам ресторанов в Махачкале стоил 1000 долларов, в Москве – 4000, в Нью-Йорке – 8000, в Лондоне – 20 000, во французском Куршевеле – 25 000.

Теневой оборот икорного бизнеса в России с 90-х годов и по настоящее время достигает 92 % от всех объёмов продаж чёрной икры за рубеж и на внутреннем рынке.

Глава 8. «Московия может называться международным рыбным садком…» Рыба и рыбные промыслы в истории Руси и России

За сотни лет до того, как сталинский нарком Микоян 12 сентября 1932 года учредил «рыбный день», продукция рек и морей занимала почётное место на русском столе. Порою, в силу экономики и религиозных постов, рыба являлась едва ли не важнейшей частью рациона наших предков.

Расскажем о рыбных днях и рыбных веках русской истории.

«Рыба так же питательна, как и мясо…»

«Обыкновенная пища русских – это рыба и солёная рыбья икра, красная и чёрная», – рассказывал герцогу Тосканскому дипломат Якоб Рейтенфельс 340 лет назад, в 1679 году. «С хлебом они обыкновенно едят свежую и солёную рыбу…» – доносил из столицы России в Лондон посланник английского короля граф Чарльз Карлейль 350 лет назад. «Ежедневная пища их состоит из каши, репы, капусты и крупной, большею частью солёной рыбы, которая иногда, по причине малого её соления, очень воняет, но которую тем не менее они охотно едят…» – рассказывал голштинскому герцогу Адам Олеарий, переводчик посольства, вернувшегося из Москвы в 1639 году, 380 лет назад.

Рыба и рыбные продукты – от знаменитой икры до ныне прочно забытого рыбьего клея – составляют, наряду с драгоценными мехами и безбрежными пространствами, едва ли не главный лейтмотив всех рассказов иностранцев о «Московии» допетровской эпохи. Некоторые из иностранных дипломатов XVII века даже пытались подводить под рыбные пристрастия русских теоретическую базу. Уже упоминавшийся граф Карлейль глубокомысленно писал о наших предках:

Несмотря на суровость климата, мясо употребляется ими довольно редко… Между тем это нисколько не мешает им быть здоровыми и жирными, иметь хороший стан, быть похотливыми и способными к деторождению, чему служит доказательством большое количество детей в их семействах, что заставляет меня поверить парадоксу тех, которые думают, что рыба, которою москвичи питаются большую часть времени, так же питательна, как и мясо…

Сэр Карлейль, представитель того поколения, что поместилось в истории аккурат между Шекспиром и Ньютоном, ничего не знал о берестяных грамотах древнего Новгорода. Но, по подсчётам современных археологов, рыба и всяческая «рыбица» упоминается в записях на бересте чаще иных продуктов, а различные снасти для рыбной ловли встречаются при раскопках во всех русских дворах.

Древнейшая берестяная грамота с упоминанием рыбы относится ещё к домонгольскому периоду, к середине XII века: в ней некая Харитания просит Софью, чтобы Михаил «передал рыбиц». Берестяные грамоты содержат многие наименования рыб, хорошо знакомых нам и сегодня: лосось, лещ, щука, сиг, таймень, осетрина. «Возьми у Канунниковых десять лососей, а ещё десять возьми у Данилки Бешкова», – писал новгородец Степан адресату по имени Семён в эпоху Дмитрия Донского и Куликовской битвы. «От Василия Софонтьева прислали Евдокиму два леща да щуку», – записал в те же годы неизвестный новгородец, проживавший в Неревском конце, на левом берегу реки Волхов.

Именно реки Восточной Европы являлись одним из важнейших источников пищи для древних славян в ту эпоху, когда скотоводство и земледелие были жёстко ограничены в силу климата и географии, спецификой нечернозёмных лесов и долгих зим. «Блаженствует от обилия рыбы», – неслучайно писал про Киев как столицу Древнерусского государства один из европейских авторов.

О богатейших рыбных промыслах, существовавших тысячелетие назад у Чёрного моря, в устье Днепра, упоминается ещё в первых договорах русов с Византией и в «Повести временных лет». Вообще же рыбные богатства Черноморского региона впервые описаны самим «отцом истории» Геродотом. Всю эпоху Античности Чёрное море было главным источником осетровых для создателей Парфенона и Колизея. На окраине современной Керчи при раскопках городища Тиритаки археологи обнаружили целый «рыбный комбинат», построенный два тысячелетия назад, – три десятка рыбозасолочных бассейнов, в которых одновременно можно было засаливать 160 тонн рыбы.

Значение осетрового экспорта было столь велико, что на монетах Пантикапея, столицы Боспорского царства («Боспор многорыбный» в описаниях Геродота), раскинувшегося в Крыму и на Тамани, чеканили изображение осетра.

Осетровая дань и «икряные корабли»

Своя «рыбная промышленность», работавшая в масштабах страны, сложилась на Московской Руси уже в эпоху Ивана Грозного. Именно он основал Архангельск и присоединил к России всю Среднюю и Нижнюю Волгу, то есть прочно утвердил Россию меж берегов Северного Поморья и Южного Каспия. Белое и Каспийское моря вместе с речной системой Волги стали основой огромного рыбного рынка, кормившего Русь. Любопытно, что немногие сохранившиеся документы XVI века зафиксировали падение цен на рыбу в Москве примерно на 20 % после покорения Казани и Астрахани.

Уже полтысячелетия назад в низовьях Волги рыбу добывали в поистине промышленных масштабах, а привычные тогда размеры осетров, белуг и севрюг могут напугать современного человека. Самая крупная белуга, пойманная возле устья Волги в XX веке, весила 1224 килограммов и несла в брюхе 1,5 центнера чёрной икры. Пять веков назад такие «царь-рыбы» для Волги были не исключением, а правилом. Иностранные очевидцы описывают, как разом добывались сотни рыбин размером гораздо больше человека.

Не меньше впечатляла иностранцев и самая обычная волжская рыбалка той эпохи. «Рыбак при помощи удочки рядом с нашим кораблём поймал белугу длиной почти в четыре локтя, а обхватом – в полтора локтя… Её били, точно быка, большим молотом по голове, чтоб убить», – вспоминал плавание

26 декабря 1582 года в итальянский порт Ливорно вернулся парусный корабль «Соломон» под командованием капитана Роберто Россело. Впервые в истории он привёз несколько десятков тонн чёрной икры из России. Эта икра, добытая в низовьях Волги, через весь континент была доставлена к берегам Белого моря, откуда её и забрал итальянский парусник, обогнувший всю Европу.

В ту эпоху Италия была единственным регионом, помимо нашего Отечества, где ценили чёрную икру: местная аристократия любила этот деликатес со времён Античности. Позднее, в Средние века, генуэзские колонии итальянцев в Крыму покупали и отправляли на родину чёрную икру, привозимую татарскими купцами с нижнего течения Волги. После турецких завоеваний Константинополя и Крыма связи итальянских коммерсантов с Каспийским регионом прервались, но привычка венецианской, миланской и флорентийской аристократии к чёрной икре осталась.

Когда в середине XVI века царь Иван Грозный взял Казань, а потом и Астрахань, именно Россия оказалась единственным собственником этого чёрного деликатеса. Московский царь тут же ввёл государственную монополию на продажу волжской икры за границу, и этот выгодный товар надолго стал предметом конкуренции между европейскими купцами.

Известно, что только в 1652 году из Архангельска в Западную Европу «икряные корабли» вывезли 328 тонн чёрного золота, коим тогда на Руси по праву была не нефть, а икра, заплатив 60 тысяч рублей серебром – огромную для той эпохи сумму, когда хорошая лошадь стоила около двух рублей. При этом вся рыба, из которой было добыто столь огромное количество экспортного продукта, осталась для потребления на внутреннем рынке.

Длительные посты, строго предписываемые православием, а также дороговизна мяса предопределяли господство рыбы на русском столе той эпохи. Во времена Ивана Грозного в Центральной России мясо забитой по соседству свиньи стоило в два раза дороже привезённой издалека деликатесной сёмги и в разы превосходило цены на местную речную рыбу. К тому же мясо было не только дорого и ограничено постами – наши предки по традициям допетровской эпохи почти не ели телятину, зайчатину и конину. В силу хозяйственных особенностей немного было и баранины. Одним словом, рыба не имела альтернатив.

Царская уха и лещ для патриарха

Как писал в своих «Записках о Московии» современник Ивана Грозного, английский поэт и дипломат Джайлс Флетчер: «Белуга в пять аршин длиной (то есть более 3,5 метров – прим. авт.), осетрина, севрюга и стерлядь водятся в Волге; их ловят во множестве и рассылают отсюда на продовольствие всего государства…»

Флетчер же на исходе XVI века первым дал общую характеристику рыбного рынка России и отметил его особенности: «Города, замечательные по рыбной ловле, суть Ярославль, Белоозеро, Новгород, Астрахань и Казань. Все они за право производить рыбный промысел ежегодно платят значительную пошлину в царскую казну. Рыбной ловлей занимаются летом, а зимой уже рассылают во все концы государства наловленную и замороженную рыбу».

Если с Волги привозили главным образом осетровых, то Русский Север через Ярославль поставлял сёмгу. До эпохи церковного раскола одним из ведущих оптовых поставщиков сёмги на рынок Москвы был знаменитый Соловецкий монастырь. Из регионов Новгорода и Пскова в столицу шли в основном сельдь и сиг. Одним из крупных поставщиков сига в Москву четыре-пять веков назад был тверской городок Осташков, расположенный на островах и берегах озера Селигер.

Отдельным рыбным краем считались окрестности Ростова Великого и Переславля-Залесского. Отсюда к царскому столу поставлялась мелкая рыбёшка из озёр Неро и Плещеево – уха из тамошнего улова считалась особенно вкусной и по традиции преподносилась русским самодержцам на торжественном пиру после венчания на царство. Первый указ об ограничении вылова рыбы из озера Неро появился ещё в 1632 году при первом царе из династии Романовых. В 1676 году под страхом смертной казни запретили лов сетями в Плещеевом озере.

Уже в эпоху Ивана Грозного русские письменные источники упоминают минимум четыре десятка наименований различной промысловой рыбы, не считая массы терминов, относящихся к рыбным субпродуктам – от популярной и ныне икры до напрочь забытой сегодня вязиги. В прошлом вязига – содержимое позвоночника осетровых рыб – была крайне популярна в русской кухне как дешёвая, питательная и вкусная начинка для пирогов.

Цены на рыбу весьма разнились в зависимости от региона. На исходе царствования Ивана Грозного, в 1576 году, в Холмогорах у берегов Белого моря пуд сёмги стоил 26 копеек (для сравнения, пуд ржи – 2,5 копейки), тогда как в Москве пуд сёмги продавали за 49 копеек (а пуд ржи – за 1,5 копейки).

На экспорт сёмга шла засолённой в бочках, и считалось, что в бочку должно помещаться двадцать «кольских рыб», как тогда нередко именовали крупную сёмгу на Руси. Хорошо засоленная в бочках сёмга хранилась без порчи не менее трёх лет, и иностранные купцы покупали такие «консервы» по внушительной цене 4 рубля за одну бочку. Но соль тогда была дорогим продуктом (на порядок дороже зерна), а бондарное производство для той эпохи могло с полным правом считаться высокотехнологичным. Поэтому экспорт беломорских «консервов» не был массовым. Зато пуд вяленной на воздухе трески на берегах Белого моря приобретался русскими купцами у местных рыбаков за 16 копеек и перепродавался европейским негоциантам в четыре раза дороже.

При царе Алексее Михайловиче, отце Петра I, в Москве сёмга продавалась по копейке за фунт или 40 копеек за пуд, то есть цена на северную рыбу чуть снизилась за столетие со времён Ивана Грозного. Более распространённая речная рыба стоила ещё дешевле. В «Расходной книге патриарха Никона» зафиксирован факт, как автор церковного раскола в 1652 году по дороге из Новгорода в Москву, на Валдае, купил 50 щук, 17 лещей, 16 окуней и 3600 валдайских сельдей за 1 рубль 8 копеек.

Любопытно, что белуги и осетры для патриарха тогда покупались не на вес, а поштучно. За десяток осетров платили 4 рубля, за каждую белугу – по рублю. Впрочем, в ту эпоху обычных волжских осетров и белуг взвесить было непросто: рыбины по сотне килограммов считались мелкими. Вылов белуг весом более тонны в устье Волги документально зафиксирован даже в XX веке, когда рыбные богатства региона были порядком истощены. В эпоху же Никона подобные гиганты считались обыденностью, поэтому неудивительно, что за пару тонн деликатесной «севрюжины» платили цену средней крестьянской лошадки.

«В Москве целые горы рыб, лежащих на снегу…»

Уже к середине XVII столетия, три с половиной века назад, русские люди впервые осознали и рыбные богатства Тихого

В 1646 году казаки Ивана Москвитина, первыми из русских побывавшие на берегах Охотского моря, так описывали увиденное:

А рыба большая, в Сибири такой нет, столько её множество, только невод запустить и с рыбою никак не выволочь… А ту рыбу в реках быстредью убивает и вымётывает на берег, и по берегу лежит много, что дров, и ту лежачую рыбу ест зверь…

Иностранные путешественники и дипломаты XVII века, посещавшие столицу России, не раз описывали огромный, располагавшийся недалеко от Кремля на берегу Москвы-реки рыбный рынок, порою сравнивая его с богатейшими тропическими торжищами.

В Москве есть длинный рынок исключительно с солёными рыбами всякого рода, особенно лещами, окунями и так далее, большая часть которых привозится с Волги,– писал в 1674 году сотрудник шведского посольства Иоганн Кильбургер. –Об этом рыбном рынке справедливо сказать, что говорят и об островах Мадагаскаре и Цейлоне, а именно, что такие места можно раньше обонять, чем увидеть… Зимой сюда свозят замёрзшую свежую рыбу, и много саней, полных корюшки, ершей и других рыб, идёт из Ладожского озера и Новгорода, но также привозятся из Астрахани белуга, осетры и стерляди, и особенно осетры в таком большом количестве, что ими завален большой гостиный двор, и рыбы, как холмы, лежат одна на другой…

Шведскому очевидцу вторит тосканский вельможа Якоб Рейтенфельс:

В Москве зимою на рынке ежедневно можно видеть целые горы рыб, лежащих на снегу, причём особенно поразительное зрелище представляют собою длинные ряды астраханских осетров, выставленных замороженными на продажу. Икру из них, приправленную солью, русские продают с громадным барышом во все страны, так что Московия поэтому может называться общим международным рыбным садком…

Иностранцы закономерно отмечали главную особенность рыбного рынка Московской Руси. Если на западе Европы рыба могла продаваться либо солёная, либо только рядом с местами улова, то в России, благодаря продолжительной и морозной зиме, задолго до эпохи холодильников и рефрижераторов было доступно массовое перемещение рыбы между дальними регионами. С поздней осени до марта в Москву со всех сторон съезжались огромные обозы, порою сотни саней с замороженным товаром.

Зимние холода позволяли обходиться без дорогого засаливания, издалека доставляя потребителю любую замороженную рыбу. Именно так столетия назад поставлялись с берегов Белого моря в центр страны треска и сёмга. Значение таких рыбных обозов для России сложно переоценить хотя бы потому, что с одним из них в январе 1731 года пришёл в Москву будущий основоположник отечественной науки – сын поморского рыбака Михаил Ломоносов.

Глава 9. Первый иностранный заём

В 1518 году Россия впервые выступила международным кредитором, а спустя столетие, в 1618 году, получила свой первый иностранный заём.

В Западной Европе различные монархи прибегали к внешнему кредитованию ещё в глубоком Средневековье. Нашему государству первые века своего существования удавалось обходиться без такого удобного, но чреватого последствиями финансового инструмента. Зато в 1518 году Москва сама впервые выступила кредитором – великий князь Василий III предоставил магистру Тевтонского ордена ссуду, достаточную для найма двух тысяч солдат.

Интерес Москвы состоял в том, чтобы не допустить подчинения Восточной Пруссии польскому королю. Изначально «маистр», как именовали в русских документах орденского магистра, просил у России огромную сумму в 40 тысяч «золотых ренских», то есть 135 килограммов чистого золота в рейнских гульденах, монете Священной Римской империи германской нации. На эту сумму тогда можно было нанять 10 тысяч пехоты и 2 тысячи кавалеристов.

Москва согласилась предоставить лишь 12 тысяч гульденов, караван с ними ушёл из Пскова в Кёнигсберг летом 1518 года. Дополнительным условием кредита было согласие Тевтонского ордена признать за московским князем титул «кайзера», то есть царя. Однако русские деньги запоздали и оказались недостаточны – вскоре тевтонцы потерпели поражение, став вассалами польского короля.

В начале XVII века, после разорений Смуты, нашей стране самой пришлось искать за рубежом деньги для противостояния полякам. Искали и на Востоке, и на Западе. В 1616 году русское посольство отправилось в Иран – как записано в документах того времени, «для утверждения взаимной с шахом дружбы и для испрашивания казны к продолжению с польским королём войны». В следующем 1617 году московские послы просили денег уже в Лондоне.

У английского короля Якова I и персидского шаха Аббаса I надеялись получить кредит в 200 тысяч рублей. Этой суммы было бы достаточно для найма крупного войска: тогда на Руси жалованье профессионального военного в зависимости от квалификации составляло от 5 до 50 рублей в год. Любопытно, что в инструкции Посольского приказа царским дипломатам предписывалось отказываться от «крестного целования», то есть религиозной присяги, если у них потребуют таким способом гарантировать возврат денег.

Англичане всю запрошенную сумму не дали, но всё же решили при помощи кредита укрепить свои торговые интересы в России – их интересовал доступ к идущему по Волге торговому пути в центр Азии. Поэтому 25 июля 1618 года в Архангельск морем прибыл британский посол Дадли Диггес – весьма влиятельный английский политик и бизнесмен той эпохи, член парламента, опытный дипломат, ранее побывавший даже в Северной Америке. Сэр Дадли привёз первому русскому царю из династии Романовых первый в нашей истории иностранный кредит из Западной Европы.

Чуть раньше британского посла в Россию прибыли послы персидского шаха, привёзшие «лехкую казну», то есть незначительную сумму в 7260 рублей. Эти деньги шах царю дарил, а про большую ссуду обещал подумать когда-нибудь потом…

Немногим лучше получилось и с английскими деньгами. По уверениям Дадли, у него с собой была сумма, эквивалентная 40 тысячам рублей, но якобы из-за набега польских войск к Москве лондонский посланник не поехал из Архангельска в русскую столицу и, передав деньги через английских купцов, поспешил уплыть обратно за море. В итоге британские коммерсанты принесли царю всего 20 тысяч рублей. В Москве сначала даже не хотели брать столь малую ссуду, десятую часть изначально запрошенного. Но потом всё же решили, что отказывать английскому монарху недипломатично.

Скандал разразился несколько лет спустя, когда выяснилось, что из Лондона в Россию изначально передавали 100 тысяч рублей. По каким карманам рассовали 80 % кредита, сегодня можно только гадать. Москва вернула Лондону ровно ту сумму, что получила, и заодно отказала английским купцам в торговых преференциях.

Следующие полтора века государство Российское обходилось без иностранных кредитов.

Глава 10. Забытые товары России:

Поташ и карлук – кто вспомнит сегодня эти наименования товаров, когда-то важнейших для мировой и российской экономики? Кто сегодня знает, отчего русские цари вводили смертную казнь за хранение гречишного корня?

Порою забытая история экономики не менее ярка и драматична, чем самые острые перипетии политики. Попробуем кое-что рассказать об этом.

Смертная казнь за гречишный корень

«А ежели хотя фунт того ревеню где бы ни было у кого найден будет, то взыскано будет не токмо отнятием всего имения, но и смертною казнию… И сей указ публиковать печатными листами во всём государстве и при всех портах и таможнях, чтобы никто неведением не отговаривался», – гласил документ, утверждённый 22 июня 1735 года императрицей Анной Иоанновной.

Лишь неделей ранее был издан указ о конфискации всего имущества нелегальных продавцов «того ревеню». Но императрице этого показалось мало, и спустя несколько дней наказание для нарушителей госмонополии на ревень максимально ужесточили. Смертная казнь вводилась и для таможенников, уличённых в пропуске ревеня за границу.

Указ императрицы был небывало подробным и пугал нелегальных продавцов даже преследованием спецслужб за пределами России: «Объявить всем купцам, что не только здесь, но и в Англии, и в Голландии, и в других местах смотреть повелено, дабы о таком воровском отпуске ревеня и от кого туда отпущен известно было. Будут такие ослушники сысканы и по вышеописанному истязаемы…»

Ревень всего лишь трава из семейства гречишных с хорошим содержанием витаминов, ныне интересная лишь отдельным любителям садоводства. Из корня ревеня можно сварить вкусное варенье. Ни для чего большего он ныне не применяется, за исключением нескольких рецептов народной медицины. Однако три столетия назад ревень на международных рынках стоил баснословные деньги – такие, что царская казна считала его продажи в фунтах, то есть буквально в граммах.

Секрет прост: со времён античной медицины ревень включался в массу рецептов, считаясь если не панацеей, то чем-то близким к этому. С XVII века в Западной Европе корнем ревеня пытались лечить буквально всё – от чумы до геморроя. Сегодня это выглядит наивным, но тогда ревень являлся важнейшим ингредиентом в мировой фармацевтике от Пекина до Лондона.

Смертные кары в указе царицы Анны Иоанновны становятся понятны при взгляде на цены. В 1735 году пуд ревеня в Петербурге стоил 37 рублей – столько же, сколько пять-шесть крепостных или полдюжины лошадей. Но на рынках Голландии и Англии цена за пуд ревеня в том году достигала 289 рублей!

В Россию «гречишный корень» попадал из Восточной Сибири и Китая. Отдельные виды ревеня росли даже на берегах Дона, но максимально целебным и ценным считался именно сибирский или китайский ревень. Государственная монополия на него просуществовала с короткими перерывами более столетия – от царя Алексея Михайловича до императрицы Екатерины II.

Уже в 1650 году из Архангельска иностранные купцы вывезли 150 пудов ревеня, уплатив за него 7,5 тысяч рублей серебром. Ранее китайский ревень попадал в Западную Европу через Среднюю Азию и Османскую империю, но в XVII веке Россия успешно перехватила почти всю транзитную торговлю ценным «корнем».

При Петре I сибирский и китайский ревень приносил казне столько же прибыли, сколько экспорт знаменитой чёрной икры. В годы Северной войны со шведами «ревенная торговля» позволяла России ежегодно строить два дополнительных фрегата.

Боярский «майдан» для карбоната калия

Поташ – так на Руси называли вещество, которое современная наука именует карбонатом калия. Наш современник может легко встретиться с ним, разглядывая на упаковке продуктов перечень консервантов и стабилизаторов – там древний поташ обозначен как пищевая добавка E501.

До появления развитой химической науки именно поташ был главным промышленным реагентом во множестве ремёсел и производств. В прошлом без массового применения поташа было невозможно изготовление стекла, фарфора, различных красителей, мыла, выделка качественных тканей и кож. Даже знаменитые тульские пряники по классическому рецепту изготовлялись с добавлением поташа в тесто.

Неудивительно, что именно в Западной Европе по мере роста мануфактурной промышленности поташ пользовался всё большим спросом. Но его производство требовало огромных расходов ценной древесины – вяза, орешника, ольхи и дуба, которые к западу от Германии были в дефиците уже на исходе Средневековья. Поэтому изначально массовое производство поташа возникло на землях Речи Посполитой – в лесах Польши, Белоруссии и на севере Украины.

Однако с XVII века на поташ, как востребованный европейскими купцами товар, обратили внимание предприниматели и власти России, благо в стране хватало обширных лесов – почти дарового сырья для нового экспортного производства с потенциально высокой нормой прибыли. Русские быстро освоили лесные «майданы» и «ломку на польский манир», как четыре века назад, по примеру западных соседей, на Руси прозвали места производства поташа и технологию его получения.

На «майдане» пережигали в золу вяз, клён или орешник, затем несколько суток золу вымачивали в воде, а потом особым образом выпаривали, выливая на горящие дубовые поленья. Конечным этапом становилась просушка на липовых дровах и упаковка в деревянные бочки. В итоге к потребителю отправлялся готовый продукт, внешне похожий на крупные куски каменной соли.

Расход древесины при таком производстве был огромен. Для получения одного пуда поташа требовалось сжечь 34 пуда одних только дубовых дров. Всего же на каждые 2–3 килограмма поташа расходовалось порядка тонны разных пород дерева. Однако в XVII столетии, когда на Руси зародилось это полностью ориентированное на экспорт производство, лесные богатства казались абсолютно неисчерпаемыми.

Впрочем, уже в 1659 году власти Белгорода жаловались, что «пчёлы от сожжения лесов на поташ от дыму повылетали, и мёд стал дорог…»

Леса Белгородчины и Смоленска стали первыми, где было организовано массовое производство поташа «на польский манир». Однако вскоре главным центром данного промысла стали обширные лесные массивы Среднего Поволжья, в основном на территории современной Мордовии – здесь запасов древесного сырья хватило на два столетия. Хватало в том районе и рабочих рук, ведь в разгар недавней Смуты густые мордовские леса стали прибежищем для множества крестьян из центральных районов Московской Руси.

К середине XVII века крупнейшим собственником поташных производств стал боярин Борис Морозов, свояк (то есть муж сестры жены) царя Алексея Михайловича. К концу века крупными поташными производствами в мордовских лесах владели князья Черкасские, бояре Ртищевы, Милославские, Трубецкие и Одоевские.

Интерес высшей аристократии к производству карбоната калия становится понятен, если учесть норму прибыли. Три с половиной века назад за изготовление пуда поташа рабочим платили полкопейки, доставка в Москву этого пуда обходилась примерно в копейку, зато уже в Москве европейские купцы покупали этот пуд

«Поташа не продавать под страхом ссылки в вечную каторгу…»

Только за 1669 год английские и голландские корабли вывезли из Архангельска 26 047 пудов русского поташа. К тому времени государство задумалось о собственном производстве столь ценного и востребованного в Европе продукта. Уже в 1680 году на казённых «майданах» произвели более 22 тысяч пудов поташа. Благодаря усилиям государства экспорт поташа через Архангельск за следующее десятилетие вырос в полтора раза. В 1698 году казённого поташа экспортировали более чем на 131 тысячу рублей. То есть нажжённый в мордовских лесах карбонат калия занял второе место после самого ценного и знаменитого экспортного товара России той эпохи – сибирских мехов!

В следующие десятилетия европейский спрос на поташ колебался, но всегда оставался заметным в экспортной выручке государства Российского. При Петре I только в Англию ежегодно продавалось поташа на 35–40 тысяч рублей. Для сравнения, строительство одного фрегата обходилось тогда не дороже 30 тысяч. На английском рынке русский поташ успешно конкурировал с польским, вывозимым из Данцига и Кёнигсберга.

Поскольку производство поташа было связано с массовой вырубкой леса, царь Пётр I в 1707 году перевёл всё поташное производство под управление Адмиралтейства, обязав его следить, чтобы на поташ не переводилась корабельная древесина. При Адмиралтействе учредили специальную Контору поташного правления. Тогда же Пётр I распорядился обеспечить круглогодичную работу поташных «майданов» – ранее они работали только в летний сезон. Для непрерывного функционирования пришлось в лесных чащах возводить капитальные строения с крышами. Но оказалось, что сухим летом такие строения слишком пожароопасны, и от многообещающего нововведения пришлось отказаться.

К концу своего правления царь-реформатор ввёл полную госмонополию на производство и экспорт поташа. «А кроме государева нигде никому отнюдь поташа не делать и не продавать под страхом ссылки в вечную каторжную работу», – гласил царский указ.

И после смерти Петра I поташ оставался в сфере внимания правительства России – цены и внешнеторговые контракты обсуждались на самом высшем уровне. Власти в ряде случаев предпочитали снижать экспорт, чтобы не допускать падения цен. Ежегодно экспорт казённого поташа приносил государству около 50–60 тысяч рублей чистой прибыли. При этом производство во многом обеспечивалось чисто феодальными методами: к Поташной конторе было приписано более 28 тысяч крепостных крестьян мужского пола.

К началу царствования Екатерины II в поташном производстве случилась маленькая технологическая революция – «польский манир» сменился «венгерским маниром», который позволял изготавливать поташ круглый год и использовать не только специально «нажигаемую» золу из определённых пород дерева, но и обыкновенную печную. Это позволило создавать целые поташные фабрики возле крупных городов, а не в лесной глуши, как прежде. Печная зола отныне стала в России товаром и приобреталась для поташного производства по 10 копеек за 12 пудов.

Екатерина II сочла, что при новых технологиях государству выгоднее получать налоги с частных фабрикантов поташа, а не содержать своё производство. С 1773 года началась приватизация казённых «майданов», спустя семь лет отменили и госмонополию на экспорт поташа. При этом забытый ныне товар сохранял высокий спрос на европейском рынке.

К исходу XVIII века поташ оставался в десятке важнейших экспортных товаров России. За 1795 год только из Петербурга его было вывезено более 74 тысяч пудов (или 1,2 тысячи тонн) – поистине промышленные масштабы для той эпохи.

За следующие полвека экспорт поташа из России вырос пятикратно. Накануне Крымской войны в Европу ежегодно продавалось 540 тысяч пудов русского поташа примерно на 1,2 миллиона рублей.

Карлук – рыбий клей по цене серебра

Чёрная икра издавна считается одним из самых изысканных и дорогих деликатесов. Широко известно, что именно наша страна в прошлом была главным экспортёром этого продукта. Волжская икра стала настоящим чёрным золотом России задолго до нефтяной эры.

Куда меньше известно, что икра осетровых рыб до XX века не считалась особым деликатесом ни в России, ни в Западной Европе – за исключением Италии, где высшая аристократия употребляла её со времён Античности. Но для русского крестьянина два-три века назад паюсная или ястычная икорка была лишь дешёвым заменителем рыбы.

Чёрная икра со времён Ивана Грозного экспортировалась за рубеж не столько как деликатес, сколько как высококалорийный и питательный продукт, пригодный для длительного хранения. Хорошо просоленная и закатанная в дубовые бочки, она долго не портилась и выдерживала путешествия через всю Россию от Волги до Астрахани и далее через несколько морей.

Однако столетия назад волжские осетры давали России экспортный товар куда более ценный и востребованный во всём мире, чем знаменитая чёрная икра. Товар этот ныне абсолютно забыт. Даже его название – карлук – ничего не говорит нашему современнику. Между тем карлук стоил куда дороже икры и употреблялся даже теми в Западной Европе, кто никогда не ел или не любил русский «кавиар». Если в конце XVII века устанавливаемая царской казной монопольная цена экспортной икры достигала трёх рублей за пуд, то карлук той же массы охотно покупался европейскими купцами в пять раз дороже!

Такой спрос становится понятен, если знать, что карлук в ту эпоху был единственным и наилучшим универсальным клеем. До появления развитой химии именно клей, изготовленный из плавательных пузырей осетровых рыб, считался самым лучшим, удобным и прочным.

Из одной тонны осетровой рыбы получалось около килограмма карлука – сухого клея, который шёл как на внутренний рынок, так и на экспорт. К концу XVII столетия на Волге из осетров и белуг делалось порядка 300 пудов карлука. Несложно посчитать, что для его изготовления понадобилось убить рыб общим весом почти в 5000 тысяч тонн. Но оно того стоило: килограмм этого клея по цене равнялся хорошей лошади!

Самый качественный карлук на Руси именовался «патриаршим» – он изготавливался из осетров реки Яик (Урал), на которой по царскому указу все рыбные промыслы с 1691 года являлись исключительной собственностью патриарха.

Хотя бы частичная монополия на карлук была заветной мечтой любого русского коммерсанта. При императрице Елизавете Петровне повезло коломенскому купцу Сидору Попову, одному из богатейших в России, который взял «на откуп» все рыбные промыслы возле Астрахани. Пользуясь своим положением, купец тут же взвинтил цены, но не на икру, а именно на «рыбий клей», без которого тогда не обходилось никакое мануфактурное и ремесленное производство, от кожевенного и обувного до бумажного. Если ранее карлук из осетровых рыб стоил на внутреннем рынке в зависимости от качества от 4 до 13 рублей 35 копеек за пуд, то купец Попов уже

Монополию купца Попова отменила лишь новая императрица Екатерина II. На исходе её правления, в 1795 году, только из Петербурга в Европу экспортировали 7000 пудов «белужьего клея» – ценнейшего продукта переработки 114 тысяч тонн осетровых рыб.

Кошачий мех на экспорт

Наверное, почти все знают, что в прошлом Россия была крупнейшим экспортёром мехов. На Западе, в Европе, и на Востоке, в Китае, платили высокую цену за пушнину из Русской Сибири – от драгоценных соболей и чернобурых лисиц до «ширпотреба» той эпохи в виде зайцев и белок. Если элитные меха в XVII веке продавались на экспорт по цене до 60 рублей за одну шкурку (как три десятка лошадей), то самая простая белка – по 20–25 рублей за тысячу шкурок.

Но нашего современника чрезвычайно удивит такой факт: три века назад среди экспортировавшихся Русью мехов, помимо шкурок всех соболей, зайцев, куниц и даже медведей, заметное место занимал мех обычных домашних котов и кошек! В ту эпоху, когда до Европы ещё не добрался массово хлопок, когда даже и догадываться не могли о какой-либо синтетике, ценились любые меха и шкурки без исключения, даже те, которые мы сегодня никак не можем представить в виде шуб и шапок…

Вероятно, наши предки тоже любили котиков. Предки побогаче, такие как царь Алексей Михайлович, заказывавший портреты своих котов европейским художникам, любили их искренне. А вот предки попроще любили котиков практично и, на наш современный взгляд, не совсем гуманно.

В 1674 году в Москве живой крупный кот стоил весьма дорого – от 30 до 36 копеек (при цене простой лошади около 2 рублей). При этом на рынке активно торговали и кошачьим мехом. Шуба из кошек стоила от 80 копеек до 1 рубля 20 копеек – почти в два раза дороже заячьей.

В том же 1674 году в статистике мехового экспорта из Архангельска присутствует мех «всяких кошек». Из документов европейских купцов становится ясно, что это именно обычная кошка. Помимо 22 тысяч собольих шкур и 36 тысяч беличьих в том году за рубеж продали 28 795 кошачьих шкурок.

На исходе XVII столетия мех домашних кошек экспортировался по 80 копеек за сотню шкур. Кошачий мех из России тогда поставлялся главным образом во Францию и Италию.

Глава 11. Китайский лал в русской короне. История экономических взаимоотношений Китая и Российской империи

По итогам второго десятилетия XXI века Китай оказался главным внешнеторговым партнёром России, оставив далеко позади крупнейшие страны Европы, США и прочие экономические центры. Однако и в прошлом китайский сосед был важнейшим экономическим партнёром нашей страны. Неслучайно большая императорская корона, главная династическая регалия русских царей, увенчана именно китайской драгоценностью.

Расскажем, как же так получилось, вспомнив все перипетии российско-китайской торговли минувших веков.

«Китайская грамота» и русская торговля

Впервые пекинский император дал разрешение русским купцам торговать в Китае около четырёхсот лет назад. Произошло это в сентябре 1618 года, когда в Пекин добралась первая в истории официальная дипломатическая миссия из России. В итоге томский казак Иван Петлин доставил в Москву указ императора Чжу Ицзюня с дозволением нашим торговцам приезжать в Китай. Но четыре века назад в столице России не нашлось знатоков китайских иероглифов, и императорский документ из Пекина несколько десятилетий пролежал непереведённым в архивах Посольского приказа. Именно этот казус родил в русском языке идиому «китайская грамота» как символ чего-то совершенно непонятного и недоступного разумению.

На словах первый вернувшийся из Пекина русский пояснил, что «по своей вере китайский царь ни сам из государства не выезжает, ни послов своих и торговых людей не выпущает». Это соответствовало действительности: китайцы той эпохи искренне считали себя единственной цивилизацией посреди моря варваров, а огромный китайский рынок был самодостаточен. Иностранные коммерсанты для него были мало важны, воспринимаясь лишь как дополнительный источник драгметаллов и разных диковинок.

Зато китайские товары, прежде всего шёлк, тогда были широко востребованы во всём мире. На русский рынок шёлк из Китая (у нас он именовался «камкой») попадал через посредничество среднеазиатских и персидских купцов. Драгоценная китайская «камка» считалась настолько статусной вещью, что попадала не только в завещания монархов, но даже в историю и географию России. Главный дальневосточный полуостров нашей страны, Камчатка, в XVII веке получил имя от прозвища своего первооткрывателя, сибирского казака Ивана Камчатого, прозванного так именно из-за приметной «камчатой» рубахи из китайского шёлка.

Интерес к коммерции с Китаем подогревали и западноевропейские купцы, особенно англичане. Неслучайно в 1617 году, узнав об отправке русских посланников в Пекин, английский посол Джон Мерик в Москве буквально осаждал бояр из правительства первого царя из династии Романовых, пытаясь выяснить перспективы транзитной торговли с Китаем через Россию. Настырного британца дипломатично отбрил боярин Фёдор Шереметев, объяснив послу, что «Китайское государство невелико, около всево ево стена в один кирпич, а подлинно ж неведомо…»

«Изволил послать в Китайское государство купчин своих…»

Одним словом, интерес к торговле с Китаем у Москвы четыре столетия назад был значительным, несмотря даже на отсутствие достоверных знаний и тысячи вёрст сибирского бездорожья, разделявшего центры обоих государств. Сложности логистики были таковы, что лишь в 1652 году царь Алексей Михайлович снарядил в Китай первую большую торгово-дипломатическую миссию. Её глава, Фёдор Байков, один из ближайших к монарху чиновников, для будущей русско-китайской коммерции получил наличными огромную по тем временам сумму – 50 тысяч рублей. Выражаясь языком той эпохи, царь «изволил послать в Китайское государство купчин своих».

Ровно 365 лет назад, в августе 1653 года, из Тобольска в Пекин отправился первый русский торговый караван. Он вёз сибирскую пушнину и юфть – бычьи кожи, обработанные тюленьим жиром и берёзовым дёгтем. Юфть из Поволжья была единственным восточноевропейским товаром, известным на китайском рынке ещё со времён Золотой Орды.

В Пекине русские товары, привезённые впервые не посредниками, а самими русскими, были успешно распроданы. Обратно караван Байкова доставил в основном разнообразные шелка-камки и небольшое количество специфических китайских товаров – разнообразных лекарственных трав. Китайская традиционная медицина уже тогда (через среднеазиатских купцов) пользовалась авторитетом на Руси и в Европе. Примечательно, что среди лекарств из Пекина в описи каравана фигурируют и примерно 30 килограммов «травы чай». Китайский чай почти до конца XVIII века будет считаться именно лекарственным средством и лишь позднее займёт рыночную нишу самого популярного напитка.

Государство сразу оценило всю выгодность прямой торговли с Китаем. Однако сложности логистики и политические проблемы – на

Оценив столь наглядную прибыль, государство 3 сентября 1672 года запретило под угрозой конфискации имущества любую торговлю с китайцами вне казённых караванов. Именно с этого момента в русско-китайской торговле начинается эпоха казённых караванов и государственной монополии на коммерцию с великим соседом.

Разворот мехового экспорта на Восток

Большую часть XVII века главную прибыль для российской казны давала государственная монополия на торговлю сибирской пушниной с Западной Европой. Добытые к востоку от Урала соболя и лисицы в качестве экспортного товара с успехом заменяли былой России современные нефть и газ.

Однако к исходу XVII столетия, накануне воцарения Петра I, русский меховой экспорт на Запад стал заметно падать. Это было вызвано тем, что, во-первых, европейские мануфактуры наконец стали массово производить качественные шерстяные ткани, а во-вторых, в Западную Европу были налажены поставки пушнины из Канады. Канадский бобр стал конкурентом сибирского меха.

В целях сохранения сверхприбылей от торговли пушниной России срочно требовалось найти для своих мехов новые рынки сбыта. И здесь Москве улыбнулась удача в виде практически бездонного рынка Китая.

Экономика Поднебесной была самодостаточна, от внешней торговли ей требовались лишь драгметаллы. По сути, мех был единственным товаром, который в ту эпоху не производился в Китае. Спросу способствовал и тот факт, что как раз в те десятилетия китайцев завоевали маньчжуры, чья прародина отличалась суровыми зимами. Мех для новых властителей Китая был не только статусным, но и жизненно необходимым товаром.

Именно перспективы мехового экспорта заставили царя Алексея Михайловича отказаться от войны с маньчжурами за земли по берегам Амура. Эта территория была уже неплохо освоена сибирскими казаками, довольно успешно отбивавшимися от наступления войск маньчжуро-китайской империи Цин. Однако выяснилось, что на Амуре нет внушительного «соболиного сбору». Основные центры добычи самого ценного меха той эпохи располагались существенно севернее, на просторах современных Якутии и Магаданской области.

По этой причине Москва отказалась от соперничества с Пекином за берега Амура и отдала эти земли маньчжуро-китайцам по Нерчинскому договору 1689 года. Земли на северном берегу Амура войдут в состав России лишь полтора столетия позднее. Однако этот договор позволил Москве начать оживлённую торговлю с богатым и многолюдным соседом. Неслучайно русские дипломаты добились включения в его текст отдельной и тщательно сформулированной статьи о торговле: «Людем с проезжими грамотами приезжати и отъезжати до обоих государств добровольно и покупать и продавать, что им надобно, да повелено будет».

Эпоха казённых караванов с «китайкой»

Нерчинский договор открыл продолжительную эпоху караванной торговли с Китаем. Только за первое десятилетие XVIII века четыре государственных каравана, отправленных из Сибири в Пекин, принесли чистой прибыли почти 420 тысяч рублей плюс ещё более 100 тысяч пошлин с частных торговцев, с разрешения государства примыкавших к казённым караванам. Один лишь караван, вернувшийся из Китая в 1709 году под руководством опытного «купчины» Петра Худякова, вывезя из России товаров на 184 тысячи рублей, в итоге получил чистую прибыль 270 тысяч.

В разгар Северной войны со шведами каждый вернувшийся из Пекина казённый караван позволял формировать до пяти новых пехотных полков. Стремясь контролировать торговлю с Китаем и максимизировать прибыль, Пётр I предпринял беспрецедентные меры, чтобы не допускать к этой коммерции лиц без «проезжих грамот», то есть без государственных разрешений. Сибирских воевод по приказу царя обложили драконовскими штрафами – по 1000 рублей за каждого русского подданного, уличённого в нелегальной торговле с китайцами.

Частным купцам разрешалось посещать Китай только в составе казённых караванов, а ценнейшие виды пушнины – соболь и черно-бурая лисица – были объявлены «заповедными товарами», государственной монополией. Все имевшиеся у частных лиц соболя и чернобурки подлежали сдаче в казну по твёрдо установленным ценам. Вскоре к этой госмонополии присоединят и «камчатских бобров», то есть мех каланов, который оказался крайне востребован на китайском рынке.

Помимо сибирских мехов, составлявших тогда около 70 % русского экспорта в Китай, казённые караваны везли в Пекин западноевропейские зеркала и моржовую кость. Обратно вывозили в основном шёлковые и хлопковые ткани – не зря все цветные хлопчатобумажные сукна в России той эпохи именовались «китайкой».

«На границах ради купечества взберётся удобное место…»

Власти империи Цин, понимая всю заинтересованность России в китайской торговле, не раз пытались использовать её как средство политического давления, периодически под разными предлогами препятствуя пропуску караванов. К тому же маньчжуров, правивших в закрытом от мира Китае, смущало частое появление в Пекине внушительного количества русских торговцев: с каждым казённым караваном их приходило несколько сотен.

В итоге в 1727 году, после инициированного маньчжурами пятилетнего перерыва в караванной торговле, стороны договорились, что помимо караванов Россия и Китай будут вести и пограничную торговлю. «На границах ради купечества взберётся удобное место и оградится оградою…» – гласил новый договор.

В следующем году 350 солдат Якутского полка построили на границе с империей Цин (ныне граница Бурятии и Монголии) специальную торговую слободу, получившую монгольское имя Кяхта. Впритык китайцы построили свой купеческий посёлок Маймачен, в переводе с китайского – «Торговый город». На следующие полтора столетия именно Кяхтинский торг станет главным центром всей русско-китайской коммерции. Уже к середине XVIII века в общем объёме внешнеторгового оборота России на долю Кяхты приходилось 8–10 %.

В 1757 году империя Цин окончательно замкнётся от мира. По указу императора Хунли из страны выдворят всех иностранных торговцев, сохранив лишь два внешнеторговых центра – порт Кантон (Гуанчжоу) на юге и Кяхту-Маймачен на севере. В 1758 году Пекин посетит последний казённый караван из России, после чего коммерция из Поднебесной окончательно перейдёт в пограничную Кяхту.

Радикальные изменения затронут и организацию торговли с Китаем. Указ новой императрицы Екатерины II в августе 1762 года отменит прежнюю госмонополию: «Китайский караван отдать в вольную торговлю и позволить всем, кто бы ни пожелал, на границе торговать с платежом пошлин… И для такого ныне вольнаго в Китай торга прежде учинённые запрещения отставить и всеми товарами торги производить невозбранно».

Свободный торг с Китаем в Кяхте облагался пошлинами: наши купцы платили в казну 23 % от стоимости закупленных китайских товаров и 18 % от продажной цены отечественных. От пошлин освобождались транзитные европейские товары (так как с них уже была взята пошлина

Китай тогда был не только самым населённым, но и богатейшим государством мира. Весь XVIII век он в обмен на свои шелка, чай и фарфор получал от западноевропейских купцов значительную долю всего обращавшегося на планете серебра, добывавшегося тогда главным образом в испанских колониях Южной Америки. И часть этого пришедшего от европейских коммерсантов драгметалла поступала, в свою очередь, из Китая в Россию в обмен на сибирские меха. Российские же власти в целях приумножения в стране запасов драгметаллов запретили оплачивать китайские товары монетой – их полагалось обменивать на меха или иную продукцию.

Мамонт и белка для китайского рынка

Уже через десятилетие «вольнаго торга» пограничная Кяхта далеко обогнала по оборотам торговлю Астрахани, до того на протяжении двух столетий по праву считавшейся ведущим центром русской коммерции с Востоком. За вторую половину XVIII столетия внешнеторговый оборот России с Китаем вырос в шестнадцать раз – с 533 тысяч рублей до более чем 8 миллионов. К концу того века торговля с китайцами превышала 60 % всей азиатской торговли нашей страны.

Среди всех русских товаров, экспортировавшихся в Китай, 70–75 % составляла пушнина. Притом в Поднебесную шла главным образом дешёвая белка, но в огромных количествах. С 1768 по 1785 год в Кяхте ежегодно продавалось от 2 до 4 миллионов беличьих шкурок. В 1781 году здесь продали китайцам в обмен на серебро рекордное количество – 6 миллионов белок! Второе место после белки занимал горностай, его в Кяхте китайцы ежегодно закупали от 140 до 400 тысяч шкурок. И естественно, особо ценным предметом русского вывоза в Китай оставался соболь – на исходе XVIII века в Кяхте продавалось от 6 до 16 тысяч соболиных шкур ежегодно.

Даже знаменитая Российско-американская компания осваивала Аляску именно с целью поставки мехов на китайский рынок. Добытые русскими промышленниками на Алеутских островах и приполярном побережье Америки меха каланов, морских котиков и песцов продавались китайцам в Кяхте, на севере Поднебесной или на юге Китая, в Кантоне (Гуанчжоу). Там одна шкурка «морского бобра» (калана) в начале XIX столетия продавалась по 100 рублей серебром.

Впрочем, весь XVIII и первую половину XIX века Россия была для Китая источником ещё одного востребованного и крайне необычного товара. Ежегодно в Поднебесную через Кяхту продавалось несколько сотен пудов мамонтовых бивней. Центром их «добычи» в ту эпоху был приполярный Жиганск – острог на севере Якутии. Один пуд мамонтовой кости три века назад стоил как десяток крестьянских лошадей, а объёмы продаж ископаемого товара в Китай были таковы, что учёные Поднебесной в ту эпоху искренне считали мамонта живым обитателем Сибири.

Поскольку китайцы всё же знали, что туши и костяки мамонтов всегда находят в земле и никогда не встречали на поверхности, они делали «логичный» вывод: мамонт похож на огромного подземного крота. «Далеко на севере, в стране русских, близ Ледяного моря, имеются кроты величиною со слона. Они живут в земле и умирают, едва лишь коснётся их дуновение воздуха или луч солнца… Мясо этих животных холодно, как лёд. Оно целебно для больных лихорадкой. Зубы их сходны с бивнями слонов. Уроженцы севера делают из них миски, гребни, рукоятки для ножей…» – записано в XVIII столетии в энциклопедии китайского императора Канси по итогам торговых контактов с русскими.

Китайская экзотика для России

В свою очередь, Китай тоже был поставщиком различной экзотики на русский рынок – от целебных трав, вроде ревеня, до драгоценных камней. Китайский ревень, трава из семейства гречишных, три века назад считался в Западной Европе почти панацеей от всех заболеваний. И Российская империя с большой выгодой контролировала транзит популярной «травы», закупая её у китайских купцов по 5–6 рублей за пуд и продавая на биржах Англии и Голландии в пятьдесят раз дороже!

Существовавшая в XVIII веке повсеместная мода европейской элиты на Китай привела к тому, что со времён Петра I во дворцах всех русских монархов и вельмож существовали «фарфоровые комнаты» и «лаковые кабинеты», оформленные в китайском стиле. Для них в Поднебесной закупали массу дорогостоящих украшений. Со времён царицы Анны Иоанновны в Китае целенаправленно заказывались даже шелка, которые на берегах Янцзы по доставленным из Петербурга эскизам украшали вышивкой с двуглавыми орлами и прочей российской символикой.

Даже знаменитая Большая императорская корона, созданная для коронации Екатерины II и позднее возлагавшаяся на всех российских царей вплоть до Николая II, в качестве центрального украшения несла драгоценный камень, купленный в Китае – огромный ярко-алый лал, родственник рубина. Его в XVII веке купил в Пекине один из первых русских посланников, заплатив внушительную цену – 2672 рубля. В Москве той эпохи за эту сумму можно было купить почти три сотни жилых домов. Спустя два столетия, при Александре II, царские ювелиры оценили китайское украшение императорской короны в 100 тысяч рублей серебром, что в современных ценах будет соответствовать примерно 3,3 миллиона долларов.

Впрочем, самой главной китайской экзотикой для русского рынка два-три столетия назад являлся всем нам привычный ныне чай. На протяжении XVIII века он из сугубо лекарственного средства, продававшегося исключительно в аптеках, постепенно становился модным напитком. Если в 1749 году Россия закупила в Китае чая на 4000 рублей, то в 1792 году уже на 399 тысяч. К концу столетия чай из Поднебесной прочно вошёл в быт высших слоёв русского общества.

В начале царствования Александра I самые дорогие сорта китайского чая продавались в столичном Петербурге по цене 10–12 рублей за фунт – примерно как две-три крестьянские коровы. По воспоминаниям приближенных, император Александр I ежедневно с утра «кушал чай, всегда зелёный, с густыми сливками…»

Господство китайского чая и русского ситца

XIX век стал эпохой завоевания российского рынка китайским чаем. Официально его разрешили продавать не в аптеках, а в трактирах и ресторанах в качестве тонизирующего напитка лишь с 1 января 1822 года специальным указом Александра I. Любопытно, что в первое десятилетие свободной чайной торговли этот напиток дозволялось продавать только до полудня.

Если в начале XIX века чай был популярен лишь у высшего общества и в близких к Китаю городах Сибири, то к середине того столетия чайная мода охватывает все крупнейшие города европейской части России. В 1842 году в нашу страну ввезено 2,5 тысячи тонн «китайских листьев». В том году только в Москве работает более двухсот чайных трактиров, в которых за год выпивалось 82 тонны чая на сумму более

В первой половине XIX века существенно меняется всё товарное содержание русско-китайской торговли. Чай быстро опережает прежде господствовавший шёлк, но и среди русских товаров, продающихся в Китай, происходят существенные перемены. Меха, добытые исключительно охотой, уступают место продуктам организованного сельхозпроизводства – каракулю и мерлушке. В русском экспорте в Китай растёт и доля фабричных тканей – как шерстяных, поставлявшихся транзитом из Европы, так и отечественного ситца. Если раньше на Руси «китайкой» именовали импортированную из Китая хлопчатобумажную ткань, то в XIX столетии, по мере развития ткацких фабрик Центральной России, так стали именовать русские ситцы и прочие ткани, успешно продававшиеся в Китай.

К середине позапрошлого века в Поднебесную поставляется уже 47 % всего российского экспорта мануфактурных и фабричных товаров. На Западе русская промышленность не могла успешно конкурировать с европейской, зато активно осваивала рынки Азии. К 1853 году 68 % русского экспорта в Китай составляли «мануфактурные товары» и только 5 % «мягкая рухлядь» – ранее безраздельно господствовавшая пушнина.

Изменениям в русско-китайской торговле способствовала и отмена Александром II в 1855 году действовавшего более века запрета на покупку товаров из Поднебесной за деньги. Вскоре новые договоры Петербурга с Пекином не только подарили нам Приамурье и Приморье, но и открыли для русского купечества возможность торговать во всех городах и портах Китая. Правда, из-за отсутствия в Поднебесной филиалов российских банков большая часть расчётов в русско-китайской торговле вскоре стала вестись через английских банкиров Шанхая.

«А тёплую водицу чай назло нам выдумал Китай…»

К середине XIX столетия доля китайского чая в стоимости всего российского импорта достигла 8 %. И вплоть до начала XX века объёмы закупок русскими коммерсантами китайского чая удваивались каждое десятилетие.

Чай не из Китая, а из британских колоний появится на российском рынке лишь незадолго до революции, а вплоть до 1917 года более 90 % выпитой в России заварки будет исключительно китайской. При этом до 30 % стоимости чая на русском рынке составляли таможенные пошлины, ставшие важным источником доходов для госбюджета. Чайные пошлины хотя и значительно уступали акцизам на водку, но вполне соответствовали доходам госбюджета от акцизов на табак и сахар.

Столь бурное распространение привычки к заморскому напитку вызвало целый ряд общественных движений против чая. В России XIX века регулярно появляются брошюры, в которых чай объявлялся вредным и «бесовским», разоряющим русскую казну, приводящим к пожарам (из-за использования самоваров) и разрушающим обычаи предков.

Убеждённым противником чая был один из самых почитаемых православных святых Серафим Саровский. «Сколь возможно, удерживай и от чая», – гласило одно из его распространённых нравоучений. В среде славянофильского дворянства были популярны стихи тверского помещика и популярного публициста Александра Бакунина, отца известного анархиста: «А тёплую водицу чай назло нам выдумал Китай…»

В 1874 году выходит брошюра «Чай и вред его для телесного здоровья, умственный, нравственный и экономический». На её страницах всячески осуждается «иноземный напиток из Китая, который может разорить народ из-за своей дороговизны», а также является причиной бессонницы и «способен довести до эпилепсии». Дольше всех от чая воздерживались старообрядцы. В словаре Даля есть даже ряд их античайных поговорок, например, «Кто пьёт чай, тот спасения не чай».

Но к началу XX века и ревнители старой веры не устояли перед китайским напитком.

Чайная Цусима

Экономические мотивы античайных настроений становятся вполне понятны, если посмотреть, какие огромные суммы уходили из России в оплату за чай. К концу XIX века чай из Китая составлял 5,7 % стоимости всего русского импорта. Для сравнения, ввоз всех машин за тот же период составлял 12 % стоимости импорта. То есть в начале прошлого столетия Россия на покупку всего промышленного оборудования и всех механизмов тратила лишь в два раза больше, чем на закупку чая.

Сам Китай в то время находился в полном политическом ничтожестве, его земли почти открыто делили на зоны влияния множество государств. Однако экономика даже такого бессильного Китая играла заметную роль в международной торговле.

Господство китайского чая на русском рынке вместе с всеобщей привычкой подданных Российской империи ежедневно пить чай привели к резкому дисбалансу торговли. По статистике 1894 года, стоимость китайских товаров, проданных в Россию, ровно в десять раз превышала всю стоимость российской продукции, купленной в том году китайцами. Выправить такой дисбаланс не помогли даже успешно начавшиеся поставки в Китай отечественного керосина, до Русско-японской войны успешно конкурировавшего на дальневосточном рынке с нефтепродуктами из США.

Пик чайного импорта дореволюционной России пришёлся на 1907 год, когда из Китая привезли почти 90 тысяч тонн чая. В следующее десятилетие русскими коммерсантами закупалось в Китае 70–80 тысяч тонн чая ежегодно. В эталонном 1913 году в Россию поступило 75,8 тысячи тонн чая на сумму 216,7 миллионов рублей. Это в полтора раза больше, чем было потрачено в том году на всё образование в Российской империи, от приходских школ до университетов.

И это данные только по легально растаможенному чаю. По оценкам специалистов тех лет, вместе с контрабандными поставками Россия потратила в 1913 году на покупку «китайских листьев» более 300 миллионов царских рублей – на эту сумму тогда можно было построить, например, дюжину новейших линкоров или проложить половину Транссиба.

При этом столь внушительные закупки чая в Китае не превращали Россию в важнейшего экономического партнёра Поднебесной. Если в начале XIX века Россия была одним из основных торговцев на китайском рынке, то к началу XX века наша доля во внешней торговле Китая составляла чуть более 4 %, в полтора раза уступая даже Японии, лишь недавно вынырнувшей из средневековой самоизоляции. Попытки С. Ю. Витте посредством КВЖД и Русско-Китайского банка активнее проникнуть на рынки Поднебесной разбились о поражение в Русско-японской войне.

У нас и ныне, спустя столетие с лишним, помнят обидный разгром русского флота в 1905 году. Но почти никто не помнит, что в те времена Россия ежегодно тратила в Китае на закупку чая сумму, превышавшую стоимость всех броненосцев, погибших у Цусимы.

Глава 12. «Избавятся дворянские роды от разорительных долгов…» Кредитная история в эпоху золотого века русской литературы

Кредиты, займы, ипотека, рефинансирование, закредитованность – всё это, пусть и не всегда в современных терминах, было вполне привычно российскому дворянству со «времён очаковских и покоренья Крыма». Пожалуй, не найти ни одного героя того времени без кредита! Великий поэт Пушкин был хорошо знаком с ипотекой, не раз закладывая свои имения с крепостными душами, а жалобы знаменитого полководца Суворова даже стали причиной изменения некоторых правил работы банков с добросовестными должниками.

Попробуем рассказать

«Патриотический банк» против «лихвы»

29 мая (9 июня по новому стилю) 1786 года государство Российское впервые обеспокоилось значительными долгами и кредитами своих подданных. В тот день один из самых доверенных сановников Екатерины II князь Александр Вяземский, генерал-прокурор Сената, представил царице довольно пугающий анализ. Уже к началу её правления порядка 100 тысяч дворянских имений были заложены под кредиты банкирам и ростовщикам. Если на 1750 год общая сумма частных долгов российского дворянства составляла около 1 593 000 рублей, то за следующую четверть века она выросла более чем пятикратно – до 8 430 733 рублей.

Обер-прокурор Сената нечто среднее между современным генеральным прокурором и главой Счётной палаты. Потому цифры князя Вяземского стоит воспринимать серьёзно. Отнеслась к ним серьёзно и Екатерина II – частные долги и кредиты правящего сословия превысили треть от ежегодных доходов госбюджета и имели явную тенденцию к стремительному росту. Вспомним, что дворянство той эпохи – это не только основа армии и госаппарата, но и череда дворцовых переворотов, и сразу станет понятнее беспокойство высшей власти по поводу кредитной истории своих дворян.

Граф Андрей Шувалов, директор Ассигнационного банка, ответственного за выпуск и размен бумажных купюр, тут же предложил спасти дворянство от долгов путём выдачи новых льготных кредитов уже от имени государства. Запланировали раздать 17,5 миллиона бумажных рублей сроком на 20 лет под 8 % годовых. У частных ростовщиков и банкиров ставки по кредитам начинались от 12 %, а в чернозёмных южных губерниях порою доходили до 30 %. В русском языке тогда был распространён ныне забытый термин «лихва» – так ёмко и эмоционально именовали завышенные проценты по кредитам.

В итоге решением Екатерины II был создан особый Заёмный банк, который к исходу XVIII века выдал 1864 льготных кредита на сумму 11 442 427 рублей. Скромное для нашей эпохи количество заёмщиков не должно смущать: для «времён очаковских и покоренья Крыма» это весьма много, ведь общая численность дворянства тогда едва превышала 100 тысяч человек всех полов и возрастов.

Естественно, что первыми и основными участниками льготного кредитования стали лица, близкие к столичным правящим кругам. Притом далеко не все из них вернули даже такие займы. Так, бывший посол в Париже князь Иван Барятинский из взятых 88 тысяч рублей за десять лет погасил всего 6720, остальное ему в итоге простил новый император Павел I.

Уже к концу царствования Екатерины II стало очевидно, что просто раздачей напечатанных рублей российское дворянство от непомерных долгов не спасти. К тому же такое льготное кредитование вкупе с победоносными, но затяжными войнами весьма обременяло госбюджет и способствовало росту инфляции.

Любопытный проект решения проблемы предложил Гавриил Державин. Сейчас мы помним его только как выдающегося литератора XVIII века, но при жизни Гавриил Романович был заслуженным и весьма опытным государственным деятелем. Как сенатор Российской империи и статс-секретарь царицы он в 1791 году предложил проект Патриотического банка. В понятиях Державина и его современников кредитное учреждение, призванное спасти дворянство России от чрезмерных долгов, было именно патриотическим проектом.

По плану Державина предполагалось от имени государственного Патриотического банка выдавать дворянству льготные кредиты под залог их имений (на языке той эпохи – «заложенными в банке дворянскими имениями обнадёживать заём»). Но выдавать такие займы предполагалось уже не деньгами, а долгосрочными облигациями, причём эти облигации должны были в обязательном порядке направляться на погашение долгов дворянства перед частными кредиторами.

«Подать дворянству скорую помощь…»

При жизни Екатерины II проект Державина реализовать не успели. Его воплощением в жизнь занялся уже новый император Павел I. Один из его ближайших друзей князь Александр Куракин в 1797 году подготовил детальный проект.

«Осмеливаюсь донести, – писал князь только что коронованному царю, – что с учреждением сего банка не только избавятся дворянские роды от разорительных долгов, обеспечат потомству своему имение, получат способы к приведению в лучшее состояние хозяйства каждого, а заимодавцы, быв обеспечены в своих капиталах и процентами, удовлетворены будут, но через установленные обороты обогатится публика взаимным доверием, падёт лихва и корыстолюбие, и самый банк, приобретя важные суммы, в состоянии будет подкрепить государственные доходы…»

Павел I и князь Куракин сами были на практике хорошо знакомы с «лихвой» и корыстолюбием частных банкиров: как-то в юности, чтобы помочь Павлушке (так князь в частных разговорах всегда называл своего коронованного друга детства), Куракину пришлось заложить под кредит одно из своих имений.

К тому же Павел I, вопреки расхожим мифам, не был глупым. Начав своё царствование с явного «закручивания гаек», демонстративно отменив многие служебные вольности дворян, он понимал, что помимо кнута должен преподнести правящему сословию ещё и какой-то пряник. Облегчение кредитного бремени и должно было стать этим «пряником».

Так 18 декабря 1797 года появился «Манифест об учреждении Государственного вспомогательного банка для дворянства». От имени царя в пышном нравоучительном стиле XVIII века констатировалось на всю Россию тяжкое материальное положение дворянства:

…С крайним прискорбием видим, что многие роды дворянские, стеная под бременем долгов, из рода в род с наследством влекущихся или небережливостью нажитых, не многие из них воспользовались сложением с себя сего бремени способами, в государственных банках отверзтыми, но большая часть, усугубляя свои долги, расстроили состояние своих одолжителей и, от неминуемой крайности впадая в руки алчных корыстолюбцев и ростовщиков, умножают число сих зловредных хищников, а всего ужаснее приготовляют плачевный жребий нищеты невинному своему потомству. Болезнуя о таковых сердечно и поспешая извлечь из сего бедственного состояния сохранением наследственного имения, похвальною службою и трудами предков их приобретённого, восхотели мы из всегдашнего милосердия нашего подать дворянству новую и скорую помощь учреждением Государственного вспомогательного банка для дворянства…

Суть манифеста заключалась в учреждении сроком «не более двух лет» особого «Вспомогательного банка», призванного под залог «недвижимых имений» выдавать дворянству льготные кредиты для избавления от долгов перед «алчными ростовщиками». Но эти кредиты («вспомогательные суммы» в манифесте Павла I) под 6 % годовых выдавались не рублями, металлическими или бумажными, а особыми «банковыми билетами» – облигациями с 25-летним сроком погашения и ежегодным доходом 5 %.

Замысел такового билета выглядел очень убедительно, ведь он обеспечивался реальным имуществом (заложенными во Вспомогательном банке дворянскими имениями), а выплата 5 % дохода гарантировалась государством. Отныне «билеты Вспомогательного банка» становились обязательными к приёму при любых платежах наравне с рублями. Но сами дворяне, получившие от государства льготный кредит билетами Вспомогательного банка, обязывались тратить их исключительно на погашение долгов перед частными кредиторами и банкирами. Кредиторы же в случае отказа принимать оплату долгов новыми билетами по царскому манифесту объявлялись «явными корыстолюбцами», после чего лишались права истребовать задолженность.

По подсчётам

«От греха брать излишние проценты…»

Любопытно, что царский манифест об учреждении Вспомогательного банка для дворянства предполагал, что новое кредитное учреждение в итоге поможет частным банкирам «избавиться от душегубного греха брать излишние проценты». Задуманный царём банк со штатом в 60 чиновников начал работу 1 марта 1798 года.

Показательно, что в первый же день одним из первых получателей его льготных кредитов стал инициатор проекта, сам князь Куракин. В несколько приёмов он занял в новом банке внушительные 155 тысяч рублей. Однако самым серьёзным заёмщиком стал один из крупнейших землевладельцев Российской империи граф Григорий Чернышёв. По отзывам современников, «бонвиван и чудак», заведующий царскими винными погребами, он получил во Вспомогательном банке 600 тысяч рублей – фантастический заём для частного лица, равный тогда примерно 1 % всех доходов государства Российского за год.

Чтобы получить такую сумму, графу пришлось заложить во Вспомогательном банке большую часть из своих 7244 крепостных. Любопытно, что на тот момент общая сумма долгов Чернышёва равнялась 1 167 166 рублям. Треть составляли долги казне, треть – ростовщикам и частным банкирам, а ещё треть – разным графским знакомым из высшей аристократии.

Российское дворянство активно брало льготные кредиты в новом банке, ведь первые пять лет требовалось выплачивать только проценты. И буквально за два года под залог 708 тысяч крепостных душ раздали «банковых билетов» на 50 084 200 рублей (то есть на сумму, сопоставимую с годовым доходом бюджета Российской империи).

Билеты Вспомогательного банка выпускались номиналом от 500 до 10 тысяч рублей. Так как обращались они наравне с бумажными рублями, то получалось, что в России тогда имела хождение купюра с поистине гигантским номиналом 10 тысяч рублей – для XVIII века по покупательной способности примерно как 33 миллиона рублей сегодня!

Изначально кредиты Вспомогательного банка планировалось выдавать не только под крепостные души, но и под промышленные предприятия. Как гласил царский манифест, «кроме означенной раздачи на недвижимые имения по числу душ будет производится таковое же вспоможение равно под заводы и фабрики, в России состоящие…»

Однако быстро выяснилось, что, в отличие от крепостных имений, оценить реальную прибыльность заводов и фабрик в России той эпохи сложно, почти невозможно. В итоге под залог стали принимать исключительно души. Для удобства расчётов всю империю разбили на четыре категории губерний. В 1-й категории (куда входили, например, Рязанская и Киевская губернии) за крестьянскую душу давали 75 рублей кредита, а в четвёртой (например, нечернозёмная Новгородская губерния) – всего 40 рублей.

Одним из немногих аристократов, кому Вспомогательный банк отказал в выдаче льготного кредита, оказался Винцент Потоцкий. Магнат только что ликвидированной Речи Посполитой просил почти миллион рублей под залог города Немирова на Украине.

Зато одним из самых исправных заёмщиков оказался Александр Суворов: в 1798 году под залог дюжины своих деревень в Псковской губернии он получил 37 тысяч рублей. Великий полководец был рачительным хозяйственником и, попользовавшись почти бесплатными деньгами, попытался на следующий год вернуть их досрочно.

Тут-то генералиссимус и столкнулся с тем, что и сегодня хорошо знакомо многим клиентам банков, – штрафом за досрочное погашение кредита. По уставу Вспомогательного банка, с досрочных плательщиков полагалось удерживать 160 рублей с каждой тысячи в счёт упущенной прибыли. Въедливому Суворову это показалось обидным, и он, готовясь к военному походу в Италию, буквально завалил банк и самого царя Павла I жалобами на такое безобразие. В итоге император велел отменить штрафы за досрочное погашение.

Были и обратные примеры должников, злостно уклонявшихся от уплаты малых процентов даже по столь льготным кредитам. Например, царю пришлось даже издать указ о розыске полковника Бориса Мансурова, занявшего во Вспомогательном банке 5,5 тысячи рублей. Это, кстати, не помешало Мансурову позднее стать губернатором Казани.

«Начала у нас вкрадываться роскошь…»

В целом новое кредитное учреждение оказалось удобным и желанным для дворянства, но весьма обременительным для бюджета империи. Вопреки оптимистичным расчётам князя Куракина, большинство получателей билетов Вспомогательного банка предпочли не получать с них четверть века ежегодные 5 %, а тут же предъявлять их государству к размену на серебро: в России тогда ещё просто не было ни привычки к ценным бумагам, ни доверия к таким долгосрочным финансовым инструментам.

Например, в марте 1799 года только за три дня к размену на серебро было предъявлено билетов Вспомогательного банка на сумму свыше миллиона рублей. Вместо уплаты умеренных 5 % годовых царской казне пришлось за два года потратить более 40 миллионов рублей в драгметаллах и ассигнациях на размен и поддержку курса билетов. При этом из-за неумеренного выпуска купюр для покрытия билетов Вспомогательного банка падал как курс бумажного рубля к серебру, так и курс самих билетов.

В итоге 19 июля 1802 года Вспомогательный банк был ликвидирован решением нового императора Александра I. Но выкуп оставшихся билетов и приём платежей по прежним займам продолжались ещё много лет. Даже в военном 1812 году должники ликвидированного банка выплатили в казну 4,5 миллиона рублей. И лишь через три года правительство предоставило семилетнюю рассрочку тем заёмщикам, чьи имения «потерпели от неприятеля разорения».

Такой льготой воспользовался, например, дед знаменитого литератора Грибоедова. В последние годы XVIII века он получил во Вспомогательном банке два кредита на общую сумму 65 тысяч рублей под залог 874 крепостных душ и по состоянию на 1815 год всё ещё был должен ликвидированному банку 12 753 рубля 65 копеек.

В целом государственная казна смогла вернуть траты, осуществлённые в 1798–1799 годах на «скорую помощь» дворянству. Однако по завершении эпопеи со Вспомогательным банком высшие власти империи уже более не надеялись избавить правящее сословие от растущих долгов и постоянного обременения кредитами. К эпохе Пушкина и Лермонтова жизнь в долг из поколения в поколение, с постоянно заложенными под кредиты имениями и крепостными, стала для российского дворянства неизбежной и привычной.

Возможно, в этом не было бы большой проблемы и греха, трать дворяне полученные кредиты на хозяйственные нужды. Однако большинство расходов были абсолютно непроизводственными и тратились на то, что мы

С последующими поколениями эта тенденция лишь усиливалась. К примеру, граф Алексей Иванович Мусин-Пушкин, президент Академии художеств и первооткрыватель знаменитого «Слова о полку Игореве», в 1811 году получил годовой доход в размере 17 600 рублей, из них более половины (9164 рубля) составили выплаты должников графа, а треть – займы самого графа у ростовщиков и в банках. Свыше 98 % этих денег граф потратил, как записано в дневниках, на «содержание Володеньки» и покупку комплекта мебели с фаянсовым сервизом.

«Володенька» был самым младшим сыном графа, и денег на любимого отпрыска Мусин-Пушкин не жалел. Поэтому уже в 1813 году, когда «Володенька» заканчивал Пажеский корпус в Петербурге, самое престижное учебное заведение той эпохи, расходы графа-отца на 40 % превысили доходы: «Володеньке» потребовались престижная «боровая» шуба (так в ту эпоху именовали модные и чрезвычайно дорогие шубы из меха добываемых на Русской Аляске каланов) и несколько дюжин шёлковых сорочек, на отделку которых кружева выписывались исключительно из Парижа.

«Володенька» в итоге стал декабристом и азартным карточным игроком, отсидел в Петропавловской крепости и был сослан на Кавказ, где умудрился не прерывать привычно роскошный и разгульный образ жизни. В итоге к 1850 году граф Владимир Мусин-Пушкин был должен разным банкам и частным лицам порядка 1,5 миллиона рублей.

«Я состою должен казне…»

Непропорционально высокие расходы на статусное потребление, обеспеченные не хозяйственными прибылями, а непомерными займами, это не исключение, но типичный дворянский образ жизни той эпохи. Так, князья Куракины ровно два века назад, к началу 20-х годов XIX века, из 600 тысяч рублей своих доходов половину тратили на уплату различных долгов и процентов по ним. Их современник граф Николай Шереметев – между прочим, не только царский камергер, но и директор Московского дворянского банка – за 1809 год имел огромный доход, более 1,85 миллиона рублей, но должен был уплатить долгов за тот год около миллиона. Из этого миллиона 675 тысяч приходилось на разные государственные кредитные учреждения, в том числе по старым займам во Вспомогательном банке.

Когда Пушкин завершал работу над «Евгением Онегиным», граф Дмитрий Шереметев (сын Николая Шереметева и крепостной актрисы) должен был ростовщикам и банкам 2,3 миллиона рублей. При этом самому Шереметеву разные лица по займам задолжали порядка 1,23 миллиона. Среди должников графа числились три княгини (Репнина, Волконская и Вяземская), князь Трубецкой и генерал-лейтенант Павел Голенищев-Кутузов, на тот момент губернатор столичного Петербурга. Спустя десятилетие, к 1840 году, задолженность Шереметева вырастет до фантастических 5 миллионов рублей, а два десятка аристократов иных фамилий будут должны ему 2 миллиона.

Кстати, сам Александр Пушкин тоже жил в кредит: готовясь к свадьбе с Натальей Гончаровой, в феврале 1833 года великий русский поэт заложил в московской Сохранной казне (одном из крупнейших госбанков той эпохи) принадлежавшую ему часть нижегородского имения Болдино с двумя сотнями крепостных душ, получив кредит в размере 38 тысяч рублей. Спустя три года долг Пушкина достигал уже 45 тысяч.

В ноябре 1836 года поэту даже пришлось обращаться к самому министру финансов. «Я состою должен казне 45 тысяч рублей, из коих 25 тысяч должны мною быть уплачены в течение пяти лет…» – писал поэт и предлагал вернуть долг в 25 тысяч передачей в казну Болдинского имения «в 220 душ». На тот момент по законодательству Российской империи кредиты в госбанках под залог крепостных душ можно было получать на срок до 37 лет, но максимально за одну душу давали кредит 70 рублей серебром, тогда как Пушкин желал расплатиться по сотне с лишним рублей за душу.

В том году на балансе московской Сохранной казны, крупнейшего банка Центральной России (именно у него в 1833 году занимал деньги Пушкин), значилось 459,4 миллиона рублей выданных кредитов. В основном это были кредиты именно дворянству под залог крепостных – таковых на балансе банка тогда числилось 1 997 240 душ. Поскольку при расчёте подобной «ипотеки» учитывались исключительно взрослые крестьяне мужского пола, то речь идёт примерно о 8–10 миллионах живых предметов залога.

В последующие годы кредитная задолженность дворянства только росла. Накануне отмены крепостного права, по официальным данным, только в государственных кредитных учреждениях в залоге находилось не менее 40 % всех дворянских имений. К 1859 году в обеспечение кредитов было заложено свыше 7,1 миллиона душ, или более 44 тысяч сёл и деревень с населением порядка 30 миллионов человек.

Глава 13. Фальшивки из чистого золота

В истории немало примеров, когда государства подделывали чужие деньги. Однако Россия и здесь оказалась уникальной страной: целый век в Петербурге чеканили поддельную монету из чистого золота высшей пробы.

Всё началось в 1769 году, когда Россия впервые готовила свой флот для войны в Средиземном море. Пришедшие с Балтики в тёплые воды Леванта корабли под русским флагом нанесли удар в тыл Османской империи. При этом часть средиземноморской эскадры сформировали прямо на месте: корабли покупали в Италии, а матросов и капитанов нанимали среди православных греков, недовольных турецким владычеством.

Успех был полный. Турки ждали русских с востока и севера, в степях и водах Причерноморья, а получили удар с запада и юга. Русский флот блокировал Дарданеллы, сжёг турецкую эскадру при Чесме и атаковал османские владения от египетской Александрии до ливанского Бейрута. Но и цена успеха оказалась высокой – четверть бюджета Российской империи.

Половину стоимости Средиземноморской экспедиции покрыли, взяв кредит у банкиров Амстердама. Это был первый иностранный заём в русской истории, брали его в золотых голландских дукатах: компактным золотом было куда проще расплачиваться за крупные покупки в виде боевых кораблей. Кроме того, Голландия уже тогда была богатой купеческой страной, с огромными колониями и мировой торговлей, её монеты хорошо знали и высоко ценили в Средиземноморье.

Этим и решили воспользоваться в Петербурге.

Уже к апрелю 1770 года из 11 пудов добытого на Алтае золота отчеканили 53 953 точных копии голландского дуката. «Особые деньги», как называла их сама Екатерина II, отправили Средиземноморской эскадре, чтобы использовать вперемешку с настоящими голландскими монетами. Сделанные в Петербурге фальшивки ничем не отличались от оригиналов, у некоторых партий золото было даже качественнее.

В отличие от русского рубля, «особыми деньгами» было удобнее и безопаснее расплачиваться с греческими подданными Османской империи, нанимая их в качестве матросов или разведчиков. Знакомую по внешнему виду монету охотно принимали во всех портах Средиземноморья, качество сомнений не вызывало. Не появлялись

Успех этой финансовой операции вдохновил царицу Екатерину II. Она и после войны продолжила изготовление фальшивок из золота высшей пробы. Прииски Урала и Сибири приносили в казну всё больше драгоценного металла, и за следующую четверть века в Петербурге отчеканили 145 тысяч золотых «голландских дукатов».

Царица могла начеканить десятки тысяч золотых рублей, однако новой монете потребовалось бы время, чтобы стать привычной на всех рынках Европы и Азии. Рыночный курс незнакомых монет был бы неизбежно чуть ниже, чем у аналогичных по массе и качеству, но давно привычных денежных единиц. Поэтому чеканить из русского золота голландские дукаты тогда было выгоднее, чем рубли.

Сменивший Екатерину император Павел I отказался от выпуска драгоценных фальшивок. Но вскоре стране опять потребовались «особые деньги» – начались долгие Наполеоновские войны. Русским армиям пришлось много лет воевать в Западной Европе, где привычным голландским дукатом было выгоднее расплачиваться, чем не всем знакомым золотым рублём.

Когда войска императора Александра I дошли до Парижа, монетный двор в Петербурге отчеканил из уральского и сибирского золота более 7 миллионов «голландских дукатов». В отдельные годы они составляли четверть от стоимости всех металлических денег, выпускаемых Российской империей.

Эта операция стала настолько привычной, что при царе Николае I подделки из чистого золота чеканили непрерывно, открыто выплачивая ими жалованье и премии чиновникам. Так, за успешный мир с Персией дипломат и знаменитый литератор Грибоедов был награждён 4000 таких «червонцев».

Даже после того как в 1849 году оригинальные дукаты прекратили чеканить в самой Голландии, фальшивки из чистого золота продолжали выпускать в Петербурге. Благодаря качеству металла, они свободно ходили в России и мире как законное средство платежа вплоть до Первой мировой войны.

Глава 14. Рождение Новороссии. Экономические результаты победоносных Русско-турецких войн

Едва ли в России кто-то, хотя бы на уровне школьного курса истории, не знает о блестящих победах эпохи Екатерины II – выражаясь словами классика, «времён очаковских и покоренья Крыма». Войны с турками, битвы Суворова, присоединение Крымского полуострова и штурм Измаила – всё это так или иначе отражено в исторической памяти нашего общества. Однако социально-экономические последствия тех побед гораздо менее известны, а ведь для истории Отечества они значили даже больше, чем чисто военные успехи.

Расскажем о том, как вслед за армейскими баталиями и викториями в прежде дикой степи целенаправленно рождалась новая Россия – Новороссия.

Дикое поле и донецкая соль

Новороссия. Этот популярный в царской России географический термин применялся к степным просторам на северных берегах Чёрного и Азовского морей, от современного Приднестровья до Донбасса. Неслучайно даже университет в Одессе при царях официально именовался Императорским Новороссийским. И в советское время имя Новороссии обязательно вспоминалось в публикациях по истории южной части УССР.

Огромное пространство от Таганрога до Одессы, от Севастополя до южных подступов к Полтаве и Харькову имело важнейшее экономическое значение и при царях, и при генсеках. Развитие металлургии, заводы и шахты Донецкого и Криворожского бассейнов занимали первые строки в промышленных балансах Российской империи и Советского Союза. Неслучайно именно здесь всего полвека назад на территории ныне «самостийной» Украины производились самые массовые баллистические ракеты и строились все авианесущие крейсера СССР.

Известные события 2014 года придали актуальность этому историческому имени – Новороссия. Что с ним станет дальше, покажет будущее, которое, как мы помним на недавнем примере Крыма, может быть самым неожиданным.

Но оставим будущее политологам и аналитикам, вернёмся к истории.

Степные просторы Новороссии впервые вошли в состав России при Екатерине II по итогам двух победоносных войн с турками. Но, помимо нескольких ремесленных очагов Крыма, всё это огромное пространство было, как говорили наши предки, Диким полем: не то что городов, местами и людей почти не было… Те степи, хотя кочевники в них жили издавна, со времён скифов, никогда не отличались многолюдностью. Вдобавок они сильно запустели с распадом Золотой Орды и началом в Диком поле тянувшейся столетиями перманентной войны: татары, казаки, походы литовских, османских, русских войск…

Совсем безлюдной пустыней степи от Днестра до устья Дона не были, но там, где сегодня население исчисляется многими миллионами, до появления Новороссии обитали считаные десятки тысяч. К примеру, на землях современной Одесской области и непризнанной Приднестровской Молдавской Республики, где сегодня проживает в общей сложности около трёх миллионов человек, три века назад кочевало 12 тысяч подданных крымского хана, а в редких сёлах и крепостях обитало не более 5000 подданных турецкого султана.

Первый кусочек будущей Новороссии официально вошёл в состав России ровно три века назад: в 1719 году царь Пётр I указом «Об устройстве губерний» среди прочего учредил Бахмутскую провинцию, включавшую окрестности крепости Бахмут на одном из притоков Северского Донца. Ныне это северо-восток ДНР. Три века назад здесь проходила перманентная «линия фронта» между Русским царством и Крымским ханством. Казачья стража на месте Бахмута появилась ещё во времена Ивана Грозного, а при Петре I население Бахмутской провинции уже начитывало 8847 человек мужского пола. Столь точная цифра нам известна благодаря проведённой царём-реформатором переписи в том же 1719 году.

Цифра, кстати, внушительна по меркам той эпохи, но лишь потому, что в Бахмутской провинции сосредоточенно жили поселенцы из пограничных войск, а также работали многочисленные соляные «варницы». Соль на Руси в ту эпоху была дефицитным и дорогим товаром, её залежи на Северском Донце активно разрабатывались и в наше время, а в СССР «артёмовская соль» давала 40 % этого продукта, ведь Бахмут с 1924 до 2016 года (когда на Украине пошла «декоммунизация») назывался городом Артёмовском.

Так что соль в нашей истории была первым промышленным продуктом Новороссии, а пограничная крепость Бахмут – первым её административным центром.

Новая Сербия и Ханская Украина

Планомерное и целенаправленное заселение Дикого поля, будущей Новороссии, началось ещё до Екатерины II, при императрице Елизавете. С 1751 года последовала целая серия указов о поселении на степной границе выходцев с Балкан, желавших поступить на русскую службу. Так возникли Славяносербия и Новая Сербия. Первая располагалась в центре современного Донбасса: село Луганское, будущий город Луганск, – это одно из славяносербских поселений.

Российская империя к тому времени владела землями и на правом берегу Днепра, южнее Киева. Именно там возникла Новая Сербия – поселения нескольких тысяч сербов и валахов под началом перешедшего на русскую службу австрийского полковника Ивана Хорвата. Поселенцы служили в гусарских полках, а центром Новой Сербии стала основанная в 1754 году крепость святой Елизаветы – будущий город Елисаветград, он же

Обе Сербии и лежащие между ними земли Запорожской Сечи прикрывали татарскую границу. Запорожцев со времён Мазепы раздирали противоречия, и Сечь подчинялась то русскому царю, то османскому султану. Однако государство Российское всю первую половину XVIII века упорно строило крепости в степях по обе стороны Днепра. Южнее их линии, между низовьями Днестра и Днепра, располагалась Ханская Украина – так в том столетии именовали поселения беглецов с украинских территорий России и Польши на причерноморских землях Крымского ханства.

Казаки-запорожцы не только отбивали татарские набеги и периодически сами грабили подданных султана, но порою устраивали и целые баталии с пограничниками Российской империи. Сечевики резались со славяносербами за лучшие земли и пастбища.

При царице Елизавете был и шумный конфликт, настоящая малая война на берегах реки Кальмиус – тогда у современного Мариуполя не поделили угодья запорожские и донские казаки. Обычно коллеги из двух казачьих войск вместе воевали против татар и бунтовали против русских царей, но «конфликты хозяйствующих субъектов» случались и между ними, в 1743 году вылившись в почти настоящую войну. Дикое поле всё ещё оставалось диким, куда более диким, чем американский Дикий Запад эпохи ковбоев. Царице Елизавете пришлось мирить донцов и запорожцев, утвердив реку Кальмиус официальной границей между двумя казачествами.

Новороссийская губерния и последний татарский набег

К моменту воцарения Екатерины II на уже принадлежащих империи землях будущей Новороссии (в обоих Сербиях и Сечи) проживало порядка 90 тысяч лиц мужского пола. Женщины в переписи-ревизии и в воинский учёт не попадали, поэтому их количество можно только предполагать; в любом случае на том немирном «фронтире» их проживало не больше, а меньше, чем мужчин.

Екатерина, ещё не Великая, но уже мудрая императрица, продолжила заселение Дикого поля. В 1763 году селиться в Новой Сербии разрешают не только балканским выходцам, но и беглым украинцам и русским, в том числе раскольникам, а также иным лицам «всяких народов».

Вскоре, 22 марта 1764 года, появляется и документ, впервые утвердивший новое имя региона. Царица утвердила доклад Сената о создании на линии степных крепостей новой губернии. Любопытно, что сенаторы изначально предлагали назвать губернию Екатерининской, но царица оказалась скромнее и выбрала другое. «Называть Новороссийская губерния», – поставила она собственноручную резолюцию на сенатском докладе.

Собственно, само имя показывает масштаб замыслов: как заморская Америка стала для европейцев Новым Светом, так прежде Дикое поле должно было стать для русских Новой Россией. Указ о создании Новороссийской губернии содержал и «план раздачи земель к заселению» – фактически первый системный проект освоения огромного региона.

Новая губерния протянулась длинной полосой на полтысячи вёрст по обе стороны Днепра, от современной Кировоградской до Луганской области. И сразу после создания Новороссийской губернии пришлось пережить последний удар Дикого поля – в 1769 году крымские татары провели финальный в истории набег на земли России и Украины.

Набег был хоть и последним, но крайне разрушительным. Только в Новой Сербии татары сожгли полторы сотни деревень. Французский консул барон Тотт сопровождал крымского хана в том набеге и описывал «огромное дымное облако, распространившееся на десятки миль». Ханские кавалеристы убили и угнали в полон до 20 % населения Новороссии.

Татарский набег стал началом шестилетней Русско-турецкой войны. Именно тогда прогремят первые победы Суворова, а русский флот впервые (и грозно) продемонстрирует свой флаг в Средиземном море. Война закончилась в 1774 году выгодным для России миром, который значительно раздвинул пределы юной Новороссии и подготовил присоединение Крыма.

Несмотря на потери от татарского набега, несмотря на войну (а во многом даже благодаря войне), число подданных русской царицы на землях Новороссии с 1764 по 1775 год выросло на 40 %. У нас неплохо знают чисто военные перипетии многочисленных конфликтов с турками. Но обычно забывают, что вопросы логистики в тех кампаниях были даже сложнее и важнее любых атак с осадами. Именно логистика, вопрос снабжения войск на подступах к Крыму, в первую очередь диктовала необходимость ускоренного заселения прежде Дикого поля, ставшего Новороссией.

«Удобны к народному населению…»

С 1774 года «управителем Новороссийской губернии» стал князь Потёмкин. Он слишком известен в отечественной истории и в дополнительных представлениях не нуждается. Однако его роль в освоении русскими Причерноморья столь значительна, что требует детализации.

Потёмкин так много времени проводил в Новороссии, что уже в 1779 году царица игриво писала своему фавориту: «Князь, поживи-ка с нами. На степи и без тебя исправно будет распоряжениями твоими же…»

При Екатерине II и Потёмкине следует целая вереница правительственных указов и распоряжений о заселении новых земель. Ещё в 1769 году, сразу после татарского набега, появляется указ: «Жидам селиться в Новороссийской губернии». Так начинается еврейская колонизация данных территорий, поддержанная налоговыми льготами (неслучайно спустя век под Елисаветградом, в бывшей Новой Сербии, родится Лев Троцкий). Здесь же селят и пленных турецкой армии, перебежчиков из числа «волохов, греков и армян».

За привлечение в Новороссию людей из чужих владений казна платила по 5 рублей за каждую семью, а привлёкший таковых семей более полусотни получал офицерский чин, то есть дворянство. В бывшем Диком поле тогда появляются совершенно экзотические переселенцы – например, корсиканцы и шведы с балтийского острова Даго (ныне эстонский Хийумаа). В Приазовье, в окрестностях только что основанного Мелитополя, немцы-меннониты, бежавшие из Пруссии в Россию сектанты-протестанты, оказались соседями нескольких сотен поселившихся здесь же буддистов-калмыков.

Князь Потёмкин оставляет в Новороссии и всех беглых крепостных. Официально он не имеет на это права, но в секретном приказе чиновникам Новороссийской губернии пишет: «…Являющимся к вам разного звания помещикам с прошениями о возврате бежавших крестьян объявите, что не может ни один из оных возвращён быть». В письме же к царице Потёмкин откровенно поясняет: «Противно было бы пользе государственной запретить принятие здесь беглецов…»

Новым поселенцам щедро раздаются земли – крестьянам до 60 гектаров, дворянам до 12 тысяч гектаров. Первые десять лет землёй можно пользоваться бесплатно, затем требуется платить умеренный налог – по 5 копеек с десятины (чуть более гектара).

В 1781 году появляется указ о переселении в Новороссию 70 тысяч семей государственных и помещичьих крестьян. Их переселяют из Центральной России, из районов, где уже ощущается дефицит пахотной земли, тогда как, по словам указа, «земли Новороссийской губернии по пространству их, несомненному плодоносию и положению в одном из лучших климатов преимущественно перед другими удобны к народному населению…»

Потёмкинские кипарисы

Однако при всей мягкости климата сравнительно с Центральной Россией бывшее Дикое поле отнюдь не было раем для пахаря. Несмотря на наличие

Поэтому вместе с переселенцами князь Потёмкин выписал из столиц целую группу «профессоров земледелия», русских и иностранных, поставив им амбициозную задачу: «Всё домоводство устроить, сообразив качеству земли здешней, со всеми изобретениями, в Англии введёнными, в образе пахания, в обороте посевов, в размножении полезных трав и лучших орудий земельных…»

Могущественный фаворит императрицы учредил в Новороссии первую школу по подготовке агрономов и лично распределял по новорождённым деревням образцы новейших английских плугов. Такие цельнометаллические плуги были обещаны всем поселянам, кто отличится в снабжении армии хлебом.

Параллельно с политическим и хозяйственным освоением Новороссии шло её научное исследование и даже преображение. Сегодня кипарисы – привычная часть пейзажа в Крыму и на берегах Чёрного моря, но впервые их здесь посадили через несколько лет после ликвидации ханства, привезя саженцы из Италии. Отцом черноморских кипарисов стал Карл Габлиц, приглашённый Потёмкиным в Тавриду член-корреспондент Петербургской академии наук.

Заселение Новороссии шло ударными темпами. К примеру, на бывших землях Запорожской Сечи после её ликвидации в 1774 году за следующие пять лет население удваивается. Если в 1776 году по берегам Днепра, от нынешнего Херсона до Днепропетровска, насчитывалось чуть более сотни сёл, то к 1783 году их уже более 700! Они, а не сатира недоброжелателей, и были настоящими потёмкинскими деревнями, прилагавшимися к потёмкинской целине, успешно поднятой стараниями князя – удивительного человека, совмещавшего в себе корысть царедворца с государственной мудростью…

Стоит всё же сказать несколько слов о «потёмкинских деревнях», с ходу увековечивших юную Новороссию в сфере чёрного пиара. Выражение появилось по итогам первого визита императрицы в Новороссию в 1787 году, когда Екатерина проехала через всё некогда Дикое поле, от древнего Киева до новорождённого Севастополя.

Кстати, Киев тогда императрице не понравился. Екатерина явно ожидала от матери городов русских чего-то большего, но древний город на Днепре к исходу XVIII века был, по сути, большой деревней. Царица даже высказалась об этом фельдмаршалу Румянцеву, губернатору Малороссии. Прославленный победитель турок ответил на грани наглости: «Я приобвык брать города, а строить их не моё дело…»

«Из предков кто моих спокойно почивал от орд и ханов их?..»

Строить города было делом Потёмкина. И по свидетельству всех очевидцев, Севастополь, которому тогда насчитывалось четыре года от роду, императрице очень понравился. Вообще вся Новороссия произвела на неё сильное впечатление. Переночевав в бывшем дворце крымских ханов, Екатерина II даже сочинила для Потёмкина прочувственные стихи, весьма неплохие для той эпохи и для урождённой немки, для которой русский язык не был родным.

Лежала я вечер в беседке ханской,

В средине бусурман и веры мусульманской.

Против беседки той построена мечеть,

Куда всяк день пять раз имам народ влечет.

Я думала заснуть, и лишь закрылись очи,

Как уши он заткнув, взревел изо всей мочи…

О Божьи чудеса! Из предков кто моих

Спокойно почивал от орд и ханов их?

А мне мешает спать среди Бахчисарая

Табачный дым и крик… Не здесь ли место рая?

Хвала тебе, мой друг! Занявши здешний край,

Ты бдением своим всё вяще укрепляй.

Та поездка стала большим политическим событием, прозвучавшим далеко за пределами не только Новороссии, но и всей России. Вместе с царицей путешествовал император Австрии, а в бывшей столице Крымского ханства она встречалась с одним из грузинских царевичей. В Стамбуле прекрасно поняли все намёки: неслучайно в ответ на визит Екатерины II в Новороссию султан направил к берегам Крыма сильную эскадру, укомплектованную французскими военными советниками.

Если вы думаете, что в Западной Европе ругать Россию за «аннексию» Крыма стали только с 2014 года, то сильно ошибаетесь: началось всё гораздо раньше, ещё в 1783 году. Зря царица пыталась объяснять французскому послу про набеги крымских татар: «Что, если бы вы имели в Пьемонте или Испании таких соседей, которые бы ежегодно истребляли и забирали бы у вас в плен по 20 тысяч человек, а я бы взяла их под своё покровительство? Что бы вы тогда сказали?»

Собственно, именно это – ослабление России, в том числе и набегами татар, – более чем устраивало Париж, тогда ведущий центр европейской политики. Французские короли, открыто покровительствуя туркам и полякам, стремились не допустить рост влияния нашей страны в Европе. Боролись с этим влиянием не только силой, но и пиаром. Чёрный пиар про «потёмкинские деревни» и стал ещё одним элементом той борьбы.

По итогам визита царицы в Новороссию недоброжелатели распространяли в России слухи, а в Европе – целые печатные памфлеты о том, как фаворит пускал пыль в глаза Екатерине. Якобы Потёмкин сымитировал и чуть ли не нарисовал несуществующие в реальности города и деревни. Князь действительно старался презентовать новый край в лучшем свете. Да и что греха таить, к маршруту следования царицы действительно сгоняли табуны скота и людей, чтоб представить Дикое поле, лишь вчера ставшее Новороссией, куда более богатым и «буколическим».

Ехидный мем про «потёмкинские деревни» оказался устойчивым. Но вспомним, что и Севастополь, и даже будущий Донбасс в широком смысле рождались именно как «потёмкинские деревни». Так что спустя века всё это действительно звучит анекдотом, но не про Потёмкина, а про старательных творцов чёрного пиара о потёмкинской Новороссии.

Пять рублей за невесту

Благодаря усилиям Потёмкина, к моменту первого присоединения Крыма к России население Новороссии насчитывало уже четверть миллиона мужчин. В 1784 году, на следующий год после ликвидации хищного ханства, в газетах Петербурга появляются регулярные объявления, в которых князь Потёмкин рекламирует земли «в Тавриде» и зазывает новых переселенцев. С 1785 года в Новороссии в качестве крестьян селят призванных в армию рекрутов. Чтобы обеспечить их жёнами, Потёмкин платил из казны по 5 рублей за каждую незамужнюю женщину, привезённую на новые земли из Центральной России.

Политика заселения новых земель любыми способами продолжится и после смерти князя Потёмкина-Таврического. Так, по окончании очередной войны с Османской империей, в 1792 году, здесь разрешат селиться даже этническим туркам-мусульманам. И не просто разрешат, а предоставят таким поселенцам льготные кредиты на десять лет.

В итоге к началу XIX века Новороссия уже не безлюдное Дикое поле, а вполне заселённый край. Половина пригодных к пахоте земель между Днестром и Доном уже имеет

Но мало было лишь наполнить новый край людьми. Требовалось включить бывшее Дикое поле, юную Новороссию, в экономику огромной империи и систему её торговли. Сделать же это было очень непросто: в начале царствования Екатерины II у нашей страны на Чёрном море не было ни одного купеческого корабля, а вся черноморская коммерция составляла менее 1 % от внешнеторгового оборота Российской империи.

«Свободный проход из Чёрного моря в Белое…»

Чёрное море встретило XVIII век абсолютно турецким. Султан контролировал все его берега и проливы без исключения: от Босфора до Керчи, от золотых песков Болгарии до побережья Грузии всё было подчинено туркам. Русские купцы начали торговлю с Османской империей при Иване III, но для нашей страны та коммерция была исключительно сухопутной – с турецкими форпостами, крымской Кафой (ныне Феодосией) и Азовом в низовьях Дона.

При Петре I впервые попытались добиться права морской торговли, но получили от турок красочный ответ, звучавший в переводе на русский язык трёхвековой давности так: «Никогда никому ни для чего иных государств кораблям по Чёрному морю плавание позволено не будет, а то Чёрное море называется чистая, непорочная девица, потому что никому не откровенно и плавание чужим не позволено…»

Царица Елизавета пыталась решить сей вопрос через Францию, тогда союзника султанов. Русско-французская торговля через Чёрное и Средиземное моря была бы выгодна и Парижу, и Петербургу. Но Стамбул упорно держался за доктрину черноморской «непорочности». Ситуацию кардинально изменили не дипломаты, а лишь громкие победы русского оружия при Екатерине II, когда наши войска не только вошли в Крым, но и перешли Дунай, а наш флот угрожал султану с тыла, из Средиземного моря.

По итогам Кючук-Кайнарджийского мира в 1774 году Россия не только начала процесс присоединения Крыма и земель прежде Дикого поля, но и получила право черноморской торговли с выходом в Средиземноморье. Статья 11 мирного договора гласила, что Османская империя «позволяет купеческим российским кораблям свободный проход из Чёрного моря в Белое, а из Белого в Чёрное…» Белым морем турки традиционно именовали Средиземное.

Россия получила выгоднейшие торговые права, но, чтобы воспользоваться ими на благо отечественной экономики, требовался поистине огромный труд. На тот момент наша страна не имела на Чёрном море ни одного купеческого корабля, отсутствовала и необходимая логистика для успешной торговли: не было ни удобных коммерческих портов, ни дорог к ним из Центральной России через Дикое поле, лишь только начавшееся превращение в Новороссию.

В начале царствования Екатерины II, в 1761–1764 годах, ежегодный товарооборот азово-черноморской коммерции России колебался от 103 до 170 тысяч рублей, составляя менее 1 % общероссийской внешней торговли. Открытие для русских купцов Черноморских проливов несколько оживило ситуацию: за 1776–1780 годы товарооборот на этом направлении вырос с 235 до 457 тысяч рублей.

Правда, первые пять лет после Кючук-Кайнарджийского мира вся азово-черноморская коммерция России шла на турецких судах за неимением собственных. Лишь в 1779 году русское торговое судно впервые прошло пролив Дарданеллы и вышло в Средиземное море. В следующем году русский купеческий корабль, выйдя из Чёрного моря, впервые достиг берегов Франции, выгодно продав в Тулоне солёное мясо быков из степей Северного Приазовья.

Чёрная кошка в Чёрном море

Любопытно, что в первые годы свободной черноморской торговли среди товаров из России лидировали компактные и дорогие для той эпохи: уральское железо, коровье масло и свечи. Одну из верхних строк экспорта занимали меха, не только драгоценные, типа сибирских соболей, но и непривычные для нас – шкуры обычных кошек.

Подданные султана предпочитали чёрных кошек. Помните фразу Остапа Бендера о том, что «вся контрабанда делается в Одессе на Малой Арнаутской улице»? Так вот арнауты, то есть албанско-балканские подданные турецкого султана, освоили этот бизнес задолго до основания в Новороссии порта по имени Одесса. Из шкур чёрных кошек стамбульские и балканские умельцы создавали подделки под более дорогие меха и с выгодой сбывали это творчество в Западную Европу.

Поэтому расценки на фрахт в Чёрном море были удивительные для нашего современника. Например, в 1776 году транспортировка тысячи шкур сибирских белок из азово-черноморских портов в Средиземное море стоила 10 копеек, а того же количества меха чёрных кошек – 2 рубля. Коммерсанты, занимавшиеся поставками в Турцию кошачьих шкур, были в основном из Курска и Харькова.

Первым в истории Новороссии русским портом не только для военного флота, но и для торговли стал Таганрог. Его основал ещё Пётр I в 1698 году, впервые в истории России начав строительство города по заранее разработанному генеральному плану. В последующие десятилетия Таганрог по итогам не всегда удачных Русско-турецких войн дважды полностью разрушался и оставлялся русскими войсками. Окончательно Таганрог возродился лишь после побед Екатерины II, на некоторое время став главным портом Новороссии и центром всей южной торговли Российской империи.

Азовское море мелководно, поэтому устье Дона было недоступно для крупных парусных кораблей. Притом Дон был единственной транспортной артерией, ведущей к центру России. Ведь в эпоху до железных дорог перевозка основной массы грузов через континент шла не на телегах (тогда это было и дорого, и сложно), а преимущественно по рекам. И Дон, благодаря близости к Волге, создавал коммерческую «трассу» от Азовского моря не только до купеческой Москвы и Каспия, но аж до Урала с его большой металлургией, как раз бурно растущей в ту эпоху.

Неслучайно уральское железо в первые годы свободной черноморской торговли занимает верхние строки в стоимости русского экспорта. По таможенной статистике 1782 года, металл и железные изделия составили 28 % стоимости всех товаров России, экспортированных за рубеж через Азовское и Чёрное моря. Следующие строки в том году занимали сливочное масло (элитный и дорогой товар до эпохи механических сепараторов) – 13 %, различные меха – 12 %, знаменитая чёрная икра с Волги – 9 %.

«Сухопутно по воде…»

Всё это богатство в том 1782 году шло на экспорт через Дон и порт Таганрога. Но специфика работы Таганрогского порта способна удивить современного читателя, как удивляла она и людей XVIII века.

Товары, пришедшие по реке Дон из центральных губерний России, перевозились от мелководного речного устья в Таганрог

В итоге товары выгружались, по выражению той эпохи, «сухопутно по воде». Использовались специальные телеги с высокими водонепроницаемыми бортами и лошади, приученные ходить в морской воде, не боясь высоких волн. Герметичные бочки грузчики транспортировали вручную, сотни метров толкая их к берегу по мелководью. Так что порт Таганрога был трудоёмким и неудобным, но первые годы не имел альтернатив.

Вторая могучая водная артерия региона, Днепр, шедший через степи Новороссии к Чёрному морю из самого центра России, был сложнее Дона. Помимо столь же неудобных отмелей в устье и трудностей навигации для парусных судов в Днепровском лимане, эта великая река как раз в Новороссии перекрывалась многочисленными «порогами» – выходами горных пород, сжимавшими русло и делавшими плавание крайне неудобным и опасным не только для крупных барж, но даже для небольших лодок.

В эпоху древнего пути «из варяг в греки» днепровские пороги обходили по суше, перенося лодки волоком. Для Киевской Руси это ещё могло обеспечить логистику, но для Российской империи с выросшими цифрами населения и торговли уже нет. Ещё при Екатерине II и «главном управителе Новороссии» князе Потёмкине власти озаботились проектами ликвидации днепровских порогов. Однако при той технике за четверть века сложных и трудоёмких работ к 1804 году удалось сделать проходимыми для речных барж лишь три порога из тринадцати крупнейших.

На землях Новороссии у берегов Днепра к началу XIX века постоянно работали свыше 800 лоцманов из бывших запорожских казаков, отвечавших за проход лодок через пороги. Если вниз по течению ещё удавалось с трудом обеспечить перемещение грузов, то регулярное плавание вверх по Днепру в ту эпоху было доступно лишь севернее Новороссии, только от Кременчуга.

Тогда же, при Екатерине II и Потёмкине, начались работы по улучшению судоходства на Днестре и Южном Буге. Эти речные «трассы», помимо прочего, связывали Чёрное море с рынком Польши, позволяя русским купцам экспортировать в Средиземноморье и хлеб с украинских земель Речи Посполитой. Впрочем, после разделов Польши те земли вскоре стали частью Российской империи. И хотя до 1812 года Днестр оставался пограничной рекой, отделяя нашу страну от Турции, уже к началу XIX века усилиями российских властей в среднем течении этой реки (ныне у северных границ непризнанной Приднестровской республики) были расчищены гранитные пороги и шло строительство бечевника – дороги для бурлаков.

Словом, и два с лишним века назад правители Российской империи не были чужды вопросам логистики и стратегической транспортной инфраструктуры.

«С платежом пошлины по черноморскому тарифу…»

Ещё при Екатерине II на черноморских берегах целенаправленно искали место под порт более удобный, чем Таганрог, и лучше связанный с издавна обжитыми территориями Малороссии и России. Осенью 1789 года русские войска и черноморские казаки (сохранившие верность наследники запорожцев) взяли штурмом небольшую турецкую крепость Хаджибей в удобном заливе, расположенном почти посредине меж устьев Днестра и Буга. Вскоре по мирному договору та местность, прежде именовавшаяся Ханской Украиной или Едисанской Ордой, отошла к России. Суворов построил здесь уже русскую крепость, а в 1794 году здесь указом Екатерины II был основан гражданский порт.

Желая распространить торговлю российскую на Чёрном море,– гласил указ царицы, –и уважая выгодное положения Гаджибея, признали мы нужным устроить тамо военную гавань купно с пристанью для купеческих судов… Повелеваем открыть свободный вход в Гаджибейскую гавань купеческим судам как наших подданных, так и чужестранных, дозволяя привозить и нагружать для вывоза товары, законами незапрещённые, с платежом пошлины по черноморскому тарифу…

Так возник порт с античным именем Одесса. Всех первых поселенцев данного порта царица освободила от налогов сроком на десять лет. В начале XIX века Александр I продлил эту льготу ещё на четверть века.

В силу многих причин именно Одесса оказалась для азово-черноморской торговли удобнее всех прочих. Уже на второй год её коммерческие обороты стали выше иных русских портов региона, кроме Таганрога. Пройдёт менее десятилетия, и в 1802 году Одесса по оборотам превзойдёт и Таганрог. В течение почти двух следующих столетий она будет ведущим портом Чёрного моря и одним из крупнейших в Российской империи и СССР. Лишь после распада единой страны, оказавшись в «самостийной» Украине, порт Одессы потеряет былое первенство, значительно уступив Новороссийску (отметим и тут «бренд» Новороссии, хотя и за пределами исторического региона, с тем же именем эпохи Екатерины II).

Но вернёмся к истории, когда все расцветы и закаты Одессы были впереди.

Неслучайно в указе царицы при основании Одесского коммерческого порта упомянут «черноморский тариф». Впервые этот особый таможенный тариф был разработан в 1775 году, когда Россия силой оружия добилась у турок свободы торгового мореплавания в Черноморском регионе. Любопытно, что создателем тарифа стал президент Коммерц-коллегии (аналог министра торговли наших дней) Сергей Миних – сын фельдмаршала Миниха, первого российского полководца, сумевшего с боем прорваться в Крым через Перекоп.

По черноморскому тарифу пошлина на товары была на 25 % ниже, чем на Балтике. Вскоре тариф дополнили новой льготой, направленной на развитие именно русского коммерческого мореходства: купцы, отправлявшие и привозившие товары в азово-черноморские порты, получали 50 % скидки на все таможенные пошлины, если команда их судов наполовину состояла из русских матросов.

Пшеница Taganrog

Плоды целенаправленных усилий государства по развитию черноморской торговли и портов Новороссии проявились почти сразу, торговые связи потянулись далеко на запад Средиземноморья. Уже в 1782 году русское зерно в портах Чёрного моря стали регулярно закупать французы, в 1787–1788 годах появляются первые торговые договоры России с Португалией и Неаполитанским королевством (дальним предшественником объединённой Италии).

По мере заселения и развития Новороссии быстро меняется и характер товаров, экспортируемых из азово-черноморских портов. Если в первые годы это были уральское железо, волжская икра, московские ткани и даже пресловутые чёрные кошки для «арнаутского» контрафакта (то есть продукция, созданная за пределами Новороссии), то уже к концу XVIII века по стоимости начинает преобладать продукция новороссийских степей, прежде всего хлеб. Ведь зерно из Причерноморья было известно ещё на заре человечества, когда скифы-пахари экспортировали его в Древнюю Грецию.

По окончании в 1791 году последней при Екатерине II Русско-турецкой войны, всего за три последующих года хлебная торговля азово-черноморских портов вырастает в четыре раза! Уже в 1793 году экспорт местного зерна заметно превышает экспорт идущего транзитом

Стремительный рост продолжится и в следующем столетии, когда порты Чёрного и Азовского морей станут ведущими экспортёрами хлеба, главного экспортного товара Российской империи. Неслучайно в Италии XIX века, когда окончательно сложится ныне знаменитая на весь мир итальянская кухня, одной из лучших для приготовления паст считалась пшеница из степей Приазовья, известная под маркойTaganrog.

Если в начале царствования Екатерины II наша черноморская торговля составляла менее 1 % от общероссийской, то к восшествию на престол Александра I – уже почти 7 %. Это пока немного, но вполне существенно. Новороссия, в степях которой ещё заметны табуны диких лошадей, перестала быть Диким полем и зажила самостоятельной экономической жизнью.

Первая стачка и последняя сабля

Кратко рассказав начало экономической истории Новороссии, нельзя не вспомнить и первые шаги её промышленности. Хотя бы потому, что неотъемлемой частью региона является Донбасс.

Там, в Донецком бассейне, и возникла первая «промышленность» Новороссии – бахмутские соляные варницы на притоках Северского Донца. Соль для России три века назад была дефицитным, дорогим и поистине стратегическим товаром: она не только улучшала вкус пищи, без неё была невозможна консервация в ту эпоху. Введённая Петром I госмонополия на соль в отдельные десятилетия XVIII века давала до 14 % всех доходов казны. Большую часть соли приходилось импортировать из-за рубежа, в том числе из ханского Крыма, так что соляные варницы под Бахмутом, на окраине будущей Новороссии, имели важное значение для экономики.

В итоге Новороссия стала и местом первой в истории России зафиксированной документами промышленной забастовки. Бахмутские «работные люди» бастовали в 1765 году. «Солевар Борис Андреев объявил, что „я в работу итить не слушаю“, причём поступя азартно, ухватя меня за груди…» – доносил начальству прапорщик Голубков, представитель администрации казённого солезавода в Бахмуте.

Первая мануфактурная промышленность в регионе начала массово появляться только при «управителе Новороссии» князе Потёмкине. Конечно, в основном это были мельчайшие кожевенные, винокуренные, салотопенные и прочие свечные «заводы». Однако возникали и крупные для той эпохи производства. Например, в 1794 году в Екатеринославе (будущем городе Днепропетровске) государством была основана крупная суконная мануфактура, на которой трудилось до 2000 крестьян, переселённых велением князя Потёмкина из Могилёвской губернии. Первая фабрика Новороссии производила из шерсти местных овец ткани для армейских мундиров, в том числе для петербургской лейб-гвардии.

При Потёмкине в бывших степях Дикого поля пытались даже наладить шелководство: выписанные из Италии специалисты пробовали создать тутовые плантации на берегах Днепра и в Крыму. Впрочем, с присоединением полуострова к России некоторые производства в Крыму не появились, а, наоборот, исчезли. Уже к началу царствования Александра I здесь прекратилось производство татарских сабель: ликвидация хищного ханства и прекращение набегов за живым товаром сделали это древнее ремесло неактуальным.

Зато актуальным стало производство оружия для новорождённого Черноморского флота. Неслучайно все авианесущие крейсера СССР и единственный авианосец современной России были построены на землях Новороссии. Впервые они сходили на воду в Днепровском лимане – там, где 230 лет назад, при Екатерине II и Потёмкине, началась история главной верфи Черноморского флота.

«В Донецком уезде при реке Лугани…»

В устье Днепра и Буга в 1788–1789 годах были созданы Николаевская верфь и Херсонский литейный завод. Выписанные из Петербурга и Тулы мастера руками ставших рабочими армейских рекрутов за два следующих года построили три первых фрегата и отлили первые 150 пушек.

Основатель Николаевской верфи курский купец Михаил Фалеев, ставший первым обер-штер-кригс-комиссаром (то есть начальником тыла и судостроения) Черноморского флота, наверняка безмерно удивился бы тем металлическим гигантам, которые будет строить его верфь спустя два столетия. Впрочем, ещё больше этого соратника Потёмкина удивило б то, что Россия добровольно сдала эти земли Новороссии наследникам Мазепы… Кстати, именно Фалеев ровно 240 лет назад первым начал расчищать пороги Днепра, чтобы сделать великую реку удобной транспортной артерией Малороссии и Новороссии.

Помимо Херсона и Николаева, возникших на берегах Днепровского лимана, первым промышленным центром Новороссии стал Луганск, точнее Луганский литейный завод, возникший на месте одного из военных поселений Славяносербии. В 1795 году императрица Екатерина II подписала указ «Об устроении литейного завода в Донецком уезде при реке Лугани и об учреждении ломки найденного в той стране каменного угля». Рабочие для Луганского завода прибыли из Карелии, с пушечных и металлургических мануфактур Петрозаводска, и с основанного Петром I металлургического завода в Липецке. Именно эти переселенцы положили начало пролетариату Донбасса.

Ровно 220 лет назад, в 1799 году, на Луганском заводе под руководством нанятых в Англии мастеров начались первые в России опытные плавки металла на каменном угле. «Горючий камень» в недрах будущего Донбасса был обнаружен ещё при Петре I, но только в 1796 году здесь заработала первая промышленная шахта, добывавшая уголь для Луганского завода.

По меркам той эпохи завод в Луганске был уже настоящим промышленным гигантом – более 2500 «приписных» работников, из них более тысячи трудились непосредственно на производстве. Завод внушительными объёмами лил пушки и ядра для Черноморского флота и всех крепостей на юго-западе Российской империи, от Ростова и Севастополя до Киева; за 1798–1803 годы им произведено 844 пушки и 387 тысяч снарядов. Кроме оружия выпускалась и гражданская продукция: наковальни, гвозди, топоры, косы… В год вторжения Наполеона завод «при реке Лугани» обеспечил почти 20 % ядер для русских пушек. Именно этот первый металлургический центр Новороссии станет предтечей всех будущих промышленных гигантов и угольных шахт Донбасса.

Глава 15. Костры из денег перед Зимним дворцом. Незавершённые финансовые реформы Павла I

Император Павел I, взойдя на трон в 1796 году в возрасте 42 лет, по меркам той эпохи являлся уже немолодым, даже пожилым человеком. Будучи нелюбимым наследником великой Екатерины II, «русский Гамлет» имел достаточно времени, чтобы до воцарения продумать необходимые реформы, в том числе в сфере экономики и финансов.

Царствование его матери помимо неоспоримых успехов оставило и массу нерешённых проблем. Например, к концу XVIII столетия общий государственный долг России составлял 216 миллионов рублей – огромная сумма, равная всем доходам госбюджета за три года! Екатерина II не только ввела в России первые бумажные деньги, но и слишком разогнала печатный станок, стремясь покрыть расходы победоносных войн. За годы её царствования было выпущено 157 миллионов бумажных рублей – «ассигнаций», тогда как серебряных

Павел I считал такое несоответствие бумажного и металлического рубля вызовом государству и помехой для экономики. Новый император заявил, что «согласен до тех пор сам есть не на серебре, а на олове, покуда не восстановит нашим деньгам надлежащий курс и не доведёт до того, чтобы рубли наши ходили рублями…»

Реформы Павел начал с характерного для него импульсивного жеста – приказал в центре столицы, на Дворцовой площади, торжественно сжечь «лишние» бумажные деньги на сумму 5 316 665 рублей. Однако император не ограничился только демонстрациями: с 1 января 1798 года в Петербурге, а затем и в Москве государство открыло регулярный обмен бумажной и металлической наличности, чтобы выровнять курс рубля. Курс «размена» публиковался в газетах и ежедневно писался на специальных досках объявлений, вывешенных на улицах двух столиц.

По указу Павла I при обмене бумажных купюр на монеты в одни руки отпускалось не более 10 рублей золотом и 40 рублей серебром, зато медные деньги меняли без ограничений. Через несколько месяцев такого «размена» курс бумажного рубля удалось повысить на 7,5 копейки. Однако пришлось дополнительно отчеканить 2,4 миллиона золотых и серебряных рублей, израсходовав запасы дефицитных драгметаллов и даже начав их закупки за границей.

Павел планировал ежегодно на 6 миллионов рублей уменьшать сумму бумажных купюр, находящихся в обращении. Но только обменом и сокращением числа купюр проблема курса «ассигнаций» не решалась. И царь задумал первую в отечественной истории радикальную реформу бумажного денежного обращения. Через тринадцать месяцев после восшествия на престол он утвердил трёхлетний план «о перемене настоящей формы ассигнаций» – к 1804 году планировалось подготовить и провести единовременный обмен всех существующих бумажных рублей на купюры нового образца.

Реформа должна была упрочить доверие к бумажному рублю. Разработанные по указу Павла I новые купюры обладали более сложным дизайном и лучшей защитой от подделок. Ведь к концу XVIII сто-летия преступники освоили выпуск фальшивых «ассигнаций» старых образцов, и ежегодные потери казны от фальшивок оценивались в 200 тысяч рублей. Недостаточным было и качество бумаги первых «ассигнаций», они быстро изнашивались. Например, только в 1800 году государству пришлось обменять и уничтожить полностью обветшавшие купюры на внушительную сумму в 10 миллионов рублей. Чтобы впредь избежать подобного, в новых купюрах Павла I удвоили количество шёлковых нитей, сделав бумагу более прочной и долговечной.

Комиссию, утверждавшую дизайн и технологии защиты новых купюр, возглавлял Гавриил Державин, ныне знаменитый лишь в качестве литератора, но при Павле I занимавший высокую должность государственного казначея. По расчётам Державина, только для печати необходимого количества новых рублей на сумму 200 миллионов требовалось три года работы, и причиной была именно повышенная сложность запланированных купюр.

Образцы будущих рублей и планы их печати Павел I утвердил в конце 1800 года. Через три месяца император был убит заговорщиками, и созданные им деньги так никогда и не вышли в обращение.

Глава 16. Рубль, обеспеченный штыком. Российские финансы накануне и во время Отечественной войны 1812 года

В начале XIX века России пришлось вести целую серию войн с размахом от Мурманского берега до Кавказа. Особенно резко кривая военных расходов пошла вверх после 1807 года – необходимо было не только компенсировать поражения антифранцузской коалиции под Фридландом и Прейсиш-Эйлау, но и наращивать армию, оставшись один на один со всей Западной Европой, объединённой победами Наполеона.

К тому же с 1804 года тянулся военный конфликт с Персией, в 1806 году к нему присоединилась очередная Русско-турецкая война. В следующем, 1807 году Россия оказалась в состоянии военного конфликта с Англией из-за присоединения к континентальной блокаде под давлением Наполеона, а в 1808 году началась наша последняя война со Швецией.

Четыре войны одновременно помимо нарастающей угрозы со стороны императора Франции! Размах боевых действий 1809 года поистине впечатляет: пока английские корабли жгли наши поселения на Кольском полуострове, русские полки громили персов под Ереваном и турок у Поти, пешком шли по льду Балтики к окраинам Стокгольма и форсировали Дунай…

Если в 1807 году Россия тратила на сухопутные войска 43 миллиона рублей, то в 1810 году – уже 92 миллиона. В год же накануне наполеоновского вторжения эти расходы составили почти 114 миллионов. Доходы казны не поспевали за ростом военных трат, и дефицит бюджета пришлось компенсировать «печатным станком». Если к 1803 году в обращении находилось около 300 миллионов «ассигнаций», то к 1810 году – уже 476 миллионов. В итоге курс бумажного рубля упал почти вдвое – с 78 до 40 серебряных копеек. За два года, предшествовавших вторжению Наполеона, царская казна вбросила на рынок ещё 105 миллионов бумажных «ассигнаций». Это просадило курс бумажного рубля до 25 копеек серебром, но позволило России увеличить армию почти до миллиона штыков.

При этом накануне 1812 года России оказались недоступны все внешние займы: капиталы на континенте Западной Европы уже плотно контролировались Наполеоном, но и враждебная французскому императору Англия тоже находилась в состоянии войны с нами. Попытка же Александра I занять деньги внутри страны провалилась из-за слабости российского финансового рынка: в 1810 году правительство анонсировало внутренний заём на 100 миллионов рублей, но смогло получить лишь 3,2 миллиона.

Осознав, что при открытом столкновении с Бонапартом казну будет наполнять прежде всего «печатный станок», Александр I весной 1812 года фактически переориентировал всю экономику страны на «бумагу». Царский манифест от 9 апреля того года перевёл все налоговые, таможенные и прочие обязательные платежи на бумажный рубль. Отныне все обязательные платежи рассчитывались в серебре, но вносились в казну только бумажными «ассигнациями» по рыночному курсу.

Сразу после вторжения Наполеона царь Александр I предпринял ещё ряд чрезвычайных мер финансового характера. Например, с 15 июля 1812 года была прекращена выдача любых банковских кредитов, а все городские бюджеты, ранее пользовавшиеся заметной самостоятельностью, подчинили министерству финансов.

Когда Наполеон занял Москву, в Петербурге на всю мощь включили печатный станок, и за осень 1812 года в оборот вбросили 64,5 миллиона новых «ассигнаций». В итоге к концу года за бумажный рубль давали не более 20 копеек серебром. К декабрю 1812 года в казне Российской империи хранилось золотой и серебряной монеты лишь на 3,1 миллиона рублей, тогда как на рынке обращалось более 645 миллионов «бумаги».

Казалось, что такой дисбаланс сломает всю финансовую систему государства, но этого не произошло. Помогла активная внешняя торговля, не прекращавшаяся даже в разгар войны. Пока Наполеон занимал Москву, коммерция через Архангельск, черноморские порты и даже на

Но ещё больше на устойчивость финансовой системы повлияли победы русского оружия. На пике денежного кризиса именно разгром Наполеона обеспечил русский рубль не хуже золота и серебра.

Глава 17. Британские союзники «торгуются до слёз». Как фунт стерлингов помогал России бить Наполеона

«На займы иностранные вряд ли можно рассчитывать по недостатку везде денег, даже в самой Англии», – писал царь Александр I графу Салтыкову в июле 1812 года о финансировании начавшейся войны.

К тому времени Британия уже по праву считалась богатейшей торгово-колониальной империей, однако долгие конфликты с революционной Францией и устроенная Наполеоном континентальная блокада чувствительно потрепали финансовое благополучие Лондона. Впрочем, летом 1812 года русский царь ждал от Англии не денег, а совсем иной помощи. «Поставка оружия по Северному и Чёрному морям будет более ценной, чем любая возможная поставка гиней», – произнёс он в разговоре с английскими дипломатами, имея в виду самую знаменитую золотую монету Британии.

Деньги на тот момент у русского императора ещё были, а вот ружей и пороха для большой войны с Наполеоном остро не хватало. Бумажные рубли вовсю печатали в Петербурге, «напечатать» ружья было сложнее: заводы не справлялись с потребностями войск и народного ополчения. К моменту Бородинского сражения в армии Кутузова не хватало огнестрельного оружия для 12 % бойцов. В формировавшейся на Украине армии Чичагова почти четверть рекрутов были вооружены только топорами и пиками. Если до войны тульские ружья стоили 11–15 рублей за штуку, то к осени 1812 года купеческие цены на них взлетели в шесть-семь раз. В этих условиях поставки британского оружия могли бы существенно усилить наши войска в противостоянии с 600-тысячной ордой Наполеона, собранной по всей континентальной Европе.

Однако летом 1812 года англичане не спешили помогать России, будучи уверенными, что она быстро проиграет французскому императору и потому нет смысла тратить деньги и оружие на столь ненадёжного союзника. За весь 1812 год из Англии в Россию поступило лишь 50 тысяч ружей и 600 тысяч рублей – их отправили морем в сентябре, когда британцы всё же осознали, что французы, даже очутившись в Москве, совсем не близки к победе. Но все ружья оказались старыми и к тому же не подходили под русский калибр, а присланных денег хватало, чтобы профинансировать ровно двое суток войны…

Заметная финансовая помощь из Англии начала поступать в банки Петербурга только с марта 1813 года. Наш посол в Лондоне сообщал царю, что из-за размера и формы этих «субсидий» британские министры «торгуются почти до слёз». Наступающая русская армия на землях Германии и Польши остро нуждалась в звонкой монете, наличном золоте и серебре, тогда как англичане старались ограничиться безналичными переводами.

За весь 1813 год Россия получила от Англии 1 007 500 фунтов стерлингов – эквивалент 16 миллионов рублей или стоимость примерно двух месяцев войны. Куда существеннее оказалась наконец-то начавшаяся помощь оружием, но самое новейшее – разрывную шрапнель – англичане поставить русскому союзнику отказались.

Только к 1814 году, накануне вторжения антинаполеоновской коалиции во Францию, царь Александр I сумел добиться от Лондона внушительного потока финансовой помощи – по 138 888 фунтов (23,6 миллиона рублей) ежемесячно, что в те дни позволяло покрывать 60 % всех расходов России на сражающуюся армию.

К тому моменту русские полки освободили от наполеоновской оккупации Голландию, банкирам которой наша страна ещё со времён Екатерины II задолжала огромную сумму, вместе с процентами превышавшую 200 миллионов рублей. Русский царь посчитал, что англичане и голландцы «извлекли из успехов российского оружия самую непосредственную выгоду» и теперь могут взять этот долг на себя.

Сначала Лондон отказался даже обсуждать такое предложение. Но в 1815 году Наполеон неожиданно бежал из ссылки и стал вновь угрожать войной. Лишь тогда напуганные англичане согласились за себя и голландцев «простить» половину русского долга амстердамским банкирам. С учётом этого вся финансовая и материальная помощь Англии сражающейся России может быть оценена в 250 миллионов рублей. Это примерно 20 % всех прямых расходов и потерь нашей страны в 1812–1814 годах. Одним словом, англичане оказали нам значительную помощь, но вся она поступила уже после самого тяжёлого периода войны.

Глава 18. Талоны царя Александра

Первые хлебные карточки в истории России ввели в 17-м году, но не в 1917-м, а в 1817-м

В нашем прошлом хватало голодных и кризисных периодов, некоторые из них ещё не история, а буквально вчерашние воспоминания: многие не забыли, как по итогам горбачёвской перестройки держали в руках талоны на сахар и прочие продукты. Благо тогда не дошло до талонов на хлеб: хлебные карточки для России – это почти синоним мировой или Гражданской войны с массовым голодом. Однако впервые подобные документы, аналоги талонов и карточек, появились в истории Отечества задолго до всех революций и потрясений прошлого века, и, что удивительно, появились не во время голода или какого-то конфликта, а в абсолютно мирное время с хорошим урожаем и великолепной рыночной конъюнктурой…

В эпоху молодого Пушкина и стареющего Карамзина прототипы будущих талонов и хлебных карточек официально называли «свидетельствами для покупки из магазинов муки». Впрочем, и под магазинами тогда понимали совсем не то, что мы сегодня.

Попробуем рассказать, что же это было и зачем император Александр I ввёл в 1817 году талоны для обывателей Петербурга.

«Дабы цены на жизненные предметы понизились…»

«Наконец обращаюсь к неимоверной цене на говядину…» – писал 12 ноября 1817 года русский царь губернатору Санкт-Петербурга.

Письмо было длинным и непривычно эмоциональным для обычно сухой официальной корреспонденции императора. Вчерашнему победителю Наполеона буквально на полпути с Венского на Аахенский конгресс, где он вершил судьбы Европы, наверняка было почти обидно писать о какой-то говядине. Блестящий самодержец, не зря прозванный современниками Благословенным, отставив изящные французские обороты, нудно подсчитывал, что в текущем году в Петербург попало вроде бы на 6965 меньше быков, чем в предыдущем, 1816 году.

«Но вы же объясняете, напротив, что, по донесениям из губерний, прогон скота был в обыкновенном количестве; следовательно, скрываться тут должно какое-то злоупотребление, которое надлежало вам обнаружить…» – сетовал царь, обращаясь к Сергею Вязмитинову, министру полиции и военному генерал-губернатору Петербурга.

Сегодня у нас этот герой войн с Наполеоном прочно забыт, ведь генерал от инфантерии Вязмитинов занимался не героическими атаками, а нудной и скучной логистикой, обеспечением и администрированием тыла воюющей армии. Впрочем, в биографии самого Сергея Кузьмича Вязмитинова

И вот на исходе осени 1817 года царь писал своему опытнейшему администратору: «Приложите всё попечение ваше, дабы цены на жизненные предметы понизились и чтобы продовольствие столицы вошло в лучшее положение, нежели оное ныне находится…»

Причины для беспокойства были весомые: к октябрю 1817 года цены на продукты в столице империи, по сравнению с обычными в это время года, вдруг взлетели в полтора раза. Резкий рост стал совершенно неожиданным не только для обывателей, но и для властей, городских и высших. Ни в 1817 году, ни в предыдущие несколько лет недородов и неурожаев в России замечено не было. Наоборот, урожай текущего года считался хорошим, и проблем со снабжением Петербурга никто не ожидал.

На первый взгляд полуторный рост цен за осень не покажется страшным – неприятно, но вроде бы совсем не фатально. Однако царь и его лучшие министры, опытные администраторы (другие не разбили бы Наполеона), хорошо представляли систему продовольственного снабжения Петербурга, которая в ту эпоху была полностью завязана на сеть волжско-балтийских каналов. Надвигающиеся холода блокировали каналы льдом, и на фоне полуторного роста цен это грозило столице очень тяжёлой зимой. Осеннее вздорожание свидетельствовало о явном дефиците продуктов в городе, а лёд на каналах означал, что до весны массового подвоза уже не будет. И перед царём вставал призрак если не голодных смертей, то уж точно голодных бунтов в главном городе страны.

Каналы против Наполеона

Санкт-Петербург в 1817 году был одним из крупнейших городов Европы, отставая по числу населения только от Лондона, Парижа и Стамбула. В столице России тогда обитало 370–400 тысяч человек, в «старой столице» Москве – не более 200 тысяч, тогда как остальные города под скипетром Александра I насчитывали по несколько десятков тысяч жителей, не более. Столичный град на Неве для той эпохи был огромным мегаполисом, к тому же расположенным в местности не самой благоприятной для земледелия, то есть живущим на привозном продовольствии, доставляемом из других губерний России.

До эпохи железных дорог оставались ещё десятилетия, и к началу XIX века большинство грузов в центре России перемещалось по системе каналов. Именно они соединяли мегаполис и крупнейший российский порт Петербург с регионами Поволжья и Урала. Первую нитку каналов, Вышневолоцкий водный путь, построили ещё при Петре I, а буквально накануне нашествия Наполеона, в 1811 году, ударными темпами закончили сооружение двух водных систем – сложные цепочки рек, каналов и шлюзов надёжно соединили Балтику с Волгой. С апреля по октябрь три системы каналов, каждый из которых обслуживали десятки тысяч бурлаков, позволяли доставлять в Петербург гигантские объёмы грузов со всей Европейской России.

При этом сухопутные трассы в деле грузовых перевозок в ту эпоху играли вспомогательную роль. Во-первых, в России тогда ещё не было дорог с твёрдым покрытием, весной и осенью из-за распутицы грунтовые дороги становились абсолютно непроходимы для грузов. Во-вторых, гужевой транспорт – телеги и сани – в деле перемещения больших грузов на большие расстояния был чрезвычайно дорог, серьёзно уступая речному транспорту. Одна малая барка (самое распространённое судно на каналах) и дюжина бурлаков перемещали 3000 пудов груза, а на грунтовой дороге для этого требовалось не менее сотни телег, столько же людей и минимум сотня лошадей.

Таким образом, 150 тысяч бурлаков и три системы каналов – Вышневолоцкая, Тихвинская и Мариинская, – соединявшие Петербург с Россией при Александре I, ежегодно с успехом заменяли свыше миллиона телег на сухопутных дорогах! Именно они превращали столицу России в крупнейший торговый порт, они же надёжно снабжали мегаполис на Неве привозным продовольствием.

Системы каналов работали даже в разгар войны 1812 года, чего, кстати, не учёл Наполеон при подготовке своего вторжения. Даже когда французы заняли Москву, основа русской логистики не пострадала: в тот военный год по каналам в Петербург с грузами из Поволжья пришло почти 6000 речных судов. Довоенный объём перевозок снизился всего на 3 %.

Словом, водные системы каналов в ту эпоху работали надёжно и эффективно. Но имели один неотъемлемый и стратегический недостаток – как минимум с ноября по апрель напрочь замирали, скованные льдом. И всё, что не довезли в город на Неве к началу ледостава, становилось практически недоступно до разгара следующей весны. Столичный мегаполис был столь велик и многолюден, что любой подвоз товаров и продовольствия на санях и телегах играл для его снабжения лишь вспомогательную роль.

«Год без лета…»

Удивительно для нас – а для царя Александра I это было пугающе удивительно, – что за летнюю навигацию 1817 года в Петербург доставили различного продовольствия, прежде всего зерна, значительно больше, чем в предыдущие годы. В разы больше!

Но почти всё это зерно не задержалось в столице империи: его выгодно, с огромными прибылями, продали на Запад – не зря Петербург был крупнейшим торговым портом страны. В ту эпоху экспорт хлеба в Европу из царской России, в сущности, делал только первые шаги, высшая власть его не регулировала и, как показал 1817 год, даже не отслеживала. Лишь таможня в порту Петербурга увлечённо считала внушительный рост денежных поступлений в казну от хлебных экспортёров…

При этом имперская власть отнюдь не была глупа или легкомысленна, царя Александра I вообще можно обвинять в чём угодно, кроме отсутствия ума. Просто с такой проблемой на Руси прежде никогда не сталкивались. «Невидимая рука рынка» на ровном месте создала в столице дефицит основного продукта питания – хлеба!

Коммерческий экспорт зерновых из России в Европу в заметных объёмах начался только при Екатерине II. И лишь c началом XIX века разные «хлеба», прежде всего пшеница, стали занимать верхние строчки в балансе русского экспорта. Особенно это стало заметно по завершении войн с Наполеоном. Резкому росту продаж хлеба на экспорт способствовало не только прекращение боёв и вооружённых блокад, но и целая череда неурожайных лет на западе Европейского континента.

Современные историки Европы не зря именуют 1816 год «годом без лета»: в августе на берегах Рейна были зафиксированы ночные заморозки, а в Швейцарии падал снег. По подсчётам Парижской обсерватории, за то лето в центре Франции было всего тринадцать дней хорошей погоды. Лето с аномально низкими температурами в тот

Причины такого природного катаклизма пытались объяснять массированным выбросом в атмосферу пепла от двух проснувшихся вулканов: в 1814 году на Филиппинах и в 1815 году в Индонезии действительно зафиксированы крупнейшие за последние столетия извержения. Впрочем, другие историки отмечают целый цикл похолодания на западе Европы в период 1812–1818 годов, а вулканическое воздействие на атмосферу лишь усугубило его.

Вне зависимости от причин, второе десятилетие XIX века, сразу по окончании Наполеоновских войн, в истории большинства западноевропейских стран стало последним периодом массового и серьёзного голода в мирное время. С 1813 по 1817 год голодные смерти зафиксированы повсеместно, от Норвегии до Швейцарии. Даже там, где голод не убивал, отмечен резкий рост цен на продовольствие и, соответственно, не менее взрывной спрос на зарубежный «хлеб».

При этом огромная континентальная Россия с её рискованным земледелием, находясь вдали от атлантических и тропических атмосферных пертурбаций, как раз в те годы не имела проблем с урожаем. Свойственные Руси регулярные недороды отмечены в 1813 и в 1820 годах, но в промежутке урожайность была хорошей или средней. Год 1816-й был даже чуть теплее, чем обычно, и это на фоне резкого похолодания в том году в США, чей сельскохозяйственный экспорт уже тогда серьёзно конкурировал с российским на европейских рынках.

Словом, к 1817 году Россия оказалась, в сущности, единственным стратегическим поставщиком продовольствия на Запад.

«Невидимая рука рынка»

В 1814 году, когда русские армии завершили борьбу с Наполеоном, из России в Европу продали чуть более миллиона пудов «хлебов» – этим общим термином в ту эпоху именовали пшеницу, рожь, ячмень и овёс. В следующем, 1815 году хлебный экспорт немного вырос – до 1,2 миллиона пудов. Однако в связи с ростом цен на продукты в Западной Европе прибыли российских хлеботорговцев выросли более чем на треть.

В 1816 году экспорт хлеба почти удвоился: вывезли более 2 миллионов пудов. Прибыль же в связи с продолжающимся ростом цен в Европе выросла в два с половиной раза. И вот тут прорвало: в следующем году в России все, кто мог, кинулись продавать хлеб на Запад. К тому же именно в 1817 году стала закупать хлеб богатая Великобритания. Ранее она импортировала не более 10 % зерна от своего потребления, но в 1817 году из-за затянувшихся неурожаев четверть зерна на британском рынке была привозной, и в основном из России.

Вообще-то излишков товарного хлеба в Российской империи было немного, большинство крестьян едва кормили сами себя, поставляя на рынок мизер. Однако великая страна с разнообразными регионами позволяла часть этих излишков собрать и продать, пользуясь ранее невиданным великолепием конъюнктуры. Известно, что в 1817 году даже при торговле поволжским хлебом через порт северного Архангельска, при всей высокой себестоимости такой операции, купцы в течение полугода получали 74 рубля чистой прибыли на каждую сотню вложенных. При более удобной и дешёвой торговле через порт Петербурга норма прибыли хлеботорговцев была ещё выше.

В итоге за навигацию 1817 года из России на Запад продали свыше 5 миллионов пудов хлеба – почти в пять раз больше, чем в 1814 или в 1815 годах. Никогда прежде в истории России не вывозили столько хлеба. Притом денежная выручка из-за роста европейских цен была ещё более внушительной, даже опережая рост объёмов. За тот год хлеботорговцы выручили в Европе почти 142 миллиона рублей – увеличение прибылей почти в девять раз, по сравнению с 1814 годом едва ли не на порядок!

Понятно, что при таких прибылях стремились «толкнуть» на Запад как можно больше. В предыдущие годы прибыль от вывоза хлеба за границу составляла порядка 10 % от всей стоимости русского экспорта, но в 1817 году она перевалила за половину. При этом изменилось и содержание хлебного экспорта: если ранее в нём доминировала пшеница, то в 1817 году большую долю составила рожь. По сравнению с предыдущим годом вывоз пшеницы вырос в полтора раза, а ржи – почти в пять раз! Ведь в сытые годы рынок Европы предпочитал пшеницу, но по итогам затянувшихся неурожаев глотал всё, что было, не брезгуя чёрным хлебом.

Однако именно рожь в ту эпоху была основой питания русских крестьян и мещан. И вот в эту основу впервые в истории вмешалась «невидимая рука рынка». Для России подобная ситуация с массовым экспортом товарной ржи была явлением необычным и непривычным.

До осени 1817 года высшие власти вообще никак не реагировали на ситуацию, складывающуюся на хлебном рынке, ведь внешне всё выглядело благополучно и даже прекрасно. Урожай был неплох, голод из-за недорода городам и сёлам не грозил, а резко выросшие экспортные прибыли лишь радовали царскую казну, обременённую большими долгами по итогам Наполеоновских войн.

Ситуация в столичном регионе до осени 1817 года тоже не беспокоила власти: городские и имперские чиновники прекрасно знали, что в мегаполис на Неве «хлеба» по трём системам каналов привезли даже больше, чем в иные годы. А вот что продали ещё больше и в угаре погони за прибылью продали даже то, что раньше не продавали и оставляли для внутреннего рынка, в Петербурге поняли не сразу…

«Хлеб всему голова»

Вероятно, первые подозрения стали появляться к исходу лета. Обычно цена на куль (стандартный мешок в 9 пудов) ржаной муки на рынке Петербурга в летние месяцы составляла 18–19 рублей. Но всё лето 1817 года цены на рожь держались на непривычно высоком уровне – сначала 24, а потом 27 рублей за куль муки.

Работала та самая «невидимая рука рынка»: системы каналов трудились на пределе возможностей, но огромную массу привезённого в город хлеба из-за аномально высоких цен на Западе тут же отправляли в порт – грузить на торговые корабли. Продавать за рубеж было куда выгоднее, чем на внутреннем рынке. Соответственно, в лавки и на базары Петербурга хлеба попадало меньше, внутренние цены росли вслед за экспортными. К октябрю 1817 года цена на куль ржаной муки в столице поднялась до невиданных 29 рублей, тогда как в предыдущие годы колебалась около 20. Для сравнения, в Саратове, в хлебном Поволжье, тот же куль ржаной муки в октябре 1817 года стоил 4 рубля.

Вздорожавший в Петербурге хлеб тянул за собой вверх и цены на все иные продукты, тоже главным образом привозные. Полуторный рост привычных цен может показаться неопасным, но, повторим, в ту эпоху ржаная мука – это основа питания, основа жизни большинства населения, простонародья. Это сегодня, по данным статистики, средний гражданин

При этом для большинства населения, для городских низов, речь идёт именно о ржаном хлебе. Ржаной хлеб был не просто привычной, традиционной едой русского человека. При производстве хлебного каравая именно ржаная мука даёт наибольший «припёк» – превышение массы готового хлеба по сравнению с массой исходно употреблённой муки. В таких условиях цена на куль ржаной «мучицы» была важнейшим показателем, а её полуторный рост, мизерный и незаметный в потреблении «верхов», кардинально сказывался на доходах и питании большинства петербуржцев той эпохи. Ведь 90 % населения имперской столицы в 1817 году – это отнюдь не юный дворянин Саша Пушкин и его приятели, вчерашние лицеисты.

Дворянство и купечество всегда составляло не более десятой части обитателей Петербурга, все остальные – это разночинцы, мещане, цеховые, дворовые люди и прочие из непривилегированных сословий. В городе на Неве жила огромная масса такого «чёрного люда», совершенно незаметного для золотого века русской поэзии, – свыше четверти миллиона ремесленников, прислуги, наёмных рабочих. Все эти незаметные кучера – не путать с коучами! – прачки и пресловутые кухарки, которым предстоит ещё целый век даже не думать «учиться управлять государством».

Впрочем, тогда ещё даже верхи империи только учились им управлять, по крайней мере, управлять государством в условиях неожиданно сложившегося и показавшего свою подспудную мощь мирового рынка. Его «невидимая рука» из-за необычайно выросших хлебных цен на Западе буквально высосала запасы зерна и муки из столичного Петербурга. Накануне зимы, когда лёд блокировал систему волжско-балтийских каналов, основу грузовой логистики той эпохи, перед главным городом Российской империи встал призрак голода. Впервые этот призрак маячил не из-за недорода или войны, а исключительно по итогам небывалой конъюнктуры вольного рынка.

«О продовольствии Санктпетербурга…»

Есть надежда, что теперь читателю понятно, отчего царя Александра I, не устрашившегося даже Наполеона, откровенно пугал полуторный рост цен на муку в Петербурге в преддверии зимней остановки волжско-балтийских каналов. И пугал отнюдь не в переносном смысле. Осенью 1817 года весь царский двор неожиданно и спешно покинул столицу Российской империи. Александр I, как искусный политик, вслух огласил правдоподобную причину, а его невестка, дочь короля Пруссии и юная жена будущего царя Николая I, так записала ту официальную причину в личном дневнике: «Двор должен поселиться на зиму в Москве с целью поднять дух древней столицы, истреблённой в 1812 году пожаром…» Император и весь царский двор будут отсутствовать в Петербурге аж до лета следующего, 1818 года.

К чести царя Александра I, он не бросил свою имперскую столицу на произвол судьбы. Наоборот, и сам монарх, и многоопытный губернатор Петербурга генерал Вязмитинов, и ещё целый ряд лучших администраторов, включая знаменитого Аракчеева, в ту осень напряжённо работали. Работали над проблемой, выражаясь языком их переписки, «продовольствия Санктпетербурга» – в ту эпоху имя города на Неве официально писалось только так! – и «мерами, избираемыми к отвращению недостатка хлеба в столице…»

Александру I и петербургским обывателям повезло, что имперская Россия была до предела милитаризованным государством. Иное государство и не победило бы Наполеона в 1812 году, а в 1817 году именно военные запасы стали спасением от дефицита хлеба и перспектив голода в столице. Ещё со времён Петра I в стране пытались создать систему «хлебных магазинов» – стратегических складов зерна на случай войны. При Екатерине II и Павле I эта сеть магазинов охватила всю страну: создавали запасы на случай не только войны, но и неурожая.

Впрочем, даже в лучших случаях провинциальные магазины могли прокормить не более 5 % населения в течение нескольких месяцев. Однако Петербург и его окрестности издавна были центром сосредоточения военных сил: многочисленные гвардейские и линейные полки, гарнизоны, флот и так далее. Для их снабжения в столице с XVIII века существовали крупнейшие в стране хлебные магазины – огромные для той эпохи каменные склады, занимавшие целые кварталы. Троицкий запасный магазин располагался у одноимённой площади, возле Петропавловской крепости; хранившаяся там мука предназначалась для сухопутной армии. Крюковский провиантский магазин хранил огромные запасы ржаной муки для флота и располагался по адресу, который сегодня обозначается как улица Большая Морская, 69.

В ноябре 1817 года распоряжением царя эти внушительные запасы предстояло «выпустить из запасных магазинов», и впервые это происходило не в разгар войны или голода.

«Не обращалась бы для перепродажи…»

Российские власти ещё с XVIII века имели опыт распределения «запасного» хлеба среди голодающего населения по итогам очередного неурожая. Но к исходу 1817 года задача предстояла несколько иная и оттого даже более сложная. Голода в Петербурге ещё не было, из-за дефицита и дороговизны маячил лишь его пугающий призрак. И хлеб предстояло передать населению так, чтобы масса муки из запасных магазинов не оказалась в руках спекулянтов и перекупщиков.

Губернатор Вязмитинов 20 ноября 1817 года так писал в приказе городской полиции: «Государя императора воля есть, чтобы, устраняя жителей столицы от необходимости платить за ржаную муку, первейшую жизненную потребность, непомерно большия цены, вместе с тем строжайше наблюсти, чтоб не была оная покупаема торгующими хлебными припасами и вместо пособия жителям, из высочайшего милосердия делаемого, не обращалась бы в руки торговцев для перепродажи…»

Нам неизвестно, кто конкретно в ноябре 1817 года стал автором первой в русской истории схемы распределения продуктов «по талонам», отечественные историки так и не озаботились изучить соответствующие архивы. Но очевидно, что всё делалось в спешке. Царское письмо губернатору Вязмитинову от 12 ноября 1817 года быстро переделали в указ, даже не исправляя стилистику, более характерную не для нормы закона, а для частной корреспонденции.

«Надобно взять ту осторожность со стороны запасных магазинов и строгое наблюдение со стороны полиции, чтобы выпускаемый из запасов хлеб употреблялся на прямое продовольствие жителей, а не поступал в руки купцов для перепродажи…» Эти слова из царского письма обернулись чередой распоряжений губернатора Вязмитинова и петербургского обер-полицмейстера Горголи. Выполнять все хлопотные мероприятия предстояло именно подчинённым Ивана Саввича Горголи.

Глава столичной полиции был удивительным человеком даже для своего необычайного времени. Когда-то в юности, будучи великосветским хулиганом, он сам слыл головной болью полицейских Петербурга. Позднее, в начале Наполеоновских войн, стал одним из немногих, кто повоевал и против Бонапарта, и под его началом. В 1808 году гусарский полковник

По итогам бурной жизни Горголи даже окажется литературным персонажем Дюма-отца. «Один из красивейших мужчин столицы и отважнейших генералов русской армии» – так назовёт его знаменитый французский литератор в романе «Учитель фехтования». Чуть ранее юный поэт Пушкин упомянет столичного обер-полицмейстера в своих язвительных стихах, рифмуя «Горголи» и «воли».

Но на исходе 1817 года лихой гусар Горголи оказался умелым администратором. Именно ему предстояло обеспечить жителей Петербурга первыми в русской истории хлебными карточками, то есть реализовать схему вполне привычную и понятную для поколений XX века, но совсем не очевидную в ту эпоху…

«Соблюдая вежливость и пристойность…»

В последнюю неделю 1817 года столица Российской империи была обклеена объявлениями о продаже казённой муки по сниженным ценам. При рыночных расценках, взлетевших до 30 рублей за куль запасные магазины продавали куль муки по 20 рублей. Но продавали не просто так, а лишь по предъявлении особого документа – «свидетельства для получения из запасных магазинов ржаной муки одного куля за установленную цену».

Этот документ, аналог всех будущих хлебных карточек и талонов, выдавался всем желающим по месту жительства чинами городской полиции: в столице империи уже тогда знали такие понятия, как «прописка» и «регистрация». Именные хлебные карточки, оформленные по единому образцу, выдавал и подписывал частный пристав (выражаясь современным языком – начальник районного отдела полиции). Распоряжение генерал-губернатора особо оговаривало сроки выдачи: «При выдаче свидетельств наблюдать, чтоб частные приставы, которые должны быть в совершенной известности о живущих в их частях, в случае надобности в удостоверении о лице, требующем свидетельства, употребляли на сие никак не более одних суток…»

Свидетельство выдавалось «каждому, имеющему отдельное хозяйство». Для тех же, кто не являлся собственником домов и квартир, порядок был иной: как гласило распоряжение губернатора, «мастеровым же и рабочим людям, большия артели составляющим, выдаваться будут свидетельства для одного куля на каждых десять человек».

Чтобы избежать очередей – а карточки в итоге охватывали почти четверть миллиона горожан, – все административные районы Петербурга были распределены не только по двум запасным магазинам, но и по дням недели. Например, жители Выборгской стороны всю зиму получали муку только в Троицких магазинах, и только по пятницам.

Ответственный за выдачу хлебных карточек частный пристав, начальник полиции соответствующего района, в день, когда его район получал муку, обязан был неотлучно находиться при соответствующем магазине, наблюдая за документами и порядком в очереди: как гласил приказ губернатора, «дабы обыватели с большею поспешностью удовлетворяемы были, соблюдая вежливость, тишину и пристойность…»

В результате проведённой работы с декабря 1817 года каждый постоянно проживающий в Петербурге совершеннолетний мужчина мог приобрести по сниженной цене, близкой к обычной в это время года, около 15 килограммов ржаной муки еженедельно, что позволяло каждый день выпекать примерно 3 килограмма чёрного хлеба для каждой семьи. С учётом детей и женщин количество льготной муки выглядит скромным, но позволяющим избежать голода и сильного недоедания.

Отпускную цену хлеба по карточкам установил сам царь Александр I – как он сообщал в письме губернатору Вязмитинову, «не свыше 20 рублей, дабы заставить монополистов понизить вольную цену, корыстолюбием их определяемую».

«Не подвергая жителей опасности…»

Вопреки замыслам царя, «вольные» цены той зимой существенно понизить так и не удалось. Льготная продажа хлеба по предъявлению свидетельств лишь остановила их резкий рост и дала незначительное падение: в декабре 1817 года по сравнению с предыдущим месяцем цена опустилась всего на пару рублей, до 28 рублей за куль ржаной муки. Лишь к февралю следующего, 1818 года куль стал стоить 26 рублей 50 копеек. Но в марте и апреле, когда транспортные каналы ещё не освободились ото льда, а весенняя распутица перекрыла и так незначительный сухопутный подвоз, рыночная цена за куль вновь поднялась почти до 28 рублей. Цены на хлеб в Петербурге опустятся до привычных лишь к середине лета 1818 года, когда три системы каналов насытят столичный рынок привозным зерном.

Введённые царём первые в русской истории талоны и карточки – «свидетельства для получения из запасных магазинов ржаной муки за установленную цену» – позволили столице Российской империи пережить ту зиму без потрясений. Но для высшей власти подобная гримаса хлебного рынка стала именно потрясением. Возникший на ровном месте, без недорода и войны дефицит товарного хлеба неприятно поразил лучших администраторов империи. Уже в январе 1818 года фельдмаршал Барклай-де-Толли прямо предложил запретить продажу хлеба за границу в текущем году. Один из главных творцов победы над Наполеоном опасался сложностей в «закупке потребного количества провианта для войск». Петербургский губернатор Вязмитинов активно поддержал идею «запрещения выпуска хлеба за границу».

Однако после бурных дискуссий весной 1818 года министры империи сочли необходимым «отпуск хлеба за границу оставить на прежнем основании без всякого ограничения». Официально это объяснялось тем, что резкие перемены и метания на хлебном рынке «сопряжены с неизбежным испугом и погружением народа в уныние». В реальности казна, истощённая и обременённая огромными долгами по итогам войн с Наполеоном, просто не могла отказаться от доходов хлебного экспорта на фоне высоких цен в Европе.

Впрочем, некоторые сугубо технические выводы по итогам «хлебных карточек» 1817 года со стороны правительства Александра I последовали немедленно. Так, по личному распоряжению царя уже в 1818 году в Петербурге, на набережной Обводного канала, знаменитый архитектор Василий Стасов, основоположник русского ампира, начал строительство третьего в столице провиантского магазина. Специальные магазины для Петербурга в том же году создадут в Рыбинске – там, где от Волги тянулась к столице Мариинская система каналов. Это будут особые склады для хранения запасов хлеба зимой, чтобы с началом весенней навигации их можно было быстро перевезти в Петербург.

В том же 1818 году царь установил предельные нормы вывоза ржаной муки из Петербурга в Финляндию с откровенной формулировкой: «Невозможно допустить закуп оной в большем количестве, не подвергая опасности жителей столицы».

История без рефлексии

В конце царствования Александра I массированный хлебный экспорт из России упадёт сам, без всякого запрета властей, под воздействием чисто рыночных причин. Уже в 1818 году вывоз ржи – основы питания русского населения – сократится почти в три раза, а к началу 20-х годов XIX века, в связи с резким падением европейских цен, хлебный экспорт надолго потеряет свою ажиотажную привлекательность.

В итоге первый исторический

Поразительно, что при этом сразу из нескольких воспоминаний мы можем детально узнать о маскарадных костюмах на балу, устроенном царским двором по случаю спешного отъезда из Петербурга в ту осень 1817 года. «Все были замаскированы с головы до ног: Maman – волшебницею, императрица Елизавета Алексеевна – летучею мышью, я – индийским принцем с чалмой из шали…» – это первое, что отыщется в мемуарных источниках о той осени. Зато о событиях, затронувших буквально сотни тысяч рядовых обывателей столицы, никаких воспоминаний нет совершенно.

Пока питерские мастеровые и приказчики толкались в очередях у хлебных магазинов, зажав в руках выданные полицейскими приставами клочки бумаги (которые их потомки назовут карточками или талонами), высший свет жил своей привычной жизнью. Для верхов полуторное повышение цен на продукты и хлопоты у запасных магазинов остались совершенно незамеченными.

Как раз к осени 1817 года в Петербург после многолетнего лицейского обучения вернулся юный Александр Пушкин – ещё не великий поэт, но типичный представитель российского дворянства. Будучи всего лишь коллежским секретарём, 19-летний Пушкин искренне считал себя нищим. По воспоминаниям приятелей, в ту осень он мучительно думал, как бы купить «бывшие тогда в моде бальные башмаки с пряжками» и изредка развлекался бросками золотых монет в воды Фонтанки, «любуясь их блеском в лучах солнца». Естественно, что на подорожание ржаной муки будущее солнце русской поэзии внимания не обратило…

В начале XIX века среди жителей России насчитывалось не более 5 % грамотных – вне дворянского и купеческого сословия умение записывать события и мысли в ту эпоху приближалось к нулю. Поэтому у нас нет и воспоминаний низов о хлебных талонах царя Александра I. Даже о кровавых Наполеоновских войнах, потрясших сотни тысяч, мемуарные записи солдат и крестьян можно пересчитать по пальцам одной руки. Но в Петербурге зимой 1817–1818 годов ничего потрясающего не случилось: голод предотвратили, бунтов и трупов на улицах не было, соответственно, не случилось и мемуаров низов на тему хлебных очередей.

Нет ни следа тех событий и в столичных газетах. Во-первых, в ту эпоху петербургских газет не наберётся и полудюжины, а во-вторых, типичное содержание публикаций этих небольших листков о внутренней политике выглядело вот так: «Уволенный от военной службы майор князь Василий Голицын принят по-прежнему ко двору его императорского величества камер-юнкером 5 класса…»

Правды ради, на страницах первых СМИ в ту осень всё же были жаркие общественные дискуссии. Например, газета «Северная почта» как раз в ноябре-декабре 1817 года поместила целую серию полемических заметок, в которых российское дворянство, с привлечением воспоминаний о военных походах на Балканы и Средиземноморье, ожесточённо спорило, может ли змея победить в драке кошку.

Но глупо предъявлять моральные претензии дворянам той эпохи за подобное отсутствие рефлексии – они были детьми своего времени. Царь же Александр I и его администраторы в той эпопее смотрятся вообще достойно – сумели разрулить неожиданно возникшую проблему вольного рынка. Если и предъявлять кому-либо претензии во всей этой истории, то, извините за невольный каламбур, только отечественным историкам. За два прошедших столетия наша историческая наука так и не озаботилась изучением «талонов царя Александра» – академических публикаций на эту тему нет.

Глава 19. Налоги на коммерцию в эпоху Пушкина

Занятие торговлей и промышленностью в Российской империи считалось не просто коммерцией – предприниматели были отдельным сословием с закреплёнными законом привилегиями. Например, купцы 1-й и 2-й гильдий освобождались не только от рекрутской повинности (призыва в армию), но и от распространённых в ту эпоху телесных наказаний.

В ответ купечество платило государству налоги. Главным объектом налогообложения были не имущество, прибыль и прочие коммерческие доходы, как в наше время, а сам купеческий статус. Этот статус зависел от «объявленного по совести» капитала.

Со времён Екатерины II каждый лично свободный подданный Российской империи мог стать купцом 1-й гильдии, если «объявлял» наличие капитала в 10 тысяч рублей и соглашался ежегодно уплачивать налог в размере 1 % от данной суммы. Для 2-й и 3-й гильдий объявленные капиталы устанавливались меньше – 1000 и 500 рублей соответственно. Суммы эти были немалые: за ежегодный налог с купца 1-й гильдии тогда можно было купить трёх-четырёх крепостных.

От гильдейского статуса напрямую зависел объём коммерческих прав. Купцы 1-й гильдии получали право «производить всякие внутри и вне империи торги, товары отпускать за море, оные продавать и покупать оптом и подробно (то есть в розницу – прим. авт.)». Одним словом, первогильдейский купец имел право заниматься любыми видами коммерческой деятельности как внутри, так и вне Российской империи. Купцы 2-й гильдии имели те же права, за исключением внешней торговли. Купцам же 3-й гильдии разрешалось «производить мелочный торг по городу и по уезду», а также «производить рукоделия», содержать трактиры, бани и постоялые дворы, то есть заниматься некрупным предпринимательством и производством в границах определённого уезда.

Относительно либеральное законодательство Екатерины II всего за поколение увеличило число купцов всех гильдий почти в три раза. Но постепенно налогообложение коммерции росло. В 1807 году император Александр I поднял объявленные капиталы купеческих гильдий (и, соответственно, налоги с них). Отныне для статуса купца 1-й гильдии требовалось платить 1 % с 50 тысяч рублей, для 2-й и 3-й гильдий – с 20 и 8 тысяч соответственно.

Росла и ставка налога. Сначала к 1 % добавилось 0,25 % сбора в муниципальный бюджет по месту жительства соответствующего купца. Особенно резко налоги повысили весной 1812 года, когда государство готовилось к войне с Наполеоном. Отныне купцы платили по 4,75 % с объявленного капитала. И если в 1812 году гильдейский сбор, то есть налог с купцов, составил 4,7 миллиона рублей, то уже в следующем году с купцов собрали 15,2 миллиона рублей.

Только гильдейским сбором обязательные расчёты купечества с государством не ограничивались. Поскольку купцы занимались перемещением товаров, то государство обложило их налогом на транспортные пути, дороги и каналы. Такой налог рассчитывался по ставке «10 копеек с податного рубля», то есть к расчётной сумме прямого налога, зависевшего от гильдии, автоматически добавлялось 10 %.

Помимо этого, купцы всех гильдий платили государству сбор «за купеческие книги», как в ту

Таким образом, два столетия назад в России право на занятие любой коммерцией без ограничений стоило не менее 3462 рублей ежегодно. Тогда за столь внушительную сумму можно было купить, например, три десятка хороших коней или столько же крепостных мужчин самого трудоспособного возраста.

С 1824 года добавились налоги на торговые точки. Купцы всех гильдий имели право содержать по три лавки без дополнительной платы, а на каждую лишнюю обязывались ежегодно выкупать у государства «билеты», то есть разрешения на торговлю, стоимостью от 50 до 100 рублей – в зависимости от региона и продаваемых товаров. Зато указом царя Николая I от 21 ноября 1827 года от налогов были освобождены все «русские подданные и иностранцы, занимающиеся изготовлением разных машин и аппаратов для фабрик».

Глава 20. Как дефицит железа повлиял на историю Киевско-Новгородской и Московской Руси

Несмотря на то что железный век для человечества начался за тысячу лет до нашей эры, Русь, а затем Россия вплоть до XVIII столетия испытывала острый дефицит металла.

Современный человек живёт в мире металла, разнообразный металл окружает его повсеместно – и на работе, и в быту. Сложно представить, что когда-то всё было совсем не так: любой металл был в дефиците, для его производства требовались сложнейшие и трудоёмкие технологии.

Болотное железо на берёзовом угле

Современное железо производится из руды, добытой, как правило, на глубинах от 200 до 600 метров – таковы, например, уровни залегания руды Курской магнитной аномалии, самого крупного в мире действующего железнорудного бассейна. Топливом для современной металлургии является каменный уголь, средняя глубина шахт крупнейшего в России Кузнецкого угольного бассейна – порядка 200 метров.

Первая шахта глубиной 200 метров появилась в России только к началу XIX века, на Змеиногорском руднике Алтая, да и то для добычи серебра и золота, то есть там, где объём поднимаемой с глубин руды относительно невелик. Одним словом, богатые запасы качественных железных руд на Восточно-Европейской равнине для её обитателей всё Средневековье оставались недоступными.

В Киевской, а затем и в Московской Руси до самого конца XVII века сырьём для производства железа служили находящиеся практически на поверхности озёрные и болотные руды. В науке это называется «бурый железняк» или «лимонит».

В отличие от глубоких руд, чьи месторождения обычно огромны и насчитывают миллионы тонн, очень небольшие месторождения болотных руд разбросаны по всей территории страны, представляя собой, по сути, рудные россыпи незначительных объёмов. Добывать такую руду можно буквально лопатой, лишь снимая тонкий слой болотной растительности. Поэтому такую руду иногда ещё называют дерновой или луговой.

Однако помимо лёгкости добычи у бедных железом болотных руд есть ещё одно преимущество – металл из них выплавляется уже при 400 градусах по Цельсию, а при 700–800 градусах можно получить приемлемого качества железо. То есть наладить такое производство можно кустарным способом, в простых печах. К тому же болотные руды распространены именно в лесных районах, а до начала XIX столетия для изготовления железа применялся не каменный, а древесный уголь. Всё кузнечное производство в прошлом также работало исключительно на таком угле.

Но и древесный уголь требовал определённых «технических параметров»: пригодным для выплавки железа является уголь из достаточно редких и медленно растущих твердолиственных пород (дуб, граб, бук), а уголь из хвойных пород (сосны, ели) или мягколиственных (осины, ольхи) будет непригодным для качественной плавки. К счастью, удобный для примитивного металлургического производства древесный уголь получается и из распространённой повсеместно на территории России берёзы. Поэтому до конца XVII века почти всё железо в нашей стране получали из болотной руды и используя берёзовый уголь.

Такое производство оставалось, по сути, сельским. Всё лето болотную руду копали в небольших раскопах у лесных болот, а осенью «сушили», обжигая на кострах. Одновременно заготавливали древесину: для получения угля её пережигали в покрытых дёрном ямах, процесс этот был трудоёмким и длительным – до одного месяца. Уже зимой по снегу подготовленную руду и древесный уголь перевозили на санях к местам выплавки.

В примитивных домницах получали кричное железо. Обычно это были одноразовые горны – укреплённые глиной ямы или каменные очаги, куда закладывалось небольшое количество руды (до нескольких десятков килограммов) вперемешку с древесным углём. Получившуюся раскалённую крицу – рыхлую железную массу, наполненную шлаком, – проковывали молотами для уплотнения и удаления примесей. Полученное таким способом железо уже годилось для выделки простых металлических изделий.

Подобные очень небольшие кустарные производства были распространены по всей Руси. Например, при раскопках Старой Рязани в слоях начала XIII века во многих раскопанных жилищах горожан обнаружили следы домашней варки железа – его варили фактически в горшках, в обыкновенных печах.

Однако накануне монгольского нашествия на Руси существовали уже и достаточно крупные для той эпохи железные производства. Самая крупная из обнаруженных археологами домниц располагалась в Райковецком городище (ныне территория Житомирской области Украины), далеко от жилых домов, и достигала в диаметре двух метров. Более крупные плавильные печи в России начнут делать только в XVII столетии.

На излёте истории Киевской Руси уже появлялись целые районы, специализировавшиеся на производстве железа. На юге нынешней Курской области располагался разрушенный половцами город Римов, при раскопках которого уже в ХХ веке была обнаружена обширная площадь с остатками множества домниц, отвалами шлака и крицами.

В XIII веке на севере Руси (территория нынешней Вологодской области), на землях, подконтрольных Новгородской республике, возник город Устюг-Железный (другой вариант названия – Устюжна Железнопольская). Имя города происходит от Железного поля – названия местности, богатой болотными рудами. Несколько веков это был один из центров производства железа на севере Восточной Европы.

Вообще на протяжении XIII–XIV веков именно Новгородские земли были основными центрами железорудных промыслов на Руси. Из районов Устюжны, Яма, Копорья, Орешка добытое крестьянами болотное железо поступало к новгородским мастерам, а также развозилось купцами по всей Руси. Тем не менее Новгородская республика всю свою историю вынуждена была покупать у купцов Ганзы дополнительное железо из Германии и Швеции. Покупали немецкую железную проволоку, иголки и просто железо «в четях» (новгородская средневековая мера объёма).

Периодически, во время политических обострений с Новгородом, Ливонский орден и торговый союз Ганзы просто прекращали продажу металлов новгородцам. Например, известно принятое ганзейцами 12 февраля 1422 года решение «прекратить продажу меди, олова и других металлов, из

Железный дефицит

Если на Руси до освоения месторождений далёкого Урала основным источником железа были скудные болотные руды, то в Западной Европе источниками металла служили богатые залежи в горах на юго-востоке и в центре германских земель – в Богемии, Саксонии, Гессене, Гарце. Массовую для той эпохи добычу металлических руд шахтным способом здесь начали уже в XIII веке.

К началу XVI столетия численность занятых в горном производстве на территории нынешней Германии достигала 100 тысяч человек – примерно на порядок больше, чем занималось тогда железорудными промыслами на территории России. Если к тому веку Германия была буквально покрыта шахтами, где добывались все известные тогда человечеству металлы – от железа до серебра, золота, олова и меди, – то возникшему централизованному Московскому государству первые три века своего существования приходилось довольствоваться бедными болотными рудами, на базе которых невозможно было начать масштабное промышленное производство.

К тому же болотные руды давали только железо невысокого качества, а добыча цветных металлов на территории России до XVIII века фактически отсутствовала. Небольшие источники меди были обнаружены в самом конце XV века в Олонецком крае и в районе Печоры, но насытить внутренний рынок они не могли.

Об источниках серебра на Урале новгородцы знали ещё во времена Киевской Руси. Первая специальная экспедиция «рудознатцев» на поиски серебряных руд на восточных предгорьях Урала была отправлена Иваном III в 1491 году. Серебро тогда не нашли, но обнаружили медь на реке Цильме (территория современной Республики Коми). Однако если в Германии богатые железные, серебряные и медные руды располагались фактически впритык к крупным городам, то ту же русскую медь на Цильме от Москвы отделяло почти полторы тысячи километров – для транспортных технологий того времени это полгода пути, а с грузом и ещё больше.

Именно это отсутствие металлургической базы и предопределило экономическое и технологическое отставание Руси от Европы. До XVIII столетия значительную часть железа и большую часть цветных металлов нашей стране приходилось покупать на Западе. Неслучайно Воскресенская летопись в записи 1479 года, впервые упоминая кровельное железо, называет его «немецким». Импорт железа и цветных металлов из Европы через Новгород после присоединения города к Москве даже вырос: новому централизованному государству требовалось больше металлов, а собственных богатых источников ещё не было.

Дефицит и, соответственно, стоимость металла были таковы, что на протяжении XV–XVII веков значительная часть «поместного войска» (дворянского конного ополчения, ударной силы русской армии) носила вместо дорогих стальных доспехов матерчатые «тегиляи» – простёганные пенькой и набитые конским волосом кафтаны, в то время как на западе Европы, с её богатыми горными рудниками, с XV века стальные доспехи уже вытеснили неметаллические варианты защитного вооружения.

В XVI столетии крупнейшим центром металлообработки и оружейного дела Московской Руси оставалась Устюжна Железнопольская, крупный город по меркам того времени, с населением около шести тысяч человек. Тогда в Устюжне проживало 77 владельцев крупных кузниц, в то время как в Туле, ещё одном центре металлического и оружейного производства, их было в два раза меньше.

Помимо Устюжны и Тулы русское железо в XVI веке производилось в Тихвине, на востоке современной Ленинградской области, и на территории Карелии – в Олонце и Заонежье. Здесь железо из болотных руд местные крестьяне выплавляли в примитивных ямах-руднях, из полученной крицы знаменитые на всю Россию тихвинские кузнецы ковали «прутьё» – железные полосы, которыми торговали по всей стране.

Однако своего железа хронически не хватало. К концу XVI столетия его покупали в основном в Швеции, через представительства шведских купцов в Новгороде. Через Новгород попадала в Россию и основная масса свинца, олова и меди, без которых тогда не могли функционировать ни ремесло, ни оружейное производство.

Все металлы, прежде всего железо и медь, были тогда стратегическими товарами, необходимыми для военного дела. Западные соперники России, Польша и Швеция, пользуясь зависимостью России от поставок металлов из Европы, периодически в целях политического давления и военного ослабления Москвы перекрывали их импорт в нашу страну. Поэтому начатая Иваном Грозным Ливонская война была именно борьбой за свободный выход к торговым путям Балтийского моря, чтобы Русь могла экспортировать на Запад свои меха и беспрепятственно покупать металлы, которых ей так недоставало.

Когда в 1553 году в устье Северной Двины впервые появился торговый корабль из Британии, правительство Ивана Грозного прежде всего заинтересовала возможность английских купцов поставлять оружие, железо и другие металлы в обход прежних торговых путей на Балтике, контролируемых Швецией и Польшей. Уже в 70-е годы XVI века английские купцы Московской компании стали активно продавать в Россию свинец, олово, медь и различное оружие. Например, только в 1576 году для царя Ивана Грозного в Англии закупили меди на 1082 рубля.

В мае 1584 года сын Грозного царь Фёдор Иоаннович специально направил английской королеве Елизавете письмо с просьбой о поставках металлов, меди, олова и свинца, «что к ратному делу пригождаеца». Уже в 1604 году английские и голландские корабли доставили в Архангельск различные металлы на сумму 16 088 рублей. Весь XVII век металлы составляли значительную часть закупленных через Архангельск европейских товаров.

Цены на импортные железо и золото

При первом царе из династии Романовых наша страна активно покупала у европейских купцов цветные металлы и качественную ружейную сталь, а также готовые пушки и ружейные стволы. В 1633–1634 годах, когда Россия вела тяжёлую и неудачную войну с Польшей, из-за нехватки собственных металлов значительное количество металла и оружия пришлось покупать в Голландии. Так, в 1633 году у голландского купца Элиаса Трипа купили 12 бронзовых пушек, 3 тысячи сабельных полос (заготовок для сабель) и 15 тысяч пудов железа.

После того как из-за капитуляции под Смоленском в 1634 году русская армия потеряла почти всю осадную артиллерию, для компенсации этих потерь в Голландии и немецком Любеке всё следующее десятилетие закупали большое количество пушек новейшего образца. Неслучайно, когда в 1667 году в Соловецком монастыре восстали монахи-раскольники и монастырь осадили царские стрельцы, лидер восставших, архимандрит Никанор, по свидетельствам очевидцев, «по башням ходил беспрестанно, и пушки кадил и водою кропил, и им говорил: матушки де мои голаночки, надёжа де у нас на вас, вы нас обороните…» Пушки Соловецкого монастыря были именно новейшими орудиями, купленными в Голландии и прозванными тогда на Руси «голаночками».

Цены на европейский металл были весьма высокими. Если в начале XVII века один пуд (16 килограммов) русского железа стоил у производителя около 60 копеек, то стоимость пуда импортного, шведского железа достигала 1 рубля 30 копеек. Пуд импортной железной проволоки стоил ещё дороже – от рубля

Ещё более высокими были цены на оружие из высококачественной стали. В начале XVII века сабля из шведского железа стоила в России 5–7 рублей, а особо качественные булатные сабли из Персии продавались ещё дороже – по 40 и даже по 50 рублей за единицу. На протяжении XVI–XVII веков почти непрерывно воюющая Россия достаточно массово закупала на Востоке и Западе так называемые сабельные полосы – заготовки для сабель. Такая «полоса булатна» стоила около 3 рублей, и любопытно, что завозились они в Московскую Русь с двух противоположных концов света – голландскими и персидскими купцами.

Медь закупали у английских, голландских, датских и шведских купцов. Она была заметно дороже железа и стоила от 1,5 до 3 рублей за пуд, а кровельная медь, из которой делали купола православных храмов, и того дороже – до 6 рублей за пуд.

Дороже всего из металлов стоило золото, которое тогда на Руси было исключительно привозным. Пуд импортного золота к началу XVII века стоил около 3300 рублей. Серебро, также на Руси того времени в основном импортное, стоило дешевле – примерно 450 рублей за пуд.

На протяжении всего XVII века через порт Архангельска из Германии ввозили медь, медную проволоку, котлы и тазы из меди, олово в слитках и оловянных кружках, свинец в слитках. Олово, свинец, железная проволока также поставлялись голландскими купцами.

Главным источником качественного железа для России в то время была Швеция. Эта страна и ныне занимает первое место в Западной Европе по запасам железных руд. Хотя шахтную добычу руды здесь освоили позже, чем в Германии, но уже в XVI веке начался массовый экспорт шведских металлов, и два следующих столетия Швеция прочно занимала позицию главного поставщика железа и меди на европейском рынке.

Только в 1629 году царская казна купила 25 тысяч пудов высококачественного железа из Швеции, то есть свыше трети всего железа, появившегося в России в том году. На протяжении XVII века свыше 90 % стоимости всех закупок русских купцов в Швеции составляли медь и железо, в отдельные годы этот процент был ещё выше: например, в 1697 году, буквально накануне начала Северной войны, 97 % всех русских денег, потраченных в Стокгольме, ушло на покупку железа и меди. Фактически Россия покупала у Швеции исключительно металл – прежде всего высококачественное (как оно именовалось в русских документах тех лет – «прутовое», или «досчатое») железо.

Именно мощная металлургическая база к XVII столетию превратила Швецию в ведущую сверхдержаву Балтийского региона, сделав эту страну могущественным и сложным противником России во время будущей Северной войны.

Начало промышленной металлургии в России

Чтобы побороть постоянную нехватку металлов, и в XVI и в XVII веках царское правительство неоднократно официально запрещало вывозить и продавать за пределы России железо, медь, олово и свинец под страхом смертной казни. Однако ни суровые запретительные меры, ни кустарное болотное железо, ни чрезвычайно дорогой импорт из Европы не спасали Россию от хронической нехватки металлов. Поэтому сразу после того как страна оправилась от последствий Смутного времени, царское правительство попыталось наладить собственную металлургическую промышленность.

В 1632 году царём Михаилом Фёдоровичем голландскому купцу Виниусу была дана жалованная грамота на устройство железоделательного завода возле Тулы. В этом районе металлургическое производство в виде мелкого кустарного промысла существовало издавна, благодаря наличию доступной и качественной руды («добрых руд», как писали русские документы того времени). Это было уже не болотное железо, а расположенные вблизи поверхности земли залежи качественной железной руды возле села Дидилово.

Разрабатываемые кустарно с середины XVI века Дидиловские рудники стали сырьевой базой для будущего завода голландца Виниуса. В качестве рабочей силы к заводу по распоряжению царя приписали целую волость – 347 крестьянских душ. Их обязали обслуживать завод добычей руды, заготовлением и подвозом древесного угля. Непосредственной работой на заводе занимались как приписанные, то есть фактически крепостные крестьяне, так и вольнонаёмные работники («охочие люди» – так их именовали в документах тех лет).

Предприятие дало первый металл в 1637 году. Построенный голландцем завод был уже не кустарным производством, а настоящей мануфактурой с использованием машин, работавших на водной (как тогда писалось в русских документах – «мельнишной») энергии. Через несколько лет голландец Виниус официально перешёл в русское подданство, принял православие и был зачислен в московское дворянство.

К металлургическому бизнесу Виниуса вскоре присоединились голландский торговец Филимон Акема и датчанин из Гамбурга Питер Марселис. Это купеческое товарищество, базируясь на европейском опыте, построило для русского царя ещё три железоделательные мануфактуры в районе Тулы. Для того времени это был целый промышленный комплекс, который получил название Городищенские заводы.

Вслед за Городищенскими заводами Марселис и Акема построили ещё четыре железные мануфактуры на реке Скниге (приток Оки на территории нынешних Московской и Тульской областей), названные Каширскими заводами. На них, помимо русских мастеров, работали приглашённые специалисты из Германии, Швеции и Франции. Затраты на создание этих предприятий оценивались современниками в огромную по тем временам сумму – 25 тысяч рублей.

К середине XVII столетия эти восемь мануфактур, составлявших Городищенские и Каширские заводы, стали главным центром металлургии в России. Обрадованное этими успехами царское правительство попыталось построить аналогичный завод на водной энергии для производства меди в Карелии. В 1670 году в Заонежье «для сыску медныя руды» был направлен новгородец Семён Гаврилов с мастерами-плавильщиками. Ими в том же году был построен первый казённый медеплавильный завод в Фоймогубском погосте.

Однако скудные запасы карельской меди не позволили развернуться новому предприятию. Из-за большой трудоёмкости работ и связанных с этим значительных затрат казённых средств завод в конце 1674 года был признан нерентабельным и закрыт. Попытка обойтись без дорогой импортной меди провалилась: до начала промышленного производства этого металла на Урале оставалось ещё несколько десятилетий.

С железными рудами в Карелии было чуть лучше, чем с медными, поэтому с 1681 по 1690 год здесь построили пять металлургических мануфактур на водной энергии, получивших общее название Олонецкие заводы. С 1700 года эти заводы стали специализироваться на заказах для строившегося Петром I на Балтике военного флота.

Почти одновременно на юге России, под нынешним Липецком, в 1693 году строится первый чугуноплавильный завод с использованием водной энергии. Здесь, так же как и под Тулой, на поверхность выходила качественная железная руда. Металл Липецкого завода поставлялся на воронежские верфи, где Пётр I строил флот для Азовских походов.

В 1703–1705 годах

Однако ни болотные руды, ни очень редкие на Восточноевропейской равнине поверхностные залежи железной руды не могли обеспечить достаточное производство металла. Накануне Северной войны со Швецией, являвшейся крупнейшим производителем железа в Европе того времени, России требовалась своя металлургическая база, способная преодолеть хронический дефицит металлов.

Ближайшим регионом, где технологии того времени позволяли добывать массу руды, достаточную для промышленного производства, был Урал. О его металлических запасах знали ещё в Средние века, когда новгородские ушкуйники обнаружили на его склонах «чудские копи» – многочисленные следы древних горных разработок.

Глава 21. Как Урал, а затем Донбасс стали центрами отечественной металлургии

В XVIII веке наша страна, благодаря заводам Урала, стала крупнейшим в мире производителем металлов. Именно эта мощная металлургическая база явилась основой всех успехов Российской империи от Петра I до Наполеоновских войн. Но к середине XIX века Россия проиграла технологическую революцию в металлургии, что предопределило её поражение в Крымской войне и потерю Аляски. До 1917 года страна так и не смогла преодолеть это отставание.

Железо Урала

Долгое время освоению Урала препятствовала его отдалённость от основных городов и малочисленность русского населения. Первую качественную руду на Урале нашли ещё в 1628 году, когда «гулящий человек» Тимофей Дурницын и кузнец Невьянского острога Богдан Колмогор на берегу реки Ницы (территория современной Свердловской области) обнаружили металлические «жилы».

Образцы руды направили «на испытание» в Москву, где сразу оценили качество уральского железа. По указу царя из Тобольска на берега Ницы был прислан «боярский сын» Иван Шульгин, начавший строительство металлургического завода. Уже в 1630 году на Урале получили первые 63 пуда чистого железа. Из них изготовили 20 пищалей, два якоря и гвозди. Так возник прародитель всей уральской промышленности.

Однако до конца XVII столетия Урал всё ещё оставался слишком отдалённым и малонаселённым регионом. Только в самом конце того века, в 1696 году, Пётр I распорядился начать регулярные геологические изыскания уральской руды: «где именно имеется лучший камень магнит и добрая железная руда».

Уже в 1700 году на берегах реки Нейвы (исток уже упомянутой реки Ницы) был построен Невьянский доменный и железоделательный завод. В следующем году аналогичный завод возвели на месте современного города Каменск-Уральский. В 1704 году в 150 верстах севернее возникает казённый металлургический завод в Алапаевске.

В 1723 году построили казённый завод, который положил начало формированию будущего промышленного центра Урала, города Екатеринбурга. На заводе в том году действовали две домны, производившие в год 88 тысяч пудов чугуна, и литейные мастерские, дававшие в год 32 тысячи пудов железа. То есть всего один уральский завод производил столько же железа, сколько производила вся Россия век назад, накануне Смутного времени. Всего на Екатеринбургском заводе в конце царствования Петра I трудилось 318 рабочих, из которых 113 были заняты непосредственно на производстве, а остальные – на вспомогательных работах.

Урал оказался идеальным местом для металлургической базы. К началу XVIII века он был уже достаточно заселён, чтобы обеспечить рабочей силой новые заводы. Уральские горы содержали достаточно близкие к поверхности богатые залежи качественных руд – железных, медных и серебряных. Многочисленные полноводные реки позволяли относительно просто использовать в качестве движущей силы воду – это требовалось прежде всего для функционирования больших кузнечных молотов и доменных мехов, нагнетавших воздух в домны для эффективной плавки.

Ещё одним немаловажным фактором развития стали уральские леса, позволявшие дёшево и массово заготовлять древесный уголь. Технологии того времени требовали для выплавки одной тонны железа до 40 кубических метров древесины, путём специального жжения превращённой в древесный уголь.

До конца XVIII века каменный уголь в производстве металлов не употребляли, так как он, в отличие от древесного, содержит в своём составе немалые количества примесей, прежде всего фосфора и серы, которые напрочь убивали качество выплавляемого металла. Поэтому металлургическое производство того времени требовало огромных объёмов древесины и работы на лесоповале. Именно отсутствие достаточного количества дерева нужных пород не позволяло в то время, например, Англии наладить собственное массовое производство металлов.

Урал с его густыми лесами был лишён этого недостатка. Поэтому только за первые двенадцать лет XVIII века здесь появляется более 20 новых металлургических заводов. Большинство их размещается на реках Чусовой, Исети, Тагиле и Нейве. К середине века здесь построят ещё 24 завода, которые превратят Урал в самый большой на планете металлургический комплекс того времени – самый большой по количеству крупных предприятий, заводских рабочих и объёмам выплавки металла.

В XVIII столетии на Урале вокруг металлургических заводов возникнет 38 новых городов и поселений. С учётом заводских рабочих городское население Урала тогда составит 14–16 % – это была самая высокая плотность городского населения в России и одна из самых высоких в мире того века.

Уже в 1750 году Россия имела 72 железных и 29 медеплавильных заводов. Они выплавляли в год 32 тысячи тонн чугуна (в то время как заводы Великобритании лишь 21 тысячу тонн) и 800 тонн меди.

Кстати, именно в середине XVIII века в России, в связи с металлургическим производством, требовавшим тогда массовой вырубки лесов, был принят первый «экологический» закон: дочь Петра I, императрица Елизавета «для охраны лесов от истребления» издала указ закрыть все металлургические мануфактуры в радиусе двухсот вёрст от Москвы и перенести их восточнее.

Благодаря начатому Петром I строительству Урал всего за полвека стал ключевым экономическим районом страны. В XVIII столетии он произвёл 81 % всего российского железа и 95 % всей меди в России. Благодаря заводам Урала наша страна не только избавилась от многовекового дефицита железа и дорогих закупок металлов за рубежом, но и сама начала массово экспортировать русскую сталь и медь в страны Европы.

Железный век России

Война со Швецией лишит Россию прежних поставок качественного металла из этой страны и одновременно потребует массу железа и меди для армии и флота. Но новые заводы Урала не только позволят преодолеть нехватку собственного металла – уже в 1714 году Россия начнёт экспортировать своё железо за границу. В том году в Англию было впервые продано 13 тонн русского железа, в 1715-м продали уже 45,5 тонны, а в 1716 году – 74 тонны русского железа.

В 1715 году голландские купцы, ранее привозившие металл в Россию, вывезли из

Тогда главным источником железа и меди для стран Европы являлась Швеция. Первоначально шведы не слишком опасались русской конкуренции: например, в 20-е годы XVIII века на крупнейшем в Европе английском рынке шведское железо составляло 76 % всех продаж, а русское – всего 2 %.

Однако по мере развития Урала экспорт русского железа непрерывно рос. За 20-е годы XVIII века он вырос с 590 до 2540 тонн ежегодно. Продажи железа из России в Европу росли с каждым десятилетием: так, в 40-х годах XVIII столетия в среднем экспортировалось 4000–5000 тонн в год, а в 90-х годах того же века русский экспорт вырос почти в десять раз – до 45 тысяч тонн металла ежегодно.

Уже в 70-е годы XVIII века объёмы поставок русского железа в Англию превысили шведские. При этом шведы изначально имели большие конкурентные преимущества. Их металлургическая промышленность была гораздо старше российской, да и природные качества шведских руд, особенно в знаменитых на всю Европу копях Даннемуры, были выше уральских. Но самое главное, богатейшие рудники Швеции находились недалеко от морских портов, что очень облегчало и удешевляло логистику. В то время как расположение Урала посреди Евразийского континента превращало транспортировку русского металла в очень непростую задачу.

Массовая перевозка металла могла быть обеспечена исключительно водным транспортом. Баржа, груженная уральским железом, выходила в плавание в апреле и только к осени добиралась до Петербурга.

Путь в Европу русского металла начинался в притоках Камы на западных склонах Урала. Далее вниз по течению, от Перми до впадения Камы в Волгу. Здесь начинался уже самый тяжёлый отрезок пути – вверх до Рыбинска. Движение речных судов против течения обеспечивалось бурлаками. Грузовое судно от Симбирска до Рыбинска они тащили полтора-два месяца. От Рыбинска начиналась Мариинская водная система, она при помощи малых рек и искусственных каналов через Белое, Ладожское и Онежское озера соединяла бассейн Волги с Санкт-Петербургом. Петербург в то время был не только административной столицей, но и главным экономическим центром страны – крупнейшим портом России, через который шёл основной поток импорта и экспорта.

Несмотря на такие сложности с логистикой, русский металл оставался конкурентоспособным на внешнем рынке. Отпускные цены на экспортное «полосное железо» в России в 20–70-х годах XVIIIвека отличались стабильностью – от 60 до 80 копеек за пуд. К концу века цены поднялись до 1 рубля 11 копеек, но курс рубля в то время упал, что опять-таки не привело к значительным изменениям валютных цен на железо из России.

В то время более 80 % российского экспортного железа покупалось англичанами. Однако с середины XVIII столетия начинаются поставки русского металла во Францию и Италию. Накануне Великой Французской революции Париж ежегодно покупал в среднем 1600 тонн железа из России. В то же время из Санкт-Петербурга в Италию кораблями вокруг всей Европы вывозилось около 800 тонн железа в год.

В 1782 году экспорт только железа из России достиг 60 тысяч тонн, дав выручку свыше 5 миллионов рублей. Вместе с доходами от экспорта на Восток и Запад русской меди и изделий из русского металла это дало пятую часть общей стоимости всего экспорта нашей страны в тот год.

За XVIII век производство меди в России выросло более чем в тридцать раз. Ближайший мировой конкурент в медном производстве – Швеция – к концу столетия отставала от нашей страны по объёмам производства в три раза.

Две трети произведённой в России меди шло в казну: этот металл был особо важен в военном производстве. Оставшаяся треть шла на внутренний рынок и на экспорт. Большая часть русского медного экспорта тогда шло во Францию: например, в 60-е годы XVIII века из Петербургского порта французские купцы ежегодно вывозили свыше 100 тонн меди.

Большую часть XVIII века Россия была крупнейшим производителем металла на нашей планете и его ведущим экспортёром в Европе. Впервые наша страна поставляла на внешний рынок не только сырьё, но и значительные объёмы продукции сложного, высокотехнологичного для той эпохи производства.

По состоянию на 1769 год в России работало 159 железоделательных и медеплавильных заводов. На Урале тогда были созданы самые крупные в мире домны (до тринадцати метров высотой и четыре метра в поперечнике) с мощными воздуходувными устройствами, приводившимися в действие водяным колесом. К концу XVIII века средняя производительность уральской домны достигала 90 тысяч пудов чугуна в год, что было в полтора раза выше самых современных на то время домен Англии.

Именно эта развитая металлургическая база и обеспечила небывалый взлёт могущества и политического значения Российской империи в XVIII столетии. Правда, основывались эти достижения на крепостном труде: по спискам Берг-коллегии (созданный Петром I высший орган империи по руководству горнорудной промышленностью), свыше 60 % всех рабочих на металлургических заводах России составляли крепостные, приписные и покупные крестьяне, то есть подневольные люди, приписанные к заводам царскими указами либо купленные для работ заводской администрацией.

Конец русского железного века

В самом начале XIX века Россия всё ещё оставалась мировым лидером в производстве металлов. Урал ежегодно давал порядка 12 миллионов пудов чугуна, в то время как ближайшие конкуренты, металлургические заводы Англии, выплавляли в год не более 11 миллионов пудов. Обилие металла как базы военного производства стало одной из причин того, что России не только выстояла, но и победила в ходе Наполеоновских войн. Однако именно в начале XIX столетия в металлургии произошла настоящая технологическая революция, которую Россия, в отличие от успешных войн, проиграла.

Как уже говорилось, ранее весь металл выплавлялся исключительно на древесном угле, существовавшие технологии не позволяли получать качественное железо с использованием каменного угля. Первые более или менее удачные опыты с выплавкой чугуна на каменном угле прошли в Англии в начале XVIII века. Своего леса как сырья для древесного угля на Британских островах не хватало, а вот каменного угля было в избытке.

Поиски правильной технологии плавки качественного металла на каменном угле заняли почти весь XVIII век и к началу следующего столетия увенчались успехом. И это дало взрывообразный рост производства металлов в Англии. За сорок лет после окончания Наполеоновских войн Россия увеличила производство металлов менее чем в два раза, тогда как Англия за то же время увеличила выплавку чугуна в двадцать четыре раза: если в 1860 году русское производство едва достигало 18 миллионов пудов чугуна,

Нельзя сказать, что за этот период промышленные технологии крепостной России стояли на месте. Отдельные достижения были. В те же месяцы, когда в Санкт-Петербурге гвардейские офицеры готовили выступление декабристов, совсем недалеко, в Петрозаводске, на Александровском казённом заводе готовили к пуску первые прокатные станы для выделки железа – первые в России и одни из первых в мире.

В 1836 году, с отставанием всего на несколько лет от передовых технологий Англии, на Выксунском металлургическом заводе в Нижегородской губернии проводятся первые опыты горячего дутья, когда в домну закачивается предварительно раскалённый воздух, что значительно экономит расход угля. В том же году на заводах Урала проводятся первые в России опыты пудлингования: если раньше руда плавилась вперемешку с углём, то по новой технологии пудлингования чугун получали в специальной печи без контакта с топливом. Любопытно, что сам принцип такой выплавки металла впервые в истории человечества был описан в Китае ещё за два века до нашей эры и был заново открыт в Англии в конце XVIII столетия.

Уже в 1857 году, ровно через год после изобретения этой технологии в Англии, на Урале специалистами Всеволодо-Вильвенского завода проводятся первые опыты бессемеровского способа получения стали из чугуна путём продувки сквозь него сжатого воздуха. В 1859 году русский инженер Василий Пятов сконструировал первый в мире прокатный стан для брони. До этого толстые броневые листы получали, сковывая между собой более тонкие, а технология Пятова позволила получать цельные броневые плиты более высокого качества.

Однако отдельные успехи не компенсировали системного отставания. Вся металлургия России к середине XIX века всё ещё базировалась на крепостном труде и древесном угле. Показательно, что даже броневой прокатный стан, изобретённый в России, за несколько лет был широко внедрён в индустрию Британии, а на родине ещё долго оставался опытным производством.

К 1850 году в России чугуна на душу населения производилось чуть более 4 килограммов, тогда как во Франции – свыше 11 килограммов, а в Англии – свыше 18 килограммов. Такое отставание металлургической базы предопределило и военно-экономическое отставание России, в частности не позволило вовремя перейти на паровой флот, что, в свою очередь, стало одним из факторов поражения нашей страны в Крымской войне. В 1855–1856 годах многочисленные пароходы англичан и французов господствовали на Балтике, в Чёрном и Азовском морях.

С середины XIX века Россия вновь из экспортёра металла превращается в его покупателя. Если в 70-х годах XVIII века до 80 % русского железа шло на экспорт, то в 1800 году экспортировалось только 30 % произведённого железа, а во втором десятилетии XIX века – не более 25 %. В начале царствования императора Николая I страна экспортировала уже менее 20 % произведённого металла, а концу царствования экспорт сократился до 7 %.

Начавшееся тогда массовое железнодорожное строительство снова породило забытый за полтора века дефицит железа в стране. С возросшим спросом на металл русские заводы уже не справлялись. Если в 1851 году Россия закупила за границей 31 680 тонн чугуна, железа и стали, то за следующие пятнадцать лет такой импорт вырос почти в десять раз, достигнув в 1867 году 312 тысяч тонн. К 1881 году, когда народовольцы убили царя Александра II, Российская империя закупала за границей 470 тысяч тонн металла. За три десятилетия импорт чугуна, железа и стали из-за границы вырос в пятнадцать раз.

Показательно, что из 11 362 481 рубля 94 копеек, полученных царским правительством от США за продажу Аляски, 10 972 238 рублей 4 копейки (то есть 97 %) было потрачено на покупку за границей оборудования для строящихся в России железных дорог, прежде всего огромного количества рельсов и других металлических изделий. Деньги за Аляску потратили на импортные рельсы для двух железных дорог – от Москвы до Киева и от Москвы до Тамбова.

В 60–80 годы XIX века почти 60 % потребляемого в стране металла покупалось за границей. Причиной была уже вопиющая технологическая отсталость русской металлургии.

До последнего десятилетия XIX века две трети чугуна в России всё ещё производили на древесном угле. Только к 1900 году количество чугуна, выплавленного на каменном угле, превысит количество получаемого за счёт чудовищной массы пережжённого дерева.

Очень медленно, в отличие от западноевропейских стран тех лет, внедрялись новые технологии. Так, в 1885 году из 195 доменных печей в России 88 были ещё на холодном дутье, то есть на технологии начала XIX столетия. Но и в 1900 году такие печи, с почти вековым отставанием в технологическом процессе, всё ещё составляли 10 % доменных печей Российской империи.

В 1870 году в стране работало 425 новых, пудлинговых печей и 924 кричных горна на старой технологии начала века. И только к концу XIX столетия число пудлинговых печей превысит количество кричных горнов, созданных ещё руками крепостных рабочих.

Донбасс вместо Урала

С петровских времён, почти полтора века, главным центром производства российского металла оставался Урал. Но к началу XX века на другом конце империи у него появился мощный конкурент, благодаря которому Россия смогла хотя бы частично преодолеть отставание от металлургии стран Запада.

Если промышленность Урала базировалась на древесном угле, то новый промышленный район изначально возник именно на залежах каменного угля. Удивительно, но и тут родоначальником стал царь Пётр I. Возвращаясь из первого Азовского похода в 1696 году, он в районе современного города Шахты у границ Донбасса осмотрел образцы хорошо горящего чёрного камня, залежи которого в этом районе выходили практически на поверхность. «Сей минерал если не нам, то потомкам нашим зело полезен будет», – сохранили документы слова царя-реформатора.

Уже в 1721 году по указанию Петра I костромской крестьянин Григорий Капустин провёл первые поиски залежей каменного угля в будущем Донбассе. Однако освоить первые плавки руды с каменным углём и начать заселять степи Приазовья смогли только к концу XVIII столетия.

В 1795 году императрица Екатерина II подписала указ «Об устроении литейного завода в Донецком уезде при реке Лугани и об учреждении ломки найденного в той стране каменного угля». Этот завод, главной задачей которого стало производство чугунных пушек для кораблей Черноморского флота, положил начало современному городу Луганску. Рабочие для Луганского завода прибыли из Карелии, с пушечных и металлургических мануфактур Петрозаводска, и с основанного Петром I металлургического завода в Липецке (там за век вырубили окрестные леса на древесный уголь для домен, и производство стало нерентабельным). Именно эти переселенцы положили начало пролетариату будущего Донбасса.

В апреле 1796 года для Луганского завода заработала первая в истории России угольная шахта. Она располагалась в балке Лисичьей, и

Проблемой завода была очень высокая себестоимость продукции по сравнению со старыми крепостными заводами Урала. От закрытия завод спасали лишь высокое качество выплавляемого металла и необходимость снабжать пушками и ядрами Черноморский флот. Второе рождение Донецкого промышленного центра России началось в 60-е годы XIX века, когда в дополнение к военной продукции потребовалась масса стальных рельсов для строительства железных дорог.

Любопытно, что экономические расчёты и геологические изыскания угля и руды для будущих заводов Донбасса тогда делал Аполлон Мевиус, горный инженер из Томска. По отцовской линии он происходил из переселившихся в Россию потомков Мартина Лютера, родоначальника европейского протестантизма, а по материнской – из сибирских казаков-раскольников.

В самом конце 60-х годов XIX века права на строительство промышленных предприятий в Донбассе (тогда он был частью Екатеринославской губернии) получил приятель царя Александра II князь Сергей Кочубей, потомок крымского мурзы, когда-то перебежавшего к запорожским казакам. Но русский князь казацко-татарского происхождения больше всего увлекался морскими яхтами, и, чтобы не тратить время на скучные строительные дела, он в 1869 году за огромную по тем временам сумму в 20 тысяч фунтов стерлингов продал все полученные от русского правительства права на строительство и разработку недр британскому промышленнику из Уэльса Джону Джеймсу Хьюзу.

Джон Хьюз (или, как его называли в русских документах тех лет, Юз) был не только капиталистом, но и инженером-изобретателем, разбогатевшим на создании новых образцов артиллерии и корабельной брони для британского флота. В 1869 году англичанин рискнул купить права на строительство металлургического завода в тогда ещё не освоенной и малонаселённой Новороссии. Рискнул и не прогадал.

Корпорация Джона Юза именовалась «Новороссийское общество каменноугольного, железного и рельсового производств». Не прошло и трёх лет, как в 1872 году новый завод, построенный рядом с богатыми залежами угля у села Александровка, выплавил первую партию чугуна. Село быстро превращается в рабочий посёлок Юзовка, названный по имени британского собственника. От этого посёлка и ведёт свою родословную современный город Донецк.

Вслед за заводами в будущем Донецке возникают два огромных металлургических производства в Мариуполе. Один завод строился инженерами из США и принадлежал «Никополь-Мариупольскому горному и металлургическому обществу», которое контролировалось французским, немецким и американским капиталом. Впрочем, по слухам, свой финансовый интерес в этом предприятии имел и всесильный тогда министр финансов Российской империи граф Витте. Второй из строящихся в Мариу-поле металлургических гигантов тех лет принадлежал бельгийской компании «Провиданс».

В отличие от старых заводов Урала новые металлургические производства Донбасса изначально строились как очень крупные, по меркам того времени, производства с самым современным, закупленным за границей оборудованием. Ввод в строй этих гигантов почти сразу изменил всю картину русской металлургии. Производство чугуна и железа за 1895–1900 годы увеличилось в целом по всей стране в два раза, при этом в Новороссии оно за эти пять лет выросло почти в четыре раза. Донбасс стремительно заменил Урал в качестве главного металлургического центра: если в 70-е годы XIX века уральские заводы давали 67 % всего русского металла, а донецкие только 0,1 %, то к 1900 году доля Урала в производстве металлов снизилась до 28 %, а доля Донбасса достигла 51 %.

Нерусский русский металл

Накануне XX века Донбасс давал свыше половины всего металла Российской империи. Рост производства был значительным, но по-прежнему отставал от ведущих стран Европы. Так, к концу XIX века Россия производила 17 килограммов металлов на душу населения в год, в то время как Германия – 101 килограмм, а Англия – 142 килограмма. При богатейших природных ресурсах Россия тогда давала всего 5,5 % мирового производства чугуна. В 1897 году на российских заводах его произвели 112 миллионов пудов, а за границей закупили почти 52 миллиона пудов.

Правда, в том году наша страна лидировала на планете по объёмам добычи и экспорту марганцевых руд, необходимых для производства высококачественной стали. В 1897 году в России добыли 22 миллиона пудов этой руды, что составляло почти половину всей мировой добычи. Марганцевую руду тогда добывали в Закавказье, у города Чиатура в самом центре современной Грузии, и в районе города Никополь на территории современной Днепропетровской области.

Однако к началу XX века Российская империя серьёзно отставала в производстве меди, очень важного металла для множества военных и гражданских технологий того времени. Ещё в начале XIX столетия наша страна была одним из ведущих экспортёров меди в Европу, за первую четверть века за рубеж продали 292 тысячи пудов уральской меди. На меди с Урала тогда работала вся бронзовая промышленность Франции.

Но к концу того столетия Россия уже сама вынуждена была закупать импортную медь, так как в стране производилось всего 2,3 % от мирового производства этого металла. За последнее десятилетие XIX века экспорт русской меди составил менее 2000 пудов, в то время как из-за рубежа импортировали свыше 831 тысячи пудов меди.

Ещё хуже обстояла ситуация с добычей цинка и свинца, столь же важных металлов для технологий начала XX века. Несмотря на богатства собственных недр, их добыча в России тогда составляла сотые доли процента в мировом производстве (цинка – 0,017 %, свинца – 0,05 %), и все потребности русской промышленности удовлетворялись целиком за счёт импорта.

Вторым пороком русской металлургии было постоянно растущее засилье иностранного капитала. Если в 1890 году иностранцам принадлежало 58 % всех капиталов в металлургической промышленности России, то в 1900 году их доля выросла уже до 70 %. Неслучайно на заре XX века вторым городом в России по количеству иностранных консульств после столичного Петербурга был уездный Мариуполь: бурно развивавшаяся в Российской империи современная промышленность большей частью принадлежала иностранному капиталу, а Мариуполь был не только одним из крупнейших центров металлургии, но и основным торговым портом для обширного промышленного района с заводами и шахтами Донбасса.

На первом месте среди иностранных собственников русского металла находились бельгийцы и французы (именно они контролировали, например, добычу марганцевых руд в России), за ними шли немцы, затем англичане.

В начале XX века русский экономист Павел Оль подсчитал, что доля иностранного капитала в горнодобывающей промышленности в то время составляла 91 %‚ а в обработке металлов – 42 %.

Например, к 1907 году 75 % производства всей меди в России контролировали германские банки через синдикат «Медь». Накануне Первой мировой войны ситуация только усугубилась: к 1914 году немецкий капитал контролировал 94 % российского производства меди.

Но именно благодаря крупным иностранным инвестициям за 25 лет

В 1913 году в России купить на рынке килограмм железа можно было в среднем за 10–11 копеек. В современных ценах это порядка 120 рублей – минимум в два раза дороже современных розничных цен на металл.

В 1913 году русская металлургия занимала четвёртое место на планете и по ключевым показателям примерно равнялась французской, но всё ещё отставала от самых развитых стран мира. Россия в тот эталонный год выплавляла стали в шесть раз меньше США, в три раза меньше Германии и в два раза меньше Англии. При этом львиная доля руды и почти половина металла в России принадлежали иностранцам.

Глава 22. Афиноген против Витте: «Кредит есть дело государственное»

Золотой рубль Витте традиционно считается успехом. Однако в конце XIX века у коллег министра финансов встречались иные, порой противоположные мнения. Да и сам знаменитый министр не сразу стал безусловным сторонником золотого стандарта и твёрдого рубля.

Изначально Сергей Юльевич Витте был далёк от мира финансов: математик по образованию, он был профессионалом-железнодорожником. Министерство финансов Российской империи Витте возглавил в 1892 году, перейдя на эту должность с поста министра путей сообщения. Своим заместителем (как тогда говорили, «товарищем») новый министр финансов назначил профессора экономики Афиногена Яковлевича Антоновича. Этот ныне забытый экономист в конце XIX столетия был широко известен в царской России как теоретик финансов и популярный журналист. Докторская диссертация Афиногена Антоновича называлась «Теория бумажно-денежного обращения и государственные кредитные билеты».

В Минфин новый замминистра пришёл со своей теорией «предметного кредита»: по мнению Антоновича обеспечением бумажного рубля должны были стать не «мёртвые» драгметаллы, а те «предметные ценности», на создание которых пойдут эти деньги (новые заводы, железные дороги и тому подобное). Для успешного развития экономики, как считал профессор Антонович, нужен не дорогой золотой рубль, а дешёвый и доступный кредит. «Кредит есть дело государственное», – провозгласил Антонович свою программу, став заместителем главы Минфина.

По инициативе профессора был принят новый устав Государственного (Центрального) банка, главной задачей которого официально провозгласили «облегчение денежных оборотов и содействие посредством кредита отечественной торговле, промышленности и сельскому хозяйству». Теория Антоновича предполагала, что доступный и дешёвый кредит вместе с протекционистскими таможенными тарифами вызовет рост экономики, а растущая экономика, в свою очередь, станет лучшим обеспечением рубля, чем золотые запасы.

Но теория тут же столкнулась с практикой. В планах профессора Государственный банк должен был «непосредственно достигать мелкого производителя и торговца», что требовало резкого увеличения филиальной сети. Но в Российской империи для этого просто не нашлось достаточного количества грамотных специалистов. Как показало статистическое исследование, проведённое Витте в 1894 году, лишь каждый десятый работник Госбанка имел высшее образование, а свыше половины имели за плечами только несколько классов церковно-приходской школы. То же исследование показало, что обналичить чек в Государственном банке занимает в среднем час времени, тогда как в коммерческих банках – от пяти до пятнадцати минут.

Министр финансов Витте быстро отказался от сложных планов своего заместителя. Программа Афиногена Антоновича требовала времени и массы отсутствующих в реальности квалифицированных кадров, она привязывала денежную реформу к сложным и непрогнозируемым экономическим процессам. Но главное, она не гарантировала быстрого укрепления и стабильности рубля. Дело в том, что весь XIX век Российская империя страдала от колебания курсов бумажных денег по отношению к серебру и золоту. И министр Витте предпочёл синицу в руках – продемонстрировать обществу и царской власти крепкий стабильный рубль. Благо для этого в казне уже накопили достаточные запасы сибирского золота.

Золотой рубль был куда проще и понятнее, чем предлагаемое Антоновичем сложное управление экономикой при помощи кредита, таможенного тарифа и эмиссии. Но главное, это было куда эффектнее в глазах публики и царской власти. Профессору Афиногену Антоновичу пришлось уйти в отставку с тихим бюрократическим скандалом: он даже не получил почётную должность в Сенате, куда обычно назначались после отставки заместители министров.

Витте же со своим золотым рублём вошёл не только в фавор у царей, но и в историю как автор успешной денежной реформы. Хотя есть мнение, что эта реформа принесла больше внешнего эффекта, чем реального экономического успеха. Золотой рубль действительно стал стабильным и конвертируемым. Но отсутствие в стране «дешёвых» денег и своего доступного кредита привело к тому, что экономика Российской империи попала в зависимость от иностранных займов и капиталов.

Глава 23. Последний налог империи. Как в царской России рождалось налогообложение электричества

К началу XX века электроэнергия стремительно вошла в быт городов. Провода и лампочки ещё не дотянулись до сёл и деревень, то есть были незнакомы большинству населения Российской империи, но для горожан это новшество технического прогресса перестало быть любопытным экспериментом, превратившись в часть повседневной жизни. Первую электростанцию для городского освещения в России построили в 1888 году. Накануне Русско-японской войны их было уже 35, а к 1914 году – 130. Лампочки накаливания стремительно вытеснили прежнее газовое освещение на улицах городов.

Столь же стремительно электричество завоёвывало позиции в промышленности, тесня прежнюю силу пара. К 1914 году Российская империя в этой сфере занимала восьмое место на планете, отставая лишь от Северной Америки и ведущих стран Западной Европы. Свыше 70 % всех электротехнических предприятий в России принадлежали иностранному капиталу, а производство электричества на душу населения было в 25 раз меньше, чем в Германии, и в 46 раз меньше, чем в США. Однако темп электрификации царской России, особенно в промышленности, был одним из самых высоких в мире.

Неудивительно, что ещё в XIX веке на электричество посмотрели как на объект налогообложения. Впервые такая мысль возникла в России накануне 1887 года, когда разрабатывался акциз на «осветительные масла». Именно тогда министерство финансов попыталось собрать первые данные и об электричестве как источнике освещения и потенциальном источнике коммерческой прибыли. Однако царские чиновники пришли к выводу, что по электричеству данных недостаточно, так как отрасль ещё не вышла из стадии экспериментов.

Электричество долгое время даже не считали товаром и имуществом. Но в 1902 году, казалось бы, банальное дело о мелкой краже, совершённой жившим на окраине Петербурга крестьянином Николаем Ивановым, дошло аж до самого Сената, высшего органа царской России. Крестьянин крал электричество, самовольно подсоединив лампочку в своём доме к городской сети. Суды всех инстанций на основе существующих законов признали Иванова невиновным,

На основе такого решения Минфин в 1906 году провёл первую в стране «энергетическую перепись», подсчитав, что за предыдущий год во всей империи потребили около 382 миллионов киловатт-часов. Для сравнения, это почти в три тысячи раз меньше, чем сегодня в РФ! Чиновники Минфина тогда составили пробный проект налога на электроэнергию, однако правительство не решилось показать его царю и Государственной думе: буквально вчера родившееся электричество ещё с трудом воспринималось как ценность и товар…

Вновь к вопросу электроналога вернулись с началом Первой мировой войны, когда казне срочно потребовались дополнительные средства. Однако против такого налога дружно выступили крупные промышленники. Главным противником выступал Эммануил Нобель, один из богатейших коммерсантов страны. Он доказывал, что налогом целесообразно обложить лишь электричество для освещения, но не энергию для промышленности.

Несмотря на войну, споры о потенциальном налоге длились более двух лет. Только в конце декабря 1916 года Минфин утвердил законопроект. Предполагалось при себестоимости электричества около 5 копеек за киловатт-час брать с производителей электроэнергии по 1 копейке с каждого киловатт-часа «при освещении общественных мест», до 4 копеек при освещении квартир и льготно 0,5 копейки с каждого киловатт-часа, используемого в промышленности «для технических надобностей». Проект спешно, вне очереди, внесли в Госдуму: предполагалось, что в наступающем 1917 году новшество даст казне не менее 18 миллионов рублей. Но по понятным причинам ввести этот налог царская Россия так и не успела.

Глава 24. Русско-германская экономика как повод к Первой мировой войне

На заре минувшего XX века аналогом современного Китая была именно Германия – точно так же недавно поднявшаяся из геополитического небытия большая страна, вдруг ставшая «мастерской мира» и с амбициями ринувшаяся в этот уже давно поделённый мир. Даже демографическое давление (за 40 лет до 1914 года население Германии выросло в два раза) и стремительный рост националистических настроений и сознания собственной силы роднят Китай наших дней с Германией вековой давности.

Новая «мастерская мира»

Как в начале текущего века российское общество с некоторым удивлением осознало, что рядом расположен огромный Китай со своей большой экономикой и мощью, ровно так же к началу XX века в Российской империи вдруг увидели, что совсем рядом, на западной границе, возник новый центр силы. Объединённая Германия, ставшая Вторым рейхом, не только разгромила Францию, сильнейшую континентальную державу Западной Европы, но и стала признанной «мастерской мира», обогнав на экономическом поприще ранее лидировавшую Англию.

Уголь и сталь век назад были основой экономики, и Второй рейх по добыче угля и выплавке стали стал первым на Европейском континенте. Германская нау-ка и промышленность лидировали в самых передовых технологиях того времени – в области химии, электротехники, моторостроения. Как сейчас товарыmade In Chinaзаполняют рынок РФ, так и век назад дешёвые промышленные товары, сделанные в Германии, наводняли рынок Российской империи. Ситуация ещё более осложнялась сравнительной слабостью русской промышленности и капитала, их тотальной зависимостью от иностранных финансов и инвестиций.

Поэтому на рубеже XIX–XX веков параллельно военно-политическому соперничеству, параллельно различным геополитическим «большим играм» шёл сложный процесс развития русско-германских торговых и экономических отношений. Во второй половине XIX века такие отношения между Россией и Германией регулировались торговым договором, заключённым в 1867 году между Российской империей и Германским таможенным союзом. Этот таможенный союз, объединявший немецкие города и государства, был предшественником Второго рейха (и, кстати, аналогом недавно созданного Евразийского таможенного союза).

Быстрая индустриализация Германии привела к увеличению экспорта её промышленных изделий в Россию. В 1877 году германские товары составили почти половину – 46 % – всего русского импорта. Стремясь оградить свою промышленность от иностранной конкуренции, царское правительство стало систематически повышать таможенные пошлины на промышленные товары, особенно на ввозимые через сухопутную границу (то есть из Германии). В результате к концу 80-х годов доля Германии в русском импорте упала почти в два раза – до 27 %.

Германия со своей стороны в 1879 году ввела пошлины на главный русский товар, поступавший на рынок Второго рейха, – хлеб. Именно это привело к тому, что в годы царствования Александра III впервые в русском обществе появились настроения борьбы с «немецким засильем».

Таможенная война

В 1891 году между Россией и Германией начались переговоры о заключении нового торгового договора, причём Германия добивалась снижения русских пошлин на промышленные товары, а Россия – германских пошлин на хлеб, лес и прочее сырьё. В следующем, 1892 году российским министром финансов стал известный в нашей истории Сергей Юльевич Витте, взявший в свои руки ведение экономических переговоров с Германией. И этот обрусевший лифляндский немец, будучи сторонником протекционизма и одновременно тесно связанным с французским финансовым капиталом, оказался слишком неудобным переговорщиком для германской стороны.

Желая сломить дипломатическое сопротивление России, Германия начала таможенную войну, обложив русские товары более высокими пошлинами, чем товары других стран. В итоге доля участия России в поставках хлеба в Германию за 1891–1893 годы сократилась с 54,5 до 13,9 %, то есть более чем в четыре раза всего за два года. Русский немец Витте ответил значительным повышением пошлин на германский импорт в Россию.

Ожесточённая таможенная война весьма обострила отношения двух империй. Обе стороны несли большие убытки. Германский ввоз в Россию почти прекратился. Русская внешняя торговля также страдала от сокращения рынка. Поняв, что таможенная война не приводит к желаемым результатам, германская дипломатия предложила русскому правительству возобновить переговоры.

Вскоре, 10 февраля 1894 года, в Берлине был заключён новый русско-германский торговый договор сроком на десять лет. Согласно его условиям, Россия снижала пошлины на германские промышленные товары на 18–65 % по сравнению с прежним тарифом. В свою очередь Германия распространяла на Россию льготный тариф, что означало понижение ставок на 15–33 % по сравнению с обычным уровнем таможенных пошлин. Кроме того, договор распространял на обе стороны принцип наибольшего благоприятствования в торговле.

Потери обеих сторон от сокращения таможенных доходов были примерно одинаковы. Однако экономически более мощная в то время Германия от заключения нового договора выигрывала больше. Уже через несколько лет, к началу XX века, товары из Германии доминировали на русском рынке.

В конце 1902 года, незадолго до истечения срока торгового договора, германский парламент, рейхстаг (напомним, что в России тогда никакого парламента не было вообще),

Начавшаяся в феврале 1904 года Русско-японская война была немедленно использована германской дипломатией для нажима на Россию с целью заключения нового торгового договора на выгодных для немцев условиях. Через несколько дней после первой японской атаки на русскую эскадру в Порт-Артуре германский канцлер Бюлов обратился к российскому министру Витте с предложением начать переговоры о заключении торгового договора. Россия начала переговоры вынужденно. «С нашей стороны, – писал позднее сам Витте, – они были в значительной степени стеснены фактом Русско-японской войны и открытой западной границей».

15 июля 1904 года на основе германских предложений была подписана «Дополнительная конвенция к договору о торговле и мореплавании между Россией и Германией». Формально потери обеих сторон от повышения таможенного обложения были примерно одинаковыми. Фактически же конвенция наносила ущерб только экономике России. Повышение пошлин на русский хлеб и масло было проведено в интересах германского «юнкерства», то есть прусских помещиков, чьё сельское хозяйство тогда составляло основу благосостояния офицерского сословия Германии. Снижение пошлин на русский лес и смазочное масло было проведено в интересах германских промышленников.

По новому соглашению Россия отказалась от права использовать репрессивные пошлины против германских экспортёров, широко применявших демпинг на внешнем рынке. Тем самым более слабая русская промышленность оказалась без защиты в конкурентной борьбе с германским экспортом. Всё это не могло не оказать негативного влияния на отношение русского общества к немецкому соседу.

«Таков был взгляд на немцев в старину»

Уже с 70-х годов XIX века в российской прессе постоянно сообщалось об исключительно быстром и эффективном развитии германской экономики. Данная информация приходила в несоответствие с прежним образом слабой в экономическом и политическом плане Германии, рождая в российском обществе первые смутные опасения.

В самом конце XIX века известный российский инженер и учёный, а по совместительству крупный чиновник Министерства финансов Российской империи Константин Аполлонович Скальковский в своей работе «Внешняя политика России и положение иностранных держав» отмечал: «Слово пруссак –Preusse– означает по-литовски „лесной человек“… Таков был взгляд на немцев в старину». Сравнивая с новым положением дел, Скальковский эмоционально восклицает: «Теперь какая с Божьей милостью перемена! Германия может считаться первою на континенте Европы державою по образованию и богатству. Германская промышленность и торговля начинают занимать господствующее положение на всём земном шаре и вытеснять самых могущественных соперников».

Уже тогда Скальковский сделал вывод о том, что интенсивное продвижение немецких товаров на мировых рынках опасно для России. Кроме того, в работе инженера и чиновника Скальковского отчётливо просматривается стремление представить промышленное развитие Германии как часть планов по завоеванию мирового господства.

Уже упоминавшийся крупный российский политик Сергей Юльевич Витте в своей работе «Национальная экономия и Фридрих Лист» главной причиной успехов германской экономики считал то, что немцы вовремя сумели перестроить своё экономическое мышление и взять на вооружение экономическую доктрину Фридриха Листа, известного немецкого учёного начала XIX века. Лист, как сейчас бы сказали, был национал-демократом – сторонником конституции и экономического национализма.

В своей книге министр Витте на примере недавней истории объединённой Германии обосновывал необходимость ускоренной индустриализации России. Книга впервые вышла в 1889 году, а второе её издание – уже накануне Первой мировой войны под несколько изменённым и характерным названием «По поводу национализма. Национальная экономия и Фридрих Лист». Стоит привести некоторые наиболее характерные цитаты из неё: «Нация, как и человек, не имеет более дорогих интересов, как свои собственные… Когда Лист писал своё сочинение, Германия находилась в той же экономической зависимости от Англии, в какой мы находимся ныне от Германии».

Перед началом Первой мировой войны русское общество проявило особый интерес к немецкому капиталу в России. В процессе определения союзников и противников в грядущей войне немаловажным фактором была зависимость России от капиталов той или иной страны.

Показательно, что первые научные попытки подсчитать немецкий капитал в русской экономике появились именно в 1914 году. Киевский еврей и русский экономист начала XX века Исаак Левин (кстати, что характерно для России тех лет, получавший образование в университетах Лейпцига и Мюнхена) в работе «Германские капиталы в России» на основании официальных данных приводит цифры о немецком капитале в различных областях экономики Российской империи. Он не только сопоставляет количество немецкого капитала в России с капиталами других стран, но и анализирует приёмы и методы проникновения немецкого капитала.

По мнению Исаака Левина, немецкие компании занимали тогда четвёртое место по общему числу вложенных в России капиталов после французских, бельгийских и английских корпораций. Левин, пользуясь данными Министерства финансов Российской империи, произвёл расчёты, показавшие, что с начала XX века английский и французский капиталы всё больше доминировали в России, а германский сдавал свои позиции. Этот вывод подтверждается и современными исследователями.

При этом в русском обществе вопрос зависимости от французских и британских капиталов практически не обсуждался, но не прекращались дискуссии о засилье немецких промышленных товаров на российском потребительском рынке и обсуждение действий немецких властей по притеснению российского аграрного экспорта. В России всю вину за осложнение торговых отношений между двумя государствами возлагали на Германию. Такая точка зрения была весьма популярной в русском обществе, хотя лишь отчасти соответствовала действительности.

Накануне 1914 года в связи с подготовкой к пересмотру торгового договора 1904 года в России развернулась активная и широкая кампания по пропаганде борьбы с «немецким засильем». В этой кампании недовольство общественности засильем германских товаров соединилось с желанием русских предпринимателей избавиться от германских конкурентов и банальной шовинистической пропагандой. В прессе всё сильнее зазвучали призывы «проснуться и увидеть систематическое отставание России от Германии» (цитата из статьи с говорящим названием «Пора проснуться» в популярном петербургском журнале «Новое слово»).

«Наши друзья французы заменят немцев»

В отличие от других европейцев, имевших «бизнес» в России, немцы старались постоянно и непосредственно присутствовать на своих предприятиях и фирмах. Этому способствовала и обширная, насчитывавшая к 1914 году два миллиона человек, немецкая диаспора в России. Уже упоминавшийся русский экономист Исаак Левин подчёркивал в том же 1914 году: «С немцем в основанном им предприятии мы сталкиваемся ежеминутно. С французом – лишь пока банк решит поместить свободные средства в русскую промышленность».

Видимо, в этом и заключается причина того, что русская общественность довольно равнодушно относилась к куда более существенной финансовой зависимости от Франции и в то же время весьма нервно реагировала на любые моменты, подчёркивавшие связанность российской экономики с немецкой. При этом враждебность к германскому экономическому могуществу была в России

Представители русского национального капитала часто цитировали слова Василия Тимирязева, министра торговли в правительстве Столыпина: «Мы не можем позволить, чтобы русская промышленность была полностью сокрушена германской индустрией».

Последний министр финансов Российской империи Пётр Людвигович Барк (кстати, лифляндский немец) прямо раздувал эту истерию, высказываясь в 1914 году так: «Именно за счёт своей торговли с Россией Германия смогла создать свои пушки, построить свои цеппелины и дредноуты!.. Наши рынки должны быть для Германии закрыты. Наши друзья французы заменят немцев на русском рынке».

Публицисты и аналитики социалистических революционных кругов (например, член партии социалистов-революционеров, польский дворянин и известный русский экономист Николай Огановский) утверждали, что Россия «принимает черты германской колонии», русское население превращается в объект капиталистической эксплуатации со стороны германских монополий.

В результате в России набрало популярность движение за освобождение страны от германского экономического засилья. Так, Союз южных российских экспортёров принял в марте 1914 года в Киеве следующую резолюцию: «Россия должна освободить себя от экономической зависимости от Германии, которая унижает её как великую державу. С этой целью нужно предпринять немедленные шаги для расширения нашей торговли с другими государствами, особенно с Британией, Бельгией и Голландией, которые не имеют заградительных тарифов на сельскохозяйственные продукты… Желательно введение тарифа для компенсации открытых и скрытых привилегий германским промышленным трестам».

Одна из крупнейших в Петербурге ежедневных газет «Новое время», полуофициально отражавшая воззрения партии кадетов (конституционных демократов), 13 января 1914 года призвала к экономическому давлению на Германию, к тому, чтобы пересмотреть «невозможное, оскорбительное и материально невыгодное торговое соглашение, навязанное Германией России в год её несчастий» (имелся в виду период неудачной войны с Японией).

Показательно, что эти антигерманские настроения росли на фоне самых тесных торгово-экономических взаимоотношений России с Германией. Русское общество весьма ревниво относилось к экономическим успехам самого близкого соседа на Западе. В то же время Англия и Франция в общественном мнении воспринимались как старые, признанные индустриальные державы, их экономическое доминирование, в том числе и в России, русское общество не удивляло и, следовательно, не раздражало. Зависимость Российской империи от французского финансового капитала русским обществом, по сути, вообще не замечалась и игнорировалась. В то же время проблемы тесно связанных друг с другом русско-германских экономических отношений воспринимались крайне болезненно.

Переговоры о заключении нового торгового договора между Россией и Германией, которые начались в 1913 году, были прерваны началом Первой мировой войны…

Глава 25. Брусиловский прорыв на финансовом рынке

Наступление генерала Брусилова является самой знаменитой операцией русских войск в ходе Первой мировой войны. Куда менее известно экономическое эхо тех событий на международных финансовых рынках. Между тем Брусиловский прорыв наглядно продемонстрировал, что обеспечением рубля могут стать не только золотые авуары, но и победоносные штыки…

Стартовавшее в июне 1916 года наступление Юго-Западного фронта под командованием А. А. Брусилова стало первым успехом Российской империи после целой череды поражений. В 1914 году война начиналась как победами в Галиции, так и катастрофой в Восточной Пруссии. Следующий, 1915 год современники именовали «годом великого отступления», когда Россия под натиском германских резервов не только потеряла отбитые у австрийцев земли на западе современной Украины, но и оставила бывшее Царство Польское.

Сегодня у нас плохо понимают тяжесть тех потерь, забыв, что к началу XX века польские губернии составляли один из важнейших промышленных центров Российской империи. К примеру, знаменитый Донбасс в энергетическом балансе царской России серьёзно уступал Домбровскому угольному бассейну, расположенному к югу от Варшавы. Потерянный Привислинский промышленный район на берегах Вислы был единственным в империи источником цинка. Без цинка невозможно производство латуни – в ту эпоху основного материала, из которого делались гильзы для винтовок и артиллерии.

Словом, 1915 год тяжко сказался на царской экономике. Достаточно взглянуть на международный курс рубля. К началу Первой мировой войны за 1 фунт стерлингов, главную расчётную валюту той эпохи, давали 9 рублей 46 копеек. К началу 1915 года британский фунт стоил уже 11 рублей 70 копеек. Но по итогам того неудачного для России года рубль подешевел почти в полтора раза: первая в 1916 году котировка на Лондонской бирже дала печальный результат – 16 рублей 38 копеек за фунт. Царской России приходилось покупать за рубежом массу оружия и снаряжения, и валютный курс был не отвлечённым теоретическим показателем, а вполне практичным инструментом. Удешевление рубля больно било по экономике воюющей страны.

И вот в июне-июле 1916 года развернулось наступление Брусилова. Австрийский фронт был прорван, наши войска продвинулись на сотню вёрст к западу, противник потерял до миллиона солдат. Брусиловский прорыв прогремел на весь мир – успехи русского оружия демонстрировались на фоне явных поражений союзников по Антанте. Французы и англичане в те месяцы умылись кровью на берегах реки Соммы, потеряв убитыми и ранеными 600 тысяч человек и продвинувшись вглубь германского фронта всего на десять(!) километров.

Международный финансовый рынок моментально отреагировал на вести с полей сражений. Курс рубля на бирже в Париже вырос на 10,5 %, в ещё нейтральном Нью-Йорке – на 11,4 %, в Копенгагене – аж на 14,4 %. На Лондонской бирже фунт упал по отношению к рублю и стал стоить 14 рублей 5 копеек.

Однако к августу 1916 года успех Брусиловского прорыва забуксовал и вскоре превратился в кровавые позиционные бои. Прорыв вражеского фронта так и не вылился в общий стратегический успех: Ставка верховного главнокомандующего, которым к тому времени был лично Николай II, не смогла обеспечить взаимодействие всех фронтов от Балтики до Карпат. Так позднее вспоминал о том наступлении сам Брусилов: «Никаких стратегических результатов эта операция не дала… Ставка ни в какой мере не выполнила своего назначения управлять всей русской вооружённой силой. Грандиозная победоносная операция, которая могла осуществиться при надлежащем образе действий нашего верховного главнокомандования, была непростительно упущена».

Осенью 1916 года рубль ощутил закат летних успехов на фронте: 12 октября наша валюта вернулась к прежнему, «добрусиловскому» уровню на Парижской бирже, а спустя три дня – на Лондонской. В Нью-Йорке русская валюта опустилась к уровням начала 1916 года чуть позже – 22 октября. В последний день того месяца «брусиловский прорыв» рубля завершился и на бирже нейтрального Копенгагена.

Глава 26. Военные прибыли банкиров

Весной 1916 года, за одиннадцать месяцев до крушения монархии, последний царский министр финансов Пётр Барк предупреждал правительство о возможной опасности со стороны… частных банков. «Банкиры приобретают такую финансовую мощь, которая даёт им полное

Дело в том, что на второй год мирового конфликта именно крупные акционерные банки частного капитала оказались главными аккумуляторами огромных военных прибылей. С августа 1914 года на промышленность обрушился поток казённых денег в оплату военных заказов. Экономику наводнили ранее невиданные суммы, полученные правительством как за счёт внешних и внутренних кредитов, так и с помощью печатного станка. Эти миллиарды (а в ту эпоху миллиард рублей был весомее современного триллиона) в итоге оказались в распоряжении банкиров – как средства на клиентских счетах или как непосредственная прибыль банков.

Достаточно привести несколько фактов статистики. К 1 января 1915 года банки восстановили до прежнего довоенного уровня объёмы средств вкладчиков на депозитных счетах, а за следующие два года эти объёмы выросли на 360 %, достигнув рекордной суммы почти в 7 миллиардов рублей. По подсчётам экономистов той эпохи, собственные средства банков за два года войны выросли почти на 6 миллиардов (это больше, чем сумма всех доходов Российской империи в 1913 году). При этом в банковской сфере была высока концентрация капитала: к 1916 году восемь крупнейших коммерческих банков сосредоточили 56 % всех банковских капиталов в стране.

В итоге резко усилилась зависимость промышленности от банкиров. В 1916 году банковский капитал посредством кредитов и приобретения акций контролировал свыше трети производства в сфере тяжёлой промышленности. В сфере лёгкой промышленности несколько ведущих банков почти полностью контролировали отдельные отрасли, например, всю торговлю хлопком в Российской империи, а в условиях войны хлопок – это не только ткани, но и основа производства пороха.

Для поверхностного взгляда выглядело парадоксом, что на фоне мирового конфликта, на фоне военных тягот в тылу и на фронте частные банки Российской империи переживали настоящий расцвет. Их прибыль и капиталы росли как на дрожжах: например, крупнейшие московские банки, занимавшие скромное место на фоне столичных коллег из Петрограда, в 1916 году в два раза увеличили свою чистую прибыль по сравнению с 1915 годом.

Так, Московский купеческий банк по итогам 1916 года выплатил акционерам по 3009 рублей дивидендов на каждые 12 тысяч рублей акционерного капитала. Показательно, что крупнейшей операцией банка за предшествующий год стали многомиллионные кредиты для товарищества «Коксобензол». Собственником данного предприятия был Николай Второв, на тот момент, по оценкам СМИ, обладатель самого крупного личного состояния среди российских бизнесменов. «Коксобензол» производил химические элементы, критически важные для создания взрывчатых веществ – самого дефицитного и востребованного товара в эпоху мировой войны.

Пока страну и армию сотрясала череда кризисов (снарядный голод, нехватка сапог и винтовок, сахарный кризис, железнодорожный кризис и, как финал, приведший в итоге к Февральской революции хлебный кризис), в банковской сфере наблюдался масштабный подъём. С 1916 года даже начался учредительный бум: в Петрограде тогда учредили кредитных организаций столько же, сколько за период с 1889 по 1911 год. Буквально накануне Февральской революции в столице империи возникают Петроградский банк (2 января 1917 года), Восточный банк (24 января 1917 года), Русский коммерческий банк (1 февраля 1917 года). Последним банком, созданным в царской России, стал Золотопромышленный банк, учреждённый в Петрограде 15 февраля 1917 года, ровно за неделю до начала эпохальных потрясений.

Глава 27. Бумажные копейки и рулоны рублей. Денежная система России в годы Первой мировой войны

Накануне 1914 года Российская империя при всей бедности основной массы населения была богатым государством с устойчивыми финансами. Денежная система страны опиралась на золотой и серебряный рубль. Но уже в первые месяцы войны финансы России остались без золотой монеты, в 1915 году пришлось печатать бумажные копейки, а за 1917 год финансы страны развалились окончательно.

Расскажем, как это было.

Золото, серебро и медь империи

По итогам 1913 года остаток свободных средств в казне Российской империи достиг 433 миллионов рублей – для сравнения, это ровно в три раза больше, чем в том году потратило министерство народного просвещения на все образовательные учреждения страны, от церковноприходских школ до университетов. Кроме того, золотой запас России составлял рекордную в истории страны величину – свыше 1300 тонн драгоценного металла на сумму свыше 1,5 миллиарда рублей. Эти золотые авуары были тогда крупнейшими в мире. (Сейчас золотой резерв России составляет более 2300 тонн.)

Один рубль по номиналу содержал тогда 0,774235 грамма золота, и, соответственно, один миллион рублей представлял собой 774 килограмма этого драгоценного металла. Для сравнения, такое количество золота в 2014 году стоило порядка 35 миллионов долларов.

Благодаря огромному золотому запасу и строго ограниченной эмиссии, покрытие золотом бумажных денег вплоть до 1914 года приближалось к 100 %. Всё это позволило без ограничения свободно менять бумажные рубли на золото, о чём на купюрах Российской империи гордо гласила соответствующая надпись: «Государственный банк разменивает кредитные билеты на золотую монету без ограничения суммы».

В обращении находились золотые и серебряные рубли, бумажные рубли, серебряные и медные копейки.

Золотые монеты чеканились из золота высшей пробы, в обращении находились золотые монеты номиналом 15 рублей (империал), 10 рублей, 7 рублей 50 копеек (полуимпериал) и 5 рублей. Монеты номиналом 1 рубль, 50 копеек и 25 копеек чеканились из высокопробного серебра, а из низкопробного делались монеты в 20 копеек, 15 копеек, 10 копеек и 5 копеек. Вспомогательным и разменным средством выступала мелкая медная монета номиналом 5 копеек, 3 копейки, 2 копейки, 1 копейка, полкопейки и четверть копейки. В начале XX века чеканка золотой и любой другой металлической монеты России осуществлялась только в столице империи, на Петербургском монетном дворе.

Начиная с 1907 года в Российской империи выпускаются новые образцы бумажных купюр с усовершенствованной защитой от подделок (защита действительно оказалась на высоте, надёжно защитив бумажный рубль). В обращении находятся государственные кредитные билеты (то есть бумажные купюры) номиналом 3 рубля, 5 рублей, 10 рублей, 25 рублей, 100 рублей и 500 рублей.

На 1 января 1914 года в обращении находилось денежных знаков всех видов (золотых, серебряных и бумажных рублей, серебряных и медных копеек) на сумму 2231 миллион рублей, в том числе монет золотом на 494 миллиона, серебряных рублей на 123 миллиона, серебряных копеек на 103 миллиона и медных копеек на сумму 18 миллионов рублей.

Бумажных купюр к 1 января 1914 года находилось в обращении на сумму 1664 миллиона рублей, а золотой запас Государственного банка Российской империи оценивался в сумму 1695

Конец золотого рубля

За четыре дня до официального объявления войны с Германией, 27 июля 1914 года, Государственная дума приняла закон «О некоторых мерах финансового характера ввиду обстоятельств военного времени», который приостановил свободный обмен бумажных рублей на золото, действовавший в стране с 1897 года.

Сделано это было по настойчивому предложению министра финансов. Последний министр финансов Российской империи Пётр Людвигович Барк был опытным финансистом и накануне большой войны попытался спасти золотой запас. На заседании Государственной думы он предложил остановить обмен бумажного рубля на золото «безотлагательно, так как каждый день промедления вёл бы к сокращению золотых запасов, сохранение же золота является вернейшим залогом скорейшего восстановления металлического обращения, когда обстоятельства военного времени минуют…»

Но было уже поздно. Всем понятная угроза большой войны в Европе к тому времени зрела уже месяц, и за это время, пока официальные лица и СМИ всех стран нагнетали военно-патриотическую истерию, золото исчезло из обращения. Население, российские и иностранные коммерсанты припрятали своё золото и экстренно поменяли на драгметалл массу бумажных купюр. Закон, приостановивший обмен бумаг на золото, катастрофически опоздал: к августу 1914 года в казне оставалась только незначительная часть золотых рублей на сумму 50 миллионов, зато 436 миллионов золотых рублей осели у населения, припрятанные на чёрный день, а ещё 452 миллиона золотых рублей ушло за границу. Эпоха золотого рубля закончилась вместе с началом Первой мировой войны.

Оптимисты, правда, предрекали, что скоро всё будет хорошо, и даже ещё лучше, чем до войны. Например, почти все экономисты и финансисты прогнозировали, что Россию ждёт укрепляющее рубль падение цен, прежде всего на продукцию сельского хозяйства, экспорт которой остановился с началом боевых действий. Но благостные прогнозы не оправдались. Низкие цены на продукты питания отмечались лишь в первые три месяца войны, когда цена, например, яиц упала в два-три раза, до 4–9 копеек за десяток, цена на масло снизилась в два раза, до 7–8 рублей за пуд, цена на ячмень (который тогда занимал третье место в питании основной массы населения после ржи и пшеницы) упала в четыре раза, до 22–23 копеек за пуд, мясо в центральных губерниях России за первые месяцы войны подешевело в два раза, до 5–7 копеек за фунт.

В отличие от Западной Европы, где подорожание наметилось сразу, в России цены пошли вверх лишь с декабря 1914 года. Связано это было с тем, что сельское хозяйство страны всё ещё основывалось на почти средневековых технологиях ручного труда, и главную роль играли рабочие руки мужчин, но к концу 1914 года из сёл было призвано в армию свыше 4 миллионов крестьян самого работоспособного возраста. Поэтому к весне 1915 года Россия стала догонять Англию и Германию по ценам на продовольственные товары. К первой военной весне цены на продукты в Российской империи выросли почти в полтора раза.

Проблемы с финансами усугублялись тем, что с началом войны царское правительство из патриотических побуждений отказалось от важнейшего источника доходов – государственной монополии на продажу водки, что уменьшило доходы казны почти на миллиард рублей ежегодно.

Всё это вместе с боевыми действиями невиданного ранее размаха не могло не сказаться на финансовой системе страны.

Конец серебряного рубля

Война с первых же дней вызвала фантастический рост расходов. Численность армии за три года выросла в десять раз – с 1 миллиона 360 тысяч в июле 1914 года до свыше 10 миллионов штыков на 1 января 1917-го. Военные расходы нарастали из месяца в месяц: если до войны, в 1913 году, на армию и флот Россия потратила 826 миллионов рублей, то в 1916 году на них уже израсходовали 14,5 миллиарда, а только за первую половину 1917 года расходы на армию и флот достигли 10 миллиардов рублей.

Осенью 1914 года военные расходы равнялись в среднем 10–12 миллионам рублей в день, в первой половине 1915 года – 19 миллионам в день, а к концу того года – уже 28 миллионам ежесуточно. За 1916 год военные расходы выросли на треть, составив 46 миллионов рублей в день. Накануне Февральской революции 1917 года расходы на войну достигли 55 миллионов рублей в день.

С первых дней войны для покрытия дефицита государственного бюджета использовали эмиссию бумажных денег. Законом от 27 июля 1914 года царское правительство предоставило Государственному банку Российской империи право выпустить в обращение дополнительно свыше миллиарда бумажных рублей без покрытия золотом. 17 марта 1915 года был выпущен ещё один миллиард бумажных рублей без какого-либо покрытия.

В следующем году по царскому указу от 29 августа 1916 года напечатали необеспеченных золотом кредитных билетов на сумму до 5,5 миллиарда рублей, а всего через четыре месяца по положению Совета министров от 27 декабря 1916 года количество необеспеченных бумажных рублей вновь выросло на 6,5 миллиарда. Если на 1 января 1914 года в обращении находилось бумажных купюр на сумму 1633 миллиона рублей, то на 1 января 1915 года – уже 2947 миллионов, на 1 января 1916 года – 5617 миллионов, а на 1 января 1917 года – 9103 миллиона рублей. Таким образом, с 1 июля 1914 года по 1 марта 1917 года количество бумажных денег в России увеличилось в 6,7 раза.

Формально это должно было обесценить рубль примерно до 15 довоенных копеек. Но в действительности курс рубля понизился внутри страны лишь в четыре раза, до 25 копеек, а на внешнем рынке всего до 56 копеек. Такая странная на первый взгляд разница была вызвана огромными, многомиллиардными иностранными кредитами, которые воюющая Россия получала от союзников по Антанте – Англии и Франции. То есть основной виток неизбежной гиперинфляции царское правительство откладывало на «после победы», когда пришло бы время отдавать чудовищно разбухшие внешние долги.

Война и инфляция изменили и содержание денежной системы. Если припрятанный золотой рубль исчез из оборота уже в 1914 году, то через год пришла очередь серебряного рубля, который вслед за золотом население и коммерсанты стали прятать в кубышки на чёрный день. 1914 год стал последним годом массовой чеканки серебряного рубля: тогда было выпущено 536 тысяч серебряных монет номиналом 1 рубль. Уже в 1915 году в Российской империи последний раз отчеканили серебряный рубль, причём мизерным тиражом всего в 5000 монет (по другим данным и того меньше – лишь 600 экземпляров).

Зато многомиллиардная эмиссия бумажных денег

Бумажная копейка

Война и инфляция затронули не только рубли, но и копейки. Уже летом 1915 года в России начал ощущаться острый недостаток разменной монеты. В условиях внезапно возникшего острого дефицита мелкой монеты производственные мощности Петроградского монетного двора не справлялись с огромными заказами на металлические копейки, и царское правительство вынуждено было вернуться к чеканке мелкой монеты за границей (ранее, в XIX веке, русская разменная монета не раз чеканилась в Англии).

На этот раз решили из закупленного в Китае дешёвого серебра чеканить в Японии серебряные 10-копеечные и 15-копеечные монеты. Так, за 1915 год на Осакском монетном дворе японцы изготовили для России 96 666 000 серебряных монет достоинством 15 копеек.

Однако эти экстренные меры не помогли, и к началу 1916 года серебряная и медная монета, вслед за золотым и серебряным рублём, также почти исчезла из оборота. Полная серия медных монет последний раз была отчеканена в 1916 году, из-за инфляции прекратили чеканку монет в полкопейки и четверть копейки. Мелкие серебряные монеты номиналом 20 копеек, 15 копеек и 10 копеек из металла низкой пробы чеканились до начала 1917 года, однако они почти сразу оседали в кубышках населения.

Для ликвидации дефицита копеек и экономии дорогих металлов (медь с началом войны тоже сильно подорожала, так как широко использовалась в военном производстве) постановлением Совета министров от 25 сентября 1915 года был осуществлён выпуск бумажных копеек в виде почтовых марок номиналом 1 копейка, 2 копейки, 3 копейки, 10 копеек, 15 копеек и 20 копеек, на оборотной стороне которых сообщалось о хождении их наравне с медной или серебряной монетой. Их можно было использовать как почтовые марки или как мелкую разменную монету.

Указ от 5 декабря 1915 года пошёл ещё дальше: были официально введены в обращение бумажные копейки. Это были уже не деньги – «почтовые марки», а полноценные деньги, так называемые казначейские разменные денежные знаки номиналом 1 копейка, 2 копейки, 3 копейки, 5 копеек, 10 копеек, 15 копеек, 20 копеек и 50 копеек. Однако купюры номиналом 10 копеек, 15 копеек и 20 копеек хоть и напечатали, но в обращение не выпустили и уничтожили. А вот бумажные 1 копейка, 3 копейки, 4 копейки, 5 копеек и 50 копеек получили широкое хождение.

Эти «копеечные» купюры были напечатаны на плотной, толстой бумаге и, естественно, имели куда худшую защищённость от подделок, чем бумажные рубли. Если изготовить фальшивый рубль было очень непросто, то бумажные копейки вскоре стали активно подделывать. Фальшивомонетчики быстро наводнили внутренний рынок бумажными жёлто-синими «монетами» достоинством 50 копеек. По подсчётам криминалистов, этот промысел приносил фальшивомонетчикам баснословную прибыль: изготовление поддельного листа, на котором печаталось сто бумажных «монет» номиналом 50 копеек, обходилось им всего в 10–15 копеек.

Не остались в стороне от темы бумажных копеек и противники России по Первой мировой войне. В Германии быстро изготовили партию фальшивых копеек – «почтовых марок» номиналом 15 копеек и 20 копеек. На них была напечатана намеренно искажённая версия надписи на русском языке: «Имеет курс наравне с банкротством серебряной монеты». То есть такие копейки-марки стали не только фальшивыми деньгами (масса малограмотного населения не могла различить правильную и искажённую надписи), но и психологическим оружием, направленным на подрыв доверия к денежной системе России.

Впрочем, доверие населения к денежной системе Российской империи подрывали не столько фальшивки, сколько рост инфляции. Количество бумажных денег в обращении увеличилось почти в шесть раз, и реальное соотношение золотого запаса империи к бумажной массе составляло на 1 января 1917 года только 16,2 %.

Рубль со свастикой

Уже через две недели после начала своего существования Временное правительство прибегло к чрезвычайным и популистским мерам улучшения финансового состояния страны. 30 марта 1917 года был объявлен «Заём свободы». Название этот заём получил из-за пафосного обращения Временного правительства к народу России: «Сильный враг глубоко вторгся в наши пределы, грозит сломить нас и вернуть страну к старому, ныне мёртвому строю. Только напряжение всех наших сил может дать нам желанную победу… Одолжим деньги государству, поместив их в новый заём, и спасём этим от гибели нашу свободу…»

Были выпущены облигации займа номиналом 50, 100, 500, 1000, 5000, 10 000, 25 000 рублей. Чуть позже появились облигации более мелкого номинала, в 20 и 40 рублей. Облигации выпускались сроком на 49 лет из расчёта 5 % годовых.

Несмотря на массированную пропаганду, выпущенный Временным правительством «Заём свободы» успеха не имел, что признал второй постреволюционный министр финансов Андрей Шингарёв: «Состоятельные классы скорее поверили новому строю и пришли к нему на помощь, тогда как массы населения отнеслись к нему недоверчиво». За четыре месяца число подписчиков на заём среди населения составило только 674 тысячи, и Временное правительство получило по займу всего лишь 4 миллиарда рублей, сумму к тому времени совершенно недостаточную.

Поэтому с первых дней существования Временное правительство начало массовую эмиссию бумажных денег. Уже 4 марта 1917 года специальным указом Государственному банку дали право на выпуск 8,5 миллиарда необеспеченных рублей. Затем последовал целый ряд постановлений (15 мая,11 июля, 7 сентября, 6 октября), которые быстро увеличили объём эмиссии до 16,5 миллиарда рублей. В марте напечатали чуть более миллиарда рублей, в апреле – около полумиллиарда, в мае и июне – по миллиарду, в августе уже миллиард с четвертью, а в сентябре и октябре напечатали почти по два миллиарда ничем не обеспеченных рублей.

По указу от 9 мая 1917 года была начата эмиссия купюр номиналом 5 рублей по упрощённой технологии: отныне они, подобно «военному выпуску» купюр в 1 рубль, печатались не с индивидуальным номером, а лишь с номером серии.

Наряду с выпуском купюр дореволюционных образцов, Временное правительство ввело в обращение свои собственные рубли. По указу от 26 апреля 1917 года впервые выпустили государственные кредитные билеты номиналом 250 и 1000 рублей. Их лицевые стороны содержали уже не соответствовавший реальности текст о размене на золотую монету и необычный для российских денег символ – крест с загнутыми под прямым углом концами, то есть свастику, ранее неизвестный российским деньгам «символ благоденствия и процветания».

На купюре достоинством 250 рублей на фоне свастики изображался герб новой России – двуглавый орёл без символов монархической власти и императорских корон. В народе такое

Рубль в рулоне

К августу 1917 года инфляция и обесценивание бумажных денег приняли такие размеры, что для хоть какого-то функционирования экономики и госорганов требовалось в несколько раз увеличить выпуск бумажных купюр. Однако этому препятствовала доставшаяся от царской России сложная, занимавшая много времени технология изготовления бумажных рублей. Для покрытия денежного дефицита требовался массовый выпуск более простых купюр.

Чтобы не изобретать новую технологию печатания денег, для производства упрощённых купюр решили использовать находившееся на Петроградском монетном дворе оборудование для изготовления так называемых марок консульской почты. Ранее ими оплачивалась госпошлина для изготовления виз и загранпаспортов, теперь же Временное правительство решило использовать имеющиеся клише консульских марок с небольшими переделками для печати упрощённых купюр. Так, по указу от 23 августа 1917 года началась массовая эмиссия государственных казначейских знаков номиналом 20 и 40 рублей. Поскольку председателем правительства был уже эсер Александр Керенский, то эти рубли тут же прозвали керенками.

Двадцатирублёвая керенка печаталась коричневой краской, сорокарублёвая – красно-зелёной. На таких деньгах, в отличие от рублей прежнего образца, отсутствовали номер и серия, указание года выпуска и подписи управляющего и кассира. Небольшой размер этих купюр, всего пять на шесть сантиметров, удешевляли их производство: они печатались сразу листами по сорок штук. При использовании таких денег люди просто отрезали необходимое количество от листа или разрезали на полосы, а потом скручивали в рулон. Из-за чрезвычайной простоты изготовления рынок тут же наводнила масса фальшивых керенок, а их массовая эмиссия правительством всего за несколько месяцев привела к почти пятикратному росту цен до конца 1917 года.

Для покрытия дефицита разменных монет в дополнение к имеющимся в обращении маркам-деньгам и царским бумажным копейкам Временное правительство выпустило в обращение свои марки-деньги достоинством 1 копейка, 2 копейки и 3 копейки. Их лицевая сторона полностью соответствовала царским маркам, а на обороте вместо двуглавого орла ставилась цифра номинала.

Новым деньгам население не доверяло. Хотя из-за «денежного голода», то есть вызванного инфляцией дефицита купюр в обороте, новыми деньгами активно пользовались, но денежные накопления старались делать крупными купюрами и деньгами старого образца. «Романовские», или «николаевские» рубли, как тогда стали называть старые купюры, ценились заметно выше новых.

В итоге уже летом и осенью 1917 года крупные купюры почти полностью исчезли из обращения. Новые деньги Временного правительства, главным образом быстро распространившиеся по стране керенки, население стремилось использовать в качестве средства платежа, а крупнейшие купюры старого образца использовались как средство накопления.

Накануне Октябрьской революции, в ноябре 1917 года, общая сумма бумажных денег, находившихся в обращении, достигла почти 20 миллиардов рублей. За восемь месяцев пребывания у власти Временное правительство выпустило бумажных денежных знаков больше, чем правительство последнего царя за 32 месяца Первой мировой войны.

Керенки из Америки

С начала войны до 1 марта 1917 года покупательная способность рубля уменьшилась в три раза, а за восемь с лишним месяцев существования Временного правительства – в четыре раза, составив к концу октября 6–7 довоенных копеек.

Правительство Керенского пыталось экстренными мерами решить вопрос наполнения казны. Например, с 14 сентября 1917 года в России ввели государственную монополию на сахар (то есть отныне вся торговля сахаром велась только государством). По подсчётам сотрудников Керенского, такая монополия должна была дать 600 миллионов рублей годового дохода вместо прежних 140 миллионов, поступавших от акцизов на сахар. Также Временное правительство в несколько раз повысило железнодорожные и почтово-телеграфные тарифы, акцизы на табак и табачные изделия и начало разработку проекта резкого повышения платы за коммунальные услуги.

В октябре 1917 года министерство финансов в дополнение к хлебной и сахарной монополиям разработало проект спичечной, чайной, кофейной, махорочной и других государственных монополий. Доход лишь от спичечной и чайной монополий планировался в размере почти миллиарда рублей. Цены же на хлеб были официально повышены на 100 %.

Одновременно Временное правительство разработало новые образцы купюр, которые должны были полностью заменить прежние царские деньги. Уже даже было изготовлено клише для государственных кредитных билетов нового образца. Однако в условиях нарастающего развала экономики, промышленности и государственного аппарата печатать новые деньги в России правительство Керенского не решилось. Новые деньги решили печатать за границей. Временное правительство разослало послам в Париже, Лондоне и Вашингтоне секретные письма с предписанием: «Благоволите конфиденциально выяснить возможность помещения и выполнения на монетных заводах заказов по изготовлению наших кредитных билетов».

В итоге Временному правительству удалось заказать изготовление новых российских денег в США. Первый заказ от Временного правительства на изготовление 60 миллионов экземпляров купюр в 25 рублей и на 24 миллиона купюр сторублёвого достоинства был сделан в конце сентября 1917 года. До конца этого года в США должны были начать изготовлять для России ежемесячно три миллиона купюр по 100 рублей и 7 миллионов купюр по 25 рублей. Всего же в США были заказаны к печати бумажные купюры номиналами 50 копеек, 25, 50, 100, 250, 500 и 1000 рублей. Цена за тысячу штук русских купюр составила 14 долларов 75 центов, не считая упаковки, страховки, перевозки и других накладных расходов.

Для ускорения процесса изготовления американские специалисты использовали присланные из России готовые рисунки (например, с изображением купола Исаакиевского собора), дополненные гербом Временного правительства. Купюры печатались с датой 1918 год. Однако эти деньги попали в Россию уже после свержения правительства Керенского большевиками Ленина. В самом конце 1919 года Госдепартамент США согласился передать часть отпечатанных русских купюр на сумму 3 миллиарда 900 миллионов рублей правительству адмирала Колчака. Но и Колчак, в свою очередь, не успел воспользоваться этими купюрами, так как весной 1920 года был разгромлен Красной армией.

Глава 28. «Хлеб?» Повод для революции февраля 1917-го

Причины любой революции – тема неисчерпаемая. Даже если их сознательно сузить только к экономике, фактов и интерпретаций хватит на десятки, а то и сотни толстых книг. Поэтому, не пытаясь объять необъятное, вместо причин рассмотрим повод – тот, казалось бы, мелкий камешек, ровно век назад сдвинувший всю лавину русской революции.

«Хлеб?.. Такие ли перебои в хлебе ещё узнает вся Россия и тот же Петроград – и стерпят?» Этот риторический вопрос когда-то задал А. Солженицын, пытаясь разобраться, отчего же в феврале 1917-го Россия «не стерпела». Сегодня у нас с лёгкой руки автора «Архипелага ГУЛАГ» преобладает скептическое отношение к тем «хлебным бунтам», которые и привели столицу империи к

Попробуем и мы разобраться, были ли эти события роковой случайностью или чем-то большим. Вдруг в поводе для революции, как в капле океан, отразятся и главные её причины?

«Ждите глада»

Первая мировая война по праву считается и первой промышленной войной, первой «войной моторов», авиации, химии и тому подобного. Но для Российской империи та многомилионная бойня была прежде всего войной крестьян: из более чем 15 миллионов мобилизованных в русскую армию к 1917 году почти 92 % были призваны из деревни.

При этом сельское хозяйство России начала прошлого века полностью базировалось на ручном труде. Накануне Первой мировой войны во всей огромной стране насчитывалось не более 500 машин, способных таскать плуг на пахоте. Остальные 13 миллионов плугов – это лошади и рабочие руки крестьянина.

Вот эти рабочие руки в первую очередь и забрала война – с поля на фронт, в окопы. Особенно остро это сказалось в европейской части России, где из 17 миллионов взрослого мужского населения, проживавшего тогда в сёлах, к 1917 году призвали в армию более 11 миллионов – почти 60 %. Учитывая, что в первую очередь под мобилизацию попадали наиболее молодые и трудоспособные, реальная потеря рабочих сил в деревне была ещё выше.

Первая «война моторов» для Российской империи обернулась и массовой мобилизацией лошадей, главного «механизма» в сельском хозяйстве тех лет. Их к 1917 году армия забрала почти три миллиона – десятую часть всего поголовья, имевшегося перед войной в России, считая нетрудоспособных жеребят и табуны в далёких степях Азии. То есть в европейской части страны, на которую пришлась основная тяжесть конской мобилизации, потери в лошадиных силах были ещё больше. Уже в 1916 году Дмитрий Шуваев – предпоследний военный министр царской России – сожалел, что в центральных губерниях трудно найти «лошадей высших сортов» для артиллерии и кавалерии.

При этом война и мобилизация промышленности для армейских нужд резко сократили производство любого сельскохозяйственного инвентаря. В 1916 году его выпустили на две трети меньше, чем в последний мирный год.

Потеря рабочих рук и лошадиных сил тут же сказалась на результатах сельского хозяйства. Уже на второй год войны в хлебопроизводящих губерниях европейской части России площадь засеянных полей сократилась на 21 %. Ещё более резкое сокращение произошло в крупных помещичьих хозяйствах, до войны производивших основную массу товарного хлеба: массовая мобилизация и резкий рост цен на рабочие руки крестьян заставил их в 1915 году сократить посевы в два раза.

На самом деле эта сухая статистика, будучи собранной воедино, пугает не меньше, чем все фронтовые ужасы Первой мировой войны.

Невольно вспоминаются строки Анны Ахматовой, написанные в июле 1914 года:

Сроки страшные близятся. Скоро

Станет тесно от свежих могил.

Ждите глада, и труса, и мора,

И затменья небесных светил.

«Полный хаос решений, мнений и предположений…»

Удивительно, но поэтесса едва ли не единственная, кто в ура-патриотическом угаре лета 1914 года предсказывала «глад». Даже самые думающие люди России, вступая в Первую мировую войну, могли сомневаться в возможностях русской промышленности, но в способности крестьянской страны прокормить себя не сомневался практически никто.

Профессор академии Генерального штаба и царский генерал Николай Головин позднее вспоминал: «Перед войной у нас прочно привилось мнение, что в мирное время незачем составлять какие-то планы и соображения о том, как продовольствовать армию и страну во время войны; естественные богатства России считались столь большими, что все пребывали в спокойной уверенности, что получать всё нужное не представит никаких трудностей».

Глубокомысленные теоретики считали, что в ходе войны, из-за прекращения экспорта продовольствия, Россию ждёт падение цен на продукты питания, и это не только обеспечит всеобщую сытость, но и укрепит рубль. Увы, всё оказалось куда сложнее…

Война сократила российский хлебный экспорт почти на 92 %. Но низкие продовольственные цены отмечались лишь в первые три месяца войны. А уже к первой военной весне сказалась массовая мобилизация рабочих рук из деревни, и цены на продукты в среднем по стране выросли почти в полтора раза.

Саратовская губерния до войны была одним из ведущих центров сельскохозяйственного производства, продавая хлеб на внутреннем и внешнем рынке. Спустя год после начала войны цены на хлеб здесь выросли на 40 %, на муку – на 30 %, на сахар и мясо – на 25 %, на картофель – на 60 %. При этом именно Саратовская биржа определяла рыночные цены на хлеб по всей России.

Однако первые полтора года мировой войны царское правительство по сути игнорировало «хлебный вопрос»! Как позднее вспоминал крупный помещик Александр Наумов, назначенный в ноябре 1915 года на должность министра земледелия Российской империи, к тому моменту «в области продовольственного снабжения страны был полный хаос решений, мнений и предположений».

Символично, что в детстве министр Наумов, будучи гимназистом, шесть лет просидел за одной партой с Владимиром Ульяновым, которого он не раз вспоминал после революции.

«Иллюзия голода»

Союзники России по той войне решение продовольственной проблемы переложили на свои колонии: в одной только Британской Индии населения было почти на 100 миллионов больше, чем во всей Российской империи. Индийские крестьяне к 1918 году устроят немало голодных бунтов, но проблемы их недоедания волновали Лондон в последнюю очередь. Германия, главный противник России в той войне, пыталась решать проблему «хлеба» всеобщей рационализацией и тотальным регулированием потребления. Но как ни старался «сумрачный тевтонский гений» на этом поприще, кайзеровская монархия пережила царскую всего на двадцать месяцев. И недоедание сыграло в германской революции совсем не последнюю роль.

Россия же не имела ни колоний, откуда можно было, не опасаясь политических последствий, изъять достаточные запасы продуктов, ни эффективного бюрократического аппарата, который мог бы взять под жёсткий контроль внутреннее производство и распределение продовольствия в условиях войны. Показательно, что само министерство земледелия было учреждено в Российской империи только в октябре 1915 года: до этого вопросы сельского хозяйства не считались достойными отдельного министерства.

И первый в нашей истории министр сельского хозяйства тут же столкнулся с почти полным отсутствием статистических данных: страна не имела ни цифр, ни системы для подсчёта производства и потребления хлеба, мяса и прочих продуктов. Поэтому в разгар мировой войны первой задачей министерства стало проведение сельскохозяйственной переписи. Титаническими усилиями её удалось осуществить к июлю 1916 года и к осени обработать необходимые данные. То, что надо было иметь хотя бы к осени 1914-го, получили на два года позднее.

Наконец наладив систему сбора необходимой информации, можно было приступать к попыткам рационального

Но как вспоминал министр земледелия Наумов, начало работы «Особого совещания» оказалось бесплодным. «Члены Государственной думы, представители земств и городов, всевозможных профессиональных союзов (мукомолов, сахарозаводчиков и других), губернаторы, председатели управ, чины министерства земледелия, ведомственные представители разных центральных управлений и прочие и прочие – всё это почти ежедневно заседало до поздних часов, обсуждало, спорило, голосовало, протестовало: некоторые вопросы (например, о твёрдых ценах) вызывали бесконечно долгие и страстные прения… В общем, получалась сложная затяжная обстановка, мало способствовавшая скорейшей выработке плана продовольственного снабжения…»

Любые попытки рационализации «хлебного вопроса» встречали возражения, порой на грани трагического курьёза. Так, первые опыты введения продуктовых карточек в отдельных городах осудили по причине, что они «создают иллюзию голода». Зато разрешили вводить запреты на вывоз продовольствия за пределы отдельных губерний, что только разрушало единый рынок и подхлёстывало спекуляцию.

Опоздавшая продразвёрстка

К 1917 году производство сельскохозяйственной продукции упало на 28 %. Многочисленная деревня, даже с изъятыми рабочими руками, ещё могла прокормить сама себя. Но исчез прежде всего товарный хлеб, выращиваемый на продажу. Чрезвычайными усилиями госаппарат смог кормить более чем 10-миллионную армию. Не испытывали проблем и городские верхи, способные платить любую цену. А вот со снабжением городских низов, то есть большинства недеревенского населения, возникли проблемы. Нарастая в течение двух предреволюционных лет, они и породили первые протесты.

В отличие от сельскохозяйственной статистики, полицейский учёт в Российской империи был на высоте. И для истории сохранилась достаточно полная статистика таких «голодных бунтов».

Если в 1914 году ничего подобного не было, то уже в 1915-м полиция по всей Российской империи зафиксировала 23 локальных бунта по поводу дороговизны или отсутствия продуктов. Казалось бы, немного. Но уже за следующий, 1916 год число таковых выросло на порядок – до 288! При подавлении двух десятков из них пришлось применять огнестрельное оружие – погибло 19 протестантов, было ранено 145 солдат и полицейских, счёт раненым бунтарям шёл на сотни. В ряде случаев солдаты, призванные утихомирить беспорядки, отказывались выполнять приказы, сочувствуя протестующим.

Одним словом, проблема «хлебных бунтов» вызревала задолго до февраля 1917-го.

И нельзя сказать, что власти не понимали опасность и ничего не делали. Делали, но… слишком поздно. Всероссийский план «продовольственной развёрстки» вступил в силу 15 декабря 1916 года, то есть рациональное изъятие и распределение хлеба в давно воюющей стране заработало бы лишь к лету следующего, 1917 года.

Для сравнения, в Германии первые военные законы о регулировании цен и потребления были приняты рейхстагом уже 4 августа 1914 года. Спустя два года вообще вся торговля продуктами питания во Втором рейхе управлялась государством при помощи полиции. Во Франции чрезвычайные законы о закупках и распределении продуктов были введены осенью 1915 года. В Италии аналогичные законы ввели в январе 1916-го.

Только Англия, «классическая страна свободной торговли» по определениям экономистов начала XX века, озаботилась жёстким регулированием продовольствия почти одновременно с Россией – в ноябре 1916 года. Но у Англии тогда имелись 260 миллионов индийских крестьян и крупнейший на планете флот, способный возить в метрополию все растительные богатства тропического региона. У России же, помимо 60 % крестьянских рук, изъятых из деревни войной, были и огромные проблемы с транспортировкой даже имевшегося хлеба.

Теоретически летом 1917 года российская монархия имела шансы справиться с продовольственным кризисом. Помимо наконец вводившейся рационализации ресурсов внутри страны были составлены грандиозные по объёмам планы закупки продовольствия в Китае. Буквально накануне февральских событий в «Особом совещании по делам продовольствия» подсчитали, что себестоимость китайского мяса, доставленного в Россию, будет 5 рублей 86 копеек за пуд, тогда как в европейских губерниях страны цена на него колебалась около 9 рублей. Ещё привлекательнее выглядела пшеница из Северного Китая – 1 рубль 35 копеек за пуд, почти в пять раз дешевле, чем в Центральной России!

Однако все благие начинания по преодолению «хлебного» кризиса грозил погубить железнодорожный кризис. Война ударила и по российским железным дорогам, причём с двух сторон: резким ростом объёмов военных перевозок и одновременно сокращением производства железнодорожной техники из-за перехода промышленности на выпуск военной продукции. За 1916 год в России количество работоспособных вагонов и паровозов сократилось на 20 %, притом что объёмы перевозок из-за идущей войны выросли в полтора раза.

С конца 1915 года и до рокового февраля 1917-го царское правительство потратило на железные дороги полтора миллиарда ещё достаточно полновесных рублей. Военными и гражданскими властями были предприняты внушительные усилия по улучшению работы и эффективности железнодорожного транспорта. Но опять же, как и с регулированием продовольственного рынка, эти экстренные меры были начаты слишком поздно.

«Для предотвращения смущения православного народа…»

На этом фоне разразившийся 21 февраля (6 марта по новому стилю) бунт в хлебных очередях Петрограда не выглядит случайностью. Но взятый отдельно, он также не выглядит и страшной проблемой, способной навсегда похоронить монархию вместе с империей. Картина становится куда более пугающей, если помимо столицы, события в которой широко известны, взглянуть на другие города Центральной России, притом расположенные в чернозёмных районах, которые до войны считались абсолютно благополучными в плане сельского хозяйства.

1 февраля 1917 года власти Орловской губернии шлют в столицу почти паническую телеграмму о положении на местных заводах: «С ноября 1916 года испытывается острый дефицит продуктов: только ржаная мука, а муки пшеничной, крупы и пшена рабочие давно уже не едят. Выдаваемые рабочим рационы вынуждены постоянно сокращать… Продовольственный вопрос с каждым днём становится серьёзнее и всё более волнует рабочих».

Рабочие, о которых идёт речь, это и 16 тысяч работников Брянского машиностроительного завода, одного из крупнейших в России. Во время Первой мировой войны здесь находится один из центров производства снарядов и железнодорожной техники. Производство стратегическое, весной 1915 года его даже лично посетил царь Николай II. Но за три последних месяца перед Февральской революцией завод получит лишь 60 % от необходимого количества хлеба, а в январе 1917 года поступления продуктов на завод не будет.

18 февраля, то есть за три дня до начала революции, своё паническое послание в Петербург диктует глава Пензенской губернии: «Ежедневно ко мне поступают из городов и уездов телеграммы о вопиющей нужде в муке, местами полном голоде и о выдаче муки из моих запасов… Подвоза на местные базары ржаной муки, круп, картофеля, кормов для скота нет совершенно».

25 февраля (10 марта по новому стилю) последний русский царь наконец узнаёт о массовых выступлениях в Петрограде, об этом ему телеграфирует командующий столичным гарнизоном: «Доношу,

Вероятно, в отдельно взятой столице «прекратить беспорядки» и решить вопрос с «недостатком хлеба» было можно. Но те же проблемы зрели по всей Центральной России. В тот же день, 25 февраля 1917 года, ушла в столицу России телеграмма от тамбовского архиепископа Кирилла: «Церкви Тамбовской епархии испытывают нужду в муке для просфор, имеются случаи прекращения в приходах службы».

До мировой войны Тамбовская губерния входила в число шести губерний империи, лучше всех обеспеченных хлебом, и всегда имела излишки товарного зерна. Но в феврале 1917 года местный архиепископ просит у столицы муку «для предотвращения смущения среди православного народа».

В таких условиях никто не мог «завтра же прекратить беспорядки» и «предотвратить смущение православного народа». Можно бесконечно спорить о том, была ли революция неизбежной, но повод у неё имелся очень серьёзный.

Глава 29. Революционная экономика 1917-го. От февраля к октябрю – от кризиса к катастрофе

Ровно век назад, в феврале и октябре 1917 года, в России произошли две революции, в конечном итоге приведшие к власти радикальных социалистов. Победившее на следующие семьдесят лет учение Маркса разделяло «базис» и «надстройку», доказывая, что фундаментом любых политических событий является экономика. Поэтому, не пытаясь охватить весь калейдоскоп бурной политики 1917 года, попробуем рассмотреть «базис» революции – те экономические факторы, которые сто лет назад привели нашу страну от Февраля к Октябрю…

«Это будет началом гражданской войны…»

Общеизвестно, что Февральская революция стартовала с бунта хлебных очередей Петрограда. Вызванный мировой войной системный кризис продовольственного снабжения привёл тогда к краху многовековую монархию. Новым властям в лице Временного правительства по наследству от последнего царя достался весь комплекс нерешённых «хлебных» проблем.

Февральская революция свершилась в воюющем государстве, которое не располагало стратегическими запасами продовольствия. К весне 1917 года на фронт Первой мировой войны призвали почти 14 миллионов крестьян, оставив сельское хозяйство без наиболее трудоспособных рабочих рук. Однако продукты в стране были, хотя и на четверть меньше, чем в довоенное время. Доставить их массовому потребителю мешала череда кризисов – финансов, транспорта и вообще всей прежней рыночной системы снабжения.

Сразу после прихода к власти Временное правительство подсчитало, что за предыдущие восемь месяцев вместо требовавшихся 13 миллионов тонн хлеба все государственные органы для армии и населения заготовили лишь 46 % от необходимого. Поэтому одним из первых законодательных актов после Февральской революции стало постановление от 25 марта 1917 года «О передаче хлеба в распоряжение государства» – так Временное правительство попыталось реализовать наработки царской власти, наладив принудительное перераспределение «хлеба».

Под «хлебом» понимались все зерновые и бобовые культуры, от пшеницы до кукурузы, которые отныне могли поступать в продажу «лишь при посредстве государственных продовольственных органов». Принудительные закупки «хлеба» по установленным государством твёрдым ценам тут же вызвали активное недовольство крестьянского населения. Архивы сохранили массу гневных откликов с мест, пришедших в адрес Временного правительства весной-летом 1917 года.

Один из них оказался пророческим: «Это смертельная обида, удар в лицо русскому крестьянству, которое несёт на себе всю тяжесть кровавой повинности, отдав на фронт всех своих сынов, всех своих работников без остатка. Теперь вы хотите поступить с ним как грубый завоеватель с чужим порабощённым народом… Потому что твёрдые цены до нелепости низки… Насильственное отобрание хлеба по низким твёрдым ценам будет равносильно приказу прекратить посевы… Неужели вы не понимаете, что это будет началом гражданской войны?..»

«Хлеба на ½ суток!»

Однако прежний рынок был окончательно разрушен мировой войной, и Временное правительство уже не имело иных рычагов, кроме административных. В мае 1917 года для «проведения хлебной монополии» создаётся особое министерство продовольствия. Его возглавил широко известный до революции оппозиционный журналист Алексей Пошехонов. Впрочем, новый министр был не только мастером пера, но и опытнейшим специалистом по земской статистике, о нём с уважением отзывались даже его политические противники – большевики.

Под угрозой нараставшего кризиса либерал Пошехонов был вынужден издавать откровенно диктаторские приказы. В июле 1917 года, когда в Петрограде произойдёт первая неудачная попытка большевиков прийти к власти, глава министерства продовольствия подпишет приказ: «Все излишки хлеба должны быть сданы землеробами государству. Только таким путём можно достичь правильного распределения хлеба по всей стране и тем предотвратить надвигающийся голод».

Однако в условиях инфляции и дефицита товаров крестьяне не спешили сдавать зерно по символическим ценам, а организация централизованного снабжения сталкивалась с массой технических трудностей. Даже собранное госорганами продовольствие на пути к потребителю упиралось в транспортный кризис. Мировая война, перевод промышленности на армейские нужды и массовые военные перевозки роковым образом сказались на железных дорогах бывшей Российской империи. Если весной 1917 года из-за неисправностей простаивало 22 % всех паровозов в стране, то к осени встала уже треть. По данным министерства продовольствия Временного правительства, в сентябре из хлебопроизводящих районов смогли вывезти не более 30 % заготовленного зерна.

Сложностей добавлял и постреволюционный хаос с разгулом чёрного рынка. По свидетельству современников, в сентябре 1917 года железнодорожные чиновники открыто брали взятку в тысячу рублей за отправку каждого вагона с зерном в Петроград.

При этом трудности с продуктами испытывал не только трёхмиллионный мегаполис на Неве. Голод угрожал даже шахтам Донбасса, расположенным рядом с тучными чернозёмами Дона и юга Украины. В конце сентября 1917 года в Петроград поступила телеграмма от донецкого самоуправления: «Положение на рудниках угрожающее. На некоторых рабочие уже начинают испытывать голод, на остальных запасы муки иссякнут в скором времени…»

Голод угрожал и армии, сидящей в окопах мировой войны. В августе-сентябре 1917 года на фронт, где числилось почти 10 миллионов «едоков», смогли отправить лишь 36,5 % от требуемого количества хлеба.

В попытках преодолеть «хлебный» кризис Временное правительство принимает решения, которые сегодня могут показаться анекдотическими. Например, в мае 1917 года запрещают выпечку и продажу белого хлеба, сладких булок и печенья – в целях экономии дефицитных масла, сахара и муки высших сортов. То есть Великая Октябрьская социалистическая революция, вторая революция за год, свершалась в стране, в которой уже несколько месяцев белый хлеб был под официальным запретом, и вся страна дружно этот запрет игнорировала…

Утром 26 октября (8 ноября по новому стилю) занявшие Зимний дворец сторонники большевиков в кабинете главы Временного правительства нашли доклад о продовольственном положении столицы. На полях виднелась собственноручная пометка только что бежавшего Керенского: «Хлеба на ½ суток!»

Рулоны рублей

Итогом деятельности Временного

В феврале Временному правительству по наследству от свергнутого царя досталась разгоравшаяся инфляция. За три года мировой войны количество бумажных денег в обращении увеличилось в шесть раз, почти исчезла из оборота золотая, серебряная и даже медная монета.

Продолжающаяся война и дефицит бюджета вынудили Временное правительство начать массовую эмиссию бумажных денег. Уже в марте 1917 года специальным указом Государственному банку дали право на выпуск 8,5 миллиарда необеспеченных рублей. Затем решения об эмиссии следовали по нарастающей. Один из министров в правительстве Керенского, меньшевик Матвей Скобелев, писал: «У нас нет никакого другого способа непосредственно сейчас же заполучить в своё распоряжение денежные знаки, нет более надёжного и верного источника, как всё тот же злосчастный печатный станок…»

Осенью 1917 года Временное правительство вбрасывало в экономику по 2 миллиарда керенок ежемесячно. Пытаясь угнаться за инфляцией, деньги стали печатать по упрощённой технологии. Новые купюры, прозванные в народе керенками, выпускали в оборот прямо неразрезанными листами по сорок штук. При использовании таких денег люди просто отрезали необходимое количество от листа или разрезали на полосы, а потом скручивали в рулон.

Если накануне Февральской революции в обращении находилось 9,1 миллиарда бумажных руб-лей, то накануне Октябрьской – уже 19,6 миллиарда! Если с начала Первой мировой войны до 1 марта 1917 года покупательная способность рубля уменьшилась в три раза, то за восемь месяцев существования Временного правительства – в четыре раза, составив к концу октября 6–7 довоенных копеек.

Инфляция и недоверие крестьянства к необеспеченным деньгам Керенского подрывали «хлебную монополию», не давая решить продовольственный вопрос в городах. Цены на сельскохозяйственную продукцию за 1917 год выросли в пять-семь раз. Если весной пуд пшеницы в Петроградской губернии стоил в среднем 5 рублей 20 копеек, то к октябрю того года – уже 33 рубля 66 копеек.

Пресловутая «французская булка» в Петрограде накануне Февральской революции стоила 7 копеек, а в октябре 1917 года такая же из менее качественной ржаной муки по твёрдым ценам Временного правительства стоила уже 34 копейки. Но продукты по государственным расценкам в те дни в Петрограде было сложно найти, зато на полулегальном «вольном» рынке столицы, где присутствовали любые деликатесы, цены за вторую половину 1917 года выросли в тридцать четыре раза! Притом средняя номинальная зарплата фабричных рабочих Москвы и Петрограда за революционный год выросла всего в два раза – с 70 до 135 рублей в месяц.

Общеэкономический кризис усугублялся тем, что три четверти обращавшихся в стране денег летом 1917 года находились на руках у населения и не спешили возвращаться в государственный бюджет. Сбор налогов после Февральской революции упал на 30–40 %. Дошло до того, что даже первый министр финансов Временного правительства, банкир и «сахарный король» Михаил Терещенко, задолжал государственной казне многие тысячи рублей налогов.

Спичечная монополия

Временное правительство пыталось решить вопрос наполнения бюджета экстренными и даже откровенно фантастическими мерами. Например, в июне 1917 года запретили любые денежные переводы за границу без специального разрешения министерства финансов. В сентябре, в дополнение к хлебной монополии, ввели государственную монополию на сахар. На этом временные обитатели Зимнего дворца не остановились, и в октябре 1917 года правительство Керенского разработало проекты спичечной, чайной, кофейной, махорочной и других государственных монополий. Как видим, «огосударствление» экономики в условиях нарастающей разрухи началось ещё до большевиков.

Притом нельзя сказать, что во Временном правительстве доминировали исключительно политики-популисты и не было дельных квалифицированных специалистов. Ещё в июне 1917 года при «временных» министрах был создан Экономический совет, куда вошли многие общепризнанные авторитеты – например, известный дореволюционный экономист и доктор Кембриджского университета Пётр Струве и автор ныне знаменитой теории экономических циклов Николай Кондратьев.

По замыслу Временного правительства Экономический совет создавался «для выработки общего плана организации народного хозяйства, для разработки законопроектов и общих мер по регулированию хозяйственной жизни». Однако четыре месяца напряжённой работы Совета вылились в бесконечные дискуссии и безостановочную выработку «окончательных проектов».

Тем временем в крупных городах нарастал продовольственный кризис и явочным порядком вводилась карточная система. В Москве хлеб продавался по карточкам уже с марта 1917 года. С июня карточную систему распространили на выдачу круп, с июля – на мясо, в августе – на сливочное масло, в сентябре – на яйца, в октябре – на растительные масла…

Показательно, что в октябре 1917 года, за две недели до революции большевиков, Экономический совет Временного правительства принял решение о самороспуске. Этот высший экономический орган оказался лучшим символом всей деятельности «временных» властителей «демократической России», когда большое количество признанных специалистов, не обделённых знаниями и интеллектом, погрязли в метаниях и прожектах, так и не найдя сил и решимости остановить нарастающий хаос.

Тем временем между февралём и октябрём кризис охватил все без исключения сферы экономики и жизни. Энергетической основой в ту эпоху был уголь, его главным поставщиком – Донецкий бассейн. В июле-октябре 1917 года добыча угля в Донбассе уменьшилась по сравнению с тем же периодом предыдущего, дореволюционного года на 34 %. К октябрю цены на уголь выросли по сравнению с февралём почти в три раза, а из-за транспортного кризиса поступление угля в центральные регионы страны покрывало не более 53 % потребностей.

Век назад городское население для отопления широко использовало не только уголь, но и дрова. И для крупнейших мегаполисов страны осень 1917 года стала началом нового дефицита: в Москве и Петрограде накануне октябрьских событий, всё из-за тех же транспортных проблем, потребление дров по сравнению с осенью предыдущего года сократилось в два раз. От дефицита топлива всех видов страдали и городские электростанции: накануне большевистского переворота электрический свет в жилые дома Петрограда давали в среднем не более чем на шесть часов в сутки.

«Забастовка в нефтепромышленном районе погубит Россию…»

Век назад нефть ещё не была основой экономики, но уже составляла пятую часть в топливном балансе страны. Чёрное золото и его производные требовались как промышленности и транспорту, так и простым обывателям в ежедневном быту. Без мазутной смазки не работали станки и не ездили паровозы, без освещения керосином не представляли свою жизнь миллионы семей.

Когда в феврале 1917-го в столице Российской империи бунт хлебных очередей перерос в свержение монархии, в Петрограде дефицитом были не только батоны и булки – не хватало четверти нефтепродуктов от довоенной нормы. Главной причиной топливного кризиса, как и хлебного и иных кризисов тех дней, был коллапс железнодорожного транспорта.

Но негативные явления назревали и непосредственно у источников чёрного

Узнав 2 марта (по старому стилю) о свержении монархии, рабочие нефтепромыслов Баку объявили однодневную «приветственную» забастовку. Но Февральскую революцию тогда приветствовали и собственники чёрного золота. Глава крупнейшей нефтяной корпорации страны Эммануил Нобель 8 марта 1917 года на первой встрече с членами Временного правительства патетически заявил: «Я говорю от имени всей русской нефтяной промышленности. Твёрдо веруя в могучие силы обновлённой России, мы ставим себе ближайшей задачей своевременное обеспечение нефтяными продуктами…»

Месяц спустя издававшийся в Баку журнал «Нефтяное дело» восклицал в передовице: «Давнишняя мечта России о политической свободе и действительно конституционном политическом строе осуществилась полностью и в самых широких границах». Но реальность оказалась не столь радужной: вслед за эйфорией верхов и низов начались совсем другие процессы. На гребне революционного энтузиазма профсоюзы нефтяников Баку потребовали у собственников увеличения зарплат в 4,4 раза, сокращения рабочего дня с двенадцати до восьми часов и заключения коллективного трудового договора.

Если требование о восьмичасовом рабочем дне было удовлетворено уже к 1 мая 1917 года, то по остальным пунктам трудные переговоры шли всё лето на фоне уже традиционного для Баку всплеска армяно-азербайджанской национальной вражды. Чтобы заставить собственников принять их условия, 27 сентября рабочие-нефтяники Баку начали всеобщую стачку. Известный экономист нефтяной промышленности Василий Фролов, исполнявший после Февральской революции обязанности градоначальника Баку, получив известия о начале стачки, высказался прямо: «Забастовка в бакинском нефтепромышленном районе погубит Россию…»

Но даже экономист Фролов едва ли предполагал в те дни, насколько близко к истине его апокалиптическое пророчество. Уже через неделю забастовки собственники скважин согласились принять все требования рабочих. Вместе с нараставшим политическим и экономическим хаосом это лишь усугубило общий кризис. По итогам 1917 года нефтедобыча в Бакинском районе упала на 21 %, впервые за сорок с лишним лет на берегах Каспия не приступили к бурению ни одной новой скважины.

Однако положение в Баку тогда могло считаться благополучным по сравнению с нефтеносным районом Грозного. Перед Февральской революцией на берегах Терека добывалась пятая часть чёрного золота Российской империи, грозненская нефть была дешевле бакинской и лучше по качеству. Однако уже осенью 1917 года, по мере ослабления государственной власти, вокруг Грозного развернулись настоящие бои с чеченскими повстанцами, и к ноябрю пожары уничтожили здесь 77 % нефтяных вышек.

Накануне Октябрьской революции из Грозного в Петроград ушла телеграмма: «Нефтяные промыслы, дававшие ежемесячно 5–6 миллионов пудов нефти, разгромлены и сожжены полностью. Восстановление промыслов при настоящих условиях невозможно…» Уже после всех революций и Гражданской войны экономисты подсчитают, что в грозненских пожарах, вспыхнувших в том октябре, сгорело нефти на сумму, равную четверти годового довоенного бюджета Российской империи.

Глава 30. «Отчуждение хлебов». История продразвёрстки

11 января 1919 года правительство Ленина приняло декрет о продовольственной развёрстке, ставший апофеозом Гражданской войны. Но горький путь к «отчуждению хлебов» начался с первым днём Первой мировой войны, а сам термин «развёрстка» прозвучал на законодательном уровне ещё при царе.

Расскажем о поражениях и победах в битве за хлеб вековой давности.

«Незачем составлять какие-то планы…»

Накануне Первой мировой войны власти Российской империи искренне считали, что страна, на 80 % населённая крестьянами, по определению не может испытывать дефицит хлеба. Профессор академии Генерального штаба и царский генерал Николай Головин позднее вспоминал: «Перед войной у нас прочно привилось мнение, что незачем составлять какие-то планы и соображения о том, как продовольствовать армию и страну во время войны; естественные богатства России считались столь большими, что все пребывали в спокойной уверенности, что получать всё нужное не представит никаких трудностей».

В такой иллюзии, граничащей с преступной халатностью, власти пребывали первые полтора года мировой войны. Поэтому к попыткам планирования и рационального распределения продовольствия Российская империя приступила последней среди воюющих держав, даже позднее Британии, за спиной которой, помимо иных колоний и доминионов, стояли четверть миллиарда крестьян тропической Индии…

Мировая война оказалась сильнее крестьянской страны. По итогам 1916 года валовой сбор хлебов, круп и картофеля в России составил лишь 72 % от уровня последнего предвоенного года. Сказалось массовое изъятие работников из деревни, хозяйство которой в ту эпоху ещё полностью базировалось на ручном труде: из сёл в европейских губерниях России за три года войны мобилизовали в армию почти 60 % мужчин самого трудоспособного возраста. К сокращению сборов хлеба добавился товарный кризис: две трети промышленности перешли на выпуск военной продукции, и дефицит гражданских товаров моментально породил всплеск цен, спекуляцию и начало инфляции.

Только на второй год правительство империи попыталось установить твёрдые цены на хлеб и начало рассматривать вопрос о введении карточной системы. Тогда же, задолго до большевистских «продотрядов», в Генштабе воюющей армии впервые озвучили мысль о необходимости принудительного изъятия хлеба у крестьян. Первый всероссийский план продовольственной развёрстки царское правительство утвердило только в декабре 1916 года, то есть рациональное изъятие хлеба по твёрдым ценам и его распределение в давно воюющей стране заработало бы лишь к весне следующего года. Для сравнения, в Германии первые военные законы о регулировании продовольственного рынка и потребления приняли ещё в августе 1914 года.

Установленные царским правительством твёрдые цены на хлеб повсеместно нарушались, а карточную систему в верхах империи признали желательной, но невозможной к реализации из-за отсутствия «технических средств». В итоге продовольственный кризис нарастал. К нему добавился кризис транспортной системы: железные дороги едва снабжали огромную воюющую армию, но уже не справлялись с другими задачами. Только за 1916 год количество работоспособных вагонов и паровозов на железных дорогах России сократилось на 20 %, тогда как объёмы перевозок из-за идущей войны выросли в полтора раза.

Неудивительно, что 1917 год Российская империя встретила с многочисленными продовольственными трудностями в городах. Все знают про превратившийся в революцию бунт хлебных очередей Петрограда в феврале того года. Менее известно, что не меньшие трудности с продовольствием в те дни испытывали многие города Центральной России. К примеру, Брянский машиностроительный завод, в то время один из крупнейших производителей снарядов и железнодорожной техники, за три последних месяца перед Февральской революцией получил лишь 60 % от необходимого количества продовольствия.

За три дня до начала революции в Петербург поступило паническое послание главы Пензенской губернии: «Ежедневно ко мне поступают из городов и уездов телеграммы о вопиющей нужде в муке, местами полном голоде…

До мировой войны расположенные в самом центре страны Пензенская и Тамбовская губернии входили в число хлебопроизводящих, всегда имевших излишки товарного зерна.

«Все излишки хлеба должны быть сданы государству…»

При этом продовольствия, пусть и по урезанной норме, в стране хватало. Но доставить «хлеб» массовому потребителю мешала череда кризисов – финансов, транспорта и вообще всей прежней рыночной системы снабжения. Сразу после прихода к власти Временное правительство подсчитало, что за предыдущие восемь месяцев все государственные органы смогли заготовить для армии и населения лишь 46 % необходимого продовольствия.

Поэтому одним из первых законодательных актов после Февральской революции стало постановление «О передаче хлеба в распоряжение государства». Временное правительство попыталось реализовать наработки царской власти, наладив рациональное перераспределение «хлебов» (термин тогда охватывал все зерновые и бобовые культуры, от пшеницы до кукурузы), начав с принудительных закупок продовольствия у крестьян по установленным государством ценам.

В июле 1917 года, когда в Петрограде прошла первая неудачная попытка большевиков захватить власть, министр продовольствия Временного правительства Алексей Пошехонов подписал приказ: «Все излишки хлеба должны быть сданы землеробами государству. Только таким путём можно достичь правильного распределения хлеба по всей стране и тем предотвратить надвигающийся голод».

Народный социалист Пошехонов отнюдь не был легкомысленным прожектёром, в то время он по праву считался крупнейшим специалистом по аграрному вопросу. И в 1917 году, и позднее Пошехонов являлся активным противником большевиков, но о его профессиональных способностях с уважением отзывались даже сторонники Ленина. Однако ни Пошехонов, ни иные деятели Временного правительства при всём осознании опасностей так и не смогли решить «хлебный» вопрос. Между февралём и октябрём того года хаос с продовольствием нарастал даже быстрее политического…

В том году урожай в центральных губерниях России оказался заметно хуже обычного. Доставить «хлеб» из более урожайных регионов мешал комплекс технических и политических проблем. К осени 1917 года из-за неисправностей простаивала уже треть паровозов, а Центральная рада в Киеве приняла первые решения о запрете вывоза продовольствия из украинских губерний. Не меньший хаос царил и в центре России: первые попытки вооружённого сопротивления крестьян вывозу хлеба зафиксировало ещё Временное правительство.

В сентябре 1917 года власти Сызрани, чтобы обеспечить продуктами город, просто захватили на Волге караван барж со 100 тысячами пудов зерна, предназначенного для отправки на фронт. Заметим, что это произошло задолго до того, как страну накрыла волна открытого насилия Гражданской войны, а сама Сызрань расположена посреди Самарской губернии, которая по данным 1913 года входила в пятёрку регионов Российской империи, располагавших самыми значительными излишками товарного хлеба.

Неудивительно, что осенью 1917 года заметные трудности с продовольствием испытывала уже и воюющая армия. В августе-сентябре на фронт, где числилось почти 10 миллионов «едоков», смогли отправить лишь 37 % от требуемого количества хлеба.

Итогом деятельности Временного правительства стала откровенная катастрофа со снабжением городов. Не помогли ни реальные усилия специалистов, ни вполне анекдотические решения типа официального запрета на выпечку и продажу белого хлеба и сладких булок (считалось, что так удастся сэкономить дефицитную муку высших сортов). Депутат Учредительного собрания профессор Петербургского университета и будущий мировой корифей социологии Питирим Сорокин так вспоминал ту осень: «Наше ежедневное меню стало экзотическим, чтобы не сказать покрепче. Хлеба не было… Вместо хлеба мы приготовили пирог из картофельной кожуры. Все нашли его вполне съедобным».

«Хлеба на ½ суток!»

Утром первого дня Октябрьской революции захватившие Зимний дворец сторонники большевиков в кабинете главы Временного правительства нашли доклад о продовольственном положении Петрограда. На полях виднелась собственноручная пометка только что бежавшего Керенского: «Хлеба на ½ суток!»

Правительству Ленина досталось пугающее наследство, но едва ли сам «вождь мирового пролетариата» мог в те дни осознавать, какие ужасы ещё предстоят. Практически сразу после захвата Зимнего дворца в Петроград прибыл большой эшелон с зерном, собранным одним из лидеров уральских большевиков Александром Цурюпой, бывшим с лета 1917 года главой продовольственной управы в богатой хлебом Уфимской губернии. Именно этот эшелон позволил новому правительству стабилизировать ситуацию с хлебом в Петрограде в первые, самые критические дни после октябрьского переворота.

Был ли это замысел большевиков или удачное для них стечение обстоятельств, сейчас неизвестно. Но именно с этого момента началась большая государственная карьера Цурюпы, который вскоре станет бессменным до конца Гражданской войны наркомом продовольствия РСФСР.

Ленин рассчитывал, что снять угрозу голода поможет массовое сокращение армии после Брестского мира, возвращавшее на село миллионы рабочих рук. При этом до весны 1918 года новое советское правительство пыталось реализовать разработанный ещё при Керенском план принудительных закупок «хлебов» по государственным ценам, которые были в разы ниже рыночных. Однако с декабря 1917 года по май 1918-го из назначенных по плану 137 миллионов пудов продовольствия было отгружено получателям всего 18,4 миллиона, или около 14 %. «Апрельская потребность страны в хлебных грузах была удовлетворена на 6,97 %», – записал в те дни один из работников наркомата продовольствия.

Ситуация со снабжением центра России становилась катастрофической. При этом на землях бывшей Российской империи хлеб был. По подсчётам специалистов, центральным губерниям до нового урожая 1918 года не хватало 218 миллионов пудов (3,6 миллиона тонн), тогда как Украина, Северный Кавказ и Сибирь имели в три раза больше «излишков». Однако эти регионы бывшей империи отрезали от центра транспортный коллапс и большая политика.

Украина была оккупирована немцами, рассчитывавшими на местный хлеб как на фактор выживания в продолжавшейся мировой войне. Запасы продовольствия, скопившиеся на Дону и Кубани, по оценкам экономистов, могли бы в течение двух лет кормить Москву, Петроград и северные губернии Нечерноземья. Однако здесь возникли не признававшие правительство Ленина квазигосударства – Всевеликое войско Донское и Кубанская респуб-лика, а также начались первые боевые операции антибольшевистской Добровольческой армии.

В этих условиях большевики попытались получить хлеб у крестьян Поволжья и ряда иных остававшихся под их контролем чернозёмных губерний (Курской, Орловской, Тульской, Тамбовской, Воронежской, Ставропольской) путём прямого товарообмена. На фоне инфляции деньгам уже не доверяли, производство лёгкой промышленности составляло треть довоенного, а деревня остро нуждалась в массе «городских» товаров. В марте 1918 года принимается особый «Декрет о товарообмене для усиления хлебных заготовок», выделивший наркомату продовольствия для прямого

До лета 1918 года таким «товарообменом» рассчитывали получить 120 миллионов пудов хлеба. Но в реальности смогли выменять в три раза меньше запланированного: сказались как проблемы с транспортом, так и недоверие крестьян, их желание нажиться побольше при растущих ценах, а также невозможность в короткие сроки наладить эффективную систему обмена.

Провал первых попыток советской власти преодолеть набиравший силу продовольственный кризис хорошо виден на примере Петрограда. Если по итогам 1917 года этот крупнейший мегаполис страны (тогда 2,4 миллиона населения) потребил хлебной продукции 64 % от довоенного уровня, то за первую половину 1918 года – только 25 %. Именно с мая того года бывшая столица империи начинает массовое поедание городских лошадей: в ту эпоху они заменяли автотранспорт, но с тех дней заменили еду.

Сталин и Чокпрод

29 мая 1918 года особым решением советского правительства на юг России «для осуществления общего руководства продовольственным делом» отправили Сталина. До этих дней большевик Джугашвили среди партийных товарищей слыл противником «хлебной диктатуры» и критиком наркома продовольствия Цурюпы.

Будущий всесильный диктатор СССР в те дни возглавил Чокпрод – Чрезвычайный областной продовольственный комитет, располагавшийся в Царицыне. Задачей Сталина и Чокпрода стала транспортировка продуктов с Северного Кавказа и Поволжья на север, в уже голодающие города, прежде всего в Москву и Петроград. По прибытии на место Сталин был явно ошеломлён открывшейся ему картиной. Привычный уже транспортный коллапс и сопротивление деревни дополнялись фантасмагорическими ситуациями, например, междоусобной войной саратовских и самарских советов за хлеб в пограничных уездах. Вся эта «вакханалия и спекуляция» (слова из телеграммы Сталина Ленину) усугублялась самочинными реквизициями воинских частей.

За три недели ударной работы сталинскому Чокпроду удалось направить на север 2379 вагонов с хлебом. Сталин телеграфирует в Москву: «Можете быть уверены, что не пощадим никого – ни себя, ни других, а хлеб всё же дадим…»

Однако вскоре на подступы к Царицыну вышли дравшиеся против большевиков войска атамана Краснова, перерезав дорогу, по которой плоды чернозёмов Северного Кавказа шли в Центральную Россию.

24 июля 1918 года Григорий Зиновьев, глава советского Петрограда, телеграфирует в Москву, что в городе уже пятый день не выдают никакого пайка: «Прибытий продуктов не предвидится… Положение небывало трудное». В тот же день Ленин шлёт экстренную телеграмму Сталину в Царицын: «Положение совсем плохое. Сообщите, можете ли принять экстренные меры, ибо кроме как от Вас хлеб добыть неоткуда». Сталин отвечает: «Запасов хлеба на Северном Кавказе много, но перерыв дороги не даёт возможности отправить их на север, до восстановления пути доставка хлеба немыслима. В Самарскую и Саратовскую губернии послана экспедиция, но в ближайшие дни не удаётся помочь Вам хлебом. Продержитесь как-нибудь, через неделю будет лучше…»

Но лучше не стало. Летом 1918 года ареной боёв Гражданской войны становится и Самарская губерния, ранее самая хлебопроизводящая в центральной части России. В Петрограде к тому времени царит настоящий голод. За весь август того года в город на Неве доехало всего 40 вагонов с зерном, при этом для выдачи каждому жителю хотя бы ста граммов хлеба в день требовалось минимум 500. В таких условиях власти советского Петрограда даже предлагали Ленину задуматься о покупке хлеба за золото у открытых противников по ту сторону фронта Гражданской войны…

К исходу 1918 года статистика хлебозаготовок в контролируемой большевиками части страны была ужасающей. За первые одиннадцать месяцев советской власти из запланированных 209 тысяч вагонов с хлебом смогли доставить потребителям всего 26 571, или менее 13 %.

«Кушали сытно два-три раза в месяц…»

При этом рыночное снабжение в городах сохранялось, но во многом лишь усугубляло голод для большинства. Общий экономический кризис, фронты Гражданской войны, развал транспорта и все иные трудности привели к дикому разбросу «хлебных» цен даже в близких регионах. Например, к январю 1919 года в Пензе пуд ржаной муки стоил 75 рублей, в Рязани – 300 рублей, а в Нижнем Новгороде – уже 400 рублей. В Москве и севернее цены были ещё выше, в Петрограде перевалив за тысячу.

Средняя зарплата в городах тогда не превышала 450 рублей, большинство при таких ценах не имело шансов есть досыта, а готовность голодных горожан отдавать за продукты последнее взвинчивала спекулятивные цены всё больше. Так писал в те дни очевидец: «Беднейшая часть городского населения голодала, люди среднего достатка (квалифицированные рабочие и служащие) кушали сытно два-три раза в месяц, ну а богатые – те не испытывали решительно никаких лишений…»

1 января 1919 года в Москве началось Всероссийское совещание продовольственных организаций. Экстренно собравшиеся в красной столице представители продорганов со всех подконтрольных большевикам губерний констатировали чудовищное положение с «хлебом». Здесь надо указать, что советской продовольственной политикой руководили отнюдь не пролетарии от станка, а перешедшие на сторону большевиков сливки прежнего общества. Среди служащих наркомата продовольствия бывших фабричных рабочих имелось менее 17 %, зато среди руководящих работников данного наркомата насчитывалось 22 бывших помещика, 38 бывших полковников и генералов, 23 бывших купца и 57 крупных чиновников царского времени.

Совещание этих специалистов происходило на фоне апокалипсиса Гражданской войны: именно в те дни ленинская Россия представляла собой картинку, которую позже на картах любили показывать советские истории, – кусок территории в центре, со всех четырёх сторон буквально стиснутый фронтами. За несколько дней до начала совещания случилось то, что сами большевики именовали «Пермской катастрофой»: наступавшие войска Колчака захватили в Перми 5000 вагонов со стратегическими запасами топлива и продовольствия.

По оценкам специалистов, к началу 1919 года потребность хлеба на территории, контролируемой большевиками, составляла 167 миллионов пудов, тогда как у крестьян на данной территории имелось всего 114 миллионов пудов «излишков», то есть запасов зерна, превышающих то, что крестьяне съедят сами и посеют следующей весной. В таких условиях и по итогам всероссийского совещания продорганов Ленин 11 января 1919 года подписал эпохальный декрет «О развёрстке между производящими губерниями зерновых хлебов и фуража, подлежащих отчуждению в распоряжение государства».

Если кратко, то очередной декрет отличался от всех предыдущих решений всех властей о «развёрстках» и «хлебных диктатурах» принципиально: все прежние постановления властей, в том числе большевистских, исходили из расчётов, сколько государствоможетвзять у крестьян, а новый декрет исходил из того, сколько взятьнужно. Нужно для выживания и победы в Гражданской войне.

«В осаждённой крепости нужда неминуема…»

К январю 1919 года, по оценкам специалистов, на окружённых фронтами землях

Большая часть контролируемой большевиками территории располагалась в Нечерноземье, где и в лучшие довоенные годы в сёлах не было излишков продовольствия. Вдобавок на советской территории находились два крупнейших мегаполиса бывшей империи. Петроград и Москва в те годы – это почти треть всего городского населения европейской части России.

Частная торговля в условиях разрухи, Гражданской войны и дефицита продовольствия со снабжением мегаполисов не справлялась. Непрерывно растущие цены сделали продукты недоступными большинству горожан. Уже летом 1918 года в Петрограде средняя зарплата составляла 10 рублей 20 копеек в день, а затраты на ежедневное скромное питание по рыночным ценам превышали 20 рублей В следующем, 1919 году, когда цены на хлеб в Петрограде за одиннадцать месяцев выросли в шестнадцать раз, этот разрыв стал куда больше.

Не «тянуло» рыночные цены и государство. По оценкам экономистов тех лет, финансовые доходы Советской России в 1919 году по покупательной способности были в сорок раз меньше, чем у царской России в разгар Первой мировой войны…

Теоретически решить проблему голода могло только тщательно налаженное централизованное распределение продовольствия по урезанным нормам. Одновременно, чтобы сконцентрировать хлебные запасы в руках государства, необходимо было лишить крестьян возможности продавать дефицитное зерно по спекулятивным ценам, то есть запретить частную торговлю. Это пыталось делать ещё Временное правительство, провозглашая хлебную монополию государства. Однако в условиях Гражданской войны никакая власть не могла быстро организовать выполнение столь масштабных проектов.

И население городов, ища спасения, бросалось к частной перепродаже, которая, в свою очередь, с массовым снабжением не справлялась, оборачиваясь спекуляцией, диким ростом цен и нежеланием крестьян дёшево отдавать хлеб государству. Что, в свою очередь, разрушало попытки государства построить централизованную систему хлебного перераспределения и вынуждало его сильнее давить частную торговлю и сопротивление крестьян. Получался такой порочный круг, усугубляемый войной, гиперинфляцией, разрушением промышленности и транспорта.

Для советского государства ситуацию усугубляла необходимость в условиях Гражданской войны кормить управленческий аппарат, военные производства и всё увеличивавшуюся Красную армию. Если в мае 1918 года в рядах РККА числилось всего 300 тысяч, то уже в следующем году количество красноармейцев возросло на порядок, а к исходу Гражданской войны заметно превысило 5 миллионов. Как и в Первую мировую, подавляющую часть мобилизованных «штыков» составляли крестьяне, то есть деревня опять лишалась миллионов рабочих рук…

У противников большевиков в плане «хлеба» положение было заметно легче. В их тылах не было столь крупных мегаполисов, как Москва и Петроград. Армии Деникина и Врангеля опирались на богатейшие хлебные запасы Кубани и Таврии, вплоть до 1920 года из контролируемых белыми черноморских портов даже шёл экспорт российского зерна за границу. За спиной Колчака тоже имелись хлебопроизводящие губернии (Уфимская, Оренбургская, Томская, Тобольская), способные прокормить относительно небольшое население Урала и Сибири. На Дальнем Востоке имелся и источник продовольствия в виде китайской Маньчжурии: о закупках у китайцев впервые задумалось ещё царское правительство в январе 1917 года, тогда маньчжурская пшеница стоила в пять раз дешевле российской…

Это не значит, что у белых не было проблем со снабжением, но их трудности меркнут перед тем ужасом, что опустился на стиснутые фронтами земли Советской России к январю 1919 года.

Недоступный хлеб Украины

Суть объявленной 11 января 1919 года продразвёрстки заключалась в следующем: по дореволюционной статистике, крестьяне в хлебопроизводящих губерниях ежегодно потребляли 16–17 пудов зерна на душу населения. К 1919 году личное потребление зерна в чернозёмных сёлах осталось на двоенном уровне: попридержав товарный хлеб, крестьяне не отказывали себе в питании. После 11 января 1919 года продразвёрстка оставляла крестьянам «норму потребления» в 12 пудов на душу. Всё, что выше, по твёрдым (или, как тогда официально писали, «таксированным») ценам принудительно «отчуждалось в распоряжение государства».

Твёрдые цены были в десятки раз ниже рыночных, а с учётом инфляции крестьянам пришлось отдавать хлеб, в сущности, бесплатно. При этом государству такой хлеб обходился недёшево, поскольку его приходилось зачастую добывать с боем, а порой и с боями «проталкивать» по разрушенным железным дорогам. Пуд хлеба к лету 1919 года стоил государству до 1000 рублей – в 50 раз дороже твёрдых цен, но в два раза дешевле цен московского чёрного рынка…

В идеале продовольственная «развёрстка» и «отчуждение хлебов» должны были проходить следующим образом. В губернию из Москвы спускались плановые цифры, которые губернские власти «развёрстывали», то есть распределяли по уездам. Уезды – по волостям. Волостные советы – по сёлам. В итоге сельские сходы или советы «развёрстывали» полученное по индивидуальным крестьянским хозяйствам. Крестьяне, добровольно и досрочно сдавшие свою «развёрстку», в теории могли получать льготы в виде снижения поставок будущего урожая или премии дефицитными товарами.

Однако в реальности хлеб пришлось выбивать вооружёнными продотрядами. Хотя планы продразвёрстки на 1919 год были почти в два раза меньше того, что пыталось изъять у крестьян советское государств годом ранее, в силу военной ситуации почти вся продразвёрстка пришлась на несколько губерний, прежде всего на Самарскую, Саратовскую и Тамбовскую. Именно здесь в течение всего 1919 года действовало свыше половины продотрядов, имевшихся в Советской России. Другие плодородные регионы в силу военной ситуации под «отчуждение хлебов» практически не попали.

Например, в январе 1919 года советская Москва имела поистине наполеоновские планы на хлеб Украины и Новороссии: после революции в Германии и распада её армии украинские и азово-черноморские губернии, прежде оккупированные австрийцами и немцами, имели все шансы относительно легко попасть под контроль большевиков. Уже к маю того года эти смелые планы, казалось, осуществились – плодороднейшие чернозёмы от Киева и Харькова до Одессы и Мариуполя стали советскими. По планам большевиков, в том году эти земли должны были дать 140 миллионов пудов «развёрстки», что могло снять проблему голода в городах Советской России.

Урожай 1919 года оказался хорошим, в Причерноморье выше предыдущих лет. Однако «отчуждение хлебов» Украины и Новороссии сорвали сначала масштабные мятежи атаманов Григорьева и Махно, а затем генеральное наступление белых армий Деникина. К августу все украинские и причерноморские губернии были потеряны для большевиков – наполеоновские планы продразверстки на берегах Днепра успели выполнить лишь на 6 %. При этом смогли вывезти в голодающие города Центральной России лишь треть собранного, то есть 2 % от запланированного на тот год.

«Не дадите в центр хлеба, мы вас будем вешать…»

Помимо Украины почти весь 1919 год

Большевикам приходилось идти на разные импровизации, чтобы доставить хлеб в голодающие города. Например, с 10 марта по 10 апреля 1919 года в Советской России прекратили движение всех пассажирских поездов, перенаправив их на перевозку продовольствия. Правда, ситуация с транспортом к тому времени была такова, что даже эти чрезвычайные меры позволили дополнительно использовать «под хлеб» лишь две сотни паровозов…

Когда в июне 1919 года глава продовольственного комиссариата Саратовской губернии, опасаясь крестьянских мятежей, попытался уговорить Москву снизить спущенные ему сверху нормы развёрстки, из столицы пришла телеграмма на грани истерики: «Знаем, вас могут убить, но, если вы не дадите в центр хлеба, мы вас будем вешать».

Даже под угрозой виселицы Саратовская губерния тогда смогла дать Москве лишь 42 % запланированного хлеба. В целом за 1919 год планы продразвёрстки были выполнены на треть, и почти половину всего советского хлеба в том году дали земли Тамбовской, Саратовской и Самарской губерний. Неудивительно, что в последующие годы именно эти регионы стали зоной локального апокалипсиса. Тамбовскую губернию охватила «антоновщина» – массовое крестьянское восстание, а Поволжье, утратившее в ходе продразвёрстки почти все запасы хлеба, после засухи и неурожая 1920 года охватил страшный голод.

В том году в отдельных районах Поволжья урожай не превышал 8 % от среднего довоенного. При этом в стране всё ещё продолжалась Гражданская война. И хотя для Самарской и Саратовской губерний планы развёрстки в 1920 году уменьшили соответственно вдвое и втрое, это уже не спасло местных крестьян.

В 1920 году продразвёрстка потрясла даже не имевшие хлебного избытка сёла Нечерноземья, в которых продовольствия изъяли в тринадцать раз больше, чем в предыдущем году. Однако это составило не более 7 % всего собранного продотрядами. Лишь отчасти компенсировали ситуацию отбитые у Колчака губернии за Уралом, давшие в том году почти 17 % хлеба.

Сложной оставалась ситуация и на плодородном Северном Кавказе, недавно отбитом у белых армий Деникина. Например, Ставропольская губерния, до мировой войны ежегодно дававшая на рынок 50 миллионов пудов товарного зерна, к лету 1920 года получила план развёрстки всего на 29 миллионов пудов, а собрать смогли лишь 7 миллионов. Из-за разрухи железных дорог на север в голодающие города вывезли ещё меньше. Даже меньше, чем в том году успел вывезти из Крыма за границу генерал Врангель, за восемь месяцев своего главнокомандования продавший иностранцам почти 10 миллионов пудов зерна.

К счастью для голодающих городов, в 1920 году свой вклад, наконец, внесли чернозёмы Украины. Планы развёрстки из-за многочисленных атаманов здесь выполнили лишь наполовину, что дало 71,5 миллиона пудов хлеба. Объём для тех дней внушительный, но это лишь в два раза больше, чем дали в предыдущем году Саратовская и Самарская губернии. Так что срывавший продразвёрстку на берегах Днепра знаменитый «батька» Махно, при всей романтике идейного защитника «вольного селянства», тоже несёт долю косвенной ответственности за голодные смерти в Поволжье…

Отряды для «хлебной войны»

Стоит немного сказать и о тех, кто непосредственно отбирал хлеб у крестьян, – о бойцах продовольственных отрядов. Первый такой отряд создали в Петрограде ещё 11 ноября 1917 года, его отправили в Тамбовскую и Воронежскую губернии. Изначально многие продотряды создавались стихийно, даже отдельными заводами и профсоюзами. Газеты тех дней именовали их «отрядами для хлебной войны».

С мая 1918 года советское государство начало централизованное формирование продотрядов и объединение их в продармию. В январе 1919 года, накануне принятия декрета о продразвёрстке, на Всероссийском совещании продовольственных организаций большевик Александр Шлихтер, будущий нарком продовольствия Советской Украины, говорил прямо: «Извлечение хлеба может фактически осуществляться только при наличии реальной угрозы – вооружённой силы…»

На пике Гражданской войны, осенью 1919 года, по стране в 27 губерниях действовало 968 продотрядов со списочным составом 30 677 человек. Эта относительно небольшая продармия играла в те дни большую роль, чем иные фронты. История той «хлебной войны» посреди войны гражданской полна взаимной жестокости. Захват заложников продотрядами или садистские расправы крестьян с пленными бойцами продармии – вполне рядовые события тех лет. Мемуары и документы фиксируют порой чудовищные ужасы.

При этом бойцы продармии не были марсианами, высадившимися посреди благостной деревни. Статистический портрет тех 30 677 продотрядчиков (как их обычно именовали в те дни) даёт такую картину: 68 % – это промышленные рабочие, великороссы по национальности, грамотные, старше 35 лет, женатые и с детьми. То есть для той эпохи почти пожилые люди, с жизненным опытом, профессией, грамотностью заметно выше средней по стране и, главное, хорошо знающие, что такое голодающие семьи…

Любопытно, что приказы по продармии декларировали «совершенную недопустимость пребывания в отрядах женщин». За наличие при продотрядах слабого пола их руководители подлежали аресту.

Хлеб в те годы изымался не только силой. Помимо продотрядов и продармии, к концу войны достигших численности в 70–80 тысяч человек, десятки тысяч рабочих и красноармейцев по всей стране были сведены в «уборочно-молотильные» отряды.

«Иначе победить в разорённой стране мы не могли…»

К исходу Гражданской войны большевики с великим трудом и жертвами сумели наладить механизм «отчуждения хлебов в распоряжение государства». В 1920 году они собрали продовольствия в три раза больше, чем двумя годами ранее. Если в 1918 году государственный паёк обеспечивал лишь четверть потребностей горожан в питании, то в 1920 году – уже свыше 74 %. За два года продразвёрстки потребление «хлебов» в городах даже выросло на 8 %.

Благодаря продразвёрстке в годы Гражданской войны сохранялись целые оазисы относительного благополучия – например, работавший на нужды Красной армии Сормовский завод. Его рабочие бесперебойно получали усиленный паёк и в процессе создания первых отечественных танков едва не объявили забастовку, когда в пайке выдали муку более низкого сорта…

Государственное перераспределение проходило в масштабах всей страны. Например, в 1919 году в Смоленской и Витебской губерниях урожай составил 55 % от довоенного. И при довоенных урожаях эти губернии оставались «потребляющими», и в лучшие годы требуя привозного хлеба. Планы продразвёрстки на Смоленщине и Витебщине зачастую выполнялись даже с превышением, но не позволяли прокормить местное городское население в условиях Гражданской войны. Поэтому накануне масштабных боёв с поляками Пилсудского жители Смоленска и Витебска спасались от голода хлебом, выбитым продотрядами в Саратовской губернии.

Отмену продразвёрстки большевики начали через три месяца после окончательного разгрома главных сил своих белых противников. Именно «отчуждение хлебов» позволило сторонникам Ленина сначала разгромить организованное сопротивление Колчака, Деникина, Врангеля, а затем отменой продразвёрстки успокоить массовые, но разрозненные крестьянские

Политика продразвёрстки, обернувшаяся трагедией для крестьян хлебопроизводящих губерний, в то же время спасла жизни миллионов. На территориях Советской России пайковый хлеб получали не только красноармейцы и совслужащие. Паёк от государства полагался всем проживающим в городах беременным и кормящим матерям. К исходу 1920 года на подконтрольных большевикам землях пайковым хлебом питались почти 7 миллионов детей в возрасте до двенадцати лет. В условиях Гражданской войны большинство из них не имели иных шансов прокормиться.

Глава 31. Последний иностранный банк

В царской России до самого краха монархии существовал принципиальный запрет на деятельность в стране иностранных банков. Но нет и не было правил без исключений. На западе таким исключением стал французский банк «Лионский кредит». За услуги царской фамилии и в целях укрепления союза с Францией этому банку ещё с конца XIX века разрешили открыть отделение в Петербурге. На востоке же, точнее на нашем Дальнем Востоке, исключением стал небольшой японский банк из Нагасаки.

Вскоре по окончании Русско-японской войны в столице Приморья открылось представительство банка Мацуда. Дело в том, что этот банк не только работал с весьма многочисленной в ту эпоху японской диаспорой Владивостока, но в 1904–1905 годах специализировался на финансовом обслуживании наших военнопленных. Оказавшиеся в неволе на островах Японии русские офицеры и даже солдаты могли получать и отправлять денежные переводы через банк Мацуда.

Единственный иностранный банк на нашем Дальнем Востоке по оборотам и коммерческим притязаниям оставался скромен вплоть до Первой мировой войны. Когда же Россия серьёзно увязла в бойне на западных рубежах, финансы Японии начали тихую экспансию на наших дальневосточных землях.

В марте 1916 года отделение банка Мацуда во Владивостоке выкупил японский Чосон-банк. Если банк Мацуда был небольшим и частным, то Чосон-банк (в переводе – банк Кореи) на тот момент являлся одной из крупнейших кредитных организаций Японской империи, притом не частной, а государственной. Чосон-банк учредило японское правительство в целях управления экономикой Кореи, тогда колонии Токио. Разгар Первой мировой войны японские финансисты сочли удобным моментом для экономического завоевания и нашего дальневосточного рынка.

Первое время крупные японские капиталы во Владивостоке предпочитали скрываться под вывеской скромного банка Мацуда. Но к началу 1919 года японцы без труда выбили из правительства адмирала Колчака, занятого внутренней междоусобицей, официальное разрешение на создание в Приморье полноценного отделения Чосон-банка. Вскоре последовала и открытая военная интервенция японцев от Владивостока до Читы: именно Чосон-банк обеспечивал все финансовые операции и нужды оккупационных войск. Неудивительно, что к 1922 году, когда Приамурье и Приморье всё же вернулось в состав России, на местном рынке господствовала японская валюта. Даже первые советские налоги здесь собирали на 80 % иенами, а не рублями.

Многочисленные филиалы иностранных банков – английских, французских, американских, – открывшиеся во Владивостоке в годы иностранной интервенции, прекратили работу накануне вступления в город красных войск. В столице Приморья лишь отделение Чосон-банка не закрыло двери после установления советской власти.

Ослабленная Гражданской войной Россия опасалась резко задевать экономические интересы Японии, но всё же начала планомерную работу по вытеснению чужой валюты. «Если Чосон-банк захочет работать, пусть работает. Мы рады иностранному капиталу, но не как эмиссионному банку…» – открыто заявил в те дни Роберт Карклин, уполномоченный Наркомфина (Минфина) РСФСР по Дальнему Востоку.

Лишь в 1925 году советский червонец вытеснил иену с наших дальневосточных рынков. К тому времени Чосон-банк оставался единственной иностранной кредитной организацией, легально работавшей в СССР. На пике нэпа, новой экономической политики, японский банк даже занимал лидирующие позиции по некоторым показателям банковской деятельности в советском Приморье. Чосон-банк обслуживал ведущих экспортёров региона, богатейшие представители японской, корейской и китайской диаспор Владивостока предпочитали хранить деньги именно на его счетах.

Но к началу 30-х годов сталинский Кремль уже мог позволить себе резкость в отношении японских капиталов. Сказалось и начатое Японией завоевание китайских земель, прилегающих к нашим границам, что резко осложнило отношения Москвы и Токио. В итоге последний иностранный банк на территории СССР прекратил работу осенью 1931 года.

Глава 32. «А вместо сердца – пламенный мотор…» Начало авиационного моторостроения в царской и Советской России

«Нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца – пламенный мотор…» – эти строки из некогда популярного советского «Авиамарша», созданного век назад, многие помнят до сих пор. Поэтические метафоры в данном случае предельно точны технически. Мотор – это действительно сердце самолёта. Сердце всей авиации. И в прошлом России довелось преодолеть немало трудностей, прежде чем сердце отечественной авиации смогло биться надёжно и ровно.

Расскажем эту историю.

Импортное сердце русской авиации

Ещё знаменитый экспериментатор Можайский пытался приспособить к своей крылатой конструкции американскую «газовую машину», один из первых образцов двигателя внутреннего сгорания. На исходе XIX века и прототип аэроплана, и прототип двигателя оказались слишком несовершенными. Поэтому первый сделанный в России двигатель поднял самолёт в воздух только в 1911 году.

Мотор в 35 лошадиных сил был создан рижским инженером Фёдором Калепом на основе усовершенствованного им германского образца. К тому времени военное ведомство Российской империи уже рассматривало вопрос о закупке авиационных двигателей: самолёт, пусть ещё только в роли воздушного разведчика, уже становился важным фактором войны. В итоге царские генералы выбрали самый на тот момент надёжный, но, увы, не самый перспективный путь: вместо попыток наладить своё производство закупили во Франции полсотни авиамоторов – огромную для той эпохи серию. Двигатели парижской фирмы Gnome тогда были действительно из самых лучших и мощных. В 1912 году французы создали в Москве свой производственный филиал, однако русским среди первых работников был только дворник.

К началу Первой мировой войны в России уже существовало серийное производство авиамоторов, но не более дюжины в месяц, по иностранным лицензиям и во многом из импортных комплектующих. Это привело к тому, что русская авиация, до войны по праву считавшаяся одной из лучших (вспомним знаменитый многомоторный биплан «Илья Муромец»), по количеству и качеству стала быстро отставать от противников и союзников. За первые двадцать месяцев мирового конфликта в России произвели всего 461 мотор – лишь треть от заказанного армией у отечественных заводов после начала войны. Если, к примеру, во Франции за тот же период производство авиадвигателей

Притом подавляющая часть отечественных моторов производилась с вынужденным использованием импортных деталей. Но мировая война оборвала многие производственные связи, да и союзники царской России, занятые своими фронтами, не спешили делиться ресурсами. Так, французы, на тот момент наши главные поставщики авиатехники, в разгар знаменитой битвы под Верденом, с весны и до конца 1916 года, просто запретили своим фирмам поставки за рубеж любых авиационных комплектующих. В итоге московский завод парижской фирмы «Гном и Рон», на тот момент крупнейший отечественный производитель авиамоторов, в марте и апреле 1916 года не передал русской армии ни одного двигателя, а в следующие несколько месяцев выпуск не превышал довоенных объёмов.

«Правильная постановка производства…»

Мировая война быстро показала, что авиационное двигателестроение – это один из максимально непростых секторов промышленного производства. Сердце самолёта, «пламенный мотор», требует сложной производственной кооперации, без которой любое формальное владение лицензиями остаётся бумажкой. Тот же московский завод фирмы «Гном и Рон» за время Первой мировой войны так и не смог найти в Российской империи надёжных производителей и поставщиков всей номенклатуры деталей. В итоге поршни для двигателей в разгар войны пришлось заказывать в нейтральной Швеции и даже за океаном, в США.

Ровно 105 лет назад, в 1916 году, генерал-майор Николай Пневский, первый начальник только что образованного Управления военного воздушного флота (в сущности, наш первый главком ВВС), сформулировал мысль, отсутствовавшую в штабах и министерствах до войны: «Возможность постройки аэропланов далеко не обусловливается наличностью одних только аэропланных и даже моторных заводов. Необходима правильная постановка производства сырья, то есть специальных сортов никелевой, хромоникелевой и тому подобной стали, с выработанными марками, определяющими пригодность их в тех или иных целях, с заранее разработанными способами обработок…»

Проблемы с авиационным двигателестроением усугубляли не только сложности с импортом и производственной кооперацией. Знаменитый бомбардировщик «Илья Муромец» до войны производился в Риге на не менее знаменитом в нашей истории Русско-Балтийском вагонном заводе. Но этот очень удачный самолёт изначально оснащался моторами германского производства. После 1914 года двигатели попытались заменить на свои. Отечественные инженеры вполне справились с этой задачей, а вот производители и управление подвели.

В Риге успели выпустить лишь пять моторов, но в 1915 году завод решили эвакуировать под угрозой немецкого наступления. Эвакуацию стратегического производства в Петербург провели столь бездарно, что завод фактически перестал существовать. Поезда со станками и оборудованием помешали воинским эшелонам, спешащим к фронту, и часть вагонов завода сбросили под откос. В итоге под откос отправилось и производство моторов для тяжёлого бомбардировщика: в Петербурге до конца 1917 года их смогли произвести менее сотни штук.

В итоге именно моторостроение выглядит самым слабым и самым провальным в отечественной истории Первой мировой войны. После 1914 года царская Россия пережила и даже частично смогла справиться с целой чередой военно-технических кризисов: не до конца, но всё же был преодолён дефицит винтовок на фронте, дефицит обуви, «снарядный голод», сумели решить ряд ключевых проблем с химическими производствами, до войны полностью завязанными на промышленность Германии. Но проблема «сердца авиации», проблема моторов, не была решена совершенно.

К февралю 1917 года по числу действующей на фронте авиации Россия в два раза уступала союзной Франции и в три раза Германии. За годы Первой мировой войны все воюющие державы произвели более 200 тысяч авиамоторов, на долю России приходится чуть более 0,5 % от этого числа. За годы войны для наших ВВС купили у иностранных производителей около 4000 авиационных двигателей и порядка одной тысячи произвели в стране по иностранным лицензиям и образцам. Но из этой тысячи моторов, собранных без импортных комплектующих, наберётся не более трёх сотен…

Царское наследство

Нельзя сказать, что царское правительство не понимало глубины и важности проблемы с отечественными авиадвигателями. Ещё в феврале 1916 года приняли большую программу по созданию пяти крупных заводов по всей стране: под Ростовом, в Москве, Ярославле и Рыбинске. Все они до революции так и не успели развернуть производство, хотя и сыграли свою роль в будущем. Например, моторные заводы в Ярославле и Рыбинске заработали уже при советской власти и успешно функционируют в XXI веке. Рыбинский завод «Сатурн», задуманный ещё при царе и начавший работу при большевиках с ремонта бронеавтомобилей, сегодня является ведущим производителем двигателей для гражданской авиации.

Словом, советской власти от прежней империи досталось противоречивое наследство. С одной стороны, очень печальное – почти полная зависимость «сердца авиации» от импорта. С другой – в стране уже были свои научно-технические заделы, которые при должном подходе и внимании могли дать весомые плоды.

Советской власти достался «по наследству» даже первый главком царских ВВС. Генерал Пневский, выходец из потомственных дворян Варшавской губернии, не просто поддержал большевиков – на пике Гражданской войны именно он был начальником штаба Южного фронта, разгромившего главные силы белых на подступах в Москве. Позднее первый главком царской авиации занимал крупные должности в аппарате Красной армии и Научно-техническом комитете ВВС СССР.

Однако век назад, когда рождались знаменитые строки бодрого «Авиамарша» про «пламенный мотор», реальное положение советской авиации было довольно печальным. «Всё выше, и выше, и выше стремим мы полёт наших птиц, и в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ…» – пелось в популярной песне. Тогда как в действительности наши «птицы» заметно отставали от зарубежных аналогов и зависели от импортных поставок.

Например, по статистике 1928 года почти 70 % моторов, стоявших на советских боевых самолётах, были изготовлены за рубежом. Страна и раньше не имела развитого производства двигателей, к тому же была разорена Гражданской войной. И новой власти пришлось решать комплексную проблему. Во-первых, необходимо было создать свои работоспособные образцы моторов: за годы мировой войны и сразу после неё крупнейшие державы далеко продвинулись вперёд в смысле мощи и количества лошадиных сил. Во-вторых, и эта проблема была даже сложнее, требовалось не просто создать свои моторы, не хуже лучших у соседей по планете, но и поставить их на поток промышленного производства.

Напомним, что в царской России удавалось создавать свои конструкции, не уступавшие зарубежным. Однако с их поточным, массовым производством имелись большие проблемы, зачастую провалы. Словом, стране требовались разнообразные моторы на лучшем мировом уровне, притом собранные не единично искусными руками специалистов из конструкторских бюро, а производимые массово на заводах.

Требовались тысячи специалистов в многочисленных и сложных цепочках производственной кооперации. Требовалось всё то, что первый царский главком ВВС в разгар мировой войны назвал «правильной постановкой производства». В СССР эту проблему

«Жалкие крохи авиационной промышленности…»

Век назад, в конце января 1921 года, в «Известиях», одной из самых главных газет страны, появилась программная статья, начинавшаяся словами: «Даже по тем отрывочным сведениям, которые просочились к нам в последнее время из-за границы, мы наблюдаем колоссальные, ошеломляющие, головокружительные достижения в области покорения воздушной стихии…»

Далее официальная газета не только перечисляла успехи и новинки зарубежной авиации, но и констатировала печальное положение авиации советской:

Представим себе, что мы столкнулись не с Врангелем, Петлюрой и т. д., а с одной из капиталистических стран с такими огромными авиационными средствами… Что мы сможем противопоставить? Жалкую пару сотен старых, по нескольку раз чинёных самолётов, несколько десятков издёрганных и измученных, «потерявших сердце» боевых лётчиков… Отсутствует совершенно, если не считать уважаемого профессора Жуковского, научная авиационная мысль. Жалкие крохи авиационной промышленности затерялись где-то в непроходимом лесу главков и прозябают там, лишённые тепла и света… Вот всё то, что мы можем противопоставить против десятков тысяч лётчиков и усовершенствованных самолётов, против сотен лабораторий, профессоров и специалистов-инженеров, посвятивших себя этой увлекательной отрасли техники, против многих тысяч рабочих, занятых в авиационной промышленности любой капиталистической державы.

В итоге одна из первых газет страны констатировала, что необходимо создание своей мощной авиации, «если мы не хотим, чтобы нас постигла участь Афганистана».

Век назад, как и сегодня, Афганистан был разгромлен и оккупирован войсками Запада, только не США, а Британией. Крупнейшая колониальная империя той эпохи, пользуясь внушительным развитием авиации по итогам Первой мировой войны, в 1919 году буквально смела афганские войска своими бомбардировщиками. Так что «участь Афганистана» была не иллюзорной угрозой, и для спасения от неё требовалась современная авиация, прежде всего её современное «сердце» – моторы…

Первые шаги на этом поприще были сделаны ещё в разгар Гражданской войны, когда в марте 1920 года на окраине Москвы создали НАМИ – Научный автомоторный институт. Его возглавил русский немец Николай Брилинг. Ещё в XIX веке он арестовывался царской полицией за распространение газеты «Искра», что не помешало ему стать одним из ведущих научных специалистов России в области двигателей внутреннего сгорания. Кстати, и в советское время у социал-демократа Брилинга не раз были проблемы уже с ЧК и НКВД, что не помешало ему успешно работать в сталинскую эпоху, получив массу орденов за научные достижения.

НАМИ – Научный автомоторный институт – стал интеллектуальным центром будущего двигателестроения. Например, именно здесь в 1923 году учеником Брилинга начинал конструкторскую карьеру Александр Микулин, племянник знаменитого профессора Жуковского, «отца русской авиации». Микулин создаст первый советский авиационный двигатель жидкостного охлаждения. Именно его двигателями в годы Великой Отечественной войны оснащался штурмовик Ил-2, самый массовый боевой самолёт в мировой истории авиации.

Русский авиационный мотор

Однако первые шаги советского моторостроения были мучительны. В 1923–1926 годах пробная попытка создать собственный авиамотор большой мощности фактически провалилась. РАМ – русский авиационный мотор – пытались сделать в Москве на заводе № 4, бывшем французском заводе Gnome, в итоге конструкцию признали устаревшей ещё на исходе затянувшихся испытаний. Впрочем, работы не были напрасны: неслучайно завод № 4, известный сегодня как «Салют», – один из крупнейших производителей отечественных авиадвигателей.

В итоге к собственному «сердцу авиации» в СССР двинулись не наскоком, а методично, шаг за шагом осваивая передовой зарубежный опыт и сложнейшие для той эпохи технологии. Вообще об этой истории технологического прорыва даже сложно рассказывать: в отличие от авиационных рекордов скорости и дальности, от всяких боевых эпопей, это был очень незрелищный внешне, скрупулёзный и нудный процесс. Процесс, состоявший из массы мелких шажков и подготовительных действий. Так, в 1925 году в США приобрели для советской авиапромышленности первый в нашей истории рентгеновский дефектоскоп – эпизод абсолютно неизвестный на фоне отечественных авиарекордов, но значимый не меньше, чем самые громкие полёты.

Советский Союз в первое десятилетие существования, подобно царской России, активно закупал иностранные авиамоторы и авиатехнику. В отдельные годы СССР был крупнейшим импортёром в этой сфере. Например, в 1926 году советские заказы составили 16 % от всего авиационного экспорта США, а в 1934 году – все 20 %. При этом лучшие образцы и технологии приобретали по всему миру: во Франции, в Англии, вплоть до Швейцарии.

Но, в отличие от царской России, в СССР сумели организовать системную учёбу за границей, комплексное изучение и освоение лучшего зарубежного опыта. Зачастую учёба шла в прямом смысле: инженеров и рабочих отправляли набираться опыта за рубеж. Так, в 1935 году только в США советские делегации изучали производство масляных фильтров на фабриках CUNO Engineering Corporation в штате Коннектикут, отдельных узлов мотора «Райт-Циклон» на заводах в штате Мичиган, методику испытаний бензиновых насосов на заводах Нью-Джерси. Пользуясь наступившей Великой депрессией, Советский Союз сумел относительно недорого приобрести за рубежом немало техники и технологий.

Эти системные усилия дали плоды уже к началу 30-х годов. Только за пару лет, в 1930–1931 годы, число занятых в авиационной промышленности возросло на 230 %. Количество производств, выпускающих авиадвигатели, за те же годы удвоилось. Здесь показательна история Пермского моторного завода (сегодня знаменитые «Пермские моторы»). Его начали строить в 1931 году, а спустя три года здесь уже собрали первый двигатель по американской лицензии с использованием импортных комплектующих. Но уже со следующего, 1935 года на заводе начался серийный выпуск моторов исключительно из отечественных деталей, на безе собственных технологических цепочек.

Если в 1931 году в СССР произвели 1409 авиамоторов, то к 1937 году их производство выросло в одиннадцать раз! Притом росли не только количественные, но и качественные характеристики. В итоге Вторую мировую войну наша страна встретила с собственным моторостроением, уже способным давать и отдельные уникальные образцы, и массовое производство на хорошем мировом уровне. Нет нужды говорить, какую роль это сыграло в нашем выживании в 1941 году и в нашей Победе 1945-го.

Глава 33. Победа рубля

«Для войны нужны три вещи: деньги, деньги и ещё раз деньги». Историки и ныне спорят об истинном авторе этой знаменитой фразы: то ли Наполеон, а может, забытый маршал Тривульцио или иной армейский деятель бурного военного прошлого Европы. Бесспорен лишь смысл этой могучей военно-финансовой сентенции.

Не спорили с ним и победители 1945 года. Ведь неслучайно вскоре по окончании войны министром Вооружённых сил СССР стал не кто-то из маршалов, а главный финансист Советского Союза. Тогда на посту руководителя военного ведомства самого генералиссимуса Сталина сменил генерал-полковник Николай Булганин, до мая 1945

В условиях Великой Отечественной войны глава советского Центробанка (Булганин возглавлял его с конца 1938 года) стал заместителем наркома обороны и входил в состав Ставки Верховного Главнокомандования. Одним словом, даже лидеры сталинского СССР, стремившиеся в теории построить общество и экономику без денег, прекрасно понимали, что рубль на войне – это такое же оружие, как танки и бомбы.

Расскажем, сколько же стоил один день Великой Отечественной войны и как наш рубль сражался и победил.

Рубль в отступлении

Война – это всегда удар по финансовой системе государства. С 22 июня 1941 года, в результате стремительного наступления агрессора, это был и удар в прямом, физическом смысле слова: за первые полгода войны оказалась захвачена или уничтожена четвёртая часть всех банковских отделений и филиалов страны.

Рубль тоже нёс боевые потери. Только за лето 1941 года восемь советских фронтов из шестнадцати, по неполным данным, при отступлении оставили на захваченной нацистами территории 44 миллиона рублей, а ещё 45 миллионов было сожжено, зарыто в землю, захвачено противником или утрачено. И это только потери наличных рублей, числившихся за войсковыми частями. Общие потери рублёвой наличности, оставшейся на оккупированной территории, были куда больше.

В 1941 году финансовый отдел Народного комиссариата обороны каждые две недели составлял сводную ведомость о потерях наличных денег в частях действующей армии. Архивы сохранили эти документы, передающие ужас тех дней. Сводка от 1 сентября 1941 года, в частности, сообщает о потере 146 тысяч рублей в 605-м артиллерийском полку 162-й стрелковой дивизии – начфин полка во время отступления оставил ящик с деньгами при переправе через реку. Документ сообщает, что военный трибунал приговорил за это виновного к десяти годам заключения. Тот же документ сообщает о потере 600 тысяч наличных рублей в 127-й стрелковой дивизии – машина с деньгами была расстреляна немецкими танками, сопровождающие её военные финансисты погибли.

С 7 октября 1941 года специальным приказом потеря наличных денег в войсковых частях была приравнена к потере боевого оружия. Так рубль официально стал вровень с винтовками и пушками. Спасение от наступающего противника рублёвой наличности и банковской документации стало делом не менее важным, чем эвакуация в тыл промышленных производств.

Трагический июнь 1941 года вспоминает Григорий Боркин (тогда десятилетний сын главного бухгалтера Бобруйского городского отделения Госбанка), которого начало войны застало в пионерском лагере далеко от города:

По тогдашним правилам главный бухгалтер, главный кассир и управляющий Госбанком должны были жить на территории банка. Когда я пришёл домой, отец расплакался от радости. Он не мог оторваться от работы, чтобы съездить за мной: банк готовился к эвакуации… Военные патрули останавливали в городе первые попавшиеся грузовые машины и отправляли эти машины в Госбанк. К 26 июня кроме банковской эмки в нашем распоряжении оказалось ещё пять грузовых автомобилей. В эти машины все служащие и технические работники Госбанка во главе с управляющим и главным бухгалтером грузили банковские активы.

Мы с братом тоже помогали чем могли. Бумажные деньги нам не доверяли, мы таскали бумажные мешочки с мелочью, кстати, довольно тяжёлые. Мешков не хватало, поэтому деньги, облигации и прочие ценные бумаги стали складывать в противоипритные костюмы (специальные шёлковые, проклеенные олифой костюмы на случай химического нападения), которых почему-то оказалось много. Туда заталкивали деньги, ценные бумаги, и эти мешки, напоминающие по очертаниям человеческие тела, грузили в машины…

В дороге произошёл трагический случай. Один из милиционеров, охранявших банк, умолял управляющего отпустить его домой, чтобы забрать внучку, посадить её в машину, на которой мы будем уезжать. Управляющий был человек весьма жёсткий, и он категорически запретил ему покидать территорию банка. А у этого милиционера никого, кроме внучки, не было, а у неё – никого, кроме него. И когда 28 июня мы попали под Смоленском под бомбёжку, он застрелился. Мы сидели в кузове грузовика рядышком, и, когда он начал заваливаться, я инстинктивно попытался его удержать, схватив за рубашку. После этого я сутки ехал рядом с трупом.

Я почему-то запомнил сумму, которую мы эвакуировали, – 36 миллионов рублей. Это были не только деньги и облигации, но и валюта. Полных пять грузовиков…

Почти месяц этот караван с деньгами уходил из окружений, отступая по военным дорогам под бомбёжками. Спасённые из Бобруйска деньги сдали в отделение Госбанка только в Калуге. Спустя полвека Боркин вспоминал: «Надо сказать, что эпопея сдачи денег в Калуге так просто не закончилась. Из центра много раз посылали письма с требованиями немедленно отчитаться, почему итоговая сумма не совпадает на 24 рубля 17 копеек… Из-за этого управляющего Бобруйским отделением и моего отца вызвали в Москву для отчёта».

Рубль в окопах

Только за первую неделю войны на фронт было мобилизовано 5 миллионов граждан СССР, и численность армии превысила 10 миллионов человек. Эту огромную массу в условиях непрерывных боёв было необходимо снабжать не только патронами и снарядами, но и деньгами. За первый месяц войны специалисты Генштаба и Госбанка разработали систему финансовых расчётов в действующей армии.

К августу на фронте появилась сеть «полевых отделений» и «полевых касс» Госбанка СССР. К концу 1941 года таких военных банков было уже 598. Например, все финансовые расчёты по обороне столицы проводило специальное отделение Госбанка Московской зоны обороны.

Полевые отделения, работавшие при воюющих армиях, перемещались вместе с линией фронта. По архивной статистике, только один из таких военных банков с 1941 по 1943 год 39 раз менял место расположения, пройдя по военным дорогам 3,5 тысячи километров.

Зачастую вместе с войсками в окружении оказывались и полевые банки. Так, полевая касса Госбанка № 187 в декабре 1942 года попала в окружение вместе с частью войск Калининского фронта. В штыковую атаку на прорыв из окружения начальник полевой кассы и её главный бухгалтер – старший лейтенант Иванов и лейтенант Литасов – шли с мешками денег за спиной. Наличность и финансовую документацию удалось вынести из окружения в сохранности, за что «банкиры» в лейтенантских погонах были награждены медалями «За боевые заслуги».

Напомним, что в годы войны за успехи в боях солдаты получали не только ордена и медали, но и денежные премии, выдача которых была подробно регламентирована целой системой приказов. В документах военных лет такие выплаты именовались «премиями по результатам боевой работы».

С 1941 года за каждый вылет на бомбардировку Берлина каждому члену экипажа бомбардировщика платили премию в размере 2000 рублей. Лётчик-истребитель за сбитый вражеский самолёт получал 1000 рублей премии. Все годы войны за потопленный вражеский эсминец или подлодку лётчику полагалась премия в 10 тысяч рублей.

Боец воздушно-десантных частей за каждый прыжок с парашютом в боевых условиях получал премию в размере месячного оклада по званию. Тем же, кого в 1944 году для помощи местным партизанам сбрасывали на парашютах в Югославию, перед таким десантированием на почти неизбежную смерть давали месяц отпуска и авансом 25 тысяч рублей премии. Такая же сумма полагалась командиру подводной лодки за потопление вражеского линкора, а рядовым матросам подлодки после такого успеха полагалось по 500 рублей.

Накануне Курской битвы вышел отдельный приказ Наркомата обороны № 0387 «О поощрении бойцов и командиров за боевую работу по уничтожению танков противника» с подробными расценками разнообразных премий, от 200 до 1500 рублей, полагавшихся бойцам разных родов войск за подбитую вражескую технику. С 1941 по 1945 год подобные премии выплачивались бойцам полевыми кассами Госбанка.

Ещё меньше известно, что в годы войны деньги выплачивались ополченцам и даже партизанам. В 1941 году за добровольцами, вступившими в народное ополчение, сохранялся их прежний средний заработок, который выплачивался по месту работы семьям ополченцев. Кроме того, бойцам ополчения ежемесячно полагались «полевые деньги»: рядовым – 20 рублей, командному составу – от 30 до 75 рублей.

В августе 1942 года Народный комиссариат финансов, Народный комиссариат обороны и Центральный штаб партизанского движения разработали подробную инструкцию о выплатах бойцам за линией фронта. Командирам и комиссарам партизанских отрядов полагалось ежемесячное пособие в размере не менее 750 рублей, командирам партизанских рот – 500 рублей, рядовому партизану – 300 рублей, а вступившим в партизаны подросткам, которые до войны не работали, а только учились, – 100 рублей. Партизанские «зарплаты» были даже больше, чем в действующей регулярной армии, где рядовой боец получал 30 рублей в месяц, сержант – 100, а офицерский состав – от 300 рублей и выше.

Интересно, что на оккупированной территории немцы сохранили советский рубль в качестве законного платёжного средства, лишь жёстко приравняв 10 рублей к 1 марке, тем самым занизив существовавший до войны курс в пять раз. На захваченной территории СССР гитлеровские власти организовали тридцать банков, так называемых кредитных касс, занимавшихся финансовым обеспечением оккупации.

Рубль в тылу

Германское вторжение в 1941 году породило массовую эвакуацию. За первый год войны это полтора миллиона железнодорожных вагонов, которыми вывезено 1523 промышленных предприятия, и почти 17 миллионов человек, перемещённых с запада на восток. Среди эвакуированных было и почти 800 отделений и контор Госбанка СССР.

Советским банкирам в условиях эвакуации пришлось не только спасать денежные ценности, но и восстанавливать всю систему финансовых расчётов эвакуированных предприятий. В условиях потери связи, перемещения на тысячи километров и утраты финансовых документов это было нетривиальной задачей. К февралю 1942 года Госбанк СССР, разослав по всей стране «специальных уполномоченных Госбанка» с особыми правами, сумел восстановить систему безналичных расчётов, успешно работавшую до конца войны.

В осаждённом Ленинграде Государственный банк работал всю блокаду. 10 ноября 1941 года немецкая авиация произвела целенаправленный налёт на его главное здание. Под бомбами погибла часть сотрудников и архивов. В январе 1942 года ленинградский Госбанк функционировал всего в нескольких кабинетах, отапливавшихся буржуйками, на которых отогревали замерзавшие чернила. Но банковское обслуживание предприятий и организаций города прерывалось только во время обстрелов и налётов.

Согласно инструкции, каждый работник банка имел при себе специальный мешок, в который складывались деньги и документы, с которыми сотрудник работал до воздушной тревоги, чтобы только вместе с ними уйти в бомбоубежище. В первую блокадную зиму автомашин в ленинградском Госбанке не было, и инкассацию денег проводили по всему городу вручную, перевозя их на санках.

В Сталинграде областное управление Госбанка попало в зону боевых действий в 1942 году. Работавшая там в годы войны бухгалтером Мария Двинских вспоминала:

Когда весь аппарат счётных работников уходил на строительство баррикад, мне вменялось в обязанность ещё с одним бухгалтером и кассиром обслуживать всех клиентов. Работали до двенадцати часов ночи без перерывов. Однажды, уже поздно вечером, при объявлении очередной воздушной тревоги к нам в отдел поднялся управляющий и предложил спуститься в бомбоубежище. Уйти без учётного материала мы не имели права, а вдвоём снести в подвал тридцать ящиков картотек с лицевыми счетами было невозможно. Мы отказались от бомбоубежища и попросили разрешения остаться на рабочем месте…

К осени 1942 года в действующую армию ушёл почти весь мужской персонал сталинградского Госбанка, а сформированная в городе полевая касса работала даже тогда, когда центр Сталинграда стал линией фронта. Под бомбёжкой, эвакуируя за Волгу сотни миллионов рублей, погиб управляющий областным Госбанком Александр Горбунов.

Сталинградская битва завершилась победой в феврале 1943 года, и уже в марте в одном из сохранившихся подвалов полностью разрушенного города возобновила работу контора Государственного банка СССР. Ещё 26 декабря 1941 года, после первых успехов контрнаступления под Москвой, вышло распоряжение советского правительства: «Обязать правление Госбанка СССР в районах, освобождённых от оккупантов, возобновить кредитование торгующих организаций…»

Инкассатор Госбанка Анатолий Мешков уже после войны вспоминал, как в начале 1943 года из-за разрушения всех коммуникаций и отсутствия пассажирского движения по железнодорожной дороге ему потребовался почти месяц, чтобы доставить три мешка с наличными деньгами из Москвы в освобождённый Урюпинск: «Ночью погрузились в попутный товарняк и только через день доехали до Елани. Дальнейший путь до Урюпинска через Балашов длился больше недели. Пришлось делать самодельные сани, добираться до станции и снова ехать в холодном товарном вагоне…»

Когда началось освобождение оккупированных территорий на западе страны, работники отделений Госбанка из тыловых районов СССР массово направлялись в разорённые города Украины и Белоруссии: возрождение мирной жизни было невозможно без восстановления системы денежных расчётов. К 1 января 1945 года число местных учреждений Госбанка даже превысило довоенный уровень.

Война навсегда изменила и пол основного банковского сотрудника. До 1941 года свыше половины всех бухгалтеров, банковских и финансовых работников СССР составляли мужчины. После всех мобилизаций и потерь войны к 1945 году работники мужского пола составляли лишь пятую часть бухгалтеров и банкиров. С тех пор и по настоящее время бухгалтерия и касса стали едва ли не полностью женским царством.

Война с инфляцией

К 1945 году через военную службу прошло почти 35 миллионов человек. И со всеми, уходящими на фронт, полагалось рассчитаться по заработной плате на прежнем месте работы, как военнослужащим им причитались пусть и небольшие, но постоянные денежные оклады, а их семьям – немалые (по довоенным ценам) ежемесячные денежные пособия. Одно лишь это могло вызвать всплеск инфляции и кризис всей

Советские «банкиры» победили эту опасность при помощи целой системы продуманных мер. Например, с 23 июня 1941 года по 1 января 1944 года в СССР выдача наличных денег с частных банковских вкладов ограничивалась 200 рублями в месяц. При этом на вклады, открытые уже после начала войны, такое ограничение не распространялось.

С началом войны были отменены отпуска рабочих и служащих. Но причитавшиеся по закону деньги за неиспользованный отпуск в годы войны полагалось перечислять на безналичные банковские вклады, которые можно было использовать только после окончания войны. Целая система подобных мер, на первый взгляд незначительных и мелких, позволила предотвратить единовременный вброс в оборот массы наличных денег и тем самым сократить инфляцию.

Помимо этого, в годы войны было крайне важно обеспечить баланс денег в городе и деревне. С 1941 по 1943 год наличные деньги утекали из городов в деревню из-за резкого роста цен на продовольствие (к 1943 году цены на негосударственных рынках выросли в среднем в тринадцать раз по сравнению с довоенными). Важной задачей было не дать этой огромной массе наличности осесть в сельских кубышках и вернуть её в обращение. Для этой задачи власть, в частности, использовала введённый в декабре 1941 года специальный военный налог. Его платили и все жители городов, но для крестьян он был заметно выше: каждый совершеннолетний житель деревни платил в год от 150 до 600 рублей военного налога.

Начиная с 1944 года, по мере освобождения страны от оккупации и восстановления сельского хозяйства, «базарные цены» стали заметно снижаться. К концу войны цены свободного рынка на продовольствие снизились в два раза по сравнению с 1943 годом. И осенью 1945 года военный налог был отменён.

Инфляция во время войны стала главным врагом советского рубля. Если в 1940 году СССР тратил на нужды обороны около 15 % национального дохода, то в 1942 году уже 55 %. На второй год войны 68 % всей промышленности работало исключительно для фронта. Рост военных расходов породил дефицит государственного бюджета, который в 1942 году составил почти 18 миллиардов советских рублей. В ценах 2015 года это почти 7,5 триллиона рублей, то есть примерно половина всей доходной части госбюджета Российской Федерации в прошлом году.

В ходе мировых войн XX столетия все воюющие страны покрывали дефицит госбюджета в том числе выпуском необеспеченных наличных денег. Не избежал этой участи и СССР: за годы Великой Отечественной войны количество наличных рублей в обращении возросло в четыре раза. Но благодаря всем мерам, предпринятым советскими финансистами и банкирами, рубль оказался более устойчивым, чем валюта противника. В Германии за это же время сумма наличных денег в обороте выросла в шесть раз, в Италии – в десять раз, а в Японии – в одиннадцать. Для сравнения, за три года Первой мировой войны количество наличных денег в царской России увеличилось почти в четырнадцать раз. Таким образом, советская финансовая система оказалась куда более устойчивой, позволив избежать хаоса в экономике и обеспечить чёткую работу промышленности.

Рубль в наступлении

Свой вклад в войну с инфляцией внесла и сражающаяся армия. Чтобы ограничить инфляцию, увеличить оборачиваемость наличности и сократить потери денежных купюр в боях, ещё в конце 1941 года установили жёсткие нормы хранения бумажных рублей в «денежных ящиках» воинских частей. Отныне полк мог иметь наличности не более 2000 рублей, батальон – не более 1000, а рота – не более 500. Превышающие денежные суммы сдавались в полевые банки и превращались в безналичные деньги на счетах.

К 1944 году советским банкирам в погонах удалось перевести на безналичный расчёт 75 % всех денежных средств, выплачиваемых на фронте. К маю 1945 года в действующей армии было почти 4 миллиона вкладчиков, то есть каждый второй солдат на фронте имел сберегательную книжку – безналичный денежный вклад в полевом учреждении Госбанка СССР.

К тому времени советские войска вели бои уже за пределами советских границ, в государствах Центральной Европы. И советским полевым банкам пришлось работать не только с рублями, но и с целой дюжиной валют: польские злотые, чешские и словацкие кроны, румынские леи, болгарские левы, сербские динары, финские марки, венгерские пенгё, различные оккупационные марки и шиллинги для Германии и Австрии.

Герой Советского Союза Дмитрий Фёдорович Лоза командовал группой танков 9-го гвардейского корпуса, которая в апреле 1945 года первой вошла в столицу Австрии. Уже после войны в мемуарах он вспоминал, что перед этим танковым рейдом его отряд на всякий случай снабдили из полевой кассы пачками американских долларов и британских фунтов в банковской упаковке. Танкист вспоминает, как в центре Вены под грохот канонады расплачивался с хозяином австрийского ресторана за обед для сотни бойцов:

Начальник финансовой службы батальона положил на стол три пачки ассигнаций: доллары, фунты стерлингов, австрийские шиллинги… Хозяин немного помедлил с ответом, а затем, указав на «зелёные», назвал сумму. Я тут же взял пачку долларов в банковской опечатке и, сказав: «Битте!» – подал её австрийцу. Тот с лёгким поклоном головы принял плату и вмиг запрятал её во внутренний карман пиджака. Через несколько секунд вынул деньги оттуда и поспешно сунул их в карман брюк. Как-то тревожно бегал его взгляд по нашим лицам, да и зрачки глаз венца, как показалось не только мне, стали почти квадратными…

В ходе больших наступлений 1944–1945 годов Госбанк, чтобы обеспечить бесперебойную работу финансовой системы государства и армии, был вынужден создавать даже специальные оперативные группы, которые шли на запад вместе со стремительно двигавшимися войсками. Зачастую запасы рублей и валюты доставлялись к быстро смещавшейся линии фронта на самолётах. Для этих целей даже были созданы стратегические склады наличных руб лей и валюты, расположенные у военных аэродромов в Бресте и Львове.

Цена войны

По подсчётам военных финансистов, один день Великой Отечественной войны обходился советскому государству в 362 миллиона довоенных рублей. При примерном пересчёте на цены начала 2015 года это будет два с половиной миллиарда современных долларов. И это только прямые расходы.

Война всегда была чудовищно дорогим предприятием, а оружие – одним из самых дорогостоящих предметов. К 1945 году один танк Т-34 стоил государственному бюджету 135 тысяч рублей, самолёт-бомбардировщик ИЛ-4 – 380 тысяч рублей, самая распространённая в войсках 122-миллиметровая гаубица – 35 тысяч рублей, а один пистолет-пулемёт Шпагина обходился в 148 рублей.

К победному маю 1945 года одна винтовка Мосина стоила государству 100 советских рублей (что будет примерно 40 тысяч современных российских рублей по ценам начала 2015 года). Всего за годы Великой Отечественной войны таких винтовок выпустили 12,5

Отдельные примеры показывают фантастическую цену войны в рублях. Так, например, стоимость собранных и возвращённых промышленности стреляных орудийных гильз за один только 1943 год составила по ценам того времени 738 миллионов рублей (или свыше 300 миллиардов в ценах 2015 года). И это только та часть орудийных гильз, которую смогли собрать и вернуть на переработку.

Сразу после 1945 года советские экономисты и статистики подсчитали прямой ущерб, нанесённый разрушениями в ходе боёв и действиями оккупантов, – 679 миллиардов советских рублей, или 128 миллиардов американских долларов в довоенных ценах. Если даже примерно и очень упрощённо пересчитать эту сумму в доллары на текущие годы, то получится цифра в 4,5 триллиона.

Но это только прямой ущерб от военных разрушений. Вместе с военными расходами (включая расходы на армию, производство оружия и снаряжения, эвакуацию промышленности и тому подобное) эта цифра вырастет в три раза – до почти 2 триллионов советских довоенных рублей, или до 357 миллиардов довоенных долларов. В современных долларах это будет уже порядка 13 триллионов.

Всё это лишь прямые расходы на войну и прямой ущерб, ею нанесённый. Попытки же подсчитать все расходы и потери, включая отложенные и косвенные, дадут столь огромные цифры, что они уже будут относиться даже не к экономической тео-рии, а скорее к теоретической математике. Поэтому будем помнить: восемь десятилетий назад войну выиграл и наш рубль, но цена той великой победы и ныне не измерима никакими деньгами.

Глава 34. Военная белка и боевой афродизиак. Секреты внешней торговли СССР в годы Великой Отечественной войны

В пересчёте на современные цены один день Великой Отечественной войны обходился нам минимум в 2 миллиарда долларов только прямых расходов. Даже одно это финансовое напряжение, не говоря уже о прочих ударах и потерях, могло бы сломать иное государство. Однако наши предки победили. И конечно же, секрет великой Победы 9 мая 1945-го заключается во внутренней организации власти, общества и экономики тех роковых лет. Ежедневный героизм в тылу и ежедневный подвиг на фронте. И стоит вспомнить, что в годы войны ни на день не прекращалась и внешняя торговля, сложная и разнообразная, тоже помогавшая громить врага.

НКВТ важней НКВД

Все годы Второй мировой войны Народный комиссариат (министерство) внешней торговли возглавлял человек, который (один из немногих даже среди ближайшего сталинского окружения) был на «ты» с вождём СССР. Впрочем, главным достоинством Анастаса Микояна было не его приятельское «тыканье» Сталину, а недюжинный организационный опыт и хорошее знание экономики, как советской, так и зарубежной.

К 22 июня 1941 года за плечами у этого щуплого кавказца было полтора десятилетия во главе министерств (тогда – народных комиссариатов, наркоматов) внешней и внутренней торговли, снабжения и пищевой промышленности. Нарком Микоян – это не только микояновская колбаса, но и знаменитое советское мороженое – именно он в 30-е годы массово построил в городах СССР хладокомбинаты, привезя такой опыт из своей деловой поездки в США. Словом, к экономической войне нарком Микоян был готов лучше, чем многие будущие маршалы Победы.

Внешнеэкономическая подготовка к будущему столкновению началась задолго до первого дня Второй мировой войны. По воспоминаниям самого Микояна, где-то на исходе 1938 года произошли следующие знаковые события:

У Сталина возникла идея закупить на случай войны стратегические материалы, которых у нас было мало, и создать запас, о котором абсолютно никто не знал бы. Об этом он мне сказал с глазу на глаз и поручил действовать. В моё личное распоряжение он выделил большую сумму валюты… Об этом не знает ни Госплан, ни другие органы – никто не знает. Наркомфин знает только, что золото он должен отпускать наркому внешней торговли, не спрашивая…

Стратегические закупки на внешних рынках шли по всем правилам конспиративных спецопераций. Микоян вспоминал:

В составе Наркомвнешторга находилось Таможенное управление, имевшее склады, предназначенные для хранения импортных товаров. И вот я решил создать, так сказать, в недрах Таможенного управления, но фактически от него независимую организацию по закупке и хранению стратегических материалов. Такая организация была создана. Но об этой организации ни Госплан, ни Наркомфин и никакие другие государственные органы ничего не знали. Эта организация подчинялась только и непосредственно мне как наркому внешней торговли…

До 22 июня 1941 года за границей успели купить внушительные запасы сырья, не производившегося или производившегося в малых объёмах на территории СССР: натуральный каучук, алюминий, никель, кобальт, висмут, кадмий, магний, ртуть, алмазы, вольфрам, ванадий, молибден и другие.

Первоначально,– вспоминает Микоян, –всё это хранилось на таможенных складах, расположенных в приграничных районах. Когда же угроза войны стала реальной, я решил перебазировать эти запасы подальше от границы, в Оренбург, где для этой цели были освобождены большие хлебные склады. Сталин очень интересовался всем этим делом. Я ему регулярно докладывал о ходе закупок и образовании запасов, об организации их хранения…

По некоторым позициям редких импортных металлов созданные перед войной запасы покрыли до 70 % их расходов за 1941–1945 годы. В этом смысле Народный комиссариат внешней торговли (НКВТ) сделал для победы не меньше, а то и больше, чем знаменитый НКВД с его разведчиками и оперативниками будущего Смерша.

Неулыбчивый Микоян

Именно нарком внешней торговли Микоян с первых недель войны, уже в июле 1941 года занялся переговорами с англичанами и американцами об экономической взаимопомощи в ходе борьбы против общего противника. Переговоры между невольными союзниками шли трудно и жёстко. Разногласий хватало: например, СССР соглашался брать у западных партнёров кредиты под 3 % годовых, а англичане настаивали на 3,5 %. Разница в незначительной с виду половине процента в реальности означала для нас экономию или утерю гигантских средств в дефицитной валюте.

Представители США и Британской империи постоянно апеллировали к Сталину, но тот показательно отстранился от обсуждения именно экономических и внешнеторговых вопросов: под предлогом занятости чисто военной работой не принимал никого из иностранцев по проблемам такого рода, упорно отсылая их решать все спорные моменты экономики к Микояну. Когда же на исходе августа 1941 года представитель лорда Бивербрука, руководителя всей британской экономики военных лет, решил блеснуть пресловутым английским юмором, кавказец Микоян буквально взорвался.

«Результаты переговоров могут быть значительно лучшими, если товарищ Микоян будет чаще улыбаться», – пошутил тогда англичанин.

Нет, нарком внешней торговли сохранил внешнюю

А почему, собственно говоря, от меня ожидали улыбок?– писал Анастас Иванович. –Враг захватывал огромные пространства нашей страны, рвался к Москве и Ленинграду, а новоявленные друзья и союзники пытались использовать наше отчаянное, по их мнению, положение, чтобы продиктовать нам выгодные для них, но тяжёлые для нас условия помощи в борьбе против общего врага. Я был огорчён успехами врага и возмущён поведением друзей, иногда выглядевшим как шантаж… Я счёл это замечание насчёт полезности моих улыбок для достижения договорённости неуместной шуткой.

По свидетельству Микояна, в ходе переговоров «американцы вели себя гораздо лучше», чем англичане. Впрочем, как справедливо уточняет глава НКВТ, у США и положение, и возможности были гораздо лучше английских.

Здесь мы подходим к моменту, пожалуй, ключевому во всей внешнеэкономической деятельности СССР в ходе Великой Отечественной войны – к знаменитому ленд-лизу. По этому вопросу споры не стихают и сегодня, написаны буквально горы книг и статей. О роли и значении ленд-лиза в нашей победе с жаром дискутируют до сих пор с самых разных позиций.

Монголо-американский ленд-лиз

С 1941-го по 1945-й США, по их оценкам, поставили в СССР продукции по ленд-лизу на 11 миллиардов долларов (в долларах тех лет). Военные поставки в нашу страну из Британской империи за тот же период оцениваются примерно в 1,7 миллиарда долларов. Кстати, сами британцы получили по американскому ленд-лизу продукции на сумму втрое большую, чем Вашингтон передал Москве.

Преуменьшать значение этой помощи не стоит, она внесла свой значительный вклад в приближение нашей общей победы, закрыв многие проблемные моменты в военной экономике СССР. Например, по молибдену ленд-лиз покрыл 81 % наших потребностей, а по молочным консервам (проще говоря, сгущёнке) – на 61 %.

Однако стоит помнить, что в сколь-либо заметных масштабах западная помощь началась уже после того, как наша страна выдержала и отразила самый страшный удар агрессора. В 1941–1945 годах повторилась ситуация первой Отечественной войны, когда удар 1812 года Россия выдержала самостоятельно, а дальше, в 1813–1814 годах, уже добивала Наполеона при заметной экономической поддержке Англии.

В ходе Великой Отечественной войны в плане иностранной помощи повторились даже некоторые ключевые детали антинаполеоновской эпопеи. Так, Микоян в мемуарах приводит слова британского представителя осенью 1941 года о том, что в Лондоне и Вашингтоне многие против предоставления помощи Советскому Союзу: «По мнению военных экспертов, русское сопротивление измеряется днями… И если мы отправим ценные станки и оборудование, то это будет равносильно тому, что мы их бросаем на ветер…» Но, по воспоминаниям царских дипломатов, ровно те же доводы приводились в Лондоне и летом 1812 года, когда обсуждалось предоставление помощи союзнику по антинаполеоновской коалиции.

Кроме того, вспоминая западный ленд-лиз и его весомое значение, следует не забывать и его восточный аналог – куда менее известный, но по ряду принципиальных позиций игравший для нашей военной экономики столь же ключевую роль. Речь о Монголии, стране небогатой и маленькой, но в 1941–1945 годах давшей СССР такую помощь, которую не мог бы оказать никто более на планете.

Ведь, в отличие от производства «студебекеров» и «аэрокобр», производство лошадей нельзя нарастить стремительно: любые директивы грозного сталинского ЦК и любые самые щедрые инвестиции самых богатых капиталистов не заставят кобылу быстрее родить жеребёнка. Но вспомним, что Вторая мировая война со всей её новейшей техникой была и последней войной с массовым использованием лошадей. К примеру, в германских дивизиях, перешедших нашу границу, на 22 июня 1941 года их использовалось более миллиона. В нашей армии на 1 сентября того же года вместе с людьми воевали 1,3 миллиона лошадей.

Словом, лошадиная сила в те годы была важна не меньше моторов: лошади использовались повсеместно, и они, так же как и люди, гибли в боях, под бомбами и обстрелами. К тому же отступающий СССР вскоре потерял почти половину своего конского поголовья, как мобилизованного в армию, так и оставшегося на оккупированной территории. И тут положение спасла МНР, Монгольская народная республика, поставив нам минимум 517 тысяч своих степных лошадей. В 1943–1945 годах каждая пятая лошадь на фронте была «монголкой».

В годы войны наша страна более нигде и ни за какие деньги не могла бы достать полмиллиона лошадей. Кроме Монголии лошади в требуемом количестве имелись только в Северной и Южной Америке, но доставить их оттуда в воюющий СССР было бы куда сложнее, чем весь остальной ленд-лиз… Так что, вспоминая американскую помощь, всегда стоит помнить и её монгольский аналог. К тому же поставки из МНР не ограничивались стратегическими количествами непарнокопытных – к нам поступали мясо, шерсть, иное сырьё кочевых степей. Достаточно сказать, что и каждая пятая советская шинель в 1942–1945 годы была из монгольского войлока.

Бить врага белкой, маркой и мушкой

Помимо поставок по ленд-лизу все годы войны через границу шла и обычная коммерческая торговля. Те же суда, что везли в наши порты британское и американское оружие, возвращались из СССР, гружённые не только обратным ленд-лизом (например, мы всю войну поставляли в Штаты никель и хром), но и вполне цивильным товаром, который имел высокий спрос на международном рынке. Удивительно, но, как и в XVII веке, первую строчку в коммерческом экспорте из СССР в годы Великой Отечественной войны занимали меха – от лис и песца до каракуля.

Союзпушнина – Всесоюзное объединение по заготовкам и экспорту меховых изделий и пушнины – в 1941–1945 годах принесло свыше 26 % всей инвалютной выручки. Объёмы мехового экспорта в разгар войны поражают: для примера, в 1944 году только беличьих шкурок продали свыше 8,3 миллиона! Львиную долю мехов в те годы продали на рынке США, где население, совершенно не пострадавшее от войны, могло позволить себе и роскошь. Для сравнения, Англия за войну купила советской пушнины на сумму почти в сорок раз меньше, чем США.

Одна только Союзпушнина за всю войну обеспечила выручку, эквивалентную стоимости производства почти 5000 танков Т-34-85 – такого количества хватало на шесть-семь танковых армий. И если вы думаете, что в РФ за четверть века появилась не то что книга, а хотя бы одна академическая статья по вопросам деятельности Союзпушнины в годы войны, то вы глубоко ошибаетесь: отечественные историки заняты изучением чего угодно, от тонкостей британского парламентаризма до иероглифов индейцев Мезоамерики, но только не ключевыми моментами нашей истории…

Вспомним, что эпоха войны была и эпохой всеобщего курения. Так вот,

Ход Второй мировой войны приковал внимание всего мира к Советскому Союзу. Иностранцы по всей планете с интересом читали и смотрели материалы о далёкой и малоизвестной им стране. Экспорт печатной продукции и кинофильмов из СССР за те годы стал не только успехом советской пропаганды, но и весьма удачным коммерческим мероприятием. Печатная продукция, от книг и газет до открыток и почтовых марок, позволила СССР за годы войны выручить на внешнем рынке почти 27 миллионов рублей, а экспорт советских кинофильмов – ещё 38,5 миллиона. Только США с их могучим Голливудом тогда купили советских фильмов на 18 миллионов рублей.

К примеру, Австралия, Новая Зеландия и британская Южная Африка в те годы вообще не нуждались в каких-либо поставках из СССР, но и они за войну купили у нас печатной продукции на 700 тысяч рублей – немного, но из таких ручейков складывалась валютная выручка советского внешнеторгового объединения «Международная книга», составившая за годы войну сумму, эквивалентную производству четверти миллиона винтовок Мосина.

Все годы войны коммерческий экспорт из СССР был крайне разнообразен. Например, за рубеж активно продавались различные лекарственные травы. Лидером в таком экспорте была кора крушины – отличное средство от запора. С 22 июня 1941 года до конца войны этой коры продали за рубеж 172 тонны на сумму 741 300 рублей. В таком экспорте мы найдём и цвет липы, и лист белены, и корень мандрагоры. Но самым экзотическим будет, безусловно, экспорт шпанской мушки: за 1941–1945 годы СССР продал на внешний рынок 878 килограммов этого проверенного веками природного афродизиака, в то время весьма дорогого продукта. Как видим, даже предшественник виагры в годы войны тоже работал на победу.

Страховка от подлодок и контрабанда жвачки

Всю войну внешнеторговые расчёты шли скрупулёзно, со всеми требованиями бухгалтерии мирного времени. Например, широко известна история потопления немецкой подлодкой британского крейсера «Эдинбург», в апреле 1942 года шедшего из Мурманска в Англию с грузом 5,5 тонны советского золота, предназначенного для оплаты поставок военных материалов. Но мало кто знает такую тонкость: этот драгоценный груз был застрахован по всем правилам международных перевозок, и после потопления британского крейсера Госстрах СССР выплатил Госбанку СССР страховку в размере 6,3 миллиона долларов. И, в свою очередь, советский Госстрах по полагающимся расчётам получил из Англии причитающуюся долю страховки в размере 2 миллионов долларов. Словом, война войной, а бухгалтерия работала как положено…

Золото было поднято со дна в два приёма: в 1981 и в 1986 годах; нашли почти всё, осталось в море только пять слитков весом в 60 килограммов.

Как положено работала и советская таможня, даже во время войны по всем правилам обрабатывавшая и коммерческие грузы, и ленд-лиз. За 1941–1945 годы численность работников таможенной службы СССР пришлось даже увеличить в полтора раза. В зарубежной контрабанде за годы войны преобладали швейные иглы и кремни для зажигалок – мелкий, но чрезвычайно ходовой товар с высочайшим спросом на нашем внутреннем рынке. К концу войны, по таможенным отчётам, номенклатура контрабанды расширилась вплоть до жевательной резинки.

Все войну шла коммерческая торговля даже со странами далёкой Латинской Америки. Номенклатура советского экспорта в тот регион порою удивительна. Например, 99 % стоимости советского экспорта в Бразилию за 1941–1945 годы составило пихтовое масло, а вот Колумбия и Куба всю войну покупали у нас, пусть и в небольших объёмах, бочковую икру, драгоценные камни и книги. Мексика купила у нас за те трудные годы товаров на скромные 868 тысяч рублей, и чуть более половины этой суммы составили элитные меха.

Но куда интереснее будет рассмотреть коммерческую торговлю СССР со странами Европы за те же военные годы. Как это ни удивительно на первый взгляд, но лидером тут будет маленькая Болгария: до 1944 года пребывая в союзе с Гитлером, она сумела почти совершенно не пострадать от войны, особенно в сравнении с теми странами Восточной и Центральной Европы, где прошла линия фронта. С конца 1944 года и до конца мировой войны Болгарское королевство успело купить в СССР товаров на 240 миллионов рублей. Половину стоимости советского экспорта составили металлы, каучук и хлопок.

Для сравнения, советский экспорт во Францию за тот же срок после её освобождения от немцев был на порядок меньшим, чем в Болгарию – всего 25 миллионов рублей, из них 22 миллиона составили поставки нашего льна. Видимо, для кружев и платьиц всяческих Коко Шанель, плавно перетёкших из объятий эсэсовцев в крепкие ковбойские руки недавно высадившихся в Нормандии «реднеков»…

Удивительно, но за 1945 год СССР успел поторговать даже с Италией, где только что повесили Муссолини: страна, в которой уже была сильна своя кинематографическая школа и зрел один из лучших в послевоенном мире кинематографов, в том победном году купила у нас кинофильмов на 1,2 миллиона рублей. Это 99 % от стоимости всего советского экспорта в Италию за годы войны.

Шведские бананы и выгодный Иран

Любопытна и торговля СССР с соседними странами-нейтралами в военные годы. Советский экспорт в Швецию тогда составил скромные 50 миллионов рублей, из этого объёма на период до конца 1943 года приходится всего 1 миллион. Половину стоимости шведских закупок в СССР составили пушнина и различные «прядильные материалы», в основном лён и шерсть. С осени 1944 года, когда с выходом из войны Финляндии открылись логистические возможности, и до лета 1945 года СССР купил у шведов промышленного оборудования на 62 миллиона рублей.

Победной весной 1945 года Москва именно через шведские фирмы купила 137 тонн бананов – почти весь объём поступления за годы войны этого привычного нам, но тогда крайне экзотического фрукта. По объёмам это всего три железнодорожных вагона, диковинные фрукты предназначались для нескольких лучших ресторанов Москвы, дипломатических приёмов и иностранных посольств.

Любопытно, что находившаяся под боком СССР нейтральная Турция за годы войны купила у нас минимум товаров, всего чуть более чем на 4 миллиона рублей. Почти две трети этой откровенно жалкой суммы составил советский бензин. Но наша страна за те годы купила у турок ещё меньше –

Из всех соседних нейтралов за годы войны самым выгодным для СССР оказался Иран. Не забудем, что его северную часть тогда контролировали наши войска. Так вот с 22 июня 1941 года и до конца 1945-го Иран купил у нас товаров на полмиллиарда рублей – на порядок больше, чем богатые шведы! В основном иранцы покупали у нас сахар и различные ткани. Каким бы странным ни казалось это сегодня, десятую часть стоимости поставок в Иран из СССР тогда составили нефтепродукты – в основном мазут, керосин и бензин.

Конечно же, описывая внешнюю торговлю, нельзя пройти мимо такого продавца и покупателя, как Китай. Правда, в годы Второй мировой войны имелось аж несколько Китаев, включая «независимую» Маньчжурию и коллаборационистскую Китайскую республику, союзную Токио. СССР торговал с Китаем, воевавшим против японцев. В силу трудностей с логистикой объёмы нашего экспорта во владения генералиссимуса Чан Кайши были невелики – всего 12 миллионов рублей за все годы войны. Половину по стоимости составили советские нефтепродукты, в основном бензин.

Тогда в отечественной статистике отдельно учитывался Синьцзян, который, формально входя в Китайскую республику Чан Кайши, был фактически независимым регионом. За годы войны Синьцзян закупил у нас продукции на 52 миллиона рублей, из них ровно половина, 26 миллионов, это «прядильные материалы» – от разных тканей до ниток. Ещё на 4,5 миллиона рублей Синьцзян импортировал советского чая, в основном кирпичного зелёного, из тех производств, что успели до войны завести в советской Средней Азии.

Когда же завершилась Великая Отечественная война в финансовом смысле?

Любопытен и показателен советский экспорт в Японию в годы войны. До августа 1945-го мы с Токио не воевали. Однако если отбросить нефтяные концессии, с 20-х годов принадлежавшие японцам на Северном Сахалине и фактически прекратившие работу к 1944 году, то объём будет очень показательным – всего 58 тысяч рублей за всё время войны. Для сравнения – в данном случае откровенно анекдотического сравнения! – это в девятнадцать тысяч раз меньше, чем стоимость советского экспорта в США за тот же период!

Показательно, что Токио с 22 июня 1941 года до 9 августа 1945 года покупал в СССР только печатную продукцию, то есть книги и газеты. В 1945 году всё ещё огромная Японская империя, простиравшаяся от Кореи до Индонезии, успела до начала боёв в Маньчжурии купить у нас товаров аж на 8000 рублей. Мы за тот же период купили у Токио товаров на столь же символически ничтожную сумму 9000 рублей, тоже исключительно японские газеты и книги. Словом, уже к 1944 году какой-либо реальный товарооборот между СССР и Японией отсутствовал.

Для характеристики внешнеторговой коммерции СССР в годы войны полезно увидеть статистику поступления «живой», наличной и безналичной валюты в нашу страну в 1944 году, в самый в разгар боёв. Ровно половину такой валютной выручки для нашего государства тогда дали всего четыре страны: 23 % валютных поступлений обеспечила торговля с США, 16 % – торговля с Ираном, 9 % – торговля с Англией и её доминионами, 2 % – торговля с Китаем.

Завершая тему внешнеэкономических отношений СССР в 1941–1945 годах, стоит пояснить, когда же та война закончилась для нас в сугубо финансовом плане. Все материальные и человеческие потери того страшного и героического времени мы едва ли сможем измерить, но чисто бухгалтерские расчёты всегда конечны.

Закрыть счета, связанные со Второй мировой войной, Советскому Союзу помешала новая война – холодная. Споры советских и американских представителей по поводу расчётов задолженности по ленд-лизу продолжались четверть века. Лишь в 1972 году Москва и Вашингтон согласовали сумму долга: СССР тогда обязался к 2001 году выплатить 722 миллиона долларов, включая проценты. В 1973 году американцы получили первый платёж в 48 миллионов долларов. Но из-за дискриминационной поправки Джексона – Вэника Москва в следующем году выплаты остановила.

После распада СССР все долги по ленд-лизу унаследовала Российская Федерация. По новому соглашению сумма военного долга определялась в 674 миллиона долларов. Предполагалась, что РФ погасит её только к 2030 году. К началу XXI века, после неоднократной реструктуризации, все ленд-лизовские долги оказались в числе задолженности РФ перед так называемым Парижским клубом кредиторов, расчёты с которым наша страна закончила в 2004 году. Так что чисто в финансовом смысле Великая Отечественная война завершилась для нас именно в 2004-м.

Глава 35. Как Сталин в Китай инвестировал

Все знают, что современный Китай является «фабрикой мира», крупнейшим промышленным производителем на планете. Но всего семь десятилетий назад Китай был сырьевым придатком СССР и главным потребителем товаров из нашей страны.

Благотворительность по-сталински

Традиционно считается, что Советский Союз оказывал слишком много безвозмездной помощи различным коммунистическим движениям и социалистическим странам, зачастую в ущерб собственным интересам. В действительности это не вполне верно даже для времён товарища Брежнева и совсем не верно для эпохи товарища Сталина…

Ещё в конце 40-х годов, когда китайские коммунисты вели гражданскую войну за власть в Китае, сталинский СССР умудрялся получать прибыль от поставок снаряжения своему красному союзнику в Поднебесной. Так, за весь 1947 год из Советского Союза в районы Китая, контролируемые коммунистами, было поставлено различных товаров на сумму 151 миллион рублей. Но в ответ из тех же коммунистических районов в СССР в том году поставили сырья и товаров на сумму свыше 170 миллионов рублей (при переводе из послевоенных рублей в современные цены это будет около 10 миллиардов долларов).

Такая советская торговля производилась в основном без участия денежных средств, на основе товарообмена. Китай и в те годы был очень большой страной, где помимо сотен миллионов нищего населения можно было найти немало дефицитного сырья и товаров. Из СССР тогда китайским коммунистам шли грузовые автомашины, оборудование железных дорог, бензин и иные средства, которые обеспечивали весь тыл армии председателя Мао. В ответ коммунисты Мао поставляли в СССР собранное у 400 миллионов крестьян Поднебесной продовольствие и дефицитное сырье, например вольфрам, самый тугоплавкий на нашей планете металл, без которого не может обойтись военное производство и который в те годы добывался только в Китае.

В 1949 году, когда коммунисты захватили почти всю страну, из СССР в уже красную Поднебесную было поставлено товаров на сумму 420 миллионов рублей и в ответ получено товаров и сырья на 436 миллионов. Также в

Золота и валюты у коммунистов Китая был тогда большой дефицит. И в августе 1949 года третий человек в китайской компартии, Лю Шаоци, тайно прилетел в Москву на переговоры по всем финансовым и экономическим вопросам. В итоге секретарь ЦК КПК Лю Шаоци и секретарь ЦК ВКП(б) Георгий Маленков подписали секретное соглашение о предоставлении Всесоюзной коммунистической партией большевиков Компартии Китая кредита в размере 300 миллионов долларов. С учётом изменившейся стоимости доллара это будет почти 15 000 000 000 – пятнадцать миллиардов! Такое финансовое соглашение двух политических партий до сих пор является беспрецедентным в истории международных отношений.

Это была очень крупная сумма для СССР, в то время также испытывавшего дефицит валютных запасов. Но власть коммунистов в Китае автоматически убирала с территории Поднебесной базы американских «летающих крепостей», которые тогда могли достичь Урала, главного промышленного центра послевоенного СССР, только с территории Западного Китая. Безопасность от американских самолётов с ядерными бомбами стоила любых денег. Тем более что эти деньги компартия Китая брала в долг и почти треть этого кредита сразу же вернулась в СССР в качестве оплаты начавшихся поставок новейшего советского оружия…

Акционерные общества Сталина

1 октября 1949 года китайские коммунисты торжественно провозгласили Китайскую Народную Республику, с этого момента и идёт отсчёт существования современной КНР. К весне 1950 года коммунисты уже контролировали всю территорию страны, кроме острова Тайвань.

По итогам первого визита Мао Цзэдуна в СССР были подписаны не только важные военно-политические соглашения, но и новый договор о предоставлении Китаю кредита в сумме 1,2 миллиарда советских рублей. По этому кредитному соглашению правительство КНР получало право использования суммы кредита равными частями в течение пяти лет начиная с 1 января 1950 года на оплату поставок из СССР промышленного оборудования и материалов, необходимых для развития экономики Китая. Погашение кредита китайское правительство обязалось производить в течение десяти лет ежегодными выплатами начиная с 31 декабря 1954 года и до 31 декабря 1963 года поставками китайского сырья, золотом и долларами США.

«Ввиду чрезвычайной разорённости Китая, – говорилось в статье первой кредитного соглашения СССР и КНР, – вследствие длительных военных действий на его территории советское правительство согласилось предоставить кредит на льготных условиях – 1 % годовых». Символический один процент годовых до этого не встречался в кредитной практике ни СССР, ни Китая, ни каких-либо иных великих держав

Китай, таким образом, получил возможность в течение пяти лет начиная с 1950 года на льготных кредитных условиях ежегодно ввозить из Советского Союза на 60 миллионов американских долларов (это чуть более двух с половиной миллиардов современных долларов) оборудования и сырья, крайне необходимых для восстановления и строительства промышленности и транспорта Китая.

Здесь можно ярко увидеть сущность сталинской политики: при всех выгодах для КНР этот кредит был выгоден и СССР, предоставляя крупнейшие заказы его промышленности и прочно привязывая экономику коммунистического Китая к советской. Неслучайно практика предоставления кредитов для оплаты собственной продукции ныне является одной из наиболее распространённых и выгодных форм экономической деятельности.

Одновременно весной 1950 года Китай и СССР подписали ряд соглашений об учреждении Смешанных советско-китайских акционерных обществ, которые фактически контролировали ключевые отрасли китайской экономики тех лет, особенно на территории примыкавшего к Советскому Союзу запада Китая, в Синьцзяне. Так, например, были учреждены общества «Совкитметалл» («Чжунсуцзиньшугунсы») для поиска, разведки, добычи и переработки цветных и редких металлов на территории провинции Синьцзян и общество «Совкитнефть» («Чжунсушиюгунсы») для поиска, добычи и переработки нефти и газа на территории Синьцзяна. Помимо прочего оба этих советско-китайских АО занимались в Синьцзяне добычей и обогащением урановой руды для советской атомной промышленности.

По условиям соглашений, срок действия которых устанавливался на тридцать лет, смешанные советско-китайские акционерные общества учреждались на паритетных началах, с соблюдением равного участия сторон в капитале обществ и в управлении их делами. Руководство обществами должно было осуществляться представителями сторон в порядке чередования.

В следующем, 1951 году был подписан ряд новых экономических соглашений между СССР и КНР. Например, заключили соглашение о прямом железнодорожном сообщении между странами, предусматривавшем прямую перевозку пассажиров, багажа и грузов, – впервые образовывался контролируемый Советским Союзом быстрый континентальный транзит через всю Евразию от Берлина до Тихого океана. Также было подписано соглашение об установлении курса рубля в отношении китайского юаня не через курс американского доллара, как было ранее, а непосредственно к юаню на основе золотого содержания рубля и официальной цены на золото в Пекине.

28 июля 1951 года было заключено соглашение об учреждении в городе Даляне (Дальнем) советско-китайского судостроительного акционерного общества «Совкитсудстрой». Общество было создано на паритетных началах сроком на 25 лет. Китайское правительство приняло на себя обязательство, что это крупнейшее тогда в Китае судостроительное предприятие будет сотрудничать исключительно с советскими «смежниками», то есть китайское судостроение целенаправленно включалось в систему советского хозяйства.

В торговле с СССР китайские государственные внешнеторговые компании получили право производить закупки товаров непосредственно у советских организаций. Эти оплаченные китайские заказы были выгодны для послевоенной экономики СССР, а ликвидация посредников и спекулянтов из внешней торговли принесла экономическую выгоду Китаю за счёт устранения сверхприбылей капиталистических собственников. По подсчётам современных китайских экономистов, в 1951 году советские машины и промышленное оборудование обходились Китаю на двадцать и более процентов дешевле цен капиталистических стран.

«Образовалось два параллельных мировых рынка, противостоящих друг другу»

Бурный расцвет советско-китайского экономического сотрудничества начала 50-х годов происходил на фоне полного коллапса торговли Китая с ведущими странами Запада. США, недовольные потерей политического влияния и военных баз на территории Поднебесной, в 1951 году ввели эмбарго на торговлю с КНР. Под давлением Вашингтона к этому эмбарго присоединились Япония, Австралия и почти все страны Латинской Америки. Одновременно существенно сократилась торговля Китая с Англией и Францией, которые помимо всего прочего испытывали серьёзные экономические трудности, связанные с недавней мировой войной и начавшимся крушением колониальной системы.

Если в 1948 году СССР занимал лишь девятое место в экспорте Китая, то в следующем году – уже третье, а к концу 1950 года вышел на первое место. Начиная с 1949 года повышается роль Советского Союза и в импорте Китая: удельный вес советского импорта поднялся с 5 % в 1949 году (пятое место) до более 20 % за первую

В 1951 году уже почти 40 % внешнеторгового оборота огромного Китая приходилось исключительно на СССР, а в 1952 году торговля с Советским Союзом уже составляла больше половины всей китайской внешней торговли – 53,4 %. Фактически весь большой Китай с его огромным демографическим и экономическим потенциалом тогда был выключен из капиталистической экономики и плотно привязан к советской экономической системе.

Как в 1953 году не без гордости писалось в аналитических документах Министерства внешней торговли СССР, именно после создания коммунистического Китая «образовалось два параллельных мировых рынка, противостоящих друг другу». И команда Сталина принялась настойчиво и весьма искусно формировать свой мировой рынок, параллельный западному капиталистическому.

Экономика большого Китая целенаправленно привязывалась не только к СССР, но и к экономикам восточноевропейских сателлитов Москвы. При этом заметим, что в послевоенные годы промышленность Чехословакии, Польши и Восточной Германии имела в Европе куда больший вес, чем в наше время. А политика и экономика этих стран при Сталине контролировались из Москвы куда жёстче, чем в позднесоветский период Хрущёва и Брежнева…

Уже в марте 1950 года было заключено первое торговое соглашение между КНР и Польшей. В следующем году было образовано смешанное китайско-польское судоходное общество, осуществляющее морское сообщение между портами Китая и Польши. Морские суда этого общества обслуживали также товарооборот Китая с другими европейскими странами «советского бока». Польша вывозила из Китая соевые бобы, растительные масла, шёлк, вольфрам, олово, щетину и другое сырьё, а поставляла Китаю различные промышленные товары, в том числе химическое оборудование.

Первое торговое соглашение КНР с Чехословакией было подписано в Пекине 14 июня 1950 года. Китай по этому соглашению принял обязательство экспортировать в Чехословакию вольфрам, ртуть, шёлк, коноплю, чай, кожу и другое сырьё. Чехословакия, в свою очередь, обязалась ввозить в Китай оборудование для машиностроения и металлургии, легковые и грузовые автомашины, резиновые изделия, химикаты и фармацевтические товары. По стоимости товарооборота в 1953 году Чехословакия заняла первое место в торговле с Китаем среди европейских стран советского блока.

Первое торговое соглашение между КНР и Германской Демократической Республикой было заключено 10 октября 1950 года. И в начале 50-х годов ГДР конкурировала с Чехословакией за первое место в торговле с Китаем среди восточноевропейских стран. Китай поставлял в ГДР цветные металлы, рис, чай, шёлк, табак. Из ГДР в Китайскую Народную Республику шли тогда точные приборы, фото- и киноаппаратура и другие высокотехнологичные для того времени товары.

К 1953 году коммунистический Китай при поддержке СССР установил также торговые и экономические отношения с Венгрией, Румынией, Болгарией, Монголией и Северной Кореей.

По статистике Китая, если в 1950 году торговля с иными социалистическими странами Европы (помимо СССР) составила лишь 3,9 % от всей внешней торговли КНР, то к 1952 году эта доля выросла до 19 %. Таким образом, на социалистические страны во главе с СССР приходилось свыше двух третей всей внешнеэкономической деятельности большого Китая.

Фактически за короткий промежуток времени был создан действительно масштабный рынок, параллельный рынку крупнейших капиталистических держав. Этот «социалистический рынок» – от Берлина до Пекина – к середине 50-х годов охватывал почти половину всего человечества на планете. По демографическим, природным и даже техническим ресурсам (с учётом научного потенциала СССР тех лет) он уже мог вполне устойчиво конкурировать с «мировым капитализмом».

Каучуковый бизнес Сталина

Для характеристики созданной системы, где политика тесно и успешно переплеталась с экономикой, можно рассказать следующую показательную историю. Несмотря на все успехи науки и химической промышленности, и после Второй мировой войны натуральный каучук оставался очень востребованным и стратегическим товаром. Основным производителем натурального каучука в мире тогда была британская колония Малайзия. На всей огромной территории, контролируемой Москвой, от Германии до Китая, единственным районом, где имелись природные условия, подходящие для организации производства натурального каучука, был субтропический остров Хайнань.

Весной 1950 года армии китайских коммунистов со второй попытки высадились на остров и включили его в состав советской системы. Уже через год СССР предоставил Китаю целевой кредит в размере 8,55 миллиона рублей специально для финансирования расходов по созданию и развитию каучуконосных плантаций на острове Хайнань. Дефицитный натуральный каучук, за который не надо платить в столь же дефицитной валюте, тогда крайне требовался советской промышленности.

Это была настоящая многоплановая операция. Советский кредит был лишь исходной точкой для начала исследований и работ на плантациях Хайнаня. Для их дальнейшего развития предусматривалась не только возможность привлечения капитала богатой китайской диаспоры из ближайших стран Юго-Восточной Азии, но и антибританская война коммунистов-партизан в Малайе. Ведь британская колония Малайзия была не только одним из основных источников натурального каучука для США и Западной Европы, но и центром расселения китайской диаспоры.

И местные китайцы-коммунисты тут же стали доминировать среди просоветских партизан, целенаправленно подрывавших каучуковое производство британской Малайзии. Оружие повстанцам, громившим потенциальных каучуковых конкурентов советского блока, шло через связи китайских и вьетнамских коммунистов.

Культурная экспансия в Китай

За первые три года существования КНР с помощью представителей СССР было переведено на китайский и издано в Китае более трёх тысяч наименований советских книг по различным отраслям науки. На практике это означало, что почти всё научное книгоиздание Китая тех лет было представлено переводами с русского.

С осени 1952 года в КНР была начата перестройка всех учебных программ и учебных планов по образцу советских вузов, а также начата работа по переводу основных учебных материалов, используемых в институтах и университетах СССР. Так, работниками сельскохозяйственного института Северо-Восточного Китая в 1952 году были переведены на китайский язык и разосланы во все сельскохозяйственные вузы КНР советские учебные программы по 141 дисциплине.

В Китае впервые началось массовое изучение русского языка. За два первых года существования КНР в стране было открыто двенадцать институтов русского языка. Факультеты, отделения и курсы русского языка были открыты во всех высших учебных заведениях Китая. Более того, во всех средних школах Северо-Восточного Китая (то есть в Маньчжурии, которая в начале ХХ века в Российской империи полуофициально именовалась Желтороссией) местные власти ввели русский язык в качестве обязательного предмета.

Не мене интенсивно развивались и советско-китайские культурные связи. Например, в ноябре-декабре 1952 года в Китае был организован месячник китайско-советской дружбы – только за один месяц выступления советских артистов посмотрели свыше 2 миллионов человек.

Начиная с 1949 года в Китае был широко представлен советский кинематограф: за первые девять лет существования КНР 747 советских кинокартин посмотрят почти 2 миллиарда китайских зрителей. В большинстве стран Азии и Африки кино тогда ещё не было доступно большинству населения, поэтому

«Учиться у Советского Союза»

В начале 1950-х годов в Китае на государственном уровне был выдвинут официальный лозунг «Учиться у Советского Союза». И здесь необходимо отметить такой важный аспект советско-китайских отношений, как передача от СССР Китаю необходимого административного, управленческого опыта и соответствующих управленческих технологий.

Так, большинство министерств, создававшихся в Пекине после провозглашения КНР, имели организационную структуру, идентичную соответствующим советским министерствам. Первый вариант организационной структуры Госплана КНР копировал с некоторым упрощением Госплан СССР.

Фактически именно советские специалисты разрабатывали первые планы экономического развития Китая по образцу советских пятилетних планов развития. Планирование первой китайской пятилетки производилось в 1952 году (сама пятилетка прошла в КНР в 1953–1957 годах). Проект первой китайской пятилетки Госплан КНР передал в Москву, в Госплан СССР, на рассмотрение более опытным товарищам…

При помощи СССР в Китае были созданы не только экономические планы, но и вся система статистики и статистического учёта, без которых невозможно управление и развитие сложной экономики. С помощью советских специалистов в Китае начал издаваться журнал «Тунцзи гунцзо тун сюнь» («Вестник статистической работы»), было выпущено большое количество статистических сборников по всем отраслям китайской экономики.

Все китайские министерства, административные и учебные заведения, промышленные предприятия копировали не только форму и структуру советских аналогов, но и методы их работы.

С 1951 года началось обучение китайских граждан в высших учебных заведениях и на предприятиях СССР. За 50-е годы в Советском Союзе получат образование свыше 20 тысяч китайских специалистов – очень значительная цифра для Китая тех лет, где большинство населения всё ещё оставалось неграмотным.

Фактически СССР в первые годы существования КНР передал китайским союзникам свой уникальный опыт и технологии управления государственной экономикой. Этот опыт и управленческие (менеджерские) технологии к середине ХХ века находились в СССР на высоком уровне развития, зачастую опережая в то время соответствующий опыт иных, в том числе экономически развитых капиталистических стран. Эти технологии, управленческие и технические, были наработаны в ходе успешной форсированной индустриализации, в ходе Второй мировой войны и послевоенного восстановления экономики. Этот переданный опыт по своему значению и стоимости вполне сопоставим, если не превосходит роль и стоимость материальных средств, переданных из СССР Китаю в те годы.

Красный Китай как главный результат Второй мировой войны

Современному читателю это покажется странным, но в начале 50-х годов минувшего века в СССР главным результатом Второй мировой войны официально считалась победа коммунистов в Китае! Об этом так прямо и говорилось в официальных выступлениях советских вождей, например, в программном выступлении Вячеслава Молотова в марте 1950 года:

Самым важным результатом победы союзных стран над германским фашизмом и японским империализмом является торжество национально-освободительного движения в Китае… После Октябрьской революции в нашей стране победа народно-освободительного движения в Китае является самым сильнейшим ударом по всей системе мирового империализма…

Неслучайно эта фраза Молотова, одного из ключевых лиц в сталинской иерархии, используется в предисловии практически всех советских изданий по Китаю периода 1950–1953 годов. И после внимательного рассмотрения советско-китайских отношений это парадоксальное на первый взгляд умозаключение становится вполне понятным. Разгром гитлеровской Германии был для СССР всего лишь вопросом выживания, а вопрос выживания – это главная цель только для малых и средних государств. Для великих держав основной вопрос – это всегда вопрос доминирования на планете.

Разгром Германии и контроль над Восточной и Центральной Европой, безусловно, усилили значение СССР в мировой политике. Но в 1945 году СССР был крайне ослаблен минувшей войной, к тому же США обладали монополией на ядерное оружие. Поэтому именно победа коммунистов Китая и создание собственного ядерного оружия, что произошло практически одновременно в 1949 году, дали СССР возможность уверенно и обоснованно заявить свои претензии на мировое лидерство не только в идеологическом, но и в практическом плане.

Соединение ресурсов СССР и союзного Китая открывало для всего советского блока самые блестящие стратегические перспективы, о которых невозможно было и думать до 1949 года. Лишь заполучив в младшие партнёры большой Китай, СССР обрёл возможность начать борьбу за всю планету, переведя старую коминтерновскую идею мировой революции на новый, более практический уровень. Неслучайно именно в 1950 году начинается стратегическое наступление советского блока во всём Азиатско-Тихоокеанском регионе: всплеск коммунистических движений и наступлений в Корее, Вьетнаме, на Филиппинах, в Малайзии и Индонезии…

Если обратиться собственно к Китаю, то союз с СССР дал ему возможность практически впервые за столетие объединить страну, прекратить многолетние внутренние войны и остановить нарастающую деградацию. КНР рассматривалась в сталинском СССР как основной союзник, причём союзник мощный, обладающий собственными интересами. Здесь роль Китая несопоставима с ролью просоветских государств Европы, вес которых как союзников был мал.

В преамбуле разрабатываемой на протяжении 1953 года конституции Китайской Народной Республики впервые в мировой практике были закреплены союзные отношения с соседним государством: «Наша страна уже установила отношения нерушимой дружбы с великим Союзом Советских Социалистических Республик…»

При всей сложности и неоднозначности советско-китайских отношений лидеры КНР, прежде всего Мао Цзэдун, признавали безусловный авторитет Сталина и его лидирующее положение среди руководителей социалистического блока.

Инвестиции без дивидендов

Именно смерть Сталина в марте 1953 года в корне поменяла ситуацию. Изменения во внутренней и внешней политике СССР, произошедшие после смерти Сталина, фактически сразу начинают сказываться на советско-китайских отношениях. По сути, СССР отходит от прежней сталинской практики продуманного и взаимовыгодного сотрудничества. Новые неуверенные лидеры СССР, стремясь укрепить своё внутреннее и международное положение, достаточно быстро скатываются ко всё более расточительной и безвозмездной помощи союзным и иным странам.

Практичные лидеры КНР поспешили воспользоваться этой переменой в советской политике. Уже 15 мая 1953 года состоялось подписание нового соглашения КНР с СССР о советской помощи Китаю в строительстве и реконструкции 141 промышленного объекта. До этого, при Сталине, советское правительство соглашалось безвозмездно помогать Китаю в строительстве лишь весьма ограниченного перечня стратегических объектов.

Товарооборот между КНР и СССР в 1953 году по сравнению с предыдущим годом возрос более чем на четверть. Китай тогда занимал 20 % в общем объёме внешнеторгового оборота Советского Союза, а удельный вес Советского Союза в общем объёме внешнеторгового оборота КНР

Во второй половине 50-х годов ХХ века советско-китайские отношения в экономической сфере претерпят заметные изменения, из взаимовыгодных (и зачастую несколько более выгодных для СССР) всё более превращаясь в одностороннюю помощь со стороны Советского Союза. Сделанные Сталиным масштабные инвестиции при его слабых преемниках остались без дивидендов.

Одновременно сразу после смерти Сталина новое советское руководство совместно со своими китайскими и корейскими союзниками, уже уставшими от долгой войны в Корее, пошло на прекращение безусловно выгодной для СССР войны на Корейском полуострове. Напомним, что война на Корейском полуострове не только сковывала США, но и крепко привязывала красный Китай к СССР и его «ядерному зонтику». Тянувшиеся при Сталине ритуальные переговоры о мире активизировались советской стороной уже 31 марта 1953 года и завершились подписанием перемирия в июле того же года.

Завершение войны в Корее, сковывавшей активность США в Азии, сразу ослабило советское «наступление» на этом континенте. Вскоре были подавлены коммунистические партизанские движения на Филиппинах и в Малайзии (отчего заглох начатый при Сталине каучуковый проект на Хайнане), остановилось наступление коммунистов Хо Ши Мина в Южном Вьетнаме (который до 1975 года останется, подобно Корее, разделённым на северное коммунистическое и южное проамериканское государства), остановится и коммунизация Индонезии, где в начале 50-х годов возникла третья в мире компартия, по численности уступавшая только КПК и КПСС.

Новые вожди СССР уже не будут пользоваться безусловным авторитетом у Мао Цзэдуна и лидеров красного Китая. Более того, сам Мао станет претендовать на роль основного вождя социалистического блока. Заметим, что Мао делал это на веских основаниях: он, безусловно, являлся фигурой масштаба Ленина и Сталина, на фоне которого и Хрущёв, и Брежнев представляются весьма средними партфункционерами.

Неуверенное и неавторитетное поведение новых лидеров СССР на фоне роста амбиций руководства КНР в итоге приведёт к расколу советско-китайского блока, что обернётся тяжёлыми последствиям и для Китая, и для нашей страны. Советско-китайский раскол не только поспособствует скатыванию КНР в затянувшийся хаос культурной революции, но и навсегда похоронит реальные основания для претензий СССР на мировое лидерство.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге