Рубеж

ЧАСТЬ I. Глава 1. Проповедник и беглец

Молодой воранг поднялся на полуют в ту минуту, когда широкий, с высокими бортами корабль выравнивал свой курс. Кормчий в кожаной безрукавке, налегая всем телом на рукоятку рулевого весла, следил, как форштевень, украшенный головой Богини вод, медленно смещается вправо к намеченному им ориентиру.

Воранг приветствовал кормчего кивком головы и окинул быстрым взглядом ставшую уже привычной за время путешествия картину. Полубак и полуют их купеческого корабля заметно возвышались над палубой и могли в случае нужды превратиться в укреплённые боевые площадки. Для защиты от стрел балюстрады были прикрыты высокими миндалевидными щитами. Свежий ветер надувал большой прямоугольный парус, сшитый из вертикальных красных полотнищ и украшенный наверху жёлтыми кругами, символизирующими солнечный диск. Узкая лесенка соединяла полуют с палубой, на которой размещалось четырнадцать скамей для гребцов. Но сейчас за людей работал ветер, и гребные весла, вынутые из уключин, лежали в специальных деревянных вилках, устроенных вдоль обоих бортов. Гребцы, завернувшись в теплые пледы, вповалку спали на палубе. И словно охраняя их покой, над кораблем нависала влажная послеполуденная тишина, в которой глохли и умирали любые звуки. Не было птичьих криков, человеческих голосов, плеска вёсел - только шелест водяных струй вокруг форштевня, мягко вспарывавшего поверхность реки, да поскрипывание снастей при внезапных порывах ветра. Мимо тянулись заросшие рощами живописные острова, подтопленные поднявшейся в половодье водой. Левый пологий берег темнел на горизонте стеной леса. Справа вздымались высокие скалы. Кое-где по тёмным местам еще виднелись посеревшие клинья талого снега.

На вид ворангу было лет восемнадцать. Одет он был в тёмно-бордовый с узкими рукавами суконный кафтан. Глубокая выемка открывала ворот льняной рубахи с вышитой каймой и серебряной пуговицей у горла. Как и все его соплеменники, юноша носил широкие штаны, собранные на голенях в складки и крепко обвязанные под коленками онучами. На ногах были невысокие (чуть выше икр) кожаные сапоги. Пояс из турьей кожи имел серебряную пряжку и был сплошь покрыт узорными бляшками. С правого бока висела кожаная сумка-карман, а на левом – длинный меч с бронзовой позолоченной рукоятью, украшенной замысловатым узором.

Две недели назад, когда судно, только что преодолевшее волок, достигло вод Славоны, юноша сам отыскал кормчего на причале в небольшом городке, располагавшемся в земле севериев, и сообщил, что ищет место на корабле, плывущем до Велигарда. Кормчий отвечал, что им, похоже, по пути. Юноша, не торгуясь, уплатил вперёд всю запрошенную сумму. Вечером он молча поднялся на борт, устроился в маленькой носовой каюте, и в дальнейшем, появляясь на палубе, среди гребцов, почти не открывал рта. Воранг, правда, сообщил своё имя, но никому не говорил о своих планах, а также о цели своей поездки в страну склавов. Он был высок ростом и широкоплеч, имел красивое, мужественное лицо, густые брови и голубые глаза. Его длинные волосы были собраны в пучок на затылке. По щекам и подбородку курчавилась светлая бородка, над верхней губой пробивалась тонкая линия усов. Кормчий, перевидавший за свою жизнь множество лиц и неплохо разбиравшийся в людях, поначалу принял пассажира за молодого наёмника, готовившегося принять участие в первом на своём веку военном походе. Но потом его взяло сомнение. Уж слишком неулыбчивое было у юноши лицо. Слишком холодно и твердо для новичка смотрели его голубые глаза, а в уголках тонких губ проступали порой резкие морщинки…

Спустя два часа после полудня солнце неожиданно проглянуло сквозь обложные облака, и сейчас же на полуют поднялся второй пассажир. Этот трумлянин появился на корабле неделю назад во время стоянки в Мелиниске. Сначала прибыл его дюжий молчаливый слуга и занес в кормовую каюту большой баул. Хозяин поднялся на борт утром следующего дня перед отплытием. Водворившись в своей каюте, он двое суток не показывался на палубе. Однако со слов слуги кормчему было известно, что трумлянин возвращается с берегов Северного моря, где проповедовал среди тамошних варваров веру в своего солнечного бога.

Собственно, и сейчас причиной его выхода стало появление на небе солнца. Не обращая внимания на воранга, трумлянин остановился возле правого борта, замер на месте с возведёнными к небу руками и некоторое время стоял так, закрыв глаза и весь облитый солнечным светом. Губы его бесшумно шевелились. Очевидно, он читал про себя молитву. На вид проповеднику можно было дать лет 35 или чуть больше. Он был тонок и невысок ростом, имел смуглое худое лицо с длинным, выступающим носом. Курчавая чёрная борода росла от самых висков по всей длине нижней челюсти. Большие густые усы оставляли открытыми только полные губы. Пряди чёрных, вьющихся волос свободно ниспадали на широкий лоб и закрывали уши. Одного взгляда на его узкие, как у женщины, красивые ладони было достаточно, чтобы понять: этот человек никогда не занимался физическим трудом и вряд ли брал в руки оружие. Тем не менее, во всех его движениях чувствовалась уверенность и спокойное сознание силы.

Одежда трумлянина была необычна для Склавии и сразу выдавала в нём иноземца: длинная, чуть ниже колен, туника из тёмно-фиолетового сукна с расклешёнными рукавами, без воротника, настолько широкая, что под ней с трудом угадывались линии тела. Поверх ткани была сделана вышивка чёрными шёлковыми нитками. Тёмное на тёмном делало узор неброским. Только внимательно вглядевшись, можно было понять, что неведомый мастер украсил тунику изображениями фантастических животных: крылатыми змеями, птицами с человеческими головами и кентаврами. Из-под туники видны были плотно облегавшие ноги штаны. Обут незнакомец был в башмаки из чёрной кожи с серебряными пряжками. Никаких других украшений он не носил. Не было на нём также пояса и оружия.

Закончив молитву, трумлянин подошёл к балюстраде и остановился рядом с юношей-ворангом.

- Владыка приветствует своего верного слугу! – сказал он по-ворангски. – Оно и понятно. Было бы странно, если бы слуга света появился в столице под сумрачным дождливым небом.

- Ты жрец? – спросил воранг. В голосе его прозвучало легкое пренебрежение.

- Я слуга Дийосмена, самого благостного из всех богов, - ответил трумлянин, устремив на собеседника спокойный, твердый взгляд.

- И что он может, твой бог?

- Он даёт могущество и защиту всем, кто готов признать его верховенство.

Воранг усмехнулся:

- Когда я мстил за своего отца и вышел один против четверых воинов, я призывал на помощь Геревита. И не просчитался.

- Варвары ищут помощи у варварских богов, - спокойно произнёс трумлянин. -Кровь и смерть вместо кротости и благости. Почему ты не попросил помощи у Тощего Коща и его жены Старой Мары?

- Чернобогу служат только колдуны и убийцы!

- А ты, после того как убил четырёх человек, не считаешь себя убийцей?

Гнев отразился на лице молодого человека. Он резко повернулся к проповеднику и сказал с угрозой:

- Я вижу, ты дерзок. Но я не привык попусту молоть языком. За меня говорит мой меч.

- А я вообще не ношу оружия, - сообщил трумлянин. - Мой бог отвергает насилие.

- Если ты не трус, то постараешься его раздобыть.

Губы его собеседника тронула презрительная улыбка.

- Как быстро ты постигаешь науку своего бога! – сказал он. - Готов убить безоружного! Чем ты тогда отличаешься от грабителя и убийцы? Впрочем, можешь продолжать. Ты бежал в Склавию, спасаясь от преследования. Начни своё пребывание здесь с убийства мирного путешественника. Посмотрим, как отнесётся к этому хакан.

Ответ незнакомца, как видно, возмутил воранга, однако он вполне осознавал правоту его слов. Юноше не раз приходилось слышать о суровой, нелицеприятной строгости местного государя, который одинаково карал всех правонарушителей, будь они кочевниками-вонгларами, приезжими трумлянами, склавами, айстами или даже благородными ворангами.Поддайся он сейчас гневу, и о хорошем приёме в Велигарде можно забыть.

- Назови мне своё имя, - потребовал юноша.

- Хопотопас, - ответил трумляни. - А твоё?

- Гоннар.

Воранг сложил руки за спиной и стал насвистывать мотивчик какой-то разухабистой солдатской песенки. К своему попутчику он больше не обращался и даже не смотрел в его сторону. Хопотопас постоял некоторое время молча, а потом перешёл на полубак, поближе к кормчему.

Между тем, безлюдная прежде река стала понемногу оживать. Спустя короткое время корабль нагнал большую склавскую лодию, которая шла под парусом вниз по реке. За ней тянулось около десятка связанных друг с другом однодревок, каждая на восемь-десять гребцов. Но сейчас людей на них не было. Только на последней однодревке разместилось двое кормчих, помогавших при помощи больших рулевых весел управлять этим своеобразным лодочным караваном. Корпуса-колоды больших лодок были вытесаны из цельных стволов огромных лип, которые произрастали где-то на окраинах владений ворангов. Однодревки не были оснащены, не имели ни мачт, ни вёсел, только борта их были нашиты на два локтя в высоту досками.

– Куда плывут эти лодки? – услышал Гоннар вопрос Хопотопаса.

— Это часть дани; склавы выплачивают её хакану Велигарда, - отвечал кормчий. – Каждый год хакан отправляет в Трум большие торговые караваны.

- А я слышал, - заметил трумлянин, - что на этот раз хакан задумал военный поход.

Вопрос был задан смело, даже с вызовом. Кормчий в ответ только неопределенно пожал плечами. Разговор оборвался. Между тем, высказанное Хопотопасом предположение не несло в себе никакой новизны. За время своего долгого путешествия по Склавии Гоннар не раз слышал толки о войне, готовой вот-вот начаться между Велигардом и Трумом. Честно говоря, эти вести его радовали. Предстоящая кампания играла в планах юноши определяющую роль. Он рассчитывал на неё, когда думал о том, как устроиться в чужой стране.

Пока шёл этот разговор, корабль быстро приближался к высокой горе. Её склоны, расцвеченные пятнами серебристых песчаных осыпей, покрывал сосновый лес. Густой и тёмный у подножья, он заметно редел и светлел к вершине, по которой тянулась линия высоких земляных валов, увенчанных бревенчатой стеной.

Это был Велигард, столица Склавии.

От середины горы длинным пальцем выдавался в сторону реки высокий утёс. Его отвесный гранитный склон, словно стена, выраставшая из воды, казался на фоне яркой весенней природы серым и безжизненным. Редкие пятна зелени, образованные ползучими травами, только подчёркивали его исконную суровость и мрачное величие. Из-за вала и стены (которые были здесь заметно ниже) выглядывала островерхая крыша терема.

По мере того, как корабль обходил утёс, перед пассажирами и командой постепенно открывалось устье, впадающей в Славону небольшой речки. Подол горы тупым углом разрезал воды двух рек, образуя обширный залив, который пересекали во всех направлениях множество челноков и лодок. Эта сторона горы, в отличие от противоположной, была хорошо обжита. Вместо соснового бора по белым песчаным склонам росли яблони, груши, вишни и сливы. Среди привлекательной зелени садов здесь и там вздымались крыши бревенчатых домов. На берегу располагалась пристань. Вверх от неё, извиваясь как змея, уходила по косогору широкая дорога. С палубы корабля хорошо были видны поднимающиеся на вершину горы гружёные телеги.

Глава 2. Дядя и племянник

Ещё издали Гоннар приметил небольшую ладью, которая, пользуясь высокой водой, причалила к самому склону горы. Две дюжины гридней, теснясь друг за другом, рассаживались на скамьях и разбирали вёсла. Их предводитель, стоя на берегу, отдавал последние распоряжения. Услышав его голос, юноша быстро перебежал на нос корабля и замер на месте, внимательно вглядываясь в фигуру стоявшего к нему боком человека. Тот был невысок ростом, но плотен, кряжист и, по-видимому, очень силён. У него была большая косматая голова, крепко сидевшая на короткой, бычьей шее, густая, коротко постриженная чёрная борода, в которой кое-где проглядывали серебряные нити и длинные вислые усы. Одевался незнакомец, если не изысканно, то богато. На нём был тёмно-синий кафтан из тонкого сукна, с меховым воротником, отороченный шелковой лентой. Пояс из турьей кожи был украшен серебряной пряжкой и узорчатыми бляшками. На шее висела массивная плетёная цепь из серебряной проволоки, а через плечо был перекинут длинный меч на шёлковой перевязи. На ногах – башмаки из толстой лошадиной шкуры. Широкие шаровары по обычаю обмотаны ниже колен онучами.

Едва корабль приткнулся бортом к высокому бревенчатому настилу набережной, Гоннар, подхватив свой мешок, перескочил через борт. В ту же минуту ладья отчалила от берега. Гребцы, прилаживая весла в уключины, готовились двинуться в путь. Мужчина в синем кафтане молча наблюдал за их отплытием. Юноша подошёл к нему сзади и положил руку на плечо. Тот быстро обернулся.

- Низкий поклон тебе, дядя Ивор, - сказал юноша по-ворангски, - воистину, сам Геревит покровительствует мне. Я гадал и сомневался: как мне разыскивать тебя в Склавии среди стольких людей и городов. И вот, первый человек, которого я встретил по приезде в Велигард, это ты!

- Гоннар? – спросил Ивор, и в голосе его звучало изумление. Как видно, неожиданное появление племянника в стольном городе хакана, за тысячу миль от их родного острова, никак не укладывалось в его голове.

- Моя матушка шлёт тебе наилучшие пожелания, - сказал Гоннар.

- Но как, почему, ты здесь? – продолжал дивиться Ивор.

- Скажу тебе сразу, чтобы объяснить всё дело, - отвечал юноша. – Мне пришлось бежать, потому что в Арусе меня объявили вне закона.

- Вне закона?

- Ты ведь помнишь Свена, сына Смальда?

- Ещё бы не помнить о нём! – воскликнул Ивор, и лицо исказила яростная гримаса. Как видно, племянник коснулся незатянувшейся раны в его душе. – Ведь это он вместе со своими братьями убил Фруди - моего зятя и твоего отца! И если Геревит не оставит меня своим покровительством, я непременно поквитаюсь с ним за это!

- Можешь успокоить свою ненависть, - сказал юноша. – Я убил его.

- Ты убил Свена?

- Вместе с его братьями и сыном, - произнёс Гоннар и мрачная улыбка скользнула по его лицу. – Я отомстил убийцам отца. Не всем в Арусе это понравилось. Новогодний тинг объявил меня вне закона. Пришлось бежать в Склавию.

- Ты убил Свена, Алдана и Фрелафа? – вскричал Ивор.

- А также Торда, старшего сына Свена, - сказал Гоннар.

- Ты должен рассказать мне обо всём, но не здесь.

Ивор подозвал к себе четырёх оставшихся на берегу отроков и стал вполголоса давать им наставления. Когда они ушли, он вернулся к племяннику.

- Здесь неподалеку есть хорошая корчма, - сообщил он, - хозяйка варит лучшее пиво на всём Подоле. Посидим и потолкуем.

- Хорошо, - согласился Гоннар, - внимательно разглядывая толпившихся на берегу людей.

- Кого ты ищешь?

- Да так, одного трумлянина. Впрочем, это не важно.

Вслед за Ивором Гоннар отправился вверх по улице, которая вела от пристани на гору. Они прошли не более сотни шагов, свернули в грязный переулок с широкой колеёй посередине и оказались перед большим домом, срубленным из толстых брёвен. Над нижним полуподвальным этажом с небольшими окошками-просветцами был надстроен просторный верхний с широкой галереей. Вход на крыльцо украшали два резных столбика. Наверх вели скрипучие ступени. Ивор и вслед за ним Гунар прошли в зал. Ставни были распахнуты, в открытые окна врывался свежий ветер с реки. Вдоль стен тянулись лавки, к ним были придвинуты столы и табуреты. Почти все места оказались заняты, но Ивор (бывший, как видно местным завсегдатаем) пошептался со слугой, и тот провёл их за дверь в маленький закуток, освещавшийся масляным светильником. Слуга принёс кувшин холодного, густо пенившегося пива и две бондарные кружки, собранные из клепок, стянутых бронзовыми обручами и походивших на два маленьких бочонка. Потом появилась корзинка с крупно нарезанными кусками ароматного хлеба и две сковороды, на которых горками лежали куски зажаренного с овощами мяса.

Отхлебывая маленькими глотками пиво, Ивор наблюдал, как Гоннар торопливо подхватывает ложкой еду и отправляет ее в рот. Утолив голод, юноша откинулся на спинку скамьи и начал свой рассказ:

- Отец построил свой двор на земле хересира Акуна, и потому должен был участвовать во всех его распрях. Когда Акун решил свести счеты с Шихберном, дальним родичем Свена, отец находился среди людей хересира. Шихберн, его брат и сын были убиты. И пусть отец не обнажил при этом меча, Свен всё равно считал его за злейшего врага. Наш двор находился у самого моря. Акун знал, что Свен глубоко оскорблён из-за того, что ему не выплатили виру за смерть родича. Однажды хересир приехал к нам и предложил отцу перебраться поближе к своему дому. Он полагал, что так будет безопаснее. Но отец отказался наотрез. «Я никогда не уклонялся от опасности, и не намерен делать этого впредь, - сказал он. - Никто не посмеет сказать, что я решился на месть Шихберну только потому, что был уверен в своей безнаказанности».

- Конечно, это глупо, - пробормотал Ивор, - но в этом был весь Фруди.

- Свен не мог добраться до хересира, - продолжал Гоннар, - но он считал себя обязанным смыть позорное пятно, лежавшее на его роде, поэтому он решил убить отца. Ему не трудно было всё устроить, ведь отец, казалось, не помышлял ни о какой опасности. В тот день, когда это случилось, мы работали на дальнем поле в полутора милях от нашего двора. Отец пахал, а я управлялся с быками. Он первый их заметил. «Кто это к нам пожаловал, сынок?» - спросил он. Голос у него был спокойный, хотя он, конечно же всё понял. «Это Свен, - сказал я, - а вместе с ним его братья Алдан и Фрелаф и ещё трое. Мне кажется, это всё родичи Шихберна». «Принеси мой меч», велел отец. Я бросился к шалашу, где мы оставили свои вещи, и вернулся с мечом. Я знал, что это ничего не меняет. Немыслимо в одиночку противостоять шестерым. Отец это тоже знал. Но он оставался совершенно бесстрастным. Враги спешились, привязали лошадей у края поля, а затем двинулись к нам. «Гоннар, - сказал отец, - сейчас ты уйдёшь, но прежде всмотрись хорошенько в лица этих людей. Ты их запомнил?». «Да, отец, - отвечал я, - клянусь жизнью, я никогда их не забуду». «Это всё, что я хотел от тебя услышать, - сказал отец, - а теперь ступай домой и не оглядывайся. Обещаешь, что не будешь оглядываться?». «Обещаю», - сказал я. Он обнажил меч, бросил на землю ножны и пошёл навстречу врагам. А я пошёл прочь. Я не оглянулся и не ускорил шага, хотя слышал за спиной звон мечей. Только скрывшись в кустах, я припустил со всех ног. Не помню, как я добежал до дома. Мать распоряжалась на скотном дворе. Выслушав мой рассказ, она побледнела, как полотно. Тотчас был отправлен нарочный к хересиру Акуну. Мать послала также к нашему соседу и хорошему другу отца Хаскульду. Он вскоре явился с двумя сыновьями и тремя работниками. Все были вооружены. Мать велела вооружиться двум нашим работникам. Сама она тоже решила ехать. «Стоит ли брать с собой мальчика?» - спросил Хаскульд. «Это не мальчик, - отвечала мать. - Гоннар теперь главный мужчина в этом доме. И на нём лежит долг мести». Мы двинулись скорой рысью и вскоре добрались до поля. Тело отца мы нашли рядом с последней вспаханной бороздой. Правая рука вместе с мечом была отрублена и лежала рядом. Хаскульд сказал, что это был удар секиры. По некоторым признакам он заключил, что удар был нанесён сзади. Лишний повод для ненависти! Ведь я успел хорошо разглядеть, что из всех нападавших секира была только у Свена. Но умер отец не от этого. На груди у него мы обнаружили две колотых раны. Хаскульд сказал, что раненого добивали на земле. Несмотря на численный перевес, победа досталась убийцам нелегко. Земля вокруг мёртвого тела была обильно полита кровью. Позже мы узнали, один из нападавших был убит на месте, а другой получил рану, от которой скончался той же ночью. Свен и его братья также получили лёгкие ранения (сам Свен лишился двух пальцев на правой руке).

Мать попросила Акуна о защите, и хересир вызвал убийц в суд. Однако те явились на тинг с большим числом друзей и родичей. Акун посчитал невыгодным для себя доводить дело до вооружённого столкновения. Начались переговоры. При посредничестве уважаемых людей Арусы был заключён мир и выплачена вира. Однако моя мать отказалась принять хотя бы одну монету. Она сказала хересиру: «Мой муж сложил за тебя свою голову, а ты удовлетворился простой вирой, словно он какой-нибудь подёнщик». «Зря ты так говоришь, - возразил Акун, - даже лучший из знатоков закона не смог бы добиться за твоего мужа двойной виры. Свен опасный человек, и лучше не иметь его среди своих врагов. Не желаешь думать о себе, подумай хотя бы о сыне». «Пусть судьба Гоннара тебя не беспокоит», - отвечала мать. Акун был уязвлён её словами. «Как хочешь», - сказал он. С тех пор хересир всегда обращался с нами холодно.

Мать стала вести хозяйство вместо отца. Дела у неё не очень ладились. Но она была видная, уважаемая в округе женщина. Как только миновало время траура, к ней явились сваты от Кары – богатого фермера, имевшего большой двор в южной части острова. Отпустив их, мать позвала меня и сказала: «Гоннар, ты уже большой мальчик и понимаешь, что к чему. Кары, сын Арфаста, посватался ко мне, и я приняла его предложение». Я с удивлением посмотрел на неё. «Люди могут не одобрить этот шаг, - продолжала мать. – Мне нет дела до их мнения. Но ты должен знать: я делаю это только ради твоего отца!» «Хорошо, - сказал я, - пусть будет так, как ты решила».

Через неделю мы оставили свой двор и переехали на юг. Кары был намного богаче моего отца. У него было большое хозяйство, и он занимался торговлей. Мать быстро вошла во все тонкости его дел и стала деятельно помогать мужу. Они жили хорошо, но никогда мать не была с Кары так приветлива, как с моим отцом. Спустя год из-за моря прибыл купеческий корабль. Вместе с ним на Арусу приплыл человек по имени Гомол. Одет он был очень бедно, но его оружие было дорогим. Держался Гомол независимо. Он ничем особо не занимался, а только расхаживал по пристани и дерзко на всех поглядывал. Людям это не нравилось, однако они опасались с ним связываться. Однажды мать позвала к себе Гомола и сказала ему: «Я слышала, что ты неплохо владеешь мечом». «Едва ли ты могла это слышать, - отвечал он, - ведь те, кто узнал об этом, уже ничего не могут рассказать». Мать велела мне подойти и сказала: «Это мой сын. Я желаю, чтобы ты научил его всему, что умеешь сам». «Это не мало», - отвечал он. «Я заплачу тебе тридцать марок серебра», - сказала мать. Гомол смерил меня взглядом и усмехнулся. Он ушёл, ничего не ответив, но на другой день вновь появился в нашем дворе с двумя палками и велел мне готовиться к поединку. Так начались наши занятия, которым мы предавались потом с утра до обеда на протяжении многих месяцев. Гомол был злой и едкий человек, но дело своё он знал великолепно. Постепенно он научил меня, как обращаться с мечом, секирой, копьём и ножом. Мать иногда присутствовала на наших занятиях и осталась довольна.

Проводя много времени с этим человеком, я постепенно привязался к нему. Думаю, и он по-своему любил меня, хотя никогда этого не показывал. Со всеми остальными (исключая мою мать) он держал себя дерзко и даже нагло. Как-то раз за какое-то замечание Гомол довольно сильно поколотил управляющего Кары. Отчим был в бешенстве. Он пришёл к матери и сказал ей: «Гомол должен покинуть наш дом и никогда больше здесь не показываться». «Он никуда не уйдёт, - отвечала мать, - потому что он мне нужен». «Этот негодяй поссорит нас со всеми соседями». «Я поговорю с ним», - сказала мать. Она пошла к управляющему и заплатила ему три марки за обиду. Что она сказала самому Гомолу, я не знаю, но после этого он несколько умерил свою дерзость.

Наши занятия продолжались до середины прошлого года. Всё кончилось неожиданно. Однажды ранним утром Гомол явился в наш дом и велел разбудить мою мать. Когда она вышла, он сказал ей: «Обстоятельства складываются таким образом, что я должен срочно покинуть Арусу. Три года назад ты кое-что обещала мне. Я пришёл узнать, как ты держишь своё слово». «Я вижу на твоей одежде пятна крови», - сказала мать. «Это не моя кровь», - отвечал он. Мать велела позвать меня. «Пусть мой сын возьмёт с собой меч», - добавила она. Мы отправились на берег моря. «Я обещала тебе тридцать марок, - сказала мать, - я добавлю к ним ещё пять, если ты сумеешь обезоружить моего сына». Гомол усмехнулся и обнажил свой меч. Мы и прежде подолгу фехтовали боевыми мечами, но теперь он сражался во всю силу. Дважды он прижимал меня к краю обрыва, однако я сумел выскользнуть из-под его руки. В доме послышался шум. «Это погоня, они пришли за мной», - сказал Гомол. «Ты отказываешься от пяти марок?» - спросила мать. Гомол молча усилил свой напор. То и дело он с тревогой поглядывал на окна нашего дома. Воспользовавшись этим, я выбил меч из его рук. «Хорошо, - сказала мать, - ты негодный человек, Гомол, но ты был честен со мной. И поэтому я исполню своё обещание». Она подозвала слугу, и тот положил к ногам моего учителя четыре тяжёлых кожаных кошелька, набитых серебром. «Здесь сорок марок, - сказала мать, - я больше ничего тебе не должна».

Когда мы вернулись в дом, Кары сообщил нам, что Гомол убил в драке знатного хавдинга с восточного побережья, и его всюду разыскивают родственники убитого. «Я не буду возражать, если они его поймают, - сказала мать, - но я ничем не могу им помочь».

Позже мы узнали, что Гомол заплатил хозяину торгового корабля, и тот доставил его на материк. Больше мы о нём ничего не слышали. Мать никогда о нём не говорила.

Глава 3. Месть

Гоннар налил в кружку пиво, залпом выпил его и продолжал:

- В день, когда мне исполнилось восемнадцать лет, мать сказала: «Пойди в мою комнату, я кое-что для тебя приготовила». Поднявшись в её светёлку, я увидел, что на постели разложена рубаха с почерневшими от времени пятнами крови, а рядом лежит обнажённый меч. Мать вошла следом и сказала: «Думаю, тебе знакомы эти вещи». «Да, - сказал я, - эта одежда была на отце в день его смерти». «А этим мечом, - сказала мать, - он отважно бился один против шестерых, и выпустил его из рук только после смерти. Мне кажется, пришло твоё время владеть им». Я взял меч и осмотрел его. Это было знатное оружие. По тёмно-бурому с золотистым отливом фону булатного клинка шёл сетчатый узор из изогнутых, сплетённых в пряди линий. И точно так же, словно змеи, извивались линии узора на бронзе перекрестья, рукояти и набалдашника.

На следующий день я вооружился, оседлал в конюшне отчима двух лучших лошадей и отправился на север острова. После нашего отъезда минуло семь лет. Я сильно изменился, и не боялся быть узнанным. Чтобы не вызывать подозрений, я не взял с собой ни копья, ни щита, ни доспехов. Со мной был только отцовский меч. Не доезжая немного до двора Свена, я встретил работника, который вёз воз с сеном. От него я узнал, что Свен с братьями, его сын Торд, да ещё трое работников косят траву в двух милях к западу от дороги. Я поехал в указанном направлении и вскоре увидел их всех. Они сидели возле телеги и обедали. Две распряжённые лошади паслись в сторонке. К задку телеги было прислонено копьё.

Свен и его люди ещё издали заметили меня. Моё появление, впрочем, их совсем не взволновало. Ведь их было семеро против одного. Не доезжая несколько шагов, я соскочил с коня и встал рядом с копьём. «Чего тебе от нас надо?» - спросил Свен (несмотря на прошедшие годя, я сразу узнал его, ведь не зря так пристально вглядывался тогда в лица убийц). «За тобой есть один долг, - сказал я, - пришло время его взыскать». «Кто ты такой?», - спросил Фрелаф. «Имя моего отца было Фруди, - сказал я, - вам это о чём-нибудь говорит?» «О многом! – воскликнул Алдан, - ты тот самый крысёныш, которого мы отпустили живым семь лет назад! Говорил я вам, что ему надо свернуть шею? Теперь было бы меньше проблем». «Не беда, - сказал Свен, - сделаем это сейчас. Он явился сюда на свою погибель». Я схватил копьё и отпрыгнул назад. Они поспешно обнажили мечи. «Вы готовы?» - спросил я. «Сейчас ты об этом узнаешь!» - крикнул Фрелаф. Они бросились на меня всем скопом. Я ударил копьём в грудь Свена, и копьё вышло у того между лопаток. Свен тотчас упал мёртвым. В левой руке у меня был меч. Я всадил его в бок Торду между рёбер, разрубив его до самого хребта, и тут же вырвал обратно. Фрелаф замахнулся на меня мечом, но я успел отразить его удар, а потом обрушил свой меч на его плечо и отсек начисто всю руку. Один из работников подбежал ко мне сзади. Развернувшись на пятке, я отрубил ему ступню правой ноги. Алдан и двое других работников бросились наутёк. Я вырвал из тела Свена копьё и метнул его вслед Алдану. Оно вонзилось ему в шею под основанием черепа и поразило насмерть. Фрелаф был ещё жив. Кровь хлестала из раны, а он стоял и смотрел на свою отрубленную руку. Взмахнув мечом, я перерубил ему бедро. Он свалился на землю и тут же испустил дух. Работника, который катался по земле и вопил дурным голосом, я не стал трогать, равно как и тех двоих, что успели бежать. Битва, о которой я беспрестанно думал семь лет, завершилась прежде, чем лошадь на пастбище успела пережевать подхваченный с земли пучок травы. Все мои враги были повержены.

Пересаживаясь с одной лошади на другую, я на следующее утро добрался до дома. Мать ждала меня. «Они мертвы?» - спросила она. «Все четверо, - ответил я, - Свен, два его брата и сын – я успокоил их навсегда». «Это хорошая новость, - сказала мать, - теперь можно подумать о твоём спасении. Очень скоро сюда явятся их родичи в сопровождении людей с северного побережья. Не думаю, что твой отчим вступит за тебя в бой. Тебе следует отправиться в Склавию. Разыщи в Велигарде своего дядю и оставайся пока с ним. Я сообщу тебе, когда мы уладим это дело». Той же ночью я покинул остров.

- Моя сестра рассудила правильно, - сказал Ивор. – Хакану нужны хорошие воины. Думаю, он охотно примет тебя в свою дружину.

Расплатившись, Ивор повёл Гоннара в город. Они миновали Подол и стали подниматься по крутому склону горы.

Слева от дороги по глинистому дну глубокого оврага журчала бурная от талых вод речка Налымь, а справа тянулся к вершине горы молодой вишнёвый сад.

Дорога была заполнена людьми и животными. Впереди медленно двигалась скрипучая арба, запряжённая парой могучих быков и нагруженная тяжёлыми бочонками. Навстречу попался табунок лошадей, которых мальчишки гнали на водопой. Промаршировали, позвякивая оружием, десятка полтора дружинников. На боку у каждого висел длинный меч, за спину был заброшен щит. За ними вился едва уловимый запах пота и кожаных доспехов.

Заметив внимательный взгляд, которым племянник проводил гридней, Ивор сказал:

- Я поговорю с ярлом Ингельдом. Как знать, быть может, завтра, ты уже будешь в числе дружинников.

Лицо юноши просияло.

- Я много хорошего слышал о хакане, - сказал он. – А ты что о нём думаешь, дядя?

- Скажу, что за свою жизнь мне пришлось послужить шести конунгам, но лучше Велемира я не встречал. Если есть у гридней в Склавии отец, так это хакан. Ему нет дела до того, какого ты рода и племени. Главное служи верно и доблестно. И будь уверен – хакан о тебе не забудет.

Слова дяди пришлись Гоннару по сердцу.

Добравшись до вершины, путники остановились. Внизу, за стволами величественных тополей виднелся многолюдный плотно застроенный Подол. Дома с массивными стенами были обнесены деревянными изгородями, вдоль которых тянулись бревенчатые мостовые.Вверх возносились двускатные крыши, крытые соломой или досками. Между ними теснились сараи и поленницы дров. Кое-где возвышались кумиры богов и темнели черные стены храмов.

Хотя труб на Подоле было мало, дым, поднимавшийся от множества очагов, курился над всей гаванью. Возле пристани покачивались на воде десятки торговых кораблей. На дощатых мостках громоздились кучи тюков и бочек.Множество челноков и небольших лодок с округлёнными лёгким ветерком парусами скользили по поверхности вод, в которых отражались перламутровые облака и лазурное небо. Далее на юг видны были склоны незаселённых и диких нагорных возвышенностей, а между ними - заливы, озёра и реки, впадающие в Славону.

- Пошли, что ли, - сказал Ивор.

От края обрыва на запад уходил крутой вал высотою в четыре сажени. На нём уступами поднималась рубленная деревянная стена, увенчанная двускатной крышей. Над этими укреплениями возвышалась мощная башня, построенная из красного кирпича.В ней были устроены железные ворота.

Дядя с племянником прошли внутрь города и оказались на широкой проезжей улице с бревенчатой мостовой. Слева и справа высились хоромы с башенками и фигурными, крытыми тёсом крышами.

Улица привела их на площадь перед теремом хакана. Сам терем был наполовину скрыт за высокой бревенчатой стеной. В том месте, где стена Детинца близко сходилась с городской, было устроено грандиозное капище с пятью высокими кумирами. В центре располагалась фигура Геревита, целиком вырезанная из огромного дуба. Лицо его (на которое Гоннар не мог поднять глаза без внутреннего трепета) выражало грозное величие. Косматые брови были нахмурены. С верхней губы свисали длинные серебряные усы. В одной руке бог держал обнажённый меч, а другую возносил над головой, словно собирался метнуть в вас копье. Справа и слева от Геревита, выступая несколько вперёд, помещались два других кумира. Тот, что слева, был вырезан из камня и сжимал в руке молот. Гоннар узнал в нём Свитовята – небесного кузнеца и покровителя всех ремесленников. Справа, также вырезанный из камня, стоял горбатый Дабог с длинной по колено бородой – небесный мудрец и законодатель, покровитель всезнающих волхвов и знатоков рун. Справа от Дабога пристроился невысокий (не больше сажени в высоту) безбородый толстяк с открытым добродушным лицом, должно быть, Корос – благостный и справедливый бог солнца. Пятый кумир, слева от Свитовята представлял статную женщину с воздетыми к небу руками. То была Кошма – суровая, но справедливая богиня плодородия и владычица страны мёртвых.

Перед кумирами горел неугасимый огонь, за которым следили два седовласых волхва в длинных вотолах.

С вершины горы далеко на западе, за множеством домов можно было разглядеть кирпичную башню главных, Золотых Ворот Велигарда.

- Велик город, - сказал Гоннар.

- За время правления Велемира град этот вырос больше чем в два раза, - сообщил Ивор. – Едва хакан сел на столе, он велел строить новую стену, обнёс укреплением посад на западном склоне горы и прихватил ещё изрядный кусок леса. Говорят, что многие сомневались тогда в целесообразности такого решения. Но когда я десять лет назад поступил на службу к Велемиру, весь лес уже был сведён, и все пустыри застроены усадьбами. Теперь внутри укреплений, кроме улиц и площадей, нет ни одной пяди пустой земли. А за стенами шумит новый посад.

Они повернулись, чтобы продолжить свой путь и тут Гоннар обратил внимание на небольшой конный отряд из семи-восьми человек, появившийся на улице, пока они были заняты разговором. Впереди, обогнав остальных на три лошадиных корпуса, ехали юноша и девушка. Оба были нарядно одеты и замечательно красивы, так что взгляды всех прохожих невольно обращались в их сторону. Юноша, примерно одного с Гоннаром возраста, был высок, белокур, широкоплеч, держался гордо и независимо. Однако его красивое лицо не было ни открытым, ни доброжелательным. Напротив, на нем лежала печать надменности и той особенной властности, которой отмечены люди, с детства привыкшие повелевать, самолюбивые и капризные. На незнакомце был малиновый распашной кафтан с перламутровыми пуговицами, соболья шапка с острым красным верхом, широкие бежевые шаровары и мягкие сафьяновые сапожки, украшенные самоцветами. Через плечо был небрежно переброшен алый плащ. Все это, а также дорогое оружие и широкогрудый статный конь трумской породы, покрытый попоной из червленого бархата, говорило о его знатности и богатстве.

Впрочем, Гоннар лишь мельком скользнул по юноше взглядом, так как вниманием его сразу завладела его собеседница. Это была девушка лет семнадцати с черными, как воронье крыло волосами. Необычайное своеобразие ее лицу придавали огромные, чуть раскосые глаза и острые скулы. Волосы были собраны в простой пучок – ни головной повязки, ни височных колец. Вместо платья она носила мужскую рубаху и узкие штаны, заправленные в сапожки. На боку висел короткий меч, а на плечи был наброшен подбитый мехом плащ.

Не останавливаясь, кавалькада шагом проследовала в сторону терема. Девушка молча слушала оживленно говорившего юношу. Взгляд её задержался на Гоннаре, который застыл у края мостовой и смотрел на незнакомку, не отводя глаз. Что-то в его лице заставило девушку улыбнуться. Она проехала почти вплотную к Гоннару, так что он почувствовал на лице горячее дыхание ее породистой крапчатой кобылы. Юный воранг отступил на полшага назад, а когда глянул себе под ноги, заметил оброненный платок.

- Эй, крикнул он, - потеряла!

Девушка оглянулась. В глазах ее промелькнули озорные огоньки. Юноша остановился и сердито посмотрел на Гоннара.

- Дай сюда! – потребовал он, повернул коня, и, наклонившись, хотел вырвать из рук Гоннара платок. Однако воранг отстранился. Подойдя к девушке, он сам вручил ей потерянную вещь.

- Благодарю, - сказала она, теперь уже откровенно смеясь.

Незнакомец смерил ослушника гневным взглядам, но ничего не сказал.

Они поехали дальше. Гоннар застыл, глядя им вслед.

- Па-а-сторонись! – раздался над его головой грубый оклик. Огромный конь, наехав сзади, прижал Гоннара к теремной стене. Очевидно, это было сделано нарочно. Подняв голову, Гоннар увидел над собой дюжего парня лет тридцати, как видно варвара из какого-то кочевого племени. Как у большинства кочевников, у него не росла борода. Вместо неё под подбородком торчало с десяток жёстких рыжих волосинок. Одет он был в чёрный долгополый чекмень и шаровары из жеребячьей шкуры, а через плечо был перекинут огромный, под стать его росту, меч.

Девушка и юноша оглянулись. Она продолжала улыбаться, а юноша усмехался с явным одобрением. Очевидно, что выходка гридня пришлась ему по душе. Гнев охватил Гоннара, но он сдержался, пообещав себе, что при других обстоятельствах обязательно припомнит наглецу его дерзкий поступок. Продолжая наблюдать за незнакомцами, он заметил, как девушка вместе со всеми своими спутниками въехала в ворота терема.

Глава 4. На теремном дворе

История с платком не укрылась от глаз Ивора.

– Эй, парень! – окликнул он племянника, пряча в усах улыбку. – Лучше бы тебе смотреть в другую сторону. Послушайся моего совета – поищи себе девушку попроще. С этой у тебя ничего не выйдет.

- Почему ты так думаешь? – хмуро спросил Гоннар. – Гнев еще не до конца оставил его.

- Я неплохо знал ее мать-кунку! И хорошо знаком с ее отцом ярлом Славятой.

- А кто это?

- Один из доверенных людей хакана. Уже два десятка лет он живет в Тумаше на границе со степью. В Велигарде уверены – пока он там, куны нам не страшны. Вот такой это человек!Сейчас ярл по делам в Велигарде. И дочь его с ним. Зовут ее Чернава. После смерти матери Славята в ней души не чает. Скажу даже больше – он ее откровенно балует и слова не смеет сказать поперек. Она же растет настоящей дикаркой и повадками очень похожа на свою покойную матушку, которая обожала охоту и дикие скачки по степи.

— Это ничего не значит, - заметил Гоннар.

- Ты так считаешь? Чернава ветрена и легкомысленна. Ты ведь успел разглядеть бедолагу, который вьется вокруг нее?

Гоннар поднял глаза и вопросительно посмотрел на дядю.

- Его зовут Межамир, он сын конунга Осломысла и внучатый племянник хакана, - отвечая на его безмолвный вопрос, сообщил Ивор. – Между прочим, очень опасный человек: злопамятный и подозрительный. Я бы не стал с ним ссориться из-за пустяка, а платок – это пустяк. Поверь, я знаю, что говорю.

Гоннар кивнул.

- Я подумаю над твоими словами.

- Что здесь много думать? Просто забудь о ней. А теперь пошли. Нам не стоит медлить.

Ивор с Гоннаром миновали раскрытые настежь ворота и оказались на просторном дворе перед трёхэтажным теремом, который поразил юного воранга своим великолепием. Стены его, возведённые из фигурного кирпича, украшали расписные изразцы. В окна были вставлены настоящие прозрачные стёкла. Широкая лестница вела от роскошного красного крыльца на второй этаж, опоясанный галереей. Двери, обитые медными листами, имели позолоченные ручки.

Во дворе толпилось много людей разного вида и звания. Четверо гридней Ивора, уже давно ожидавшие своего начальника, тотчас подошли к нему.

- Оставайся пока здесь, - сказал дядя Гоннару. – Я разыщу ярла Ингельда и доложу об отправлении корабля. Заодно переговорю с ним о тебе.

Справа от терема во дворе располагалось красивое двухэтажное здание с узкими стрельчатыми окнами, широким крыльцом и высокой четырёхскатной крышей. Стены его были сложены из серых, плотно подогнанных друг к другу камней. Гоннар догадался, что это гридница. Ивор, сопровождаемый своими людьми, поднялся по крыльцу на второй этаж и исчез внутри палаты.

Гоннар сбросил на бревенчатую мостовую свой мешок и стал рассматривать завсегдатаев хаканова двора. Как уже говорилось, площадь была полна народа. При желании здесь можно было отыскать все уличные типы большого столичного города. Вот послышался глухой стук копыт, и во двор в сопровождении дюжины вооружённых слуг медленно въехал видный осанистый мужчина в длинном, отделанном парчой кафтане и в узких склавских шароварах, заправленных в изящные сапожки с изукрашенными голенищами. Слуги спешились и остались во дворе, а мужчина быстро прошёл в терем. Стоявшая возле дверей стража беспрепятственно пропустила его. «Должно быть какой-нибудь знатный хересир», - решил про себя Гоннар. Появлялись здесь и люди попроще, которых можно было определить как просителей, торговцев и слуг.

Но больше всего толпилось гридней. Некоторые были в круглых шлемах с полумасками и кольчугах. Они стояли с закинутыми на спину щитами, положив на плечи копья и секиры, как видно, возвращались с дежурства или наоборот шли заменить на посту своих товарищей. Не мало было и таких, кто явился сюда не по служебной надобности, а просто пообщаться с друзьями. Воранги в широких шароварах, белокурые айсты, приземистые склавы и скуластые узкоглазые вонглары, разбившись на отдельные группы, шумно обсуждали свои дела, то и дело переходя с одного языка на другой. Повсюду толковали о грядущем в скором времени походе на императора Трума. Хотя война ещё не была объявлена, и даже сама возможность её оставалась неопределённой, здешние говоруны считали вопрос окончательно решённым и выражали по этому поводу шумное одобрение.

Гоннар всецело разделял их настроение. Внимательно прислушиваясь к разговорам, он вскоре заметил трёх дружинников, появившихся с задней стороны терема и остановившихся неподалёку от крыльца. Одного из них Гоннар сразу узнал. Это был тот самый детина из свиты Межамира, который намеренно направил на него свою лошадь, когда проезжал мимо по улице. Эту обиду Гоннар помнил очень хорошо! Варвар был велик ростом и на добрую голову возвышался над своими спутниками. Держался он развязно, разговаривал громко и бросал на окружающих дерзкие взгляды. Его товарищи, хоть и не обладали такой колоритной внешностью, тоже притягивали к себе взгляды. Старшему, принадлежавшему к племени ворангов, было лет 35. Судя по надменному виду, который он то и дело напускал на себя, это был не обычный дружинник, а детской. Об этом же говорил его щеголеватый кафтан, дорогие ножны меча и золотая гривна, висевшая на шее. Третьимбыл здоровый, рыжий и рябой склав лет 28 в коротком жупане, из-под которого торчал обшитый тесьмой подол белой сорочицы. На голове у него красовалась лихо сдвинутая набекрень шапка с меховым, беличьим околышем.

Дойдя до крыльца, трое приятелей остановились, и Гоннар поневоле стал свидетелем их разговора.

- Тоже мне, делец доморощенный! – говорил с холодной усмешкой воранг, - лучше бы вовсе не брался. Торокашка верно говорит – цена такому коню –три связки куничьих шкурок, а ты дал за него марку серебра.

- И правда, - подхватил Торокашка, - Эсфандар у нас денег не считает.

- Что же вы молчали, когда я торговался, - зло отвечал Эсфандар.

Он двинулся к крыльцу и, проходя мимо Гоннара, сердито пихнул ногой его мешок, отчего тот отлетел на четыре шага.

- Разложились тут, словно у себя дома, - буркнул он, окинув недобрым взглядом стоявшего у стены юношу.

Его выходка рассмешила стоявших неподалеку дружинников.

Молодой воранг в два скачка обогнал обидчиков и остановился на ступенях, преграждая Эсфандару дорогу. Но обратился он не к нему, а к ворангу.

- Господин в чекмене, по-видимому, плохо видит, - медленно произнёс Гоннар. – Он пнул мой мешок, и не извинился. Кажется, ему не объясняли, что такое хорошие манеры.

Эсфендар остановился и уставился на Гоннара.

- Что, что он сказал, Стир? – прорычал он.

- Ты, наверно, туг на ухо, старина, - отвечал Стир, - этот молокосос только что назвал тебя слепым невежей.

- Он говорит, что тебя неплохо бы обучить хорошим манерам, - с ухмылкой добавил Торокашка.

- Так я затолкаю ему его слова обратно в глотку! – взорвался Эсфандар.

Он замахнулся своим огромным кулаком, но ударить не успел, потому что ощутил возле своего горла холодное остриё. Только что меч Гоннара был на боку, и вот он уже в его руке. Казалось, что клинок сам выпрыгнул из ножен.

- Поставь на место мой мешок, и я тебя пропущу, - спокойно проговорил юноша.

Эсфандар замер на месте, боясь пошевелиться. Руки его были нелепо раскинуты в сторону, лицо побагровело.

В эту минуту на площадь внезапно упала тишина. Все, кто был во дворе, все, кто вёл непринуждённые разговоры, вдруг замолчали. И в этой тишине прозвучал спокойный, властный голос:

- Довольно! Убери свой меч.

Юноша понял, что должен повиноваться. Не сводя глаз с Эсфандара, он быстро отступил на два шага. Только потом он опустил меч и оглянулся. На верхних ступеньках крыльца он увидел невысокого ростом, но крепкого, широкоплечего мужчину лет 45, одетого в синий атласный кафтан, подол и рукава которого были оторочены узорчатой заморской парчой. Тонкие поперечные полоски парчи и ряд тесно пришитых серебряных пуговиц украшали также его грудь. Из-под кафтана виднелся ворот дорогой рубахи с двумя жемчужными пуговицами. Перекинутый через плечо парчовый плащ, наборный пояс с золотыми бляшками, сумка-такаш с чеканной золотой пластиной на крышке, шапка с лисьим меховым околышем и, наконец, богато изукрашенные ножны меча – всё говорило о его знатности и богатстве.

- Ступай за мной! – строго произнёс незнакомец и, повернувшись, стал медленно подниматься по лестнице.

Гоннар убрал меч и зашагал следом. Они прошли через распахнутые двери на втором этаже, свернули направо и оказались в маленькой светёлке с узким застеклённым окном. Здесь стояло несколько гридней и среди них Ивор.

— Это и есть твой племянник? – строгим голосом спросил незнакомец.

- Сын моей сестры, господин, - смиренным голосом произнёс старый дружинник. – Он только сегодня приплыл в Велигард.

- И ты осмелился рекомендовать нам этого забияку? Не успел он сойти с корабля, как тут же затеял ссору с лучшим дружинником хакана. И где? Прямо под окнами его дворца! Клянусь, он прибыл из тех мест, где понятия не имеют о хороших манерах.

- Все не так, - возразил Гоннар. – Я обучался хорошим манерам, а Эсфандар не может быть лучшим дружинником. Веса и силы в нём и правда много, но умения и ловкости - не достаёт.

- Твой племянник всегда так не воздержан на язык? – спросил вельможа у Ивора.

- Господин мог убедиться, что он, по крайней мере, не болтает попусту.

- И ты готов поручиться за него?

- Как за самого себя! – твёрдо сказал старый дружинник.

- Пусть будет здесь завтра на рассвете!

И не прибавив больше ни слова, незнакомец удалился.

- Кто это был? – спросил Гоннар.

- Ярл Ингельд, - отвечал Ивор. – Он большой человек при дворе хакана. Если он порекомендует тебя Велемиру, тот, конечно, не откажется принять тебя в свою дружину. Однако, нам незачем здесь больше задерживаться. Пойдём, тебе надо приготовиться к завтрашнему визиту.

Дядя и племянник спустились по лестнице. Мешок Гоннара по-прежнему валялся за крыльцом, там, куда его отпихнул Эсфандар. Его самого и его приятелей во дворе уже не было. Гоннар молча подхватил свои вещи и вышел вслед за дядей со двора, провожаемый любопытными взглядами дружинников.

Дом Ивора находился в полумиле от княжеского терема. Это было большое двухэтажное здание, принадлежавшее богатому купцу-ворангу. На первом этаже располагалась лавка, а на втором сдавались внаём несколько светёлок. Ивор поднялся по лестнице на галерею, достал ключ и отпер одну из дверей. Войдя внутрь, Гоннар огляделся. Обстановка оказалась до крайности непритязательной: две лавки вдоль стен и стол, кое-какая посуда, да жаровня в углу, куда в холодную погоду засыпали раскалённые уголья. За крепкой, также снабжённой замком дверью помещалась клеть, где Ивор хранил оружие: несколько копий, кольчуги, шлемы, щиты, полдюжины мечей и секир. Любовно оглядев свой арсенал, старый дружинник сказал:

- Завтра сладим тебе всю экипировку: доспех и копьё. А теперь давай спать.

Он вытащил из кладовки две медвежьи шкуры, одеяла и постелили на лавках постели. Гоннар вознёс молитву Геревиту, поблагодарив его за поддержку. Потом он лёг на скамью и тотчас заснул.

Глава 5. Конунги

Ивор разбудил племянника ещё до рассвета.

- Может статься, - сказал он, - что сегодняшний день определит твою судьбу на много лет вперёд. Помни, что хакан превыше всего ценит доблесть. А его сын Годамир отличает людей умных и независимых. Ты уже успел показать себя ярлу Ингельду, так что о твоей независимости при дворе наслышаны. Не вздумай опять затевать с кем-либо ссоры, иначе все подумают, что у тебя дурной нрав.

Ивор достал сыр, хлеб, вяленое мясо. Они быстро позавтракали при свете масляной плошки. Небо на востоке порозовело, а когда Гоннар подходил к терему, над тёмной полоской заславонских лесов показался краешек солнца. Несмотря на ранний час, на теремном дворе царило оживление. Двери гридницы были отворены. На пороге юноша увидел вчерашнего гридня, приятеля Эсфандара. Гоннар вежливо приветствовал его. Тот бросил на пришедшего хмурый, далеко не дружелюбный взгляд и сказал:

- Меня зовут Стир, я детской в дружине хакана, а это значит, что ты должен меня слушаться и выполнять все мои распоряжения. Если тебе это не по нраву, можешь отправляться туда, откуда прибыл. Я скажу ярлу, что ты оказался неподходящим человеком для дружины.

- В этом нет необходимости, - сдержано отвечал Гоннар.

- Тогда помоги отрокам накрывать столы к пиру.

Гоннар вошёл в палату и огляделся. Изнутри гридница казалась больше, чем снаружи. Лучи солнца, только что появившегося на небе, проникали через застеклённые окна и заливали затянутые малиновым бархатом стены. Мощные столбы, облицованные мраморной плиткой, подпирали сводчатый потолок. Между ними были расставлены длинные столы, за каждым из которых могло разместиться не меньше двух десятков человек. Но сейчас зал был пуст. Трое молодых гридней расставляли по столам расписные глиняные миски и бронзовые кубки. Один из них, высокий и белокурый, с красивым насмешливым лицом был айстом. Двое других, облачённые в синие кафтаны и широкие шаровары, оказались ворангами. Стир велел Гоннару присоединиться к работавшим.

- Я знал, что ты сегодня здесь появишься, - сказал, подмигивая, айст. – После того, что ты проделал с Эсфандаром, старик Ингельд, конечно же, не мог не взять тебя в дружину. Моё имя Улеб. А что до этих юнцов, то одного из них зовут Емил, а другого – Рулаф.

- Ты поступил вчера неблагоразумно, - заметил Емил - щеголеватый юноша лет двадцати. – Не надо было задирать эту троицу.

– Это точно, - согласился Улеб. - Эсфандар, конечно, недалёкий малый, но у него очень тяжёлая рука. Впрочем, Торокашка, гораздо опасней, потому что он чрезвычайно хитёр, и никогда не забывает обид.

- Меня это не страшит, - ответил Гоннар.

На пару с Рулафом он отправился в кладовую, где ему выдали корзину с резными деревянными солонками. Завязав разговор. Гоннар узнал, что Рулаф – сын ворангского дружинника и местной велигардской склавки. В дружине он оказался по протекции отца, хотя, как можно было заключить по его виду, совсем не отличался воинственностью. Это был тихий до стеснительности, хотя исполнительный и послушный молодой человек.

Работа была в разгаре, когда через внутренние двери в палату вошли несколько гридней в полном вооружении, а вслед за ними появились двое мужчин в роскошных одеждах. Их сопровождал ярл Ингельд. Все присутствующие почтительно склонили головы.Гоннар сообразил, что один из вошедших (тот, что старше) – это хакан Велемир, а второй – его сын Годамир. Это и в самом деле были они.

На вид Велемиру можно было дать 65–67 лет. Его лицо не выражало высокомерия или спеси. Оно было доброжелательно и спокойно. Серые глаза зорко смотрели из-под густых бровей. Одет Велемир был в обычный повседневный костюм, который, тем не менее, показался Гоннару ослепительным и роскошным: на нем был тёмно-красный кафтан с широкими рукавами, из-под которого выступали манжеты белоснежной сорочки. Оплечье, подол и нагрудник кафтана украшали золотые бляшки и разноцветные каменья. Широкие порты были сшиты из зелёного бархата, а на сапожках из красного сафьяна сверкали жемчужины и серебряные пряжки.

Годамиру на вид можно было дать лет 35. У него было мужественное, красивое лицо: орлиный, с маленькой горбинкой, нос русая бородка и зеленые глаза, смотревшие прямо и твёрдо. Сухощавый и невысокий, он не казался особенно сильным. Однако Гоннар знал от дяди, что конунг был отважен в бою, неутомим в походе и мудр в совете. Рассказывали также, что он безжалостен к врагам на поле боя, но милостив к побеждённым и никогда не помнит зла.

Ингельд сделал знак Гоннару подойти. Юноша вышел вперёд, сложил на груди руки и отвесил хакану вежливый поклон.

- Приветствую тебя, государь, - сказал он.

— Вот тот человек, о котором я говорил, - сообщил Ингельд.

Велемир окинул молодого воранга быстрым взглядом.

- Мне доложили, - сказал он, - ты только вчера прибыл в мой город, и уже успел повздорить с самым сильным из моих воинов.

- Он первый задел меня.

- Готов поверить, но я не люблю, когда мои дружинники обнажают мечи друг против друга.

- Я буду хранить твои слова в своём сердце, государь, - торжественно проговорил Гоннар, - больше этого не повторится.

- Хорошо, - сказал хакан, - мне нужны отважные воины. Я давно знаю Ивора, и надеюсь, ты будешь служить мне так же верно и исправно, как он.

- Мой меч и моя жизнь в твоём распоряжении, государь, - пылко произнес Гоннар.

Велемир кивнул. Повернувшись к ярлу, он сказал:

- Распорядись обо всём, что требуется, Ингельд. С этого часа этот юноша мой дружинник. И он будет оставаться им до тех пор, пока не умрёт, или я не пожелаю отпустить его.

- Да будет так, - сказал Гоннар.

Хакан и его сын вышли из гридницы. Стир последовал за ними, но вскоре вернулся и сообщил:

- Годамир собирается с визитом к своему брату Осломыслу. Вы двое – он указал на Улеба и Гоннара, - будете сопровождать его. Отправляйтесь на конюшню и ждите там конунга.

Улеб повёл своего нового товарища на задний двор, где конюхи подвели им двух оседланных лошадей. Здесь находилось около десятка дружинников из свиты Годамира, и Улеб представил им нового товарища.

— Это Гоннар из Арусы, племянник Ивора, - сказал айст. - Теперь он один из нас.

Гоннар отметил про себя, что, сам того не подозревая, он уже приобрёл некий вес в этом кружке мужественных людей, в который всегда мечтал попасть. И стычка с Эсфандаром сыграла здесь не меньшую, если даже не более важную роль, чем родство с Ивором. Обмениваясь с гриднями рукопожатиями, он почувствовал, что принят ими как равный, и это было неплохим началом карьеры. Пошли обычные при знакомстве разговоры. Поговорив с четверть часа, Гоннар нашёл с некоторыми из своих новых товарищей общих знакомых на Арусе и даже дальних родственников.

В дверях терема появился Годамир. Но он был не один. Рядом с ним, вразвалочку и широко расставляя ноги, как это делают люди, привыкшие много времени проводить в седле, шагал мужчина лет 38, одетый просто и неброско. На нем была белая полотняная рубаха, ворот, рукава и подол которой украшала яркая цветная вышивка, кожаные штаны и такая же кожаная куртка без рукавов. На ногах – башмаки на толстой подошве. Наряд дополняли наборный пояс с мелкими серебряными бляшками и витое ожерелье из толстой серебряной проволки. Через плечо был перекинут длинный прямой меч в простых ножнах с массивной бронзовой рукоятью. Мужчина имел высокий рост и отличался, по-видимому, большой силой. У него было открытое, загорелое лицо с густыми, темными бровями и могучая шея. Голова была тщательно выбрита, лишь на темени оставался длинный клок туго перетянутых шнуром волос. Бороды он не носил, но имел длинные висячие усы.

- Жаль, что ты не можешь задержаться еще на пару дней, - говорил конунг, - но ты прав: оставлять границу надолго не стоит даже в дни мира.

- Надеюсь скоро увидеть тебя в наших местах, государь, - без всякого подобострастия, - отвечал незнакомец.

Конюх подвел коня. Конунг легко вскочил в седло, взял в одну руку уздечку, а другую протянул для прощания. Незнакомец пожал ее со спокойной уверенность, словно равный равному.

- Дочь моя пусть поживет немного в столице у тётушки, - сказал он, - а то она бедняжка, ничего, кроме степи, да узкоглазых тумашей в своей жизни не видела.

- Не беспокойся, - пообещал Годамир, - я за ней послежу, а когда соберусь на рубеж, возьму ее с собой.

Конунг пришпорил коня и выехал на главную улицу Велигарда. Его спутник остался стоять у крыльца.Улеб поприветствовал незнакомца почтительным поклоном. Гоннар тоже поклонился. Мужчина радушно улыбнулся им в ответ и слегка наклонил голову. Его быстрый наметанный взгляд, скользнув по их фигурам, остановился на мгновение на мече Гоннара.

Дружинники рысью выехали со двора. Копыта их коней громко застучали по мостовой. Горожане, освобождая дорогу, кланялись конунгу. Гоннар спросил:

- Кто это был?

- Ярл Славята, - сказал Улеб.

Юный воранг сообразил, что только что видел перед собой отца Чернавы и проявил живой интерес к его личности. Айст тихим голосом сообщил товарищу, что Славята вот уже лет двадцать безвыездно живет на границе (десять из них в качестве ярла) и что он глубоко проникся местными обычаями. Все тамошние жители, включая диких кунов, относятся к нему с глубоким уважением, поскольку знают Славяту за человека большой доблести.

- Говорят, - продолжал Улеб, что в бою Славята суров, но в жизни – человек легкий. Ярл любит пиры, веселую шутку. Для солдат он как отец, а они готовы жертвовать для него своей жизнью.

Потом они заговорили о цели их поездки. Гоннар узнал от Улеба, что конунг Мелискарки Осломысл приходится нынешнему хакану родным племянником. Отец его Симус, старший брат Велемира, умер три десятка лет назад сравнительно молодым человеком. Стол хакана Симус занимал всего два или три года. Ничего достославного он совершить не успел, но, тем не менее, по законам Склавии именно Осломысл, а не Годамир считался наследником нынешнего хакана.

Глава 6. В тереме Осломысла

Трехэтажный деревянный терем Осломысла находился вблизи Золотых ворот. Годамир и его спутники въехали во двор. Конунг спешился и в сопровождении четырех дружинников вошёл в терем. Остальные, включая Улеба и Гоннара, остались на улице. Осматриваясь по сторонам, Гоннар отметил, что, в отличие от двора хакана, где царило постоянное оживление, где люди говорили, не сбавляя голоса, свободно приходили и уходили, на теремном дворе Осломысла обстановка была и чопорнее, и сдержаннее. Прежде всего, пускали сюда далеко не всех, а те, кто был допущен, вели себя тихо. Из гридней можно было увидеть лишь тех, которые находились на дежурстве. Держали они себя отчужденно, на вопросы отвечали односложно. Да и смотрели как-то исподлобья. Всё это показалось Гоннару любопытным, и он поделился своими наблюдениями с Улебом.

- Ты верно всё подметил, - сказал с усмешкой айст, - и объяснение здесь очень простое: Осломысл и Годамир не очень любят друг друга, хотя и стараются это скрывать. Осломысл, как я уже тебе говорил, должен занять стол после Велемира. Между тем не секрет, что в Велигарде его не жалуют ни горожане, ни гридни. Слишком он скуп и слишком завистлив. Годамир всегда был любимцем народа и дружины. В общем-то, только от него зависит, займет его двоюродный брат престол или нет. А как ты сам понимаешь, Осломыслу это не нравится. Он не верит Годамиру, и ещё меньше верит нам. Так что тебе и мне здесь не очень рады.

- Впрочем, - продолжал Улеб после минутного молчания, — это не помешает нам проникнуть в терем. Дело в том, что у меня есть тут одно личное дело, и коли уж мы оказались поблизости, грех не воспользоваться удобной минутой.

- Эй, друг! – обратился он к одному из дружинников возле ворот. – Меня с утра мучит жажда, а наш господин не торопится возвращаться. Не дашь ли напиться?

- Ступай к колодцу сам, - отвечал гридень, - я на посту.

Улеб недовольно крякнул, но спрыгнул с коня. Гоннар тоже спешился. Вдвоём они обогнули терем. Гоннар увидел бревенчатый колодец, над которым на резных столбиках высилась двускатная крыша. Однако Улеб не стал к нему подходить. Воровато оглядевшись, он быстро прошмыгнул в маленькую дверку, предназначенную, как видно, для прислуги. Миновав тёмный коридорчик, они вошли в крохотную светёлку. За открытой дверью была видна лестница, уводившая на второй этаж. Здесь их ожидала девушка лет двадцати в коротком плиссированном платье, из-под которого выглядывала длинная рубаха. Оплечье, подол, рукава у запястья были обшиты серебряной лентой. Волосы так же были убраны лентой с подвешенными к ней серебряными колечками.

- Наконец-то соизволил пожаловать, - нетерпеливо проговорила девушка. - Я едва сумела улизнуть от госпожи. Она с утра не в духе и ужасно капризничает.

— Это об Офимии, жене Осломысла, - подмигнул Улеб Гоннару. – Она у нас известная гордячка. Но если подумать, у неё есть для этого основания, ведь она родная дочь императора Трума.

- Всего лишь внучатая племянница, - фыркнула девушка, - и притом по женской линии.

Она с любопытством посмотрела на Гоннара.

- Мой новый друг, - представил Улеб юношу, - специально привёл его сюда, чтобы вас познакомить. Вдруг я буду занят и попрошу его что-нибудь передать.

Гоннар кивнул.

- Мою подругу зовут Домна, - продолжал Улеб. – Она горничная у Офимии и пользуется в этом тереме некоторым влиянием.

Домна слегка присела в шутливом реверансе. Едва ли её можно было считать красавицей, но лукавые глаза, быстрые движения и насмешливый голос свидетельствовали о ловкости и находчивости Домны, а также о большой живости её характера. «Эта насмешница умеет себя поставить, - подумал Гоннар, - и если в чём-то уступит, то не без корысти». И он не ошибся.

Улеб потянулся поцеловать подругу.

- Фи, - усмехнулась она, уклоняясь, - какие мы сегодня быстрые, - а серёжки, которые ты мне обещал?

- Держи, - ответил Улеб, вручая маленькую коробочку из бересты.

Домна приоткрыла крышку, удовлетворенно причмокнула губами и только после этого позволила молодому гридню поцеловать себя в щёку.

Голоса за дверью заставили её насторожиться.

- Тише, - прошептала она, - конунги!

Это действительно был Годамир.

- Твой приезд обрадует отца, - говорил он.

- Передай дяде, что я очень постараюсь быть, - послышался в ответ тихий, чуть глуховатый голос, - мне немного нездоровится, но, надеюсь, это не помешает. Если приеду, могу я привести проповедника?

Последний вопрос был задан таким тоном, что стало понятно: сама возможность приезда ставится в зависимость от ответа на него.

- Приводи, - ответил Годамир. – Пусть скажет несколько слов перед началом пира. Мы послушаем. Я пошлю известить наших жрецов. Они тоже будут присутствовать.

- Осломысл! – тихо сообщил Улеб.

В приоткрытую дверь Гоннар увидел высокого, худого и сильно сутулившегося мужчину лет сорока, с редкой бородкой, в которой пробивалась заметная седина. Выглядел он и вправду неважно. У правителя Мелискарки было усталое бледное лицо с впалыми щеками и набрякшими мешками под глазами. Взгляд был внимательный и настороженный. Одет он был по-домашнему: в белую расшитую рубаху со стоячим воротничком и широкие шаровары. На ногах – мягкие кожаные туфли. На плечи была наброшена теплая шерстяная вотола без рукавов

Домна потянула Гоннара за пояс. Все трое вышли из светёлки к лестнице и не слышали, чем закончился разговор двух конунгов. Зато до ушей Гоннара долетели обрывки разговора, который шёл на верхней площадке. Он поднял голову и увидел двух человек. В одном из них он с удивлением узнал вчерашнего трумлянина, с которым успел то ли поссориться, то ли познакомиться (он сам ясно не понимал) на корабле. Его собеседником был невысокий, тучный мужчина лет 48 с оплывшим безбородым лицом.

- Кто это? – прошептал Гоннар, обращаясь к Улебу.

Айст не успел ответить. Привлечённый голосами, трумлянин посмотрел вниз. Несколько мгновений его тёмные карие глаза буравили Гоннара. Затем он быстро отстранился и отошёл от перил. Его собеседник последовал за ним, но успел бросить на гридней недовольный взгляд.

- Ну, что вы там застряли? – прошипела Домна, как видно очень встревоженная тем, что их обнаружили, - идите, идите быстрее.

Она выпроводила их из терема и захлопнула дверь. Улеб, впрочем, нисколько не был взволнован происшедшим. Он беспечно усмехнулся. Глаза его смеялись.

- Одного из них я знаю, другого нет, - сказал он. – Толстяк – это хересир Осломысла Сарычан. Его ближайший и самый доверенный советник (если можно так сказать, потому что на самом деле конунг никому не доверяет).

- Ты рассказал мне про одного, а я могу поведать о другом, - ответил Гоннар. – Но пошли быстрее обратно. Думаю, что Годамир вот-вот выйдет из терема.

Глава 7. Политические разговоры

Хопотопас и Сарычан следили через окна светёлки на третьем этаже, как отряд Годамира покидает теремный двор. Когда ворота захлопнулись за последним дружинником, Хопотопас, занятый своими мыслями, стал бесшумно прохаживаться по комнате. Шагал он легко, словно гепард на мягких пружинистых лапах. Хересир наблюдал за ним, не поворачивая головы. Его полное лицо с обвисшими щеками не выражало никаких чувств. Внезапно Хопотопас остановился и в упор посмотрел на Сарычана.

- Плохо! - сказал он. - Мальчишка меня узнал. Теперь пойдут слухи о нашем с тобой близком знакомстве.

- Есть о чём волноваться! - усмехнулся Сарычан. – Всем известно, что хозяин много размышляет о божественном. Госпожа твоя соплеменница и исповедует веру в Дийосмена. Ты проповедник. Естественно, что ты остановился в их доме. По долгу службы я так же здесь нередко бываю. Так, что в нашей близости нет ничего подозрительного.

Хопотопас поморщился, но не стал объяснять причину своей тревоги.

— Вот из-за таких мелочей рушатся порой великие замыслы, - пробормотал он. – Почему дружинники хакана свободно разгуливают по дворцу твоего господина?

- Я это выясню прямо сейчас! – пообещал Сарычан.

Он вышел и, грузно ступая со ступеньки на ступеньку, стал спускаться. Хопотопас, занятый своими мыслями, несколько раз прошелся по светелке. Тихо скрипнула вторая дверь, открывавшая доступ во внутренние покои. Хопотопас обернулся и увидел величавую женщину лет 38, в длинном до пят парчовом платье и с серебряной диадемой на голове. Это была жена Осломысла трумлянка Офимия. На руках у нее была большая белая кошка с голубыми глазами и длинной шерстью.

- Госпожа! – почтительно произнес Хопотопас, складывая на груди руки и отвешивая изящный поклон. В одно мгновение он превратился из сумрачного проповедника в изысканного придворного.

- Приветствую тебя, светлый муж, - произнесла жена конунга и протянула руку для поцелуя. – Ты здесь уже целые сутки, и всё нет времени для задушевного разговора. Сегодня ты едешь в терем к хакану, а завтра, глядишь, совсем покинешь наш дом. Я не могу этого допустить. Ведь пройдут годы, прежде чем я вновь увижу лицо соотечественника.

Офимия говорила по-трумски, правильно выговаривая слова, но Хопотопас услышал в ее речи отчетливый акцент – явный признак того, что жене конунга не часто приходилось пользоваться в Склавии родным языком. Проповедник внимательно посмотрел на все еще красивое, но уже отмеченное печатью увядания лицо конунгесы, отметил про себя неподдельную радость, охватившую ее при виде, пусть незнакомого, но все-таки соотечественника, и в его холодном сердце шевельнулось что-то вроде сочувствия.

- Госпожа! - воскликнул он (в голосе его уже не было прежних официальных ноток, продиктованных этикетом), — это недоразумение произошло не по моей вине. Конунг задержал меня вчера до позднего вечера, расспрашивая об обычаях императорского двора, а также о тех варварских землях, которые мне пришлось посетить во время скитаний по берегам Северного моря.

- Ну, значит, сегодня пришёл мой черёд, - ответила Офимия, усаживаясь в высокое, украшенное драконьей головой кресло и опуская на колени кошку. (Последняя тотчас свернулась клубочком и, укрыв пушистым хвостом свою изящную породистую мордочку, тихо замурчала). – Как идут дела у государя, моего дяди? Какие изменения произошли в штате придворных дам? Как наши разлюбезные горожане? Их все так же волнуют религиозные диспуты? Или они живут от одного конного ристалища до другого? Белые и красные все так же волнуются на ипподроме? Дарухамский дворец также великолепен? А Гуринманские сады? Они все так же прекрасны в пору цветения вишен?

Она задавала один вопрос за другим, не дожидаясь ответов, с наслаждением произнося названия дорогих для ее сердца мест. На полуоткрытых губах конунгесы блуждала счастливая улыбка, а затуманенный взор был устремлен в пространство за спиной Хопотопаса и словно уносился через необозримые просторы лесов и степей, разделявших две столицы.

- Госпожа, - отвечал проповедник, - ты забываешь, что я прибыл сюда не из столицы. Последнее время мне пришлось обретаться в таких диких местах, по сравнению с которыми этот захудалый городишко может показаться центром мира. Моя нога уже два года не ступала на мостовую столицы.

- А я, - тихо произнесла Офимия, - не была там девятнадцать лет. И, наверно, уже никогда не побываю.

Улыбка пропала с её лица. Оно сделалось грустным и задумчивым.

- Я вижу, что время и расстояние не притупили любви к отечеству, - сказал Хопотопас, - а впечатления последних лет не заглушили детских привязанностей. Полагаю, что сам Дийосмен устроил твой путь, госпожа. И ты оказалась в этой варварской стране не без божественного участия. Провидение послало тебя сюда, чтобы ты могла действовать в интересах императора.

- Очевидно, ты говоришь о предстоящей войне, - ответила Офимия. – У нас в Мелискерке мы о ней почти ничего не слышали. Но здесь о войне толкуют на каждом перекрестке. Кажется, что чернь ведает об этом больше, чем сам хакан.

- Ты должна огласиться, госпожа, нам лучше сделать что-то лишнее, нежели вообще ничего не делать. Не буду скрывать от тебя: в Труме сильно обеспокоены нешуточными военными приготовлениями ворангов. Тебе, конечно же известно, что эти варвары двадцать лет назад уже побывали под стенами нашей столицы и превратили ее окрестности в безлюдную пустыню.

- Да, - прошептала конунгеса, - мне никогда не забыть этого ужаса. С вершины дворцового холма мы видели море огня вокруг осажденного города. Кажется, что горело всё, что могло гореть: дома, нивы, лесные рощи…

- Ты видела далеко не самое страшное, госпожа, - бесстрастным голосом заметил Хопотопас. – Моим родителям и мне пришлось очищать колодцы, которые до самых венцов были забиты трупами детей и женщин. А распятые тела их мужей и отцов мы снимали с бесчисленных крестов, вкопанных вдоль обочин всех дорог…

- Я понимаю, светлый муж, к чему ты клонишь, - сказала Офимия. – Но мой муж не хакан, и он не имеет на Велемира никакого влияния. Боюсь, я ничем не могу помочь императору.

- Да, - кивнул проповедник, - если бы хаканом стал Осломысл, все было бы иначе…

Воцарилась пауза.

- Я слышал, - снова заговорил Хопотопас, - что твоему сыну очень полюбилось Порубежье.

Офимия поджала губы и укоризненно посмотрела на Хопотопаса.

- Межамир молод и своенравен, - сказала она. – К тому же ему вскружила голову эта девчонка, дочь ярла Славяты. Но, не думаю, что дело может кончиться чем-то серьезным.

- Напротив, - возразил проповедник, - все складывается не так уж и плохо. Я слышал, Межамир не прочь отправиться вслед за ней в Тумаш на самую границу со степью. Думаю, тебе не стоит ему мешать. Для мужчины-воина и, возможно, будущего хакана жизнь в подобном месте пойдет только на пользу. К тому же события могут повернуться таким образом, что этот город приобретет великое значение. И тогда нам будет очень выгодно иметь там своего человека. Почему бы Осломыслу не похлопотать за сына? Пусть Велемир сделает его конунгом Тумаша!

- Хорошо, - согласилась конунгеса, - я потолкую об этом с Осломыслом.

Заскрипели деревянные ступени, извещая, что Сарычан поднимается на второй этаж. Офимия встала.

- Мне пора, светлый муж, - сказала она. – Я рада, что поговорила с тобой. Если у тебя будет возможность, передай императору, что я никогда, ни на одну минуту не забывала о том, что я трумлянка.

Хопотопас отвесил глубокий поклон.

Едва закрылась дверь за конунгесой, появился Сарычан.

- Я всё выяснил, - сообщил он. – Дружинники приходили к Домне.

— Это та бойкая девица, которая встречала меня вчера в гавани? - спросил проповедник.

Хересир кивнул:

- Я поговорю о ней с госпожой.

- Не надо! – ответил проповедник. – Мы сами разберёмся.

Встретившись с удивлённым взглядом Сарычана, Хопотопас пояснил:

- На каждую проблему можно взглянуть с двух сторон. Сейчас нас тревожит, что люди Годамира имеют тут своего человека. Но если действовать с умом, используя уже сложившуюся связь, всё переменится. И тогда свой человек среди людей Годамира будет у нас!

Сарычан усмехнулся.

- Что госпожа? Я слышал, как она выходила.

- Сердце конунгесы по-прежнему принадлежит Труму. Когда речь идет об ее отечестве, она воодушевляется. Все остальное ее мало интересует. Но вернемся к нашему разговору. Как я тебе сказал, императору не нравятся высокомерные замыслы ворангов. Эти варвары уже наведывались когда-то в наши пределы и оставили после себя очень тяжелые воспоминания.

— Это они умеют, - буркнул хересир.

- Еще хуже, что Годамиру удалось замириться с кунами. Хан Кульдюрей забыл о дарах, которые ему присылал император?

- Дары они что? Сегодня есть, завтра нет, - заметил Сарычан. – А биться с ворангами непростое дело. Кульдюрей не сразу стал таким сговорчивым. Только после прошлогоднего похода Годамира в степь. К тому же он в сильной обиде на хана Тюпрака. Тот бросил его одного против всего войска Склавии. Наверно, рассчитывал, что Кульдюрея разобьют наголову, что он лишится всех своих воинов, и тогда степь окажется под его властью.

- Рассчитывать он, может быть, рассчитывал, да только всё вышло не так, как он думал, - сердито ответил Хопотопас. – Вместо того чтобы воевать, Кульдюрей стал союзником хакана. И даже готов с ним породниться. Эта свадьба…

- Свадьба дело решенное, - заметил хересир. – Через неделю Годамир отправится в ставку хана и вернется с юной дочерью Кульдюрея. Несмотря на преклонный возраст и семерых жён, Велемир готов вступить в новый брак.

- Плохо, - сказал трумлянин. – Нам хватает хлопот от одних ворангов. А если в придачу к их пешему войску и флоту против нас выступит еще и конница кунов, положение сильно осложнится. Мы должны расстроить этот брак и этот союз. Воранги и куны должны вновь сделаться врагами. Тогда им будет не до Трума и не до дальних походов. Хорошо было бы, если бы и склавы поучаствовали в этом деле. Или у них не осталось собственных интересов?

- Склавы, - с досадой произнес Сарычан, - уже и думать забыли о былой свободе. Кто бы мог поверить, что всего полстолетия назад они были независимым народом, и каждое племя само избирало свою судьбу? Мы, хересиры, были тогда полноправными повелителями. А теперь слово какого-нибудь мальчишки-ярла значит больше, чем мнение всего совета.

- Как же вы это позволили? – с тонкой усмешкой заметил Хопотопас.

- Кочевники-вонглары осаждали наши города и теснили склавов по всему Запучайю, - неохотно ответил хересир. – Вышеград был взят, Старград осаждён. Враг грозил столице. Когда Хрорик Могучий привел свои корабли к стенам Велигарда, там царила паника. Хрорик сумел объединить всех хересиров. Склавы, равы и айсты выступили вместе с ворангами против кочевников и победили их.

- Выходит, они сделали то, что вы сами никогда бы не смогли, - сказал Хопотопас. – Так и должно быть: сильные повелевают слабыми, а слабые знают свое место и не высовываются.

- Чушь! – воскликнул Сарычан. – Это был не более чем военный союз. – Воранги явились к нам как наемники, а потом хитростью завладели нашими городами и теперь правят как хозяева. Мой дед выступил против Хрорика и был казнен им. Я знаю, что и теперь среди хересиров есть недовольные.

- За чем же дело? – все так же усмехаясь, спросил трумлянин. – Восстаньте и сбросьте их власть. Если воранги помогли вам избавиться от вонгларов, можно найти тех, кто поможет вам избавиться от ворангов.

- Ты, возможно, имеешь в виду трумлян? – спросил Сарычан, и в голосе его прозвучало презрение. – Я довольно якшался с ними и знаю, что они способны только плести интриги. Если мы и можем на кого-то рассчитывать, так только на кунов. Не на Кульдюрея, разумеется, а на Тюпрака. Это человек железной воли, и он сумеет навести порядок. Мой дед это хорошо понимал. Еще во время войны с вонгларами, он предлагал искать союза с кунами. Но его не послушали. И мы теперь имеем то, что имеем.

— Значит, мы вернулись к тому, с чего начали, - сказал Хопотопас. – Пусть мы смотрим на проблему с противоположных сторон, но мы сходимся на том, что Тюпрак поможет нам ее решить.

Сарычан кивнул.

- Тогда будем действовать в этом направлении.

Хересир не прощаясь, вышел из светелки. Вновь заскрипели лестничные ступени. Хлопнула дверь на первом этаже и наступила тишина.

Оставшись один, проповедник постоял несколько минут в задумчивости, потом повысил голос и позвал:

- Григор!

Отворилась дверца в углу и, нагнувшись, чтобы не задеть притолоку, вошел слуга. Он был высок ростом – на целую голову выше хозяина – и грузен: широкие плечи, могучая грудь, крепкая мускулистая шея, огромные кулаки – все свидетельствовало о большой физической силе. Однако Григор, то ли стесняясь ее, то ли стараясь по возможности скрыть, двигался всегда тихо, маленькими шагами, говорил вполголоса, да и то в редких случаях, поскольку был молчалив от природы. На большом, круглом лице его всегда лежала печать задумчивости и какой-то внутренней сосредоточенности. Бороду Григор брил, но зато отрастил длинные висячие усы, совершенно варварские по своему фасону, лоб имел узкий (черные курчавые волосы росли почти от самых бровей), а брови густые и кустистые. Маленькие глаза прятались в глубоких глазницах и трудно было понять, какого они цвета, потому что Григор избегал смотреть прямо на собеседника и всегда опускал их долу, словно что-то разыскивал у своих ног. Так и сейчас, пройдя в комнату хозяина, слуга остановился у двери, сложил руки на животе и, опустив голову, замер в ожидании распоряжений.

- Сегодня вечером во дворце у хакана будет пир, - сообщил Хопотопас по-трумски. – Будут все конунги и ярлы. И жрецов тоже обещали позвать. Хотят послушать про Дийосмена. Местные варвары любопытны!

Проповедник холодно усмехнулся. Григор приподнял лицо, бросил быстрый взгляд на хозяина, потом снова опустил и застыл в ожидании.

- Что ж, - продолжал Хопотопас. – Раз они захотели услышать слова истины, значит они их услышат, хотя слова эти не будут для них приятными.

Слуга повел плечами, как бы выражая этим свое сомнение.

- Не беспокойся! Ничего они нам не сделают. Но ты тоже собирайся, вдруг потребуешься.

Григор еще ниже наклонил голову и повернулся, собираясь возвратиться в свою каморку.

- Погоди, - остановил его Хопотопас. – Есть еще одно дело. Речь о твоей пропавшей сестре.

Слова хозяина произвели на слугу ошеломляющее впечатление. Резко обернувшись, он устремил на него пристальный взгляд, в котором читались изумление и надежда.

- Да-да, - подтвердил Хопотопас. – Речь о Кагамате. Ведь так, кажется, звали твою младшую сестру?

- Да, господин, - подтвердил Григор тихим, чуть глуховатым голосом.

- Ты рассказывал мне как-то, что торговый караван, в котором следовал по Словоне твой отец, восемь лет назад разграбили куны. Отец твой погиб, а вот о девушке с тех пор не было никаких известий.

— Это так, - отозвался слуга.

- Так вот, есть слух, что в гареме хана Бахмета… Знаешь, кто это такой?

Григор отрицательно покачал головой.

- Сын Кульдюрея, как полагают, будущего тестя здешнего хакана. Так вот, в гареме хана Бахмета есть женщина-трумянка по имени Кагамата. Она жива и здорова и даже, как можно заключить, пользуется расположением своего господина.

- В гареме, - повторил Григор. В голосе его послышалась боль.

Хопотопас, который по своему обыкновению, прохаживался по светелке, остановился и пристально посмотрел на своего слугу.

- Разумеется, в гареме, - насмешливо повторил он. – А на что еще могла рассчитывать девица, попавшая в полон к варварам-кунам? Или тебе лучше было узнать, что она давно в могиле? Говоря между нами, ей еще крупно повезло с повелителем. Этот Бахмет, насколько мне известно, человек совсем не злой.

Григор промолчал.

- Ладно, - сказал Хопотопас. – Как бы то ни было, Кагамата сейчас в ставке Кульдюрея. Надеюсь, она не забыла, что родилась в Труме. Мы подумаем, какую пользу можно из этого извлечь.

Глава 8. Проповедь

Проповедь, о которой говорил Хопотопас, должна была состояться в гриднице хакана перед вечерним пиром. Об этом Годамира просил Осломысл, и Велемир дал свое согласие. Гоннар узнал о предстоящем событии от всезнающего Улеба вскоре после их возвращения в терем хакана. Он, конечно, не забыл о своей стычке с проповедником на корабле. Уже тогда в нем пробудился интерес к этому таинственному человеку, который был, по-видимому, совсем не тем, кем хотел казаться. То обстоятельство, что Хопотопас вхож в терем Осломысла и явно пользуется среди его окружения влиянием, еще больше подогревало любопытство.

Вместе с другими младшими дружинниками Гоннар и Улеб провели все оставшееся до пира время в непрерывных хлопотах: расставляли по столам расписные блюда и ставцы, резные хлебницы с караваями, выкатывали из подвала бочонки с медом и крепкой брагой. Когда с этим было покончено, Стир отослал Гоннара и Емила к продуктовым клетям, где распоряжался толстый хаканский тиун по имени Курбан. По его приказу выдавались все необходимые для пира продукты.У Курбана было плоское безбородое лицо и маленькие хитрые глазки. Происходил он (об этом сообщил Емил) из диких терентеев, но давно, еще в детстве попал к ворангам в плен, был взят к хаканскому двору и постепенно выдвинулся благодаря уму и смекалке. И в самом деле, как мог убедиться Гоннар, в теремных клетях, полных всякого добра и различных припасов, царил образцовый подарок. Кладовщики вели строгий учет всем отпускаемым продуктам, а на Курбана поглядывали со страхом и подобострастием. Видно было, что он держал их в строгости. Наконец все затребованное поварами было доставлено на кухню. Убедившись, что его распоряжения исполнены, Стир отпустил Гоннара и его товарищей, так как, по старинному обычаю ворангов, разносить готовые блюда и прислуживать воинам должны были их собственные жены и сестры.

Поскольку сверх обычного ожидали на пир многих посторонних гостей, попасть в гридницу смогли далеко не все дружинники. Для тех, кто не поместился, накрывали столы в малой верхней зале и в боковых галереях. Гоннар не знал, куда ему податься и дожидался во дворе, пока ему укажут его место. С одной стороны, находиться среди избранных ему, вроде бы, не полагалось, но с другой, очень хотелось услышать, что скажет проповедник. Ивор, явившийся в гридницу вместе с другими старшими дружинниками, успокоил племянника.

- Хакан взял тебя сегодня в свое окружение, - сказал он. – По обычаю полагается, чтобы ты был на виду. Поэтому сядешь рядом со мной.

Они вместе прошли в палату и заняли места за боковым столом, располагавшимся неподалеку от главного.

Незадолго до назначенного часа стали собираться приглашенные ярлы и хересиры. В их числе Гоннар узнал Ингельда и Сарычана. Когда почти все столы были заполнены, распахнулись парадные двери, и в палату вошел Велемир. Его сопровождали все три конунга. Сразу за хаканом, чуть сгорбившись шел Осломысл. Взамен домашнего наряда, в котором Гоннар увидел его в первый раз, на конунге была зашнурованная сбоку черная куртка из тонкого сукна. Ворот ее расходился на худой шее, открывая белую шелковую сорочку. Штаны из мягкой кожи также были иноземного кроя – узкие и короткие, до икр. Вместо привычных для ворангов онуч и сапожек – черные шелковые чулки с серебряными подвязками и высокие башмаки. Костюм довершал широкий пояс с серебряной пряжкой и короткий меч в дорогих, богато украшенных ножнах. Следом шагал Годамир, одетый также, как утром, а замыкал шествие Межамир. Вместо малинового кафтана, который был на нем во время конной прогулки, юный конунг облачился в алый, с золотым шитьем и подпоясался таким же роскошным поясом с золотой пряжкой.

Как только конунги заняли свои места, растворилась боковая дверь и из нее чинно, одна за другой, строго соблюдая старшинство, вышли семь жен Велемира. Для них был приготовлен особый стол с левой стороны от хакана. Место во главе него заняла статная женщина лет 55 со строгим и властным лицом. Это была хаканеса Ильмера, старшая жена хакана и мать Годамира. На ней было свободное голубое платье с широкими рукавами, все покрытое тонкой вышивкой и украшенное самоцветами, и желтый атласный сарафан с незашитыми боками, бретели которого скреплялись на плечах золотыми брошами. Волосы покрывал белый шелковый платок, а поверх платка, как видимый знак ее власти, красовалась золотая диадема, также усыпанная самоцветами. От Ивора Гоннар знал, что Ильмера, происходившая из древнего ворангского рода, была женщиной твердой, мудрой и рассудительной, и что влияние ее распространялось далеко за пределы женской половины терема, потому что и сам хакан не считал для себя унизительным пользоваться ее советами. Ярлы Велемира ее также глубоко почитали. Что касается остальных жен, то все они были склавками или айстками из знатных хересирских родов. Брачный союз с ними, как это хорошо было известно Гоннару, являлся продолжением союза политического. Так было заведено у вождей склавов, и, утвердившись в Велигарде, потомки Хрорика Могучего должны были следовать старинному обычаю. Ради этого им пришлось отказаться от моногамии, испокон веков бытовавшей среди ворангов. Впрочем, никто из жен Велемира (несмотря на то, что некоторые из них блистали красотой и молодостью) не мог сравниться по своему значению с Ильмерой. И не только потому, что брак их был заключен еще до того, как он сделался хаканом. Ильмера была единственной, кто родила ему сына. От остальных жен у Велемира были только дочери.

Последними в зал вошли бородатые жрецы в длиннополых одеждах – представители первых столичных храмов. В одной компании с ними неожиданно для Гоннара появился в зале и Хопотопас. Все вместе они уселись за отдельным, специально для них приготовленным столом, причем место проповедника оказалось в самом низу. Все жрецы держались отчужденно и поглядывали на чужеземца с явным неодобрением. Но это его не смущало. Лицо Хопотопаса было спокойно, движения величавы. Ничто не говорило о том, что он испытывает хоть какую-то тревогу. А ведь трумиец едва ли мог ожидать, что его слова встретят здесь поддержку или хотя бы благожелательное сочувствие.

Шум в зале, между тем, усилился, что говорило о нетерпении гостей. Хопотопас огляделся, увидел, что все столы в гриднице заняты и вопросительно посмотрел на Осломысла. Конунг кивнул. Проповедник поднялся со своего места, и все разговоры сразу стихли.

- Я должен возвестить вам истину, - начал Хопотопас на языке ворангов (говорил он почти без акцента, свободно укладывая свою мысль в слова и красиво, как опытный ритор, играя голосом). – Наверно, некоторые из вас скажут, что им не нужна никакая истина, что они почитают своих богов, а о других даже слышать не хотят. Моя проповедь, скорее всего, не затронет их сердца. Что же, оставим самонадеянных и дальше костенеть в своем заблуждении. Слово мое обращено к тем, кто всей душой ищет божественного покровительства и не находит его. Именно ради таких людей я проделал огромный путь, добираясь до ваших земель. Я прибыл сюда, чтобы сказать: в этом грозном и враждебном мире у вас есть небесный друг и защитник. Только уверуйте в него, и в трудную минуту он обязательно придет к вам на помощь!

Хопотопас сделал паузу, бросил быстрый взгляд на хакана, который слушал его, подперев голову руками, и с воодушевлением продолжил свою речь.

- Все вы, наверно, слышали, что я почитаю великого и неизбывного бога Дийосмена, покровителя вселенной. Но не всем ведомо, что на свет он появился смертным человеком, а богом стал в награду за свои великие деяния.

Однако прежде, чем рассуждать о Дийосмене, надо сказать об Ахраздаме и Кшаярмане, которых вы именуете Белобогом и Чернобогом. И вот первая истина, которую я хочу раскрыть перед вами. Многие полагают, что богов много. Но воистину, все, кто так думают, блуждают во мраке невежества. Ибо есть всего два первичных духа, два близнеца, славящихся своей противоположностью. В мысли, в слове и в действии – они оба, добрый и злой. И вот, из этих двух богов один, следующий лжи, выбрал зло, а другой – Дух Святейший выбрал праведность.

Белобог-Ахраздам извечно пребывает в никем не созданной стихии света, его царство – есть рай, обитель Спокойствия и Знания. Мир, в котором царит Кшаярман-Чернобог – это тьма, лживость, зло и неведение. В его подчинении – бесчисленное множество злых духов, причастных к хаосу, смешению и возмущению. Все они – порождение Тьмы, того Мрака, источником и вместилищем которого служит сам Чернобог.

Хопотопас ненадолго оборвал свою речь, дабы слушатели могли оценить величие нарисованной им картины. Насколько мог судить Гоннар, все присутствующие внимали его словам с живым интересом.

- Итак, - продолжал проповедник, - как я сказал, изначально добро и зло существовали раздельно. Как же случилось, что они встретились и перемешались друг с другом? Это произошло в первый день творения. В тот миг, когда мир, сотворенный Ахраздамом, обрел материальность, он сделался уязвимым для сил зла. Кшаярман вынырнул из воды, сделав большую часть ее соленой, ринулся к земле, и там, куда он проник, образовались пустыни. Наконец он напал на священный огонь и испортил его дымом. Так зло проникло в мир, и мир перестал быть совершенным. Все, что нас окружает ныне — это смесь добра и зла. Потому-то человек и подвергается постоянной опасности быть совращенным с пути добродетели. О, вы и представить себе не можете, как искусен, как искушен этот Злодейский бог! Тысячью разных способов умеет он проникнуть в человеческое сердце, пробудив в нем зависть, вражду, жестокость, жадность и другие нечистые страсти. Разве способен слабый человек противостоять хитрому и изворотливому богу Зла? И вот случилось так, что Чернобог уже почти победил человека, и тогда Ахраздам послал к людям своего сына, рожденного от смертной женщины, чтобы тот научил их, как вырваться из пут лжи. Этот посланник, Дийосмен, явился много лет назад на землю в образе бедного батрака. Скитаясь по миру, он стал учить людей добру…

- А сам Белобог без него не смог бы справиться? – спросила хаканеса Ильмера. В ее голосе Гоннар уловил нотку сомнения.

- Отцу Света ведомо, что он сможет восторжествовать над Чернобогом лишь при помощи чистых, светлых сил и благодаря участию людей, уверовавших в него, - спокойно ответил Хопотопас. – Человек был создан Белобогом, чтобы быть его союзником и трудиться вместе с ним для достижения победы над злом. В душах людей идет извечная борьба между Светом и Мраком. Каждый должен одержать в этой борьбе победу над самим собой и лишь тогда он сможет приобщиться к свету.

- Почему же в таком случае Дийосмен был нищим и слабым? – спросил Межамир. – Если Белобог так могущественен, он мог бы сделать его конунгом или хаканом.

- Ты невнимательно слушал, нашего гостя, брат, - возразил Годамир. – Как бы не был могущественен Отец Света, он не может приказать нам быть добрыми. Тут должно быть внушение, а не приказ. Чье слово легче услышит простой человек? Своего собрата по несчастью!

— Это так! – подтвердил проповедник, - Ахраздам предлагает своим детям сделать сознательный выбор, принять участие в небесной войне и отречься от верности тем силам, которые не служат добру. Поступая таким образом, каждый не только оказывает посильную помощь Белобогу, но и предопределяет свою будущую судьбу. Ибо смерть в этом мире не ставит точку нашему существованию. Каждая душа, расстающаяся с телом, будет судима за то, что совершила в течение жизни. На весах правосудия будут взвешивать мысли, слова и дела каждой души: добрые – на одной чаше весов, дурные – на другой. Если добрых дел и мыслей будет больше, то душа окажется в раю. Если же весы склоняются в сторону зла, то она будет увлечена в ад, где ее ждет долгий век страданий, мрака, дурной пищи и скорбных стонов.

- А что случилось с Дийосменом дальше? – спросил ярл Ингельд.

- То, что и должно было произойти, - бесстрастно ответил Хопотопас, - слуги Владыки Мрака обвинили его в надуманных преступлениях, бросили в огромный костер и сожгли. Но они, конечно, не могли убить Сына Божьего. После смерти Дийосмен воскрес и вознесся на небо. С тех пор он главный защитник и покровитель слабого человека. И кому же еще помочь нам, если не ему? Ведь он сам был человеком. Ему знакомы болезни и страдания. Он жалеет нас и сочувствует нам.

Провозгласив эти слова, Хопотопас поклонился Велемиру и застыл, скрестив руки на груди, показывая тем самым, что проповедь окончена. По гриднице пронесся гул голосов. Присутствующие обменивались своими впечатлениями.

- Позволь узнать, - заговорил Годамир, - ты ведь прибыл к нам из Трума?

- Так оно и есть, - подтвердил Хопотопас.

– Ты пришел учить новой вере нас и даже выучил наш язык, - продолжал Годамир. – А как же твой собственный народ?

- Среди трумлян много язычников, это правда, но многие уже уверовали в Дийосмена.

- Я слышал, что император сильно склоняется к новой вере. Последнее время он строит храмы одному только Дийосмену. Остальные боги оказались в пренебрежении.

- Вы, господин, хорошо осведомлены.

- А ты, ты-то сам кому служишь? – спросил конунг.

- Я служу своему богу.

- Но если твой император служит тому же богу, что и ты, то ты вполне можешь служить своему императору?

- Я здесь как слуга Дийосмена, а не как слуга императора Трума, - возразил Хопотопас.

- Может быть, кто-то хочет задать нашему гостю вопрос? – спросил хакан.

- Пришелец складно говорит, но не спешите ему верить - сказал худой, с аскетическими чертами лица жрец Дабога. – Если в мире всего два бога, то тогда кто те боги, которым мы поклоняемся, и которым поклонялись наши отцы?

Вопрос не застал Хопотопаса врасплох. Он сказал:

- Мыслям человека свойственно омрачение, которое насылает на них Чернобог. Они видят смешение, но им не дано ясно увидеть разделение. Для этого надо много молиться священному огню. Тогда станет ясно, что все почитаемые на земле боги суть ангелы или демоны, служащие Ахраздаму или Кшаярману. Поклоняться надо не им, но сделать ясный выбор в пользу одного из двух главных владык.

- И мы должны это слушать, государь? - громко воскликнул один из жрецов, - спокойно сносить, как хулят наших богов?

Возмущались не только жрецы, но и многие гридни. Хопотопас принял этот ропот без страха. Чуть прикрыв глаза, он молча ждал. Велемир поднял руку, и в зале стало тихо.

- Нам нет нужды бросаться на защиту своих богов, - сказал хакан, - они достаточно могущественны, чтобы постоять за себя. Это слабые и бессильные зажимают рот тем, кто не согласен с ними. Мы можем позволить себе выслушать чужое мнение, но остаться при своем. К тому же, сколько народов, столько и представлений о божественном. Каждый хвалит своего бога и склонен порицать других.

- Хорошо государь, - сказала жрица Кошмы, такая же суровая и неулыбчивая, как ее богиня. – Ты нас позвал, и мы услышали. Позволь теперь удалиться.

Глава 9. Славона и ее берега

Спустя неделю после своего прибытия в столицу Склавии Гоннар вновь оказался на Подоле. По-прежнему стояла высокая вода. Дальний берег скрывался в тумане. Ветер разносил запах сырости и прели. У причала, покачиваясь и легко сталкиваясь бортами, стояли шесть полностью снаряженных и готовых к плаванью ладьей. И словно аист среди лебедей возвышался среди них купеческий неф, отличавшийся от боевых кораблей коротким и широким корпусом. По двум мосткам вверх и вниз сновали расторопные грузчики. Вдоль кромки воды громоздились десятки тщательно увязанных тюков. Дюжие парни подхватывали их один за другим и перетаскивали в трюм корабля. За погрузкой наблюдал тиун хакана Курбан. Гоннара это не удивило, поскольку в тюках находились ценные дары, предназначенные для хана Кульдюрея. Удивительным показалось ему другое – среди детских, принимавших по описи хаканово добро, он узнал Торокашку – приятеля Эсфандара, с которым столкнулся в первый день по прибытии в Велигард. Наклонив свою рыжую голову, он что-то быстро помечал на большом куске бересты.

- Торокашка что здесь делает? – спросил Гоннар. - Он ведь, кажется, служит хересиру Сарычану?

- А Сарычан состоит на службе у конунга Осломысла, - ответил стоявший рядом Емил. – Конунг ведь тоже участвует в посольстве и шлет свои дары хану. Торокашка будет за ними присматривать.

- Но сам Осломысл, надеюсь, не плывет?

- Бог миловал, - заметил Улеб. – Довольно с нас его сынка.

На берегу толпились полторы сотни гридней – все с копьями, щитами и вещевыми мешками. Не менее трети из них принадлежали к местным склавам, поэтому вблизи кораблей собрались их родственники, знакомые и просто зеваки, пришедшие поглазеть на отплытие флотилии. Все ожидали конунга Годамира. День обещал быть пасмурным. Густые облака низко стелились над землей, то и дело начинал сеять мелкий дождичек. С реки тянуло холодом.

- Осень вернулась! – проворчал Емил и зябко повел плечами.

- Ничего, - усмехнулся Улеб, - сейчас согреешься за веслами! Ждать осталось недолго.

И он указал на вершину горы, где появилась большая кавалькада всадников.

Впереди легкой рысью ехали хакан Велемир с сыном. На старике была теплая овчинная накидка с капюшоном. Следом в некотором отдалении следовало с полсотни гридней из дружины хакана. Среди них Гоннар заметил молодого конунга Межамира и рядом с ним – хрупкую девичью фигурку, закутанную в темно-фиолетовый плащ. Это была Чернава. «Ну, конечно, - вспомнил Гоннар, - конунг ведь обещал отцу, что доставит ее в Тумаш». Мысль о том, что Межамир будет теперь жить в Тумаше и каждый день видеться с дочерью Славяты была ему неприятна.

- Хакан часто посылает своих конунгов в Тумаш? – спросил он.

- Во время войны, когда в том бывает нужда, - ответил Улеб. – Сейчас, вроде мир, и можно было обойтись, но Осломысл сам просил об этом хакана. Говорят, Межамир даже не очень этому рад. На границе жизнь далеко не такая веселая, как в столице.

- Ничего, он найдет, как повеселиться, это уж дело известное! – ухмыльнулся Емил. – Он и здесь себя не очень сдерживал, а на Пучае кто ему слово поперек скажет?

Гоннар понял, что Емил намекает на отношения конунга с Чернавой и почувствовал досаду, но говорить ничего не стал. Да и кто он был такой, чтобы вступаться за нее? К тому же в Тумаше рядом с Чернавой будет постоянно находиться ее отец. Похоже, он не из тех, кого можно запугать

- Пора! – сказал Ивор. – Всем по местам!

Гридни стали подниматься на корабли и рассаживаться по скамьям. Улеб и Гоннар заняли места рядом. Как обычно, в первые минуты всех угнетала сильная теснота. Но после того, как мешки были упрятаны под скамьи, щиты прикреплены к щитовому брусу на верхней бортовой балке, а копья сложены на палубе, между скамьями освободился проход, в котором могли свободно разойтись два человека.

Воины уже сидели за веслами, когда Годамир и его отец подъехали к пристани.

- Будь осторожен, - давал хакан последние наставления. – Я полагаюсь на искренность Кульдюрея, хотя никогда особенно кунам не доверял.

- Я тоже, - отвечал Годамир.

- Тогда, быть может, возьмешь побольше людей?

- Я еду в ставку хана, где будет не менее двадцати тысяч вооруженных всадников, - напомнил конунг, - ты предлагаешь взять мне столько же?

Велемир вздохнул и ничего не ответил.

- Я верю клятве Кульдюрея, - продолжал Годамир. – Это как раз тот случай, когда верное слово хранит лучше тысячи воинов.

- Что ж, - сказал хакан, - пусть будет так, как ты решил. – Да хранит тебя Геревит!

Отец и сын обнялись. Потом к хакану подошел Межамир. Старик также прижал его к груди и благословил.

- Слушайся Славяту, - напутствовал он внучатого племянника. Это опытный воин. И он знает, что надо делать в трудную минуту.

- Надеюсь, он не будет мешать моей славе, государь! – самоуверенно отвечал молодой конунг.

Пока происходил этот разговор, Чернава соскочила с лошади и быстро взбежала по мостку на торговый корабль. Межамир хотел последовать за ней, но Годамир удержал его, положив руку на плечо.

- Брат, - сказал он, - на последней ладье нет начальника. Займи его место. Тебе ведь будет не трудно взять команду на себя?

- Было бы, о чем беспокоиться! – отвечал юноша, хотя распоряжение дяди пришлось ему совсем не по вкусу.

Годамир поднялся на переднюю ладью. Толпа провожающих оживилась и придвинулась к самому краю причала. Послышались отрывистые команды кормчих и стук множества весел. Ладьи одна за другой отчаливали от берега и выходили из гавани.

- Ну вот, - сказал Улеб, с силой налегая на весло, - я же сказал – погреемся.

Достигнув стремнины, корабли заскользили вниз по реке. Легкий изгиб русла – и Велигард скрылся за отрогами ближайшей горы. Через час окутанные туманом берега слились с водой в одно необозримое пространство. Дул сильный ветер, и по поверхности реки ходили достаточно высокие волны. Лодку ощутимо покачивало. Над головой с громким криком проносились чайки.

- Добавь запах соли и можно поверить, что ты в море, - сказал Гоннар.

- Туман скоро спадет, - заметил айст.

Он оказался прав. По мере того, как едва заметный за облаками диск солнца поднимался над землей, туман редел. Открылись берега: левый, равнинный, до самого горизонта залитый водой, и правый – гористый, медленно проплывавший перед их глазами. Первое время попадались деревеньки, выстроенные на высоких, вдававшихся в реку мысах. Потом царство человека закончилось. Потянулись крутые склоны, до самой вершины, заросшие густым сосновым бором. Ближе к полудню горы сделались более пологими. Появились, величественные дубы с огромными, в сажень толщиной стволами. Лес посветлел и утратил свою мрачность, особенно в те минуты, когда его золотили прорвавшиеся сквозь облака лучи яркого весеннего солнца. В тех местах, где не доставало места для деревьев, крутой берег покрывали заросли снежноягодника, орешника и шиповника. Лесные дебри буквально кишели всяким зверьем, и не раз гребцы замечали в пологих местах вышедших на водопой оленей, кабанов или медведей. Множество мелких речек и ручьев впадало здесь в Славону. Их устья, заросшие тростником, очеретом и камышом, изобиловали всяческой птицей. Над головами с криком проносились стаи пеликанов, диких гусей, журавлей, уток и чаек. Ближе к вечеру лес основательно передел. На смену дубам, кленам, ясеням и вязам пришли дикие груши, яблони и вишни, которые произрастали здесь в огромном количестве, отчего местность приобрела вид громадного запущенного сада.

Гоннар спросил:

- Городок Тумаш, куда мы направляемся, он ведь стоит на границе леса?

— Это так, - подтвердил Улеб, - но только это не здешний Волковыйский лес, а совсем другой – Дорогочинский. Если здесь можно отыскать кое-где тропки и просеки, то тот совершенно непроходим – настоящие дебри. Он тянется вдоль всего правого берега пограничной Пучай-реки и где-то в ста двадцати верстах к западу от Славоны сливается с Волковыйским лесом. Все пространство между реками Непра и Пучай, а их разделяет порядка девяноста верст, — огромное Сарычанское поле, со всех сторон окруженное лесом. Это поле – язык Великой степи, который вклинивается в зону лесов.

— Значит, куны легко могут завладеть им? – спросил Гоннар.

- Дорочинский лес им мешает, - сказал Улеб. – Беда в том, что он не доходит до берегов Славоны. Между лесом и рекой лежит кусок степи шириною в десять верст. Так что кунам не трудно добраться до Пучай-реки. Рубеж со степью проходит по ее левому берегу. Испокон веков склавы и айсты строили здесь крепости и насыпали там валы. Воранги еще более укрепили рубеж. Здесь немало городков, на которых держится оборона Склавии. В устье Пучая еще в стародавние времена был основан Страград. Там, где в Пучай впадает Серь, стоит Волкарёв, а в устье Сарачи, у самого брода, расположен Тумаш – главная твердыня всего Порубежья. Еще со времен Хрорика пошел обычай, что Сарычанский рубеж стерегут отряды всех племен. Но главная сила Порубежья все же не склавы, и не айсты, и даже не воранги, а кочевники, которые перешли на службу к хакану. Большая часть порубежных городков также ихняя.

- Как же Велемир доверил такое важное дело степнякам? – удивился Гоннар. – Или он не боится, что они предадутся кунам?

- Тут, брат, ты не прав, - усмехнулся Улеб. – У вонгларов, терентеев и тумашей старые счеты с кунами. Лет пятьдесят назад в степи была страшная война, не на жизнь, а насмерть. Куны осилили всех и стали ее хозяевами. Вонглары, терентеи и тумаши большей частью были перебиты. Остальным оставалось, либо сделаться рабами, либо откочевать к склавским пределам. Что они и сделали. Вонглары кочуют теперь от реки Краснухи до Славоны. На западе Сарычанского поля в верховьях Краснухи и Сарачи обосновались терентеи. Ну а владения тумашей между Сарачью и Славоной. Тумаш – их главный город. Они более всех ненавидят кунов и потому всегда принимают на себя их первый удар.

Багровое солнце уже стало цеплять вершины пологих холмов, когда флотилия Годамира достигла устья реки Непры, змеившейся среди холмистой равнины. Девственные липовые леса тянулись по ее берегам. Было тихо. Шум от ударявшихся о воду весел поднимал из прибрежных зарослей множество птиц. Но вот солнце закатилось за верхушки деревьев. Небосвод на западе охватило кровавое зарево, между тем как на востоке горизонт стал быстро темнеть.

- Теперь уже близко! – объявил Ивор.

И точно – за следующим поворотом на высоком берегу над рекой им открылся небольшой городок с крутыми высокими валами, бревенчатыми стенами и мощными четырехугольными башнями. Это был Велиж. Подплывая к залитому водой подолу, гридни прыгали за борт и по пояс в воде дружно выталкивали ладьи на мелководье. Затем, захватив свои вещмешки и оружие, дружинники вслед за конунгом поднялись на высокий холм и вошли в город. Никто из обитателей Велижа не спал. Жители высыпали на улицы, чтобы поглазеть на конунга. Годамир, приняв короткий доклад от здешнего воеводы, отправился ночевать в его дом. Остальным было велено устраиваться, кто где может. Ивор, имевший среди велижан хороших знакомых, привел своих людей к усадьбе местного хересира. Тот радушно принял гостей и выставил на всех бочонок пива. Перекусив сыром, вяленным мясом и лепешками, запив все это добрым пивом дружинники стали укладываться спать. Улеб и Гоннар отправились на сеновал. Тело ныло от продолжавшейся целый день гребли. Подложив под голову вещмешок, Гоннар закрыл глаза и тотчас провалился в сон.

Глава 10. Пограничье

Едва взошло солнце, отряд Годамира распрощался с гостеприимным Велижем и вернулся обратно к своим ладьям. Впрочем, плаванье в этот день предстояло совсем короткое. Переправившись через Непру, дружинники высадились на соседнем берегу. Тропинка, вившаяся среди зарослей цветущего тёрна и дикого миндаля, привела их на седловину высокого прибрежного холма. Отсюда открывался вид на бескрайнюю приславонскую степь. Бугристая, рассеченная оврагами, она тянулась до самого горизонта. В жаркие дни лета под безжалостными лучами солнца степь должна была посереть и поблекнуть, но сейчас она играла множеством ярких и сочных красок. Обдуваемые ветрами вершины холмов покрывала высокая трава, их склоны поросли цветущим кустарником, а в низинах там и здесь укрывались небольшие купы деревьев. Кое-где в окружении ветл виднелись продолговатые озера-старицы.

На лугах паслись табуны лошадей. От Улеба Гоннар узнал, что многие из них принадлежали хакану. О заведении своих лошадей воранги озаботились сразу после утверждения в Велигарде, еще во времена Хрорика. Этот суровый мореход сразу сообразил, что войну с кочевниками он сможет вести на равных лишь тогда, когда у него появится сильная конница. В противном случае ворангам, как прежде склавам, останется только одно: отсиживаться в своих крепостях и в бессильной ярости наблюдая за тем, как распоясавшиеся степняки жгут их нивы и деревни. С тех пор на обширных просторах Сарычанского поля появились десятки табунов хакана с сотнями прекрасных коней. Промеж них бродили табуны диких лошадей, которых ловкие вонглары отлавливали и объезжали.

Извещенные еще вчера о приезде конунга и о числе его дружинников пастухи хакана приготовили полторы сотни оседланных коней. Это была местная порода невысоких, но, как было известно Гоннару, чрезвычайно выносливых лошадок. У той, что досталась ему, была массивная голова, короткая мясистая шея, широкий корпус с прямой спиной и короткие ноги.

Были приготовлены также четыре просторные кибитки - четырехколесные крытые повозки с войлочным верхом. В каждую из них запрягли по четверке сильных коней. Именно на таких повозках, объяснил Улеб, кочевали по степи дикие куны, для которых они служили настоящими походными домами. Кунские женщины в них спали, готовили еду, занимались рукоделием и рожали детей. Кибитки эти были так хорошо устроены, что летом надежно защищают от жары, а зимой – от мороза и порывистого ветра. А поставленные кругом вокруг ставки, могли при случае, подобно стенам, служить защитой от нападения. Что до вонгларов, то они, после того как перешли на службу к ворангам, проживали большей частью в своих городках.

Гридни дружно взялись за работу – быстро перенесли и уложили в кибитки все тюки с дарами. К задкам повозок привязали трех великолепных трумских скакунов, также предназначенных в подарок хану (два из них принадлежали хакану, а третьего посылал от своего имени конунг Осломысл). Все скакуны были взнузданы, но не оседланы.

Молодой воранг ожидал, что Чернава проделает оставшийся до Тумаша путь верхом вместе со всеми. Однако девушка вместо этого забралась в одну из кибиток и уселась на козлах рядом с кучером. Межамир, гарцуя на своем коне, то и дело оказывался поблизости и перекидывался с дочерью Славяты насмешливыми фразами. Слов Гоннар разобрать не мог, но, судя по улыбкам на лице девушки, мог заключить, что общение с молодым конунгом по крайней мере ее развлекает.

Когда все было готово, отряд выступил в путь. Годамир ехал в голове колонны. Он был спокоен и деловит. Хотя дружина находилась далеко от дикой степи, во всем соблюдали осторожность. Конунг отправил вперед разъезды. Сторожа, поднимаясь на холмы, внимательно оглядывали степь, и знаками давали знать, что путь безопасен. Позвякивая оружием, закинув за спину щиты, воины ехали плотным строем. Путешествие это доставило Гоннару не меньше впечатлений, чем плавание по реке. Был разгар весны. Травы буйно пошли в рост. Под порывами ветра степь походила на волнующееся шелестящее море, а когда устанавливалась тишь, представлялась ярким цветочным ковром. На желто-зеленом фоне цветущего дрока выделялись красно-малиновые пятна кустов воронца, голубели цветы шалфея и котовника, над которыми разливался упоительный запах и гудели трудолюбивые пчелы.

Степь была полна жизни. Уносились вдаль поднятые их приближением табуны диких лошадей, попадались стада сайгаков и огромных, в сажень высотой, туров. Над головой с кликами, посвистом и щелканьем пролетало множество птиц. Дорога, отмеченная желтыми цветами, выросшими на конском навозе, вилась среди невысоких холмов. То и дело отряд спускался в овраги, по дну которых бежали быстрые ручьи.

Когда они переезжали вброд через очередной ручей, Улеб сообщил:

— Это верховья Сери. Теперь уже недалеко до Серенска.

Серенск, как уже знал Гоннар, был главной ставкой вонгларов.

Они двинулись вдоль изменчивых берегов реки, то низких, заболоченных, то высоких и крутых. Появились отары овец, которые пасли конные вонглары в высоких, как колпаки шапках с выгнутыми вверх краями, мягких полушубках и шароварах из жеребячьей шкуры. Отряд обогнал несколько запряженных быками кибиток.

До Серенска добрались около полудня. Сам городок, с крепостью, где размещался гарнизон хакана, был не очень велик, но вокруг него на большом пространстве в свободном порядке раскинулось несколько сотен белых юрт. Появление отряда вызвало заметное оживление. Чтобы поглазеть на гридней сбежалось множество голых ребятишек. Из юрт выглядывали любопытные женщины со скуластыми лицами. В стороне, на круглой площадке, мужчины свежевали баранов и разжигали огонь под огромными котлами.

Несколько почтенных старцев встретили конунгов и с поклонами приветствовали их. Годамир что-то доброжелательно отвечал им по-вонгларски, а Межамир, напустил на себя важный вид и лишь слегка наклонил голову. Когда с официальными представлениями было покончено, дружинники спешились и передали своих лошадей табунщикам, пригнавшим на смену им свежих. Со всех сторон подходили главы семей и приглашали отдохнуть приезжих в своих юртах. Улеб, Гоннар, Емил и еще двое гридней пошли следом за благообразным старцем. Судя по его богатой одежде (на нем был дорогой темно-синий кафтан, сшитый из добротного сукна и высокая, расшитая узорами шапка из светлой верблюжьей шерсти) это был какой-то из местных бийев. Все расселись за низким столиком на ковре у входа в юрту. После омовения женщины подали душистое, тающее во рту мясо годовалого, вскормленного молоком жеребенка и разлили по деревянным чашкам пенящийся кумыс.

Утолив первый голод, Улеб завел с хозяином разговор.

- Мой друг, - сказал он по-склавски, - впервые в Порубежье. Все ему здесь кажется удивительным.

- Мне рассказали о том, что вонглары уже много лет верой и правдой служат хаканам Велигарда, - сказал Гоннар. – Скажу честно, это меня удивляет. С самого детства я привык слышать о степных жителях совсем другое.

Бий понимающе улыбнулся.

- Мы живем далеко от моря, человек с севера, - также по-склавски отвечал он, - но не думай, что до нас не доходили слухи о твоих соплеменниках. Мы знаем, что на жителей прибрежных городов наводит ужас одно только имя ворангов, и что первая молитва, с которой они обращаются к своим богам – это мольба защитить их от морских разбойников.

— Это правда, - согласился Гоннар.

- И все-таки, - продолжал старик, - я вижу тебя здесь, среди степей, в окружении людей хакана. Ты служишь ему, подчиняешься его приказам и готов ради него сложить свою голову.

- Против этого трудно что-нибудь возразить, - кивнул юноша.

- С нами произошло то же самое. И потому наша верность Велемиру не более удивительна, чем его правление в Склавии. Племена склавов и айстов издревле жили свободными и независимыми. И пусть, они не часто враждовали друг с другом, единства между ними не было. Когда возникла угроза с юга, те и другие предпочли соединиться под верховенством внешней силы. При всем уважении к ворангам, они бы никогда не смогли завоевать Склавию, если бы склавы сами не пригласили их. Сила прошлых и нынешних хаканов не в их дружинах, а в авторитете, которым они пользуются у окрестных племен. Хакан сумел сплотить их, так что даже свирепые куны опасаются начинать большую войну и отваживаются только на разбойничьи набеги.

- Именно поэтому, - заметил Гоннар, - моя присутствие здесь не должно вызывать удивления, - я служу лучшему из своих соплеменников в надежде на то, что частичка его славы станет моей славой. Но у вас, я думаю, совсем другие причины.

- Что касается нас, - сказал бий, то здесь тоже не трудно докопаться до истины.Столетие назад вонглары владели всей степью. Тумаши и терентеи были нашими послушными союзниками. Да, в то время мы часто совершали набеги на земли склавов, но все же наши главные враги были не здесь, а на юге. В страшной войне с кунами мы в конце концов оказались побежденными. Куны завладели нашими стадами, перебили наших мужчин, взяли в наложницы наших женщин. Тогда остатки трех побежденных племен отдались под руку хакана Хрорика. Будь на его месте склав или айст, память о прежней вражде застлала бы ему глаза. Он бы только порадовался нашему поражению. Но между нами и ворангами не было крови. И с мудростью великого правителя хакан принял нас под свою руку как равных. Он дал нам защиту и даровал эти великолепные земли. Именно так, он обрел в нашем лице самых верных и надежных союзников. Защищая свои владения – все, что у нас осталось, - мы день и ночь бьемся на рубеже с кунами. Тем самым мы закрываем от набегов Склавию и даем ей возможность жить в мире. Ханы кунов знают, что войско хакана всегда готово прийти на помощь вонгларам, и не рискуют начинать с нами войну…

Глава 11. У озера

Подкрепившиеся едой и отдохнувшие дружинники на свежих лошадях вновь двинулись в путь. Часа через три отряд остановился на короткий отдых на берегу быстрого ручья, который, разливаясь по равнине, образовывал в полумиле от места стоянки небольшое озерцо с болотистыми берегами. Издалека было видно, как на его поверхность садятся гуси.

- Вонглары молодцы, - сказал Улеб. – Накормили нас от души. Боюсь, что Славята такой встречи нам не устроит. Будем завтра жевать солонину, а неплохо бы с утра попробовать гусятины.

— Это можно устроить, - сказал Гоннар. Он достал из седельной сумки лук, натянул тетиву, закинул за спину колчан со стрелами и по высокой траве отправился к озеру.Поначалу юноша шел быстро и размашисто, но чем ближе была кромка воды, тем осторожнее делались его шаги. Берег озерка оброс высокой травой, кустами и камышом, и Гоннар надеялся незаметно подобраться к гусям, которые, как он знал, любят около полудня поспать в прибрежной траве и от того бывают не так осторожны.

Все внимание охотника было сосредоточено на небольшом водном пятачке, однако краем глаза он отметил, что невдалеке, примерно в полумиле от озера, пасется большой табун диких лошадей. Впрочем, Гоннар не обратил на него внимания. Пригнувшись как можно ниже, и осторожно раздвигая ветви кустарника, он бесшумно пробрался к самой воде и сразу заметил на противоположном берегу два или три десятка серых птиц. Некоторые из них спали, завернув голову под крыло, другие паслись среди кустов, выискивая пучки мелкой молодой травы. Гоннар протянул руку назад, достал не глядя стрелу и положил ее на лук. Движение это не осталось незамеченным. Один из старых опытных гусей вытянул длинную шею, распахнул свой желтовато-зеленый клюв и громко прогоготал. Послышалось хлопанье множества крыльев. Большая часть гусей стремительно скрылась в камышах, но два или три пожелали взлететь. Одного из них Гоннар сбил меткой стрелой. Через несколько мгновений гладь озера и берег очистились, словно здесь и в помине не было ни одной птицы. Гоннар присел на корточки и затаился в кустах. Прошло с четверть часа. Не видя и не слыша охотника, гуси стали осторожно вытягивать шеи. Потом парочка самых отважных выплыла на открытое место. Гоннар был наготове, и его стрела сразила еще одну птицу. Остальные спрятались, однако это было уже не важно, поскольку время, отпущенное Годамиром на отдых, истекло. Оставалось только забрать свою добычу. Гоннар не стал скидывать сапоги, опасаясь змей, которых очень много было весной в степи. По пояс в воде (озеро было мелкое и должно было совершенно пересохнуть еще до лета) он добрался до мертвых птиц и привязал их к поясу.

Выйдя из прибрежных кустов, юноша заметил оживление среди своих товарищей. Кто-то уже сидел в седле, кто-то подтягивал подпругу. Очевидно, что отряд должен был вот-вот тронуться в путь. Гоннар прибавил шаг. Он заметил также, что табун находился теперь гораздо ближе к берегу озера, чем полчаса назад. Хорошо было видно, что жеребцы сильно возбуждены и между ними происходят яростные стычки. То один, то другой конь поднимался с громким ржанием на дыбы и обрушивал копыта на своего соперника. Гоннару приходилось слышать о приступах бешенства, которые накатываются весной на диких жеребцов. Подверженные слепой ярости, они становились тогда очень опасными и свирепыми как львы. Даже с одним конем бывает не просто сладить, что же говорить о табуне в двести или триста голов, который несется во весь опор не разбирая дороги?

Гоннар ускорил шаг, но продолжал чутко прислушиваться к тому, что происходило за его спиной. Он все время находился настороже, и плохие предчувствия его не обманули. Внезапно до слуха донеслось пронзительное, переходящее в визг лошадиное ржание, и сразу вслед затем земля сотряслась от топота сотен копыт. Гоннар быстро оглянулся и увидел, что сбываются худшие из его опасений. Весь табун, сорвавшись вдруг с места, развернулся лавой по степи и несся прямо на него. Земля гудела под копытами. Жеребцы приближались с ужасной стремительностью. Развевались по ветру длинные гривы, мелькали в стремительном беге ноги и оскаленные лошадиные пасти. Очевидно, и минуты не пройдет, как вся эта масса обрушится на него!

Гоннар отшвырнул гусей и бросился бежать в сторону стоянки. Он больше не оглядывался. И без того, судя по громовому топоту, дикому хрипению и лязганью зубов, было ясно, что вал взбесившихся жеребцов вот-вот перекатится через него и умчится дальше в степь, оставив в густой траве его безжизненное, измочаленное копытами тело. Никакой надежды на спасение у Гоннара уже не было, но он все равно изо всех сил мчался вперед. Не потому, что верил в чудо. Просто не хотел уступать судьбе без борьбы.

Однако чудо произошло!

Гоннар увидел Чернаву, которая верхом на одном из трумских скакунов мчалась ему наперерез. Второго она вела за собой. Обе лошади были без седел.

- Быстрее! – крикнула девушка. Остановиться она не могла и лишь немного придержала свою лошадь.

Медлить и правда не стоило. Ухватившись обеими руками за длинную гриву, Гоннар с силой оттолкнулся ногами от земли и взлетел на спину коню.

- Держи! – крикнула Чернава, бросая ему повод. – А теперь вперед. Так быстро, как только можешь.

Она ударила свою лошадь пятками по бокам. Гоннар последовал ее примеру. Впрочем, трумские кони не нуждались ни в каком понукании. Встреча со взбесившимися жеребцами была для них также смертельно опасна, как для людей. Едва всадники отпустили поводья, трумские скакуны устремились вперед, словно две выпущенные из лука стрелы. Низкорослые степные лошади не могли угнаться за этими длинноногими красавцами, хотя бежали налегке. Гоннару оставалось молиться только об одном – чтобы его конь не споткнулся.

Скачка вышла неистовая, но, к счастью, короткая. Чернава перелетела через ручей, повернула налево и помчалась вверх по его течению. Гоннар не отставал от нее. Жеребцы преследовали их по пятам. Юноша отчетливо слышал их сердитое ржание и, казалось, чувствовал спиной горячее дыхание. Один из жеребцов, вывернувшись сбоку, куснул его трумского коня за правое бедро. Тот яростно всхрапнул, припал на передние ноги и лягнул преследователя задними копытами. Гоннар едва не свалился при этом на землю. Развернувшись, он со всей силой ударил жеребца кулаком между глаз. Тот мотнул мордой и отстал.

- Внимание! – крикнула Чернава. – Придется прыгать!

Кони вынесли их на пригорок, разрезанный пополам глубокой балкой. По ее дну быстро бежал ручей. До противоположного склона было не менее двух саженей. Чернава громко гикнула. Скакун рванулся изо всех сил и, оттолкнувшись всеми четырьмя ногами, от края оврага, легко перенес ее на противоположную сторону. Гоннару ничего не оставалось, как последовать примеру девушки. Прыжок его коня так же оказался удачным. Какое-то время они еще мчались вперед, но, не слыша преследователей, оглянулись. Весь табун остался на той стороне оврага. Никто из жеребцов не решился повторить их головокружительный кульбит. С галопа беглецы перешли на рысь, а потом на шаг, давая отдых разгоряченным коням.

Чернава неожиданно рассмеялась.

- Ты чего? – спросил он, несколько сбитый с толку.

- Забавно все получилось!

Гоннар мысленно вернулся к недавним событиям и не нашел в них ничего смешного. Но Чернава, казалось, этого не понимала. Ее большие, раскосые глаза искрились беззаботным весельем.

- Я тебе обязан жизнью, - сказал он. – Если бы ты не подоспела…

Юноша не договорил. Девушка взглянула на его серьезное, сосредоточенное лицо и опять рассмеялась

- Смотри на это проще, воранг, - посоветовала она. – Ты ведь в Порубежье, а здесь такие вещи случаются сплошь и рядом. И если ты помог кому-нибудь сегодня, то, может быть, завтра тебя тоже кто-нибудь спасет.

- Тебе бы не поздоровилось, если бы эти твари нас догнали.

- Не догнали бы! – уверенно изрекла Чернава. – Эти трумские кони – им цены нет. Только хану на них и сидеть. Велемир знает, чем подкупить сердце степняка. Ради удовольствия прокатиться на таком красавце можно было немного рискнуть.

Она ласково похлопала своего коня по шее. Некоторое время они ехали молча.

- Другого ты бы тоже поскакала спасать? – спросил юноша.

- А что в тебе такого особенного, воранг? –ответила она. – Я ведь даже имени твоего не знаю.

- Меня зовут Гоннар, сын Фруди.

- Что ж, постараюсь запомнить. Кто знает, вдруг пригодится? – продолжала она посмеиваться. – А теперь, сын Фруди, надо поторопиться. Я вижу, конунг готовится выступить. Все уже на конях. Ждут только нас.

Это была правда. Издали было видно, что дружинники в походном строю, а кибитки запряжены. Заметив Гоннара и Чернаву, Годамир дал приказ выступать. Сам он никак не выразил своего отношения к происшедшему. Зато Ивор не скрывал своей радости.

— Вот так и не знаешь, где голову сложишь, - сказал он, обнимая племянника. – В степи оно, сынок, всегда так и бывает. Тут зевать нельзя. Хорошо, девчонка не растерялась. Эх, как она! Сразу видно, чья дочь.

Гоннар пересел на своего коня, а потом, ведя на поводу трумского скакуна, подъехал к передней кибитке, на которой путешествовала Чернава.

Девушка сидела на козлах рядом с возницей, а справа от нее ехал на своем коне Межамир. О чем они говорили, юноша не расслышал, но он заметил на лице конунга выражение досады. При виде Гоннара оба замолчали.

- Хотел вернуть, - сказал он.

- Ступай назад, сейчас привяжу, - приказала девушка.

Гоннар пропустил кибитку и столкнулся лицом к лицу с хересиром Сарычаном. Его сопровождали двое дружинников Осломысла и Торокашка. Хересир смерил воронга сердитым взглядом и распорядился:

- Давай сюда.

Гоннар вспомнил, что один из трех скакунов принадлежал Осломыслу. Он молча передал повод дружиннику.

- Проверьте все, а то не ровен час… - продолжал между тем Сарычан.

Торокашка спрыгнул с коня и принялся тщательно осматривать трумского скакуна.

- Ноги на месте и голова как будто тоже не потерялась, - заметил Гоннар.

- А это что? – воскликнул Торокашка, нащупав кровоточащую ранку на правом бедре.

- Жеребцы покусали.

- Жеребцы покусали! – вспылил хересир. – Кошма тебя забери! Ты знаешь, что конунг уплатил за этого коня двадцать пять гривен? А если шрам останется? Как мы тогда подарим его хану?

- Зато вы знаете теперь, что скакун стоит этих денег, - спокойно произнес Гоннар.

- Мы это знали и без твоей глупой выходки, воранг! – с досадой произнес Сарычан. – Если конунг понесет убытки, я взыщу их с тебя.

- Тогда по закону конь будет принадлежать мне, - ответил Гоннар.

Хересир устремил на него яростный взгляд. Гоннар выдержал его. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Потом Сарычан отрывисто произнес:

- Ступай!

Гоннар развернул своего коня и догнал кибитку. Задняя дверца ее была открыта. Стоя в ней, Чернава наблюдала за происходящим.

- Я никогда не забуду, что ты сделала, - сказал юноша. – Можешь рассчитывать на меня в трудную минуту. А пока возьми на память.

Он отстегнул от пояса свой скрамасакс и вручил его Чернаве. Та с поклоном приняла подарок. Потом пошарила у себя за спиной и вынула откуда-то кожаный колчан, украшенный медными бляшками и резными накладками из кости.

- Возьми и ты на память, Гоннар, сын Фруди, - с улыбкой произнесла она.

Гоннар подхватил подарок и отбросил жесткую крышку. Открылись, образующие ровный кружок, древки стрел. Их было двадцать штук. На каждой – по три соколиных пера, с тщательно подрезанными и закрученными лопастями (чтобы вращающаяся в полете стрела летела дальше и точно попадала в цель). Кончики перьев были помечены красной краской.

- Как вынешь стрелу, так и вспомнишь обо мне, - продолжала девушка. – Два десятка раз вспомнишь – уже не мало! Считай, что мы квиты.

Тут возле задней дверцы кибитки появился Межамир, раздраженный тем, что Чернава долго не возвращается. Он бросил быстрый взгляд на скрамасакс в ее руках, на колчан, который Гоннар подвешивал к своему седлу и лоб его перерезала гневная морщина.

- Почему не в строю? – спросил он, глядя куда-то вдаль, в пространство за спиной молодого воронга.

- Скакуна надо было вернуть, господин, - медленно произнес Гоннар. – Он мне, вроде, больше ни к чему.

- Вернул?

- В целости и сохранности.

- Тогда езжай, не задерживайся. Детской у тебя кто?

- Ивор, господин.

- Я прикажу ему, чтобы он тебя больше от себя не отпускал. Здесь граница. У нас нет времени нянькаться с тобой, если опять попадешь в какую-нибудь нелепую историю.

- Я и сам могу последить за собой, господин, - сказал Гоннар, - опекать меня нет нужды.

Он пришпорил своего коня и вскоре догнал товарищей. Дружинники вокруг продолжали обсуждать приключение с жеребцами. Кто-то выражал восхищение стремительностью, с которой Чернава пришла на помощь. Другие корили Гоннара за неосторожность.

- Да ладно, други! – воскликнул Емил. – Он это сделал не без задней мысли. Я бы и сам не отказался ради прогулки с такой красоткой.

Гоннар ехал молча. Только Улебу сказал с сожалением:

- Гусей пришлось бросить. Не поедим завтра гусятины.

- Забудь, - отвечал тот. – Голова уцелела – и то хорошо. А гусей на наш век хватит.

Местность вокруг становилась все более пологой. Остались за спиной высокие холмы. Реже стали попадаться овраги. Спустя шесть или семь часов солнце медленно закатилось за горизонт, и вскоре степь погрузилась в темноту. Луна еще не показывалась, и Гоннар с трудом различал во мраке голову своей лошади. Тем не менее, они каким-то непостижимым образом не сбились с пути.

Несмотря на молодость и силу, юноша испытывал сильную усталость. Вчерашний день за веслами и сегодняшний, проведенный в седле, да в придачу ко всему еще и история с жеребцами утомили его. Мерное покачивание в седле убаюкивало. Несколько раз юноша задремывал. Потом внезапный шум или движение лошади пробуждали его. Подняв голову, Гоннар с усилием вглядывался в темноту, но видел только неясные тени.

- Приехали, - сказал Улеб, - берег Пучай-реки. Значит Тумаш совсем рядом.

Действительно, вскоре впереди показались огни. В свете факелов, которые держали в руках несколько стражников, можно было рассмотреть неясные очертания высокой башни и валов. Потом Гоннар увидел отрезок широкого рва (дно его терялось в черноте) и легкий деревянный мост. Долетали приглушенные голоса. Годамир о чем-то расспрашивал часовых. Заскрипели ворота. Копыта коней гулко застучали по деревянному настилу моста. Они въехали внутрь надвратной башни. В свете факелов Гоннар увидел тяжелые створки крепких дубовых ворот, укрепленных снаружи толстыми железными полосами, кирпичную стену, железную решетку, поднятую над головойи еще одни дубовые ворота. Отряд конунга въехал внутрь города. Здесь было не так темно, как в степи. Тут и там горели костры, встречались люди с факелами. Неясный свет вырывал из мрака то отряды солдат, то юрты, то повозки, то пасущихся лошадей. Они стали подниматься по высокому склону.

Незаметно подъехал Ивор.

- Почти добрались, - сообщил он, - сейчас въедем в Детинец.

Подъем был достаточно крут. Вновь открылись высокие стены. Перед воротами все спешились и передали своих лошадей прислуге. Заскрипели ворота, и они вошли внутрь крепости.

- Устраиваемся и спать, - сказал Улеб.

Дружинники прошли в просторный, разделенный на небольшие клетушки дом. «Казарма, приготовленная для гарнизона на случай осады», - подумал Гоннар. Здесь ничего не было, кроме лавок и полатей. Лавки покрывали волчьи шкуры. Усталые воины снимали вооружение и не раздеваясь ложились на них. Едва голова Гоннара коснулась постели, он мгновенно заснул…

Глава 12. Тумаш и Пучай

Гоннар проснулся рано. В казарме царила темнота, но сквозь узкие оконца уже струился слабый свет. Постель Улеба была пуста. Удивленный этим, юноша быстро поднялся, вышел на улицу и огляделся. Оказалось, что прошедшую ночь дружинники провели в большом доме с глинобитными, белеными стенами и покрытой дерном крышей (на ней зеленела трава и желтели головки одуванчиков). Жилище это на три локтя погружалось в землю, и чтобы выйти наружу, пришлось подниматься по деревянной лесенке. Рядом, на расстоянии полусажени, располагался другой такой же дом, за ним – третий и так далее до самой стены.

Улеба Гоннар нашел в соседнем переулке в несколько неожиданной компании. Опершись рукой на копье, он разговаривал о чем-то с Торокашкой. Судя по всему, беседа их была не очень приятной, так как лица у обоих были далеко не дружелюбные. Заметив воранга, приказчик смерил его хмурым взглядом и, не поздоровавшись, пошел прочь.

- Чего это он? – спросил Гоннар.

- Да все ищет вчерашний день, - сердито ответил айст. – Не может простить, что, спасая свою никчемную жизнь, ты поранил его бесценного коня.

- Его бы, конечно, больше устроило, если бы меня растоптали.

- Можешь не сомневаться. Впрочем, хватит о нем. Не думаю, что конунг надолго задержится в Тумаше. После завтрака снова двинемся в путь. Если хочешь осмотреть город, то сейчас самое время.

Гоннар охотно согласился. Небольшая прогулка по Детинцу только подтвердила первые впечатления. Все здесь было устроено расчетливо и экономно, дабы разместить на ограниченной площади побольше народа. К домам теснились высокие клети и амбары, конюшня оказалась всего одна; по центральной улице, ведущей от ворот к терему конунга, едва могла проехать телега, а в тесных боковых переулках не сумели бы разминуться даже два всадника. Просторным оказался только обнесенный высоким тыном теремной двор. Сам терем, к которому справа и слева примыкали амбары под остроконечными двускатными крышами, был небольшой, но нарядный. Бревенчатый, в два этажа, с резным крылечком, маленькими застекленными окошками и украшенными богатой резьбой наличниками, он выглядел как-то странно и неуместно в обстановке сурового военного быта, словно разряженная красавица посреди утомленных бранью воинов. Крытая галерея соединяла терем с трехэтажной каменной башенкой, увенчанной замысловато изогнутой кровлей. Именно здесь, по словам Улеба, размещался глава тумашского гарнизона ярл Славята. Что до терема, то он предназначался для местного конунга, в том случае, когда хакан считал нужным его назначить. Сейчас здесь поселился Межамир (прямо под боком у Чернавы, с неудовольствием отметил про себя Гоннар).

Из-за крутых склонов Замковой горы Детинец не имел ни вала, ни рва. Над рядами дубовых срубов возносилась высокая бревенчатая стена с узкими бойницами. Неширокие простенки чередовались с крепкими башнями, увенчанными четырехскатными крышами. Сверху открывался прекрасный вид на город, защищенный мощными стенами, валами и рвом. Но городские укрепления были только частью грандиозной порубежной линии обороны, устроенной на окраине степи. Улеб сказал:

- Валы, которые ты видишь внизу, возведены не ворангами и не склавами, и, разумеется, тумаши также не приложили руку к их созданию. Они насыпаны очень и очень давно, столетия назад легендарным народом кимвритов.

Поверх валов высились деревянные стены и башни. С вершины горы было хорошо видно, что они тянутся вдоль реки на много верст. Это была знаменитая порубежная полоса, воздвигнутая против орд кочевников хаканом Хрореком и затем старательно поддерживаемая в боевом состоянии всеми его приемниками. Начиналась она в устье Пучая и шла вдоль его левого берега с востока на запад вплоть до впадения Сарачи. Затем линия укреплений уклонялась к северу по берегу Сарачи и ее притока Клечи вплоть до южной оконечности дремучего Волковыйского леса. На всем этом пространстве, протяженностью в сто восемьдесят верст, не было ни одного разрыва, через который мог бы прорваться вражеский всадник. Редкие ворота были укреплены башнями, с вершин которых специальные дозорные день и ночь наблюдали за степью. Конные разъезды постоянно патрулировали валы, готовые немедленно вступить в бой с кунами. Сильные гарнизоны были сосредоточены в приграничных городках Клече, Тертерове, Лядове, Волкарёве, Старграде. Но оплотом всей порубежной полосы являлся Тумаш, прикрывавший самый известный брод на Пучае и выросший на древнем торговом пути, соединявшем Велигард с Великой степью.

Границу определял полноводный Пучай с высокими, поросшими грабом берегами, а за ним начиналась ровная, как стол степь. И только далеко-далеко, на самом горизонте можно было разглядеть черные щетинки, отмечавшие границы Дорогочинского леса.

Они спустились с башни и вышли за ворота Детинца. Сразу за стенами, прижимаясь к крутому склону горы, лепились небольшие, окруженные садами, домики склавов. Здесь, как видно, жили дружинники и извечно тяготевшие к ним ремесленники: оружейники, кузнецы, щитники, сапожники и ювелиры. На подоле вокруг горы были разбросаны обширные, окруженные тыном дворы, также утопавшие в зелени садов. Там, как видно, устроились люди побогаче и познатнее. Впрочем, весь склавский конец едва ли составлял больше четверти окруженного городскими укреплениями пространства. Остальное занимали вежи тумашей. Их было пять или шесть – ряды островерхих юрт, повозки, пасущиеся на пустырях кони. Некоторые вежи были огорожены легкими заборами.

На каждом шагу юноши встречали вооруженных мужчин, в кольчугах и шлемах, многие вели за собой оседланных коней. То и дело слышался звон оружия, раздавались команды. Все это живо напоминало атмосферу военного лагеря, которую не могло развеять даже большое количество женщин и бегавших повсюду детей. Впрочем, так оно и было на самом деле. Случались годы, когда степь, словно сказочное чудовище, выдыхала из своих глубин несчетные орды кочевников. Волна за волной они обрушивались на границы Склавии, пробуя их на прочность то в одном, то в другом месте. В эти суровые годы битвы с кунами случались чуть ли не ежедневно, и жителям Порубежья приходилось постоянно (как об этом пелось в песне) «держать своих коней за повод в ожидании похода». В этой постоянной, не прекращающейся ни на один день упорной войне выработался особый характер приграничного населения. Удаль, отвага, дерзкое молодечество без всякой рисовки, чувствовалось буквально во всем. И в том, как хватко и быстро ощупывает вас своим взглядом встречный всадник, небрежно откинувшийся в седле, и в свободных неторопливых манерах уверенных в себе женщин, привыкших нести на своих плечах всю тяжесть домашнего хозяйства, пока мужчины пропадают в походах, и даже в детских играх, повторяющих из поколения в поколение один и тот же сюжет: непрекращающуюся войну со степью.

- Пора возвращаться, - сказал Улеб, - а то пропустим завтрак. Придется весь день трястись в седле голодным. Когда еще сможем подстрелить подходящую дичь?

Слова товарища напомнили Гоннару о вчерашнем приключении. «Интересно, - подумал он, - где теперь Чернава? Увижу ли ее до отъезда?»

Они повернули назад, и вновь стали подниматься в гору.

Завтрак оказался совсем не так плох, как опасался Улеб: огромные расстегаи, овощи, чугунки с пшеничной кашей, жбаны кваса. Дав своим дружинникам время подкрепиться пищей, конунг не стал более медлить и приказал выступать. Солнце уже поднялось над стенами, когда отряд покинул Детинец. Гоннар до последней минуты надеялся хотя бы мельком увидеть Чернаву, но девушка за все утро ни разу не попалась ему на глаза. Зато он увидел Славяту и Межамира. Последний (уже на правах хозяина) провожал дружинников возле ворот Детинца и держал себя важно, если не сказать надменно. Проезжавших мимо гридней он едва замечал и даже Годамиру отвечал сухо и отрывисто. Заметив это, Ивор с осуждением покачал головой.

- Рано, рано взял конунг такой тон, - сказал старый воин. – На границе привыкли судить по делам, а не по словам. Чтобы так разговаривать с Годамиром, надо что-то из себя представлять.

- Думаешь, Межамир не сможет себя подать? – спросил Гоннар. – Куража-то в нем довольно.

- Кураж есть, - согласился Ивор, - да только большого ума пока не видно.

- А хакан не боится, что он поведет себя неправильно?

- Ничего, Славята поправит. Без его слова здесь все равно ничего не решается. Да и сами тумаши – народ свободный. Если Межамир будет сильно заноситься, поставят его на место. Они это умеют!

У подножия горы их дожидались свежие, уже оседланные кони.

Провожаемый любопытными взглядами горожан, отряд Годамира, выехал за Восточные городские ворота и направился к тому месту, где берег был более пологий. Широко разливаясь по долине, река имела здесь наименьшую глубину. Летом ее легко можно было преодолеть вброд. Но сейчас стояла высокая вода, и для переправы приготовили два паузка. Воины заводили лошадей, потом усаживались за весла. В четыре приема перевезли всех, а потом переправили тяжелые кибитки.

От места переправы Годамир повернул на восток. Они двинулись через степь по старой торговой дороге, проложенной вдоль правого берега реки. С нее хорошо был виден древний вал, тянувшийся по противоположному берегу. Обновляя его, воранги лишь надсыпали кое-где землю и укрепили поверху палисадом. Гоннар подумал, что ничего, в сущности, не меняется. Сотни лет назад какие-то свирепые кочевники жаждали прорваться на север, чтобы поживиться за счет богатых городов. И так же, как сейчас, земледельцы искали защиты за высокими валами. Хрорику даже не пришлось что-то менять. Он воспользовался старыми укреплениями, как подросшие внуки пользуются оружием и кольчугой своих дедов.

Через час они миновали болотистое, заросшее камышами устье Сери, где располагался второй укрепленный городок тумашей – Волкарев. К этому времени отряд Годамира уже уклонился от берега к югу, так что из степи видны были только верхушки его рубленных крепостных башен. Зато заметно приблизился тянувшийся с запада на восток Дорочинский лес.

- За этим лесом, - сказал Улеб, - лежит Великая степь, над которой владычествуют куны.

- Неужели этот лес действительно такой непроходимый? – усомнился Гоннар.

- Симус, отец нынешнего хакана, велел подрубить многие деревья, так чтобы они продолжали жить, но росли не вверх, а стелили свои стволы над землею вершинами в сторону степи, - объяснил Улеб. – Быть может, против большой орды это было бы не очень эффективно, но против маленьких действует неплохо. К тому же, зачем кунам ломиться через лес, если они легко могут подойти к берегу Пучая, двигаясь вдоль Славоны?

Действительно, кромка леса стала постепенно отклоняться к югу, и вслед за ней все дальше на юг забирала дорога. К полудню, судя по изменению положения солнца, лес находился уже не на юге, а на западе. Задолго до появления склавов этими землями владели кимвриты. Именно им принадлежали высокие курганы, возвышавшиеся, подобно холмам посреди ровной степи. На вершинах некоторых из них Гоннар заметил людей.

— Это сторожа, - сказал Улеб. – Далеко в степи находятся заставы, с которых внимательно наблюдают за всеми передвижениями кунов. Как только появится опасность, сторожа зажигают сигнальный огонь. Потом его зажигают на вершине ближайшего кургана и так далее. Таким образом уже через час о движении врага узнают в Тумаше.

Когда солнце повернулось к западу, Годамир сделал небольшой привал. Не расседлывая коней, дружинники пустили их пастись на цветущем зеленом лугу, а сами развязали свои мешки и закусили прихваченными в Тумаше припасами (каждый получил большой кусок сушеного мяса, несколько ржаных лепешек, да по пучку пряного, недавно взошедшего лука). Двое дозорных все это время внимательно наблюдали за окрестной степью. Ничего подозрительного они, впрочем, не увидели. Степь жила своей обычной весенней жизнью: с кликом пролетали над землей клинья гусей, парили в небесной лазури ястребы, проносились вдали табуны диких лошадей, но людей нигде не было видно.

Глава 13. Куны

Дав отдохнуть лошадям, отряд вновь двинулся в путь, огибая с востока кромку Дорочинского леса. На закате дружинники добрались до заставы, далеко выдвинувшейся в дикую степь. Она была устроена на вершине невысокого и круглого, словно щит, холма, у подножия которого росли старые ивы и протекала быстрая речка. Повсюду – на берегу, на пологих склонах и в степи среди травы – были разбросаны крупные белые камни. Где-то они лежали поврозь, а где-то большими грудами, отмечая развалины древних строений и обвалившихся стен. На самой маковке холма вздымался остов наполовину разрушенной башни. Когда ее воздвигли и когда забросили, не знали даже деды дедов нынешних обитателей степи. Не иначе, с тех пор минули сотни лет. Но нетрудно представить, какой грозной и величественной была эта башня в те стародавние времена, если даже руины ее внушали к себе почтение. Прежде она имела четыре или даже пять этажей, из которых сохранился только первый, а второй, лишенный кровли, превратился в укрепленную площадку. Развалины стен с узкими бойницами достигали в высоту пяти саженей. Улеб рассказал Гоннару, что Славята лично осматривал остатки старинных укреплений и распорядился приспособить их под заставу. В степь были направлены строители и камнетесы, которые заделали образовавшиеся бреши, навесили прочные, обитые железом двери, расчистили от завалов нижний зал и таким образом устроили далеко в степи знатное укрепленное место. В подвалах башни был обнаружен древний колодец с хорошей водой. Небольшой отряд с запасом стрел и продовольствия мог выдержать здесь продолжительную осаду.

Дружинники распрягали коней и расходились по берегу в поисках дров. Застучали топоры, послышались щелчки огнива, посыпались искры. Сидя на корточках гридни дули на тлеющие труты. И вот уже веселые всполохи озарили быстро темнеющую степь. Кто-то, развязав притороченные к лошадям тюки, доставал оттуда верблюжью или медвежью шкуру и готовился к ночлегу. Кто-то пристраивал на огне заготовленные бараньи четверти или ощипывал подстреленных во время дневного перехода куропаток.

Обитатели заставы также развели огонь и принялись варить в большом котле кашу. Было их всего человек двенадцать, большей частью тумаши и вонглары – все невысокого роста, узкоглазые с широкими, скуластыми лицами. Склавов среди них оказалось только двое – старшина Дюк и его помощник по имени Потаня. Дюк особенно поразил Гоннара своей внешностью. Еще не старый, лет 38–40, он был высок ростом и необычайно крепок. Широкие плечи, могучая, как у вола шея, увесистые кулаки и мускулистая грудь – все говорило о редкой силе и выносливости. Улеб, немного знавший Дюка, рассказал, как страшен и неукротим бывает он в бою. Случалось и так, что Дюк на пару с Потаней, да еще тремя-четырьмя отборными воинами выезжал против целой орды кунов и обращал их в бегство одним только своим видом. Но сейчас, когда он был без брони и копья, Дюк совсем не казался грозным. Напротив, широкая как лопата, густая борода и шапка завитых в мелкие кудри волос придавали ему мужиковатый, патриархальный облик. Прислушиваясь к репликам, которыми Дюк обменивался с конунгом (он держался с ним независимо, как равный с равным), Гоннар подумал, что этот богатырь, всю свою жизнь проведший на рубеже в постоянных стычках и битвах с кочевниками, имеет очень ясные и простые суждения о жизни.

Потаня, парень лет 25–27, был из тех, о которых говорят, что они «себе на уме». Хитрый, ловкий, тароватый, он заведовал на заставе провиантом и боевыми припасами. Дюка он называл «дядей», оказывал ему почтение как главному, но вместе с тем весьма ловко руководил своим старшим товарищем. Порой он даже мягко подтрунивал над ним, но вместе с тем едва ли можно было сомневаться, что он беззаветно ему предан. Это была настоящая воинская дружба.

Что до остальных обитателей заставы, то Гоннар сразу выделил из них юношу лет 18. У него было красивое, благородное лицо. Держался он немного замкнуто, особняком. С товарищами говорил мало, однако сразу было видно, что те его отличают и уважают. Гоннар подумал, что юноша, несомненно, принадлежит к какому-то богатому, знатному роду. Об этом же говорил его щеголеватый костюм и дорогой, украшенный серебряной насечкой меч.

Утолив голод, дружинники стали укладываться спать. Конунг Годамир расставил часовых, назначил дежурных поддерживать огонь и, завернувшись в шкуру, улегся спать прямо на земле, подложив под голову седло и потник. Дружинники, а вместе с ними Гоннар, последовали его примеру.

Вскоре наступила тишина. Месяц, поднявшийся из-за горизонта, осветил тусклым светом руины, придавая им нереальный, фантастический облик. Прикрыв глаза, Гоннар некоторое время прислушивался к фырканью коней, которые, пощипывая траву и тяжело прыгая в путах, все дальше удалялись от спящих. Из степи доносились громкие крики перепелов. Потом на Гоннара навалилась дрема, и он заснул...

Рассвет застал отряд Годамира в хлопотах. Дружинники спешно заканчивали ранний завтрак, седлали коней и увязывали в мешки свои пожитки. Кони, чуя дорогу, беспокойно переступали, позванивая порожними стременами.

Подойдя к Годамиру, Дюк представил ему юного тумаша, на которого Гоннар обратил внимание еще накануне.

- Государь, - сказал он, - я бы сам проводил тебя до ставки Кульдюрея, но Сотану это будет сподручнее. У него есть родственники по матери среди приближенных хана.

Конунг кивнул, и отряд двинулся в путь. Степь простиралась перед ними сплошным цветочным ковром. Лишь кое-где виднелись курганы, да светлели мелкие озера, окруженные коричневой бахромой камыша. Кони шли без всякой дороги, по грудь в сочной траве. Сотан, выполняя роль проводника, находился рядом с Годамиром.

Ближе к вечеру Гоннар заметил синеющий вдали холм. Подъехав ближе, он разглядел на самой его вершине высокого каменного идола, изображавшего странное человекоподобное существо с обвисшими усами и чашей в правой руке. Улеб сообщил, что холм является могильным вонгларским курганом, а идол на нем новый, поставленный уже кунами.

Не доезжая кургана, они увидели небольшой, в несколько десятков всадников кунский сторожевой отряд, как оказалось высланный ханом навстречу Годамиру. Во главе его ехал седой благообразный старик лет 65. Гоннар видел, как он, не слезая, впрочем, с коня, поклонился конунгу, а потом трижды обнялся с Сотаном. После этого юноша почтительно уступил ему место рядом с Годамиром и отъехал в сторону.

Улеб, который подобно Гоннару, весь день исподволь присматривался к их провожатому, посчитал эту минуту подходящей, для того чтобы установить с ним более короткие отношения.

Подъехав к Сотану, он спросил по-склавски:

- Кто этот важный господин?

- Бий Чубадай, - сказал Сотан. - Приближенный хана Кульдюрея и его родич.

- А тебе он тоже приходится родственником?

- Моя прабабка и его мать были сестрами, - сказал Сотан, и в голосе его прозвучала гордость.

Гоннар тоже подъехал к молодому тумашу и поклонился.

— Это мой друг Гоннар, - сообщил айст, - а меня величают Улебом. Если ты не против, мы хотели бы стать твоими друзьями.

- Мои соплеменники считают, что верные и достойные друзья – лучшее, из того, что нам посылают боги, - ответил Сотан. - И, если вы посчитали меня достойным вашей дружбы, я постараюсь не обмануть ваших ожиданий.

После коротких переговоров движение отряда продолжилось. Чубадай ехал теперь рядом с конунгом и вел с ним неторопливый разговор на своем языке. Его воины держались рядом. Гоннар с любопытством присматривался к кунам, о которых столько слышал прежде. Все они были в железных панцирях и железных шлемах с прекрасно выкованными личинами. Подолы кафтанов из грубой пряжи прикрывали ноги ниже колен. Щитов у воинов не было. Но каждый был вооружен копьем и саблей. Слева к седлу был приторочен лук и два-три колчана, полные стрел. Справа висели крепкие березовые, порой кованные железом палицы.

Держались куны гордо и независимо. Голоса у них были резкие, повадки дикие. Словно наскучив неторопливым движением отряда то один из них, то другой пускался во весь опор, мчался по степи и, совершив большой круг, возвращался к своему предводителю. Боевые кони храпели под ними, закусывали удила.

Воспользовавшись благоприятной возможностью, Гоннар стал расспрашивать Сотана о кунах. Вот что ему рассказал молодой тумаш.

Уже несколько десятилетий куны владычествуют над степью, у них нет врагов, равных им могуществом. Им несть числа, владения их простираются на юге до моря Фасис, а на востоке – до реки Танас. Однако, к счастью для соседей, куны до сих пор не объединены под одной рукой. Каждое племя (численность их простиралась от 4 до 8 тысяч кибиток) находится под властью своего хана, и между ними довольно часто происходят жестокие столкновения. Главным богатством у кунов считается скот, и этого скота у них очень много: многотысячные отары овец, верблюдов, огромные табуны лошадей.

Все куны - первоклассные воины. Своих лучников они называют «молодью». Сюда зачисляют всех, кто не может справить себе хороший доспех. Обязанность молоди в бою - первый обстрел вражеского войска и заманивание его ложным бегством в засады. Тяжеловооруженные воины называются «лучшими мужами». Они происходят из наиболее знатных родов, у которых много скота, и обычно выступают в поход, имея несколько «подводных» (запасных) коней и отряд челядинов для услуг.

Военному делу куны начинают учиться с самого раннего возраста. Уже двух-трехлетних детей они сажают на коней и те скачут на них и «пускают стрелы» из маленьких, специально для них изготовленных луков. Ребятами они учатся стрелять, охотясь на мелких степных зверьков (сусликов, сурков, тушканчиков и прочих). Становясь взрослыми, куны продолжают совершенствоваться в военном деле, постоянно участвуя в охотах.

Много и другого рассказал Сотан об обычаях и нраве этого народа. Гоннар внимательно слушал. Постепенно ему становилось ясно, какого грозного и жестокого врага имела в их лице Склавия. Теперь он лучше понимал, почему Годамир так заинтересован в поддержании с кунами мирных отношений.

День между тем приближался к концу. Небо меркло, отчего и степь мало-помалу погружалась в сумрак.

Вскоре было выбрано место для ночлега на берегу ручья. Как и накануне, воины разводили костры, наскоро готовили ужин и расстилали шкуры, готовясь ко сну. Спустя час все, кроме часовых, спали.

На рассвете путешествие возобновилось и продолжалось тем же манером до самого вечера. Но теперь степь уже не была такой пустынной, как прежде. Чубадай вывел отряд на дорогу с наезженной колеей. Справа и слева от нее можно было видеть большие отары овец с шелковистой шерстью. Отдельно паслись козы с высокими саблевидными рогами. Изредка встречались косматые, со свисающей до земли шерстью, двугорбые верблюды. Высокие и голенастые они, по заверению Сотана, могли в одиночку переносить на своей спине восьмикрылую юрту. Но главной гордостью кунов были многочисленные табуны выносливых, неприхотливых лошадей местной породы.

Глава 14. Сватовство

Ближе к вечеру появился еще один отряд встречающих. В нем насчитывалось около сотни всадников, принадлежавших к числу самых знатных людей из окружения Кульдюрея. Все они были в полном вооружении на тонконогих, с высокой приподнятой грудью и длинной, изогнутой, как у лебедя, шеей, трумских скакунах. Впереди на великолепном, черной масти жеребце с усыпанном жемчугом седлом, ехал хан Бахмет, сын и наследник Кульдюрея. Это был крупный, чернобородый, мужчина лет тридцати, облачённый в зелёный бархатный бешмет. Края бешмета так же, как и темно-синие бархатные штаны, были расшиты красивыми узорами. Толстая серебряная полоска окаймляла голенища сапог. О высоком сане говорили также украшенный драгоценностями дорогой меч, да массивная золотая цепь на шее. При всем том, несмотря на важность и сановитость, Гоннар не нашел в Бахмете ни живости, ни воинственности. На фоне других кунских джигитов, которые горячили коней и, гарцуя, горделиво поглядывали друг на друга, он казался каким-то грузным и неуместным. Сотан, с которыми молодой воранг поделился своими наблюдениями, подтвердил, что сын Кульдюрея не любит сражений и охоты и вообще является большим домоседом.

Поздоровавшись, Бахмет обнял Годамира, и дальше они поехали бок о бок. Вскоре взору Гоннара открылась ханская ставка. В лучах заходящего солнца, словно в сказке, выросли перед ними сотни белоснежных юрт. Среди них выделялась огромная, как дворец, юрта самого Кульдюрея, увенчанная белым знаменем с таким же белым конским хвостом. С разных сторон ее окружали шатры многочисленных бийев, и возле каждого стоял шест с родовым или племенным знаком военачальника. За ними, вплоть до высокого холма, на склонах которого высилось множество ярко раскрашенных каменных идолов, раскинулась цепь черных юрт для многочисленных поваров и слуг. Там и здесь между вкопанными столбами тянулись крепкие, сплетенные из конского волоса арканы, к которым было привязано множество боевых коней, и торчали ряды острых и длинных копий.

Солнце должно было вот-вот закатиться, и в ханской ставке царила обычная вечерняя суматоха. Громко переговаривались готовившие ужин женщины, с криком носились дети. К человеческим голосам присоединялся лай множества собак, ржание лошадей, блеяние овец и крики верблюдов.

Выбежавшая навстречу челядь принимала у дружинников коней и провожала гостей в специально расставленные для них юрты. Стены и крыши этих юрт были покрыты войлоком, двери также были сделаны из войлока. Внутри все было приготовлено для ночлега: поверх кошмы расстелены шелковые ковры, вдоль стен уложены мягкие пуховые подушки и стеганые одеяла.

Оставив свои мешки, копья и щиты в юрте, Гоннар и Ивор пошли прогуляться. Стайка девушек и с десяток юных джигитов теснились возле сооруженных из крепких жердей качелей. Становясь по очереди и глядя в глаза друг другу, парень и девушка начинали раскачиваться под громкие крики окружающих. Три больших костра освещали эту картину.

Неожиданно Ивор ухватил племянника за руку и указал на девушку лет 18, которая прошла, не останавливаясь в трех шагах от них в сопровождении высокой, благообразной старухи. Девушка поразила Гоннара своей красотой. У нее было светлое чистое лицо с тонкими бровями. Длинные волосы были заплетены во множество косичек, которые, черным водопадом ниспадали на ее плечи и спину. Одета она была в обшитый серебром голубой кафтан и высокую, по кунской моде, шапку, отороченную соболем и украшенную золотыми трумскими монетами. Под кафтаном можно было рассмотреть длинное бархатное платье, подол которого также украшали монеты. На руках сверкали золотые перстни, на шее – жемчужное ожерелье. Проходя, девушка посмотрела на них и тотчас опустила глаза.

- Знаешь, кто это? – спросил Ивор.

Юноша отрицательно покачал головой.

— Это та, ради которой мы проделали весь наш путь. Камоса, дочка Кульдюрея и невеста хакана Велемира…

На следующий день Кульдюрей устроил для гостей пир. Он проходил в девяти роскошных белых юртах. Годамир и двадцать пять его дружинников были приглашены непосредственно к хану, остальные гридни – к его ближайшим сподвижникам. Благодаря протекции Ивора Гоннар и Улеб оказались в числе спутников конунга.

Когда Годамира ввели в юрту, хан и его ближайшие бийи уже сидели вдоль стен на парчовых, набитых шерстью подушках. Гоннар и Улеб, которых впустили после всех остальных и усадили возле самых дверей, смогли тем не менее хорошо рассмотреть хана, освещенного ярким светом двух горевших рядом с ним масляных ламп. На вид Кульдюрею было лет 55. У него было умное, благородное лицо. Одет он был в белый домотканый кафтан из тонкой верблюжьей шерсти с чернобархатным воротником. На голове красиво сидела островерхая парчовая шапка, отороченная по краям красным лисьим мехом.

На низких столиках, застеленных яркими шелковыми скатертями, были расставлены блюда с различными яствами. Здесь были кебаб из баранов, плов, жареное мясо с луком, похлебка. Из больших бурдюков, сшитых из жеребячьих шкур, в кумысомешалку лили прохладный кумыс. Гостям его подавали в тяжелых серебряных пиалах. Был припасен также бочонок трумского вина.

- Посмотри вон туда, - сказал Улеб.

Гоннар увидел трех гостей в меховых шапках.

— Это послы хана Тюпрака, - сказал Улеб. – Между Тюпраком и Кульдюреем давно идет соперничество за власть в степи. Все шло к тому, что Тюпрак возьмет вверх. Но теперь у Кульдюрея появится сильный союзник.

- Наверно, Тюпраку не очень нравится то, что здесь происходит, - сказал Гоннар.

- Надо думать!

Годамир свободно говорил по-кунски. Потому его общение с ханом происходило без толмачей. Взяв в руки чашу с вином и не спуская глаз с Кульдюрея, конунг обратился к нему с короткой, эмоциональной речью. Гоннар решил, что это тост за здравие хозяина. Выпили первую чашу и сразу налили вторую. На этот раз говорил Кульдюрей. Голос у него оказался певучим и удивительно чистым. Он сказал или пропел свой тост. Улеб, который хорошо понимал по-кунски, объяснил товарищу, что хан желал долгих лет и здоровья хакану Велемиру. После этого все отдали должное еде. Ели не торопясь, причмокивая и похваливая, чтобы доставить хозяину приятное. На десерт красивые прислужницы принесли блюда с мускусным печеньем, леденцы, благовонные желуди, сласти с амброй и пирожные.

Гости оживились.

- Ну вот, - шепнул Улеб, - сейчас начнется самое главное, - конунг будет просить ханскую дочь в жены своему отцу.

- Как просить? – удивился Гоннар, - разве дело уже не слажено?

- Разумеется, - посмеиваясь объяснил айст, - разговоры между ярлами хакана и ханскими бийями велись давно, и предварительное согласие получено, но официально предложение пока не сделано. Впрочем, не думаю, что нам теперь откажут.

Действительно, Годамир поднялся вскоре со своего места, на этот раз без чаши, вышел на середину юрты и, повернувшись лицом к Кульдюрею, стал о чем-то ему рассказывать. Порой он подкреплял свои слова энергичными жестами, словно старался убедить хана в своей правоте.

- Он говорит, - шепотом переводил Улеб, - что его отец великий государь, что он всегда с большим почтением относился к хану и желает теперь с ним породниться.

Кульдюрей в свою очередь поднялся с софы и пропел-проговорил свой ответ. После этого гость и хозяин трижды обнялись, по очереди прижимая друг друга к груди.

- Ну вот, удовлетворенно заметил Улеб, - можешь быть спокоен – у нас появилась новая хаканеса.

Годамир подал знак Ивору. Тот вышел из юрты и тотчас вернулся. Вслед за ним шли гридни с тюками. Тут же, на глазах хана они принялись их распаковывать и выкладывать к его ногам дары. Первым делом появились роскошные собольи шубы для самого хана и для всех его жен. Потом стали вынимать оружие: позолоченный шлем, несколько сабель в ножнах, усыпанных драгоценными камнями, и роскошные, расшитые жемчугом колчаны, раззолоченные кушаки с кинжалами в богатых ножнах. Затем глазам зрителей, с оживленным вниманием наблюдавших за этим зрелищем, предстал набор из золотых ваз, связки свечей из первосортного белого воска, серебряные подносы и блюда, изящные ларцы фрязской работы, заполненные золотыми сонетами и другие роскошные изделия заморских и склавских мастеров, явно демонстрировавшие богатство хакана и его почтение к будущему тестю. Отдельно положили подарки от жен хакана женам хана: расшитые золотом кошельки и салфетки, набор почетных одежд, куски парчи, бархата и узорчатых шелковых тканей из Трума. По куску ткани и расшитому кафтану поднесли каждому из бийев. Коней оставили напоследок. Их привели всех троих уже взнузданными и оседланными. Потники были из подрезанного бархата, попоны расшиты серебром, седла в изобилии усыпаны драгоценными камнями, а сбруи – с серебряными бляшками. Коней хакана держали под уздцы Ивор и еще один старший дружинник, а того, что подарил Осломысл, - сам Сарычан. Кульдюрей вышел из юрты и внимательно, со знанием дела осмотрел всех троих. Скакуны, нервно поводили ушами пританцовывали от нетерпения и грызли серебряные удила. Хан и его бийи сочли все это за свидетельство их резвости и остались довольны подарком.

Пир продолжился и был теперь заметно менее чопорным. Позвали красивых девушек из числа прислужниц хана. Каждая принесла с собой музыкальный инструмент. Усевшись перед дверями, они принялись наигрывать бойкие кунские мелодии. Потом появились два танцора и сплясали перед гостями. Чаши и кубки тем временем регулярно наполнялись вином и кумысом. Приближенные хана вставали один за другим и произносили цветистые тосты. Приближенные конунга отвечали им. Таким образом, пир продолжался до вечера. Под конец гостям была подана розовая вода для мытья рук. В то же время в других юртах приближенные Кульдюрея пировали с дружинниками Годамира.

Когда Улеб и Гоннар возвращались в свою юрту, им навстречу попался Сотан в праздничном кафтане. Расспросив их о пире, юный тумаш сказал:

- Вы мои друзья, и я хочу представить вас моему деду.

Улеб отвечал, что они, конечно же, примут приглашение. Богатая юрта Чубадая располагалась неподалеку от ханской. Сюда долетали звуки музыки и веселые голоса из соседних юрт, где еще продолжали чествовать прибывших гостей. Старик встретил их очень доброжелательно. Оказалось, что он довольно сносно говорит на языке склавов.

- Я не буду угощать вас чем-нибудь более существенным, - с улыбкой сказал Чубадай. – Думаю, что после ханских яств вам не захочется смотреть на мои скромные угощения.

Улеб и Гоннар поблагодарили и признались, что действительно не испытывают чувства голода. Но они с удовольствием выпьют кумыса, добавил Улеб, потому что для них большая часть разделить стол с таким знатным и уважаемым бийем.

Чубадай сделал знак. Красивая молодая кунка, как оказалось, внучка Чубадая, принесла четыре серебряных пиалы с кумысом.

- Сегодня важный день, - сказал старик, - быть может, один из самых важных в моей жизни. Мой повелитель готов породниться с повелителем Склавии. Событие чреватое большими переменами.

- Мне показалось, - сказал Гоннар, - что все бийи одобряют его решение.

— Это обманчивое впечатление, - возразил Чубадай, - и я предвижу в будущем большие потрясения. У Тюпрака много друзей в степи. Есть у него тайные приверженцы даже в окружении Кульдюрея.

- Тюпраку есть о чем беспокоиться, - заметил Улеб, - ведь теперь Кульдюрей обрел могучего союзника. Если прежде склавы и воранги не решались вторгаться в степь, то теперь, имея поддержку Кульдюрея, они смогут решиться на большой поход.

- Да, - согласился Чубадай, - этот брак может повлечь за собой далеко идущие перемены.

Выпив кумыс, Улеб с Гоннаром распрощались и отправились назад к своей юрте. Повсюду видели они веселых людей. Из многих юрт доносилась музыка и песни. Гридни шли в сопровождении кунских витязей, объясняясь друг с другом на смеси двух-трех языков или жестами. Улеб с усмешкой заметил, что это редкое зрелище.

- До сих пор, - сказал он, - мы смотрели друг на друга из-под опущенной личины шлема, или осторожно выглядывая из-за края щита, рискуя получить смертоносную стрелу в лицо.

- Как ты думаешь? – спросил Гоннар, - этот союз будет прочным?

- Он слишком необычен, - чтобы установиться сразу раз и навсегда, - задумчиво произнес айст. – Но ведь вонглары со склавами тоже были когда-то непримиримыми врагами, а теперь они вместе верно служат хакану.

Навстречу им попался Ивор. Старый дружинник выпил сегодня не одну чарку вина. Лицо его раскраснелось. Всегда сдержанный, он был теперь явно возбужден.

- Как дела, дядя? - спросил Гоннар.

- Клянусь Геревитом, они идут неплохо! – воскликнул Ивор. – Конунг отправил нас всех пировать на улицу, а сам завел задушевный разговор с ханом. И, думаю, они говорят сейчас не о брачных делах. Разговор идет са-а-авсем о другом!

Протянув это слово, он хитро подмигнул.

- О чем же? – спросил Улеб.

- О будущем военном союзе, - уверен, что поход против императора Трума – дело решенное!

Глава 15. Ночной переполох

Гоннар лег соснуть. Спустя час его разбудил Улеб.

- У тебя есть свободные деньги? – спросил он.

- Не очень много, - признался юноша, - но я могу попросить у дяди. А в чем дело?

- Куны торгуют лошадьми. Они здесь до смешного дешевы. За полмарки серебра можно купить хорошо выезженного коня, который в Велигарде стоит марку.

Гоннар отправился в юрту Ивора и вернулся с двумя марками серебра.

- Дядя просил купить и на его долю, - сказал он.

- Я вот что подумал, - сказал Улеб, - если мы обратимся к Сотану, а тот замолвит за нас слово перед дедом, мы сможем выгадать на цене. Я слышал у старика отличные табуны.

- Пойдем поищем Сотана, - предложил Гоннар.

Небо меркло, отчего и степь мало-помалу погружалась в сумрак. Праздник постепенно шел на убыль, лишь кое-где слышалась музыка, да попадались гридни, захмелевшие во время застолья и не слишком твердо ступавшие по земле.

- Погляди, - сказал Гоннар, указывая на юношу, который быстро прошел мимо них и скрылся за ближайшей юртой, — это один из внуков Чубадая, тот, что был с Сотаном. Сейчас мы узнаем у него, где он сам.

Гоннар хотел уже окликнуть молодого куна, но Улеб удержал его.

- Погоди! – прошептал он. – Не надо говорить о нашем замысле. Прознают другие дружинники, начнут торговать лошадей, набьют цену. Лучше пошли за ним. Он и так приведет нас к Сотану.

Гоннар не совсем понял смысл его доводов, но спорить не стал. Они пошли в некотором отдалении от внука Чубадая. Было темно и достаточно людно, так что он не заметил преследователей. Вместе они пересекли вежу. Неожиданно кун исчез.

- Эге! – прошептал удивленный Улеб.

- Куда он делся? – спросил Гоннар.

- А ты разве не узнаешь эту юрту? Она принадлежит Кульдюрею, и тут, кажется, живет одна из его жен.

Место было достаточно глухое и представляло собою что-то вроде заднего двора. За юртой был устроен навес с очагом, где прислужницы ханской жены, по-видимому, занимались стряпней. Рядом помещался небольшой загон для баранов. С другой стороны стояли две большие кибитки на высоких колесах. Как раз на таких куны совершали свои путешествия по степи во время перекочевок. Улеб заглянул в одну из них, потом сделал Гоннару знак и забрался внутрь. Гоннар, все более изумляясь происходящему, последовал за ним.

- Зачем все это? – шепотом спросил он.

Улеб сжал его руку и заставил замолчать. Послышались голоса: внук Чубадая о чем-то тихо переговаривался со служанкой ханши. Затем все стихло. Гоннар присел на корточки и приоткрыл войлочную дверь. Землю окутала ночная темнота, но она не была полной, так как на небе появился молодой месяц. Гоннар ясно увидел, как от чернеющей в десяти шагах от них юрты отделилась белая фигура и бесшумно метнулась к соседней повозке. Всего на мгновение осветилось ее лицо слабым лунным светом, но и того оказалось довольно.

- Камоса! – прошептал он удивленно.

Улеб, сидевший рядом, вновь сжал его ладонь. Через минуту до них долетели тихие голоса – мужской и женский. Женский был нежный и печальный, мужской тихий и уверенный – успокаивающий.

— Это Сотан! – прошептал Гоннар.

Улеб кивнул, внимательно вслушиваясь в кунскую речь. В отличие от Гоннара, он все понимал. Но и без переводчика, молодому ворангу было ясно, что они присутствуют при любовном свидании. «Ого, - подумал он, - у хакана, оказывается, есть соперник! Кто бы мог подумать».

Камоса перестала всхлипывать, как видно, речи Сотана понемногу ее успокоили. Она замолчала. Слышался только голос ее спутника. Наконец они расстались. Белая фигура снова мелькнула в лунном свете и исчезла в юрте. Улеб с Гоннаром подождали несколько минут, а потом осторожно выбрались из повозки. Отойдя на достаточное расстояние, Улеб сказал:

- Камоса, оказывается, совсем не рада тому, что ей предстоит стать женой Велемира. Ей по сердцу совсем другой мужчина.

- Я догадался об этом, - сказал Гоннар.

- Представь себе, Сотан поклялся ей, что свадьба не состоится. Он пообещал произвести сегодня ночью в лагере суматоху, во время которой они смогут бежать.

– Мы должны сообщить об этом конунгу! – воскликнул Гоннар. – Слишком многое зависит от этого брака. Ведь если он не состоится, Кульдюрей не станет нашим союзником.

- И что? – спросил Улеб, - бедная девушка должна бросить ради нас все, что ей дорого? Степь, родителей, любимого, наконец?

- Я не верю, что ты говоришь всерьез, - сказал Гоннар.

- Конечно, я говорю не всерьез, - проворчал Улеб. – Хотя, это и не совсем вздор. Но все равно, я считаю, нам рано идти к Годамиру. Предположим, он нам поверит и расскажет обо всем хану. Но как к этому отнесется хан? Камоса – его любимая дочь, Сотан – внук Чабадая. Если они будут все отрицать (а они будут все отрицать), кому он поверит скорее: нам или им?

- Что же делать? Ведь мы не можем молчать!

- Молчать и бездействовать не одно и тоже. Сделаем так. Я буду осторожно наблюдать за Сотаном. И помешаю ему произвести ту суматоху, о которой он говорил.

- А я?

- Ты останешься здесь и будешь наблюдать за юртой. Если Камоса выйдет – следуй за ней. Но не дай ей убежать! Так мы расстроим их планы. Ведь если мы схватим их во время бегства, им труднее будет оправдаться, и наши обвинения будут иметь больше оснований.

Гоннар помолчал, обдумывая слова товарища. В общем, они звучали достаточно убедительно. Но вместе с тем, они очень рисковали.

- Можно сказать хотя бы дяде, - предложил он.

- Сказать Ивору, это все равно, что сказать Годамиру, - нетерпеливо возразил Улеб. – Он обязан обо всем сообщить конунгу. В результате ситуация будет точно такой же.

- Ладно, - неохотно согласился Гоннар. – Сделаем, как ты хочешь.

- Отправляйся обратно в повозку и не спускай с юрты глаз. – А я пошел разыскивать Сотана.

Гоннар забрался в кибитку и приготовился ждать. Голоса и музыка постепенно стихали. Ставка погружалась в сон. Гоннар невольно задумался над нелепостью происходящего. Тысячи людей беззаботно пировали и совершенно искренне желали Камосе счастья. А между тем, никто, по-видимому, и не пытался понять, в чем на самом деле это счастье состоит. Он тоже был среди них и лишь по чистой случайности узнал, что в действительности Камоса далеко не в восторге от грядущего брака. И право, разве можно ее за это упрекать? Быть восьмой женой старого хакана, наверно, не очень большая радость. И за эту сомнительную честь ей придется заплатить очень многим. Она любит вольную степь, а ее запрут в тереме. Она любит родных, но теперь будет вынуждена навсегда их покинуть. Она любит красивого юношу, а будет делить постель с постылым стариком…

Едва уловимый звук заставил Гоннара насторожиться. Он осторожно приоткрыл дверь. Две женские фигуры отделились от юрты. Судя по скромным одеждам, обычные служанки. Но Гоннар не дал себя обмануть. Днем он успел хорошо рассмотреть дочь Кульдюрея и теперь узнал ее легкую походку. «Пора!» Подождав, пока девушки отойдут, Гоннар бесшумно выбрался из повозки и крадучись пошел следом. Месяц уже скрылся, но восточная часть неба стала понемногу светлеть. Они шли в сторону холмов, к берегу небольшой быстрой речки.

Вся ставка спала. Спали даже лошади.

Вскоре беглянки вышли за линию юрт и быстро двинулись вперед. Гоннар крался за ними. И вдруг… Послышался сдавленный крик, шум борьбы. Юноша прибавил шаг. Снова сдавленный крик. Уже не скрываясь, Гоннар перешел на бег. Он различил во мраке двоих незнакомцев. Появившись неведомо откуда, они внезапно набросились на девушек. Ещё двое стояли неподалеку, держа под уздцы четырех лошадей. Гоннар бросился вперед, оттолкнул девушку (это оказалась служанка), а потом нанес короткий удар похитителю в челюсть. Тот кубарем полетел на землю. Второй похититель оставил Камосу и выхватил из ножен меч. В то же мгновение Гоннар извлек свой. Противник нанес рубящий удар. Гоннар ловко парировал. Кончик его меча очертил полукруг и обрушился на предплечье нападавшего чуть ниже локтевого сустава. Послышался хруст. Кисть вместе с мечом отлетела в сторону, а клинок, продолжая свое движение, вонзился в правый бок врага пониже ребер. Раненый заголосил дурным голосом и повалился на землю. Гоннар уже не глядел на него и готовился встретить его сообщника. Тот стремительно вскочил на ноги, но не успел обнажить оружие. Меч Гоннара обрушился на него сверху, разрубил ключицу и глубоко погрузился в мягкую плоть. В это время третий противник бросился на юношу с секирой. И хотя он действовал очень быстро, Гоннар усел освободить застрявший в теле клинок, пригнулся и ударил противника снизу острием в живот. Брызнула кровь, и третий похититель свалился замертво. Четвертый успел вскочить в седло и ускакал.

Служанка с громким криком бросилась назад в ставку.

Гоннар помог Камосе подняться. Она что-то проговорила ему по-кунски.

- Я не понимаю, сказал он.

Тогда, с трудом подбирая слова, девушка стала говорить на склавском языке.

- Ты человек конунга? Ты прибыл сюда с Годамиром?

- Да, госпожа.

- Ты знаешь меня? Откуда?

- Мне показали сегодня будущую хаканесу.

Камоса тяжело вздохнула.

- Ты спас меня. Но как ты здесь оказался?

- Пошел на реку напиться, - сказал Гоннар первое, что пришло ему в голову.

- Меня не должны были здесь видеть, - с отчаянием произнесла Камоса.

- Я бы отвел тебя обратно в юрту отца, - ответил Гоннар, - но твоя служанка подняла такой шум, что утаить это дело теперь невозможно. Можно сделать только одно.

Он выхватил из рук девушки мешок с вещами, быстро сбежал к воде и спрятал его в высокой траве.

- Обязательно пришли верного человека разыскать его!

От ставки уже бежала толпа с луками и мечами. У некоторых были в руках факелы. Впереди всех был могучий бий – один из тех, кого Гоннар видел на пиру у хана.

Десятки стрел тотчас нацелились в грудь молодого воранга.

- Брось меч и отойди от госпожи, - приказал бий по-склавски.

Но тут в разговор вступила Камоса и принялась что-тот страстно доказывать своим соплеменникам. Ее речи возымели действие. Куны опустили оружие и позволили Гоннару оставить свой меч при себе. Внимание переключилось на трупы. Рассматривая нанесённые Гоннаром раны, куны оживленно переговаривались.

- Однако ты их здорово отделал, - сказал бий более дружелюбно. – Мои люди говорят, что, кажется, видели этих воров среди слуг посла Тюпрака. Жаль, ты никого не оставил в живых.

- Одному удалось бежать, - сказал Гоннар.

Трое кунов вскочили на лошадей и бросились в погоню, однако догнать беглеца им не удалось.

Глава 16. Стрела с красным оперением

Ханская ставка, внезапно пробудившаяся ото сна, гудела и волновалась, словно растревоженный улей. Камосу окружили женщины и с причитаниями увели прочь. Но тотчас раздались крики с другого края.Прибежал взволнованный слуга с какой-то вестью, после чего о Гоннаре забыли. Толпа бросилась к ханской юрте. Гоннар пошел следом, гадая, что еще могло произойти. Навстречу ему попался Ивор.

- Ты, слышал, ты слышал? – взволнованно спросил он. – Кто-то покушался на жизнь Кульдюреева сына Бахмета!

- Как так?

- Вблизи его юрты стали кричать, что похитили дочь хана. Бахмет выскочил в чем был на улицу и в него пустили из темноты стрелу.

- И что?

- Он ранен в левое плечо.

- Странно! Ведь Камосу действительно пытались похитить!

Гоннар рассказал о своем приключении, умолчав лишь о том, почему сам оказался вблизи реки.

— Этого еще не хватало! – воскликнул старый дружинник. – Пошли узнаем, как здоровье раненого.

Добравшись до ханской юрты, Гоннар и Ивор увидели большую толпу кунов. Многие были вооружены и настроены весьма воинственно. Впрочем, им тотчас рассказали, что ханский врач уже прошел внутрь и теперь извлекает стрелу. Все уже слышали о происшествии с Камосой и полагали, что два этих чрезвычайных происшествия каким-то образом связаны между собой. Говорили также, что злоумышленник, стрелявший в молодого хана, до сих пор не пойман.

Но вот появился врач – низенький, толстенький человечек с узкими глазками, скуластым лицом и тощей козлиной бородкой. Он объявил притихшим соплеменникам, что жизнь ханского сына находится вне опасности. Послышался вздох облегчения. Однако тут из юрты Бахмета выбежала девушка лет двадцати пяти в темно-синем ситцевом платье с двойным подолом, увешанным по степному обычаю серебряными монетами. Поверх платья был наброшен черный не застегнутый бешмет из плотного шелка. Громким голосом, ни к кому конкретно не обращаясь, девушка произнесла несколько резких слов и бросила на землю два окровавленных обломка стрелы, только что извлеченной из раны хана. Сделав это, она развернулась и вновь скрылась в юрте. Гоннар не успел даже толком ее рассмотреть. Отметил только необычные для кунских девушек правильные черты красивого лица, да длинные белокурые волосы. «Наверно, ханская наложница из пленниц», - решил он. Народ столпился вокруг стрелы. Гоннар и Ивор тоже подошли поближе. В ярком свете горящих факелов хорошо были видны три соколиных пера, прикрученные к ее древку. Кончики их были помечены красной краской.

Рассматривая эту улику, куны вновь заволновались. Сразу несколько человек принялись о чем-то оживленно рассказывать, бросая сердитый взгляды на Ивора и его племянника. Старый дружинник нахмурился и тоже вступил в разговор. Говорил он энергично и веско, то и дело поднимая и опуская свой крепкий кулак. Его речь, кажется, произвела на кунов впечатление. Недовольные голоса поутихли, но видно было, что дурные подозрения далеко не рассеялись.

- Пойдем отсюда, - сказал Ивор племяннику. – Надо обо всем рассказать конунгу. Будет лучше, если он встретит эту новость во всеоружии.

- А что случилось? – спросил Гоннар на ходу. – Стрелу опознали?

- В том-то и дело, - сердито отвечал Ивор. – Точь-в-точь такие же делает знатный тумашский стрельник Казарава. У трети тумашей колчаны набиты его стрелами. Сам понимаешь, местным кунам они известны лучше некуда.

- Даже если это так, - заметил Гоннар, - тумашей, среди нас, если не считать Сотана, нет, а дружинники хакана берут стрелы у столичных мастеров. Да и вообще, на месте убийцы я бы не стал пользоваться стрелой, по которой тебя легко изобличить.

- Именно об этом я сейчас и говорил, - сообщил Ивор. – А еще я сказал, что преступник наверняка рассчитывал пустить их по ложному следу. И что им не следует доверяться первому впечатлению, а лучше подумать, кому на самом деле эта смерть была бы выгодна. И неужели Годамир, который целиком доверился хану и находится теперь в его руках, мог бы пойти на такое нелепое преступление?

Старый дружинник был сильно встревожен. Его волнение передалось Гоннару. Он понимал, в какой опасности находится теперь конунг, его дружинники, да и он сам. Если дело действительно дойдет до битвы, много ли шансов у них будет выстоять против многократно превосходившего противника? Скорее всего, никаких!

Но, к счастью, до самого худшего дело не дошло. Вскоре им повстречался Улеб, который уже был в курсе всего происшедшего.

- Как только разлетелась весть о ранении Бахмета, - сообщил айст, - Годамир поспешил в юрту Кульдюрея и поклялся, что не имеет к этому преступлению никакого отношения. И что он готов всеми силами помогать расследованию. А если подозрение падет на кого-то из его людей, он отдаст его в руки хану.

- И что Кульдюрей? – спросил с тревогой Ивор.

- Хан ему поверил. Он сказал своим бийям: «Мы десять лет знаем этого человека. Кто-нибудь из вас слышал хоть об одном его вероломном поступке?» Бийи промолчали, и тогда Кульдюрей посоветовал им не поддаваться первому впечатлению. «Улика слишком очевидна, - сказал он, - и это внушает подозрения».

- Хан воистину мудр, - с облегчением произнес Ивор. – Надеюсь, куны последуют его совету.

Они дошли до ханской юрты. Стражники пропустили внутрь только Ивора. Уходя, он велел дружинникам ждать его распоряжений в своих юртах.

- Где ты пропадал? - спросил Гоннар товарища по дороге. – Слышал уже про Камосу?

Улеб кивнул.

- А что Сотан?

- Сотан здесь не причем, - спокойно ответил айст. – Я следил за ним, глаз не спускал. Все это время он просидел в юрте деда, и никуда оттуда не выходил.

- Как же так? – удивился Гоннар. – Ведь ты сам мне твердил, что он уговаривался с Камосой. Они должны были встретиться у реки. И Камоса туда действительно пришла.

- Пришла, - согласился Улеб. – Но откуда мы знаем, что было на уме у Сотана? С чего ты решил, что он сам туда явится? Быть может, похитители были его сообщниками?

- Его сообщниками? Но зачем им было похищать Камосу, если она сама согласилась бежать?

- Затем и надо, чтобы все подумали о похищении, а не о бегстве! Она могла и не знать вовсе, о замыслах Сотана. От того все и вышло так натурально.

Несколько минут Гоннар молчал, стараясь соединить в своей голове различные фрагменты происшедшего и найти для них вразумительное объяснение.

- Сотан обещал устроить в ставке суматоху! – напомнил он. – Что он имел в виду?

- А я почем знаю?

- Зато я знаю! Он уже тогда задумал ранить Бахмета! Кстати сказать, он вполне мог воспользоваться стрелами Казаравы.

- Сам рассуди, какая это нелепость, - возразил Улеб. – Он любит девушку и одновременно злоумышляет против близкого ей человека? Да если бы он убил Бахмета, Камоса бы ему этого никогда не простила!

- Действительно, - вынужден был признать его правоту Гоннар.

- К тому же, - продолжал Улеб, - еще раз говорю: я за ним следил. Сотан все время оставался в юрте деда. Там в то время шел пир, на который были приглашены несколько бийев. Да он и должен был там находиться у всех на виду, чтобы никто не мог связать его с похищением ханской дочери.

- Действительно, - повторил Гоннар, сраженный силой его доводов. Ну, а как же тогда стрела?

- У кунов наверняка найдется достаточное число стрел Казаравы. При желании их не сложно было раздобыть. Как теперь разобрать, где стрела Сотана, а где – нет. Ведь стрелы, вышедшие из одной мастерской, похожи друг на друга как сестры.

Когда они пришли в юрту, Гоннар первым делом достал из мешка колчан – подарок Чернавы, открыл и стал его рассматривать.

- Не знаю, сестры они или нет, но в одном я уверен точно: именно такой стрелой ранили Бахмета.

- Постой-ка! – вдруг воскликнул он с удивлением, - одной стрелы не хватает!

- Ты уверен?

- Их было двадцать! Двадцать стрел. Я пересчитывал их несколько раз. А сейчас осталось только девятнадцать!

- Странно, - проговорил Улеб. И в голосе его послышалась тревога.

- Надо узнать у хозяина, кто входил в нашу юрту. Если найдем вора, он наверняка выведет нас на преступников.

- Что ж, давай попробуем, - согласился Улеб.

Они вышли из юрты. Айст окликнул кунов, которые сидели неподалеку возле костра, и задал им несколько вопросов.

- Нет, - они ничего подозрительного не заметили, - сообщил он. – Впрочем, они за нашей юртой особенно не следили. Если кто и заходил, могли не увидеть.

- Удивительно, - сказал Гоннар. – Тот, кто явился сюда, знал, что искать. Между тем, об этих стрелах было известно только нашим дружинникам. Кунам я их не показывал. Надо сообщить обо всем конунгу.

- Ты подозреваешь кого-то конкретно? – спросил Улеб.

Воранг задумался.

- Нет, я никого не подозреваю, - признался он.

- Тогда я не знаю, что ты сможешь сказать конунгу. Хочешь знать мое мнение?

- Ну?

- Сожги остальные стрелы от греха подальше. И никому никогда больше не рассказывай об этой истории. А то события могут принять неблагоприятный для тебя оборот. Ведь тот, кто украл эту стрелу, наверняка хотел подстроить все дело так, чтобы подозрения пали на тебя.

— Это вздор какой-то! – рассердился Гоннар. – Если на то пошло, то я-то уж точно не мог стрелять в Бахмета, потому что находился в этот момент совсем в другом месте, и десятки людей могут это подтвердить!

- Но тот, кто все подстраивал, конечно же, этого не предвидел. Тебе повезло, что так вышло, - сказал Улеб. Если расскажешь сейчас о стреле, конунг должен будет начать расследование. Подозреваю, что настоящего преступника так и не найдут, а подозрения против тебя останутся. Сегодня ты сможешь доказать свою непричастность, а что будет в другой раз – не известно.

Слова Улеба заставили Гоннара задуматься. Между тем переполох в ставке стал понемногу утихать. Вскоре вернулся Ивор с добрыми вестями: хан и его бийи не держат против своих гостей зла. Неведомому врагу не удалось поссорить кунов с ворангами. Союз между ними сохранился.

- А те люди, что хотели похитить Камосу? – спросил Гоннар. – Удалось выяснить, кто они такие?

- Увы, никто не опознал их трупов, - сказал Ивор. – Посланцы Тюпрака категорически отказались признавать их за своих. Скорее всего злоумышленники проникли в Ставку под видом их слуг, но кому они служили в действительности так и осталось неизвестным.

- Выходит, что все концы обрублены, - вздохнул Гоннар. – Нам ничего не удалось узнать.

- Если в этом деле замешаны наши враги, они себя рано или поздно обнаружат, - предрек Ивор. – А сейчас ложитесь спать…

Несмотря на тревожную ночь, с утра в ставке возобновились свадебные хлопоты. Когда Гоннар в полном вооружении явился к ханской юрте, он увидел здесь большую кибитку с цветным войлочным пологом. Именно в ней должна была совершить свой путь невеста.

В кибитки, прибывшие с Годамиром, теперь грузили тюки с приданым Камосы. Ханская дочь не показывалась на глаза. О ночном происшествии с ней уже знали все. Знали и о той роли, которую сыграл Гоннар. Проходя через толпу кунов, юноша ловил на себе любопытные взгляды.

Кульдюрей, сильно озабоченный всем, что произошло с его детьми, настоял, чтобы до самых границ Склавии Камосу сопровождали пятьсот его отважных воинов. Хотя приказ о походе был отдан только ночью, весь кунский отряд был готов к выступлению уже на рассвете. Множество коней с высокими седлами нетерпеливо грызли удила. Притороченные седельные сумки были полны припасов. С седел свисали колчаны полные стрел. Блестело оружие и шлемы. Но Гоннар напрасно искал среди этих джигитов Сотана. Оказалось, что молодой кун еще накануне получил у конунга разрешение отлучиться и уехал в Тумаш.

Дружинники были заняты последними приготовлениями к отъезду, когда появился Кульдюрей с дочерью. Старый хан обнял ее на пороге юрты, а потом воздел руки к солнцу, моля его о защите. Камоса (лицо ее было бледно и заплакано) быстро, не глядя ни на кого, забралась в кибитку. За ней последовали три или четыре служанки. Пожилой кун с длинными усами разобрал вожжи и взмахнул кнутом.Лошади тронулись легкой рысью. Зазвучали звонкие команды, отдаваемые на разных языках. Куны, склавы и воранги вскочили в седла и отправились вслед за повозкой. Обратное путешествие началось…

ЧАСТЬ II. Глава 17. Дозор

Спустя три месяца после свадьбы хакана Велемира и Камосы, Гоннар, Улеб, Потаня и еще трое дружинников со степной заставы, спрятав в ближней балке коней, таились в высокой траве на берегу речки Лутки.

Над степью царила глубокая тишина. Лишь временами веял едва ощутимый ветерок, с легким шорохом колыхавший прибрежные камыши.

Дозорные напряженно прислушивались, стараясь уловить звуки, доносившиеся порою с противоположного берега.

- Зряшное это дело, - проворчал Улеб. - Уже вторую ночь караулим, и все без толку.

- Все станется, друг, - уверенно возразил Потаня, - чтобы на тысячу хоть одного дурака не нашлось, такого не бывало.

- Куны третьего дня трумский караван разбили, - подал голос один из дружинников, - слух идет, что дюже богатый был. Аль им мало?

- А то нам с тобой в досаду должно быть, что разбойников проворонили, - недовольно заметил Потаня. – Чем утешаться-то?

- Да я и не утешаюсь. Говорю, что добычи взяли довольно. Чего им драться теперь?

- А того, что характер у них такой ненасытный. Коли на разбой вышли, сами к вежам не воротятся.

- Тш-ш-ш, - прошептал Гоннар. – Кто-то едет.

Действительно, с другого берега долетел легкий перестук копыт. Потом послышались голоса.

- Куны, клянусь Геревитом, - прошептал Потаня. – Лежите смирно. Сейчас узнаем, что у них на уме.

Он сделал знак Гоннару и ужом пополз прочь. Гоннар последовал за ним. Оружие не стесняло его движения, так как поселившись на заставе, юный воранг, подобно всем остальным, стал носить меч не у пояса, а за спиной на специальной портупее. Лето стояло сухое, дни были жаркими, а ночи росистыми. Все одежда Гоннара мгновенно вымокла. Наконец добрались до русла пересохшего ручья и спустились по нему к берегу. Темный речной поток, чуть посеребренный лунным светом, с тихим шуршанием пробегал у их ног. Видно было, как шагах в тридцати ниже по течению река рябилась около отмели. Однако находившийся перед ними в тени высокий берег сливался с небом в сплошной непроницаемый массив мрака.

Потаня и Гоннар бесшумно вошли в Лутку. Возле самого берега вода была им по пояс, а на середине достигла подмышек. Сильное течение старалось увлечь дружинников за собой. К счастью, дно было песчаное и достаточно ровное. Достигнув противоположного берега, Потаня осторожно раздвинул камыши. Открылась узкая тропинка, которая подобно ущелью была заблаговременно проложена среди прибрежных зарослей. Это позволило дозорным бесшумно взобраться на кручу.

Прячась в траве, они стали подбираться к четырем черневшим невдалеке лошадям. Их держал под уздцы молодой кун. Его товарищи, сойдя к самой воде, наполняли большие бурдюки. Как не старались дозорные таится, легкое шуршание кизильника заставило куна насторожиться. Кони также перестали хватать губами траву, подняли головы и тревожно поводили ушами. Потаня не стал медлить: он присел на корточки, а затем стремительно распрямил свое сильное тело и, словно хищник из засады, прыгнул на свою жертву. Кун не успел обнажить меча, не успел даже вскрикнуть. Потаня опустил ему на голову свой крепкий кулак, сбил с ног и навалился сверху всем телом. Гоннар вскочил вслед за ним на ноги и прыгнул с высокого берега на остальных кунов. Лишь один из троих водоносов успел наполовину вытащить саблю. Клинок Гоннара, описав дугу, обрушился на его шею выше ключицы. Голова куна откинулась назад, а тело обмякло и стало заваливаться в воду. Гоннар быстро перевернув меч в воздухе и плашмя ударил по голове второго водоноса. Третий бухнулся в воду и поплыл, отчаянно вопя, прочь. Если бы вместо того, чтобы кричать, он, нырнув в глубину и постарался скрытно добраться до берега, то вполне мог бы спастись. Теперь же беглец представлял собой слишком хорошую мишень. Пущенная Улебом стрела вонзилась сему в горло. Крик оборвался. Кун исчез под водой.

Потаня скатился с берега, волоча за собой бесчувственное тело сторожа.

- Пошли, - прошептал он.

- Сейчас, ответил Гоннар.

Он наклонился, быстро обтер меч об одежду потерявшего сознание куна, и спрятал его в ножны за спиной. Потом подхватил пленника под мышки и потащил в воду. Прежде, чем их враги успели прийти в себя, разведчики перебрались через реку и поднялись на противоположный берег.

Обоих пленных усадили в балке поодаль друг от друга, связав им руки ремнями, после чего Потаня и Улеб принялись их допрашивать. Гоннар, успевший за три месяца жизни на границе, немного изучить кунский язык, остался рядом с Потаней. Мальчик-кун лет пятнадцати с простоватым рябым лицом, с которого не сходило затравленное, испуганное выражение, отвечал быстро, многословно, то и дело сбиваясь и переходя на ненужные частности. Когда Потаня обрывал его, он замолкал на мгновение, виновато улыбаясь, и начинал частить по новой. Узнав, что ему было нужно, Потаня сообщил:

- Отряд большой, пять тысяч копий. Во главе стоит Кумбал, сын Тюпрака. Пока, вроде, сниматься не собирается, но что у хана на уме, никому не ведомо.

Подошел Улеб и сообщил, что его «язык» поведал ему то же самое.

- Надо скакать на заставу, сообщить дяде, - решил Потаня. – Ступайте, - сказал он Гоннару, - а мы будем следить дальше.

Гоннар и Улеб подбежали к стреноженным коням, быстро взнуздали их и поскакали по ночной степи на север.

- Как ты думаешь, - спросил Гоннар, - куны переночуют и уйдут обратно в степь или пойдут дальше, к Пучаю?

- Конечно, они не уйдут, - уверенно сказал Улеб. –Мой «язык» сообщил, что Кумбал ждет подхода новых отрядов.

- А чего хочет Тюпрак? Что он замышляет?

- Думаю, он сам пока не решил. Его летучие отряды кружат вблизи границы, пробуют ее на прочность то там, то здесь. Если где-то почувствуют слабину, Тюпрак тотчас бросит в это место всю свою армию. Куны всегда так поступали.

- Велемир, конечно же, сумеет ему ответить, - возразил Гоннар.

- Да, он настороже, - согласился Улеб. – Каждый месяц присылает Межамиру подкрепления. Это не спроста.

Упоминание о Межамире неприятно отозвалось в душе Гоннара. Три месяца назад, когда свадебное посольство благополучно добралось до склавской границы, в Тумаше их встретил ярл Ингельд. Годамир и Межамир долго совещались с ним о порубежных делах в присутствии хересира Сарычана (который представлял своего конунга). Решено было оставить небольшой отряд дружинников на границе. Когда кликнули добровольцев, Гоннар тотчас объявил о своем желании задержаться в Тумаше. И, конечно, мысль о Чернаве сыграла здесь не последнюю роль. Улеб поначалу удивился выбору товарища, добровольно променявшего сытую и веселую жизнь в столице на полную тревог и невзгод пограничную службу, и даже пробовал его отговорить. Но потом неожиданно изменил свое отношение и сказал, что он тоже, пожалуй, остается. Дядя Ивор, когда Гоннар сообщил ему о своем намерении, сразу понял, в чем здесь дело. Ему было жаль племянника и досадно за него. Отговаривать Гоннара он не стал, только предупредил: «Межамир тебя невзлюбил с первой встречи, а ты сам добровольно переходишь под его начало. Не жалуйся потом на свою судьбу».

Гоннар не послушался. Однако теперь в глубине души он признавал, что дядя был кругом прав. Надежда на то, что он сможет чаще видеть Чернаву, не оправдалась. Уже на второй день молодой конунг случайно столкнулся с Гоннаром на улице и, конечно, сразу его узнал, хотя и не подал вида. А на третий день ярл Славята вызвал юношу к себе и, пряча в длинных усах улыбку, сообщил о своем намерении послать дополнительных людей в помощь Дюку. Гоннар и Улеб оказались среди его избранников. С тех пор жизнь Гоннара протекала на заставе. В Тумаше за все это время он побывал с короткими визитами всего дважды или трижды, и ни разу не встретился с Чернавой. Улеб отлучался в город чаще, иногда оставался там даже на ночь. От него Гоннару было известно, что конные прогулки конунга с дочерью Славяты продолжаются. Девушка с удовольствием принимала знаки его внимания и, как видно, давно позабыла о приключении с дикими жеребцами. Но для Гоннара эти короткие четверть часа оставались самым ярким и самым задушевным воспоминанием за все время его пребывания в Склавии. Вызывая в памяти мгновения скачки, он вновь переживал острое чувство смертельной опасности, неотделимое от волнения, порожденного близостью Чернавы…

Не доезжая до заставы, Улеб привстал в стременах и огляделся.

- Ого, - сказал он, - кажется, здесь сильно прибавилось народу.

Вокруг развалин старой башни паслось несколько сотен лошадей. Горели костры, слышались голоса множества людей. Конные разъезды, впрочем, внимательно стерегли степь. Улеба и Гоннара остановили прежде, чем они успели приблизиться к башне.

- Потаня послал нас к Дюку, - сообщил Улеб. – Срочные вести.

- Расскажешь о них самому ярлу, - отвечал дозорный.

— Значит Славята тоже приехал? - обрадовался Гоннар.

Оказалось, что на заставе не только Славята. Первый, кого увидел Гоннар, соскакивая с лошади, был Сотан. Молодые люди не виделись с тех пор, как расстались в ставке Кульдюрея. Тумаш сдержанно приветствовал Гоннара с Улебом.

- И ты приехал? Отлично! – воскликнул айст, - а сколько вас всего?

- Тысячи полторы, - отвечал Сотан. – И ждем еще Межамира. Он ведет с собой столько же, если не больше.

Внутри башни, где собрались старшие дружинники, в очаге горел огонь. В трещину между камнями на стене был вставлен факел из сосновых щепок. Под ним сидел Славята, слева от него пристроился на корточках Дюк. Гоннара с Улебом усадили напротив. Стали решать, как поступать дальше.

- Отряд большой, - говорил Улеб, - но держатся куны слишком самоуверенно, без опаски, не ждут нападения. Да и кого им бояться на своей земле? Потаня велел передать, что, если за дело взяться умело, подобраться скрытно и атаковать на рассвете, можно отбить всю захваченную добычу.

— Это дело! – кивнул Дюк.

- Погоди, - нетерпеливо поморщился Славята, - конунг отпустил меня вперед только до заставы, велел без него не начинать. Как же я могу выступить?

- Э! – отвечал Дюк. – Он ведь вышел, наверное, через полдня после тебя. Идет не торопясь. С утра тронется не сразу, а будет кашу варить. Глядишь, к полудню до нас доберется.

- Может, послать к нему гонца, чтобы поторопился? – осторожно предложил Гоннар.

- Э! – повторил Дюк и безнадежно махнул рукой, - помяни мое слово – упустим. Если хотим Кумбала в оборот взять, надо прямо сейчас сниматься.

- Жаль, людей у нас мало, - заметил кто-то.

- Если будем биться смело, то довольно, а будем трусить и осматриваться, так будь нас хоть в три раза больше – не поможет!

Славята задумался на минуту, потом встал и сказал решительно:

- Ждать не будем. Выступаем немедленно. Всем по коням. На рассвете атакуем, а там – как будет угодно богам.

- Правильно! – поддержал Дюк и с неожиданной легкостью вскочил на ноги.

Глава 18. Налет

Расположившиеся у костров тумаши были заняты своими делами. Но все тотчас обратили взоры на появившегося в дверях Славяту. И еще прежде, чем он произнес первое слово, все поняли: «Началось!»

- Готовимся, - сказал ярл.

Импровизированный лагерь пришел в движение. Пасущихся коней взнуздывали. Воины облачались в кольчуги, надевали шлемы. Впрочем, эти люди, смолоду жившие на границе, делали все быстро, четко, без всякой суеты. В короткое время костры были потушены, вещи упакованы, оружие разобрано, кони оседланы. Лучники извлекали из замшевых мешочков тетивы и быстро натягивали луки. Появился Славята в полном вооружении. За ним вышел Дюк, которому подвели могучего косматого коня, способного выдержать его вес. Построившись, отряд быстро двинулся на юг. Гоннар и Улеб ехали впереди колонны за Славятой и Дюком.

Мерный стук копыт разносился по степи. Большие перепела выпрыгивали из осыпанной росой травы. Пока добрались до берега Луты, небо на востоке посветлело. Поднявшийся ночью туман стал быстро рассеиваться. Заалели облака. Зазвенели певчие птицы и застрекотали кузнечики. Перед самым восходом солнца на горизонте появился всадник. Это был Потаня. Славята велел остановиться.

- Бывайте здоровы, - сказал Потаня, - как раз вовремя.

- Что там у вас новенького?

- Присматриваем за Кумбалом. Куны пока ничего не прознали. В самый раз было бы сейчас ударить.

- Так мы и поступим, - отозвался Славята. – Ты здесь для того, чтобы предложить нам какой-то план?

- А то, - сказал Потаня. – Есть у меня одна задумка. Коли дашь мне три сотни отважных молодцов, мы вот здесь через реку переправимся и по балке скрытно Кумбала обойдем. А как начнут куны строиться, чтобы вас встретить, мы их со спины чуток побеспокоим.

Славята задумался на минуту, а потом сказал:

- А если наша атака не удастся, вас ведь всех перебьют.

- Если вы дружно ударите, то и мы не отступимся. А с двух сторон им не отбиться.

- Бери, сколько соберешь добровольцев. Остальные со мной. Как прибудешь на место, подай знак щитом.

Потаня подбоченясь проехал перед строем.

- А что, молодцы, - крикнул он, - кто не побоится со мною пощипать Кумбалов зад?

Поначалу возникла заминка. Но вот первым, отзываясь на призыв товарища, из рядов выехал Дюк. За ним сразу тронулись и другие. Минуты не прошло, как набралось три сотни охотников. Улеб, Гоннар и Сотан были в их числе.

Потаня повел отряд за собой. Они сходу переправились через речку и вышли к скрытому за камышом устью большого оврага, по которому весной протекал ручей и который сейчас был сух. Склоны его заросли кустами и деревьями. По этому оврагу они мелкой рысью двинулись вперед. Постепенно склоны стали понижаться и уже не были такими крутыми. Потаня осторожно выбрался на край. Солнечные лучи как раз обагрили степь. Он поднял над головой круглый щит с выпуклым бронзовым умбоном посередине и просигналил Славяте. Издалека донеслись крики.

- Строимся! - приказал Дюк.

Всадники пришпорили лошадей. Поднявшись на поверхность, Гоннар увидел совсем близко (всего в двухстах саженях) строившихся кунов. Их было гораздо больше – несколько тысяч. Однако все внимание степняков было обращено в противоположную сторону. Они не сразу заметили появление нового врага.

- Ну, начали! - громко крикнул Потаня.

Гоннар вдавил шпоры в бока своего серого коня. Он находился впереди и скакал сразу за Дюком. Тумаши не брали пока в руки копья (привязанные ремнями к поясу). На скаку они извлекали из колчанов стрелы и быстро накладывали их на свои луки. Дюк поднял и резко опустил руку. Это был сигнал. Зазвенели тетивы и сотни стрел унеслись вперед в плотные ряды врага. Ни одна из них не пропала даром. Послышались крики и проклятья. По рядам кунов прошло смятение. А тумаши уже выхватывали из колчанов новые стрелы. Сотан, который опережал Гоннара на полтора конских корпуса, успел пустить три стрелы, прежде чем враг стал им отвечать. Воранг поспешил прикрыться щитом. И тотчас в него ударились две стрелы. Однако сам он остался невредимым. Слева и справа доносились стоны – знак того, что не всем повезло так, как ему. Одни падали на всем скаку через голову лошадей. Другие опрокидывались назад. Впрочем, погибших оказалось меньше, чем можно было ожидать – всего полтора или два десятка человек. Дождь стрел поредел. Враг был совсем близко. Тумаши быстро убирали в седельные сумки луки, перекидывали в руки копья и сплачивали ряды.

Впереди по-прежнему мчался Дюк. Огромный, крутоплечий, он походил на каменную гору и представлял собой прекрасную цель. Многие куны метили в него, о чем свидетельствовали шесть или семь стрел, торчавших из щита, но ни одна из них не достигла цели. Гоннара поразила происшедшая с Дюком перемена – из медлительного увальня он превратился в грозного, страшного и свирепого воина. Железный шлем, словно казан, закрывал его круглую кудрявую голову. Огромное копье было направленно вперед и представляло собой острие их отряда. За Дюком, справа и слева от него выстраивались другие воины, прикрывшиеся щитами и также выставившие вперед свои копья. Так клином они и врезались в массу врагов. Сплотившись и прикрывшись щитами, те готовились принять удар, но уже заранее знали, что не выдержат его. На их посеревших лицах Гоннар явственно увидел страх. На всем скаку Дюк врубился во вражеский строй. Послышался звон, словно кто-то ударил огромным молотом по наковальне. Страшное копье Дюка пронзило насквозь двух человек. Но удар его огромного, закованного в доспехи тела был еще страшнее. Несколько кунов вылетели из седла. Их маленькие лошадки не удержались на ногах. Словно гвоздь, вгоняемый в доску ударом молотка, Дюк легко прорвал оборону и глубоко въехал в ряды кунов. Отбросив бесполезное теперь копье, он выхватил свою огромную саблю и обрушил ее на головы врагов.

Гоннар, скакавший следом, выбрал своей жертвой невысокого плотного куна в блестящем сферическом шлеме с личиной, выкованной в виде усмехающегося человеческого лица. Копье он нацелил в верхний край щита. Стальное острие, расщепив доску, вонзилось в незащищенное кольчугой горло. Голова куна дернулась, струйка крови брызнула на доспехи. Гоннар рванул копье назад. Мертвый враг вывалился из седла.Какой-то кун ударил сбоку копьем. Юноша успел загородиться щитом. Копье пробило бронзовый лист, но застряло в древесной основе. Гоннар резко отвел в сторону щит, одновременно, как учил его Гомол, наклонив его вперед, и нанес ответный удар, метя в висок. Его копье пробило шлем и сразило врага наповал. Но тут навстречу ему выехал третий кун. Он рубанул сбоку мечом по копью и отсек его наконечник. Гоннар бросил древко и обнажил меч. Следующий выпад он отбил щитом, а потом сам нанес коварный колющий удар (которому его тоже научил Гомол) прямо в лицо нападавшему, целясь в его глаз. Ослепленный враг завопил дурным голосом, Гоннар, с силой размахнувшись, опустил клинок на его плечо. Он почувствовал, как лезвие разрубило плетение кольчуги, кость и глубоко вошло в тело. Кун свалился с лошади.

Гоннар быстро огляделся и с удовольствием отметил, что план Славяты и Потани удался. Если атака тумашей и не застала кунов врасплох, все же она оказалась гораздо стремительнее, чем ожидал Кумбал. Куны едва успели построиться. А нападение Потани и Дюка стало для них полной неожиданностью. Атакованные с двух сторон, куны не смогли сдержать удара. Их строй рассыпался. И теперь вокруг кипела отчаянная рубка. Крики, звон мечей, дикое конское ржание перемешивались с воплями раненых и растоптанных людей, с рыканьем разгоряченных воинов.

Справа от себя, саженях в пяти Гоннар увидел Славяту. Подобно Дюку ярл первым ворвался в строй кунов и теперь, методично, поднимая и опуская свою саблю, прорубался вглубь их рядов. В пылу боя он не заметил, как на помощь рассеянным кунам, принявшим на себя первый удар атакующих, пришел свежий отряд. Их было человек сто, все рослые, на высоких конях, закованные в доспехи. Врагам удалось остановить и оттеснить воинов, следующих за ярлом.Гоннар пришпорил коня и бросился на помощь. И как раз вовремя! Славята схватился сразу с двумя кунскими богатырями. Они обменялись ударами, и один из нападавших рухнул на землю. В руках у другого была тяжелая палица. Сбоку он ударил по сабле Славяты и выбил оружие из его рук, а потом вновь вознес палицу, готовясь опустить ее на голову противника. Щита у ярла не было. Смерть его была неминуема, но в это мгновение подоспел Гоннар. Его меч обрушился на предплечье нападавшего у самого локтевого сгиба. Отсеченная рука вместе с палицей отлетела в сторону. Кун охнул и с размаху ударил его левой рукой в тяжелой боевой перчатке. Гоннар успел загородиться щитом, но все равно толчок оказался такой силы, что он едва не вылетел из седла. Его лошадь присела от неожиданности. Славята выхватил из-за голенища нож, но кун ударом кулака выбил его из рук. В это время Гоннар рассек мечом его бок. Клинок проскользнул под обрубком руки, разрезал кольчугу и погрузился в тело под ребрами. Кун испустил предсмертный стон, склонился набок и рухнул на землю.

- Спасибо, парень, - сказал Славята, - я обязан тебе жизнью.

В это время в битве произошел перелом. Не выдержав стремительного натиска нападавших, степняки разворачивали своих коней и уносились прочь. Тумаши некоторое время преследовали их, посылая вслед меткие стрелы. Все пространство вокруг устлали мертвые тела. Но врагов было много, и опасаясь какого-нибудь коварства, Славята приказал трубить отбой. Вскоре все воины собрались под его знамена.

Победителям достался лагерь с шатром Кумбала и со всей свезенной сюда немалой добычей. Ведь накануне, как это было всем хорошо известно, куны ограбили богатый караван. Было много лошадей и верблюдов, а также пленников, среди которых оказались и захваченные купцы.

Гоннар отправился искать Улеба и вскоре нашел его и Сотана. Вместе с ними был еще и третий – мужчина лет тридцати с некрасивым суровым лицом. Незнакомец не имел усов и бороды. По-видимому, он привык бриться, но последние три дня лишился этой возможности – его щеки, шея и подбородок покрылись густой черной щетиной. Одет он был в короткий кафтан с широкими рукавами, когда-то не лишенный щеголеватости, но теперь грязный и изорванный. По всем этим приметам Гоннар догадался, что перед ним один из купцов, освобожденных из плена. Действительно, мужчина сообщил, что его зовут Олбьером и он происходит из западного народа фрязов. Купец довольно бегло говорил на языке ворангов, но произносил слова с сильным акцентом. Олбьер сообщил, что три дня назад их торговый караван был разгромлен варварами, хотя купеческая компания имела договор с ханом Кульдюреем и заплатила кунам за проезд кругленькую сумму. Олбьер враз лишился всего своего имущества и наверняка лишился бы жизни, если бы ему не удалось заинтересовать Кумбала большим выкупом. Обещанная награда так разожгла жадность Тюпракова сына, что он даже в пылу сражения не забыл о ней. Когда куны обратились в бегство, пленный фряз, привязанный к лошади, должен был следовать за ними. К счастью, его заметили Улеб и Сотан. Они бросились на слуг Кумбала и те, в страхе пришпорив лошадей, ускакали вслед за своим господином.

- Видит бог, - воскликнул Олбьер, что я теперь ваш должник и никогда не забуду услуги, которую вы мне оказали! Хотел бы расплатиться более весомой монетой, но у меня сейчас нет ни гроша.

- Зато у тебя остались твоя жизнь и твоя свобода, - заметил Улеб. – Поверь, это немало.

- Не буду спорить, так оно и есть, - согласился фряз.

Послышался звук трубы – ярл призывал своих воинов к сбору. Через полчаса отряд выступил в обратный путь. Среди тумашей царило веселое оживление. Победа была полной. Добыча тоже оказалась недурной. Ликованию не мешали пятьдесят или шестьдесят коней, на которых поперек седел лежали тела сраженных в бою воинов. Подъезжая к заставе Гоннар увидел большой отряд всадников. Значительную часть его составляли тумаши и вонглары. Особняком держалась сотня княжеских дружинников в темно-синих кафтанах. Это было войско конунга Межамира, не поспевшее к бою.

На лице ярла Гоннар неожиданно уловил смущение.

- Ну вот, - сказал он Дюку, - ты втянул меня в этот бой, а теперь конунг устроит мне разнос за то, что я его не дождался.

- Ничего, - сказал Потаня, - победителей не судят.

Предсказание Славяты оказалось справедливым. Межамир встретил их без всякой радости, с кислым лицом выслушал доклад о полном разгроме Кумбалова войска и коротко приказал всем возвращаться в Тумаш. Воины перемешались. Те, что участвовали в сражении, оживленно рассказывали о смелой атаке, отчаянной рубке и бегстве врагов. Вновь прибывшие с завистью поглядывали на захваченных у кунов лихих коней, могучих верблюдов, на дорогие кафтаны и оружие, а также на штуки товара. Их брала досада, и они, не смущаясь, кляли конунга, которого одного обвиняли в том, что войско из Тумаша не поспело вовремя на поле битвы. Как оказалось, получив донесение с заставы, Межамир немедленно выслал передовой отряд во главе со Славятой. Сам он выступил следом, но вместо того, чтобы идти скорым маршем через степь навстречу врагу, начал вдруг осторожничать, разослал во все стороны сильные дозоры и двигался вперед не иначе, как получив донесение. Одному разъезду послышался в темноте шум и привиделись разведчики кунов. Узнав об этом, Межамир велел остановиться и до утра ждал нападения. Так было потеряно драгоценное время. Кумбал так и не появился, а в результате войско не успело к началу сражения.

Досада Межамира была велика, и он не мог ее долго сдерживать. Услышав, как один из воинов оживленно рассказывает другому о разгроме вражеской конницы, конунг вдруг резко обратился к нему:

- Не понимаю, почему ты считаешь это победой! – воскликнул он и глаза его гневно сверкнули. – Вы только спугнули кунов! Они отъехали от наших пределов и теперь собираются с силами, чтобы вновь напасть. И все это из-за того, что вы не имели терпения дождаться меня!

Утверждение это было весьма спорное. Но спорить с конунгом никто не стал. Веселые голоса на время смолкли, и остаток пути окружение Межамира проделало в молчании.

Глава 19. Праздник Яки-Куло

Но оживление немедленно вернулось, как только войско подошло к Тумашу. Заметив с высокой башни приближающийся отряд, дозорные по целому ряду признаков сделали вывод об одержанной победе. Тревожное возбуждение, царившее в городе со вчерашнего дня, резко усилилось. Никто не спешил радоваться, пока не получены вести о близких. Многие женщины взбежали на стены и оттуда высматривали своих мужей и сыновей. Но вскоре стало очевидно, что неизбежные потери в целом невелики, а добыча весьма внушительная. И тогда уже никто не скрывал своей радости. Вступившие в город воины были встречены ликованием.

Гоннар и Улеб вслед за Межамиром и Славятой отправились в Детинец. Возле ворот Гоннар увидел девушку и еще не различив ее лица ощутил сильное волнение. Предчувствие его не обмануло – он узнал Чернаву. На ней было длинное подпоясанное платье из красного сукна, необычайно шедшее к ее черным волосам и темному загорелому лицу. Волосы девушка стянула повязкой, а в уши вдела длинные серьги, украшенные разноцветным стеклом.

Заметив отца, Чернава бросилась навстречу и порывисто обняла его. Славята, которого несколько раз зацепила кунская сабля, слегка поморщился.

- Что? Что? — отстраняясь, спрашивала она его. – Ранен? Серьезно?

- Пустяки, - ответил ярл. – Голова на плечах, все остальное – поправимо.

Чернава улыбнулась.

— Вот как бы не он, - продолжал Славята, поймав за руку Гоннара, - расплющили бы мне голову как гнилой арбуз. Можно сказать, из-под самой палицы меня вытащил.

- Да благословит тебя премудрая Кошма, добрый молодец! – со счастливой улыбкой отозвалась девушка.

Подойдя к оторопевшему Гоннару, она крепко обняла его и обожгла горячим поцелуем. На один миг почувствовал он ее упругую грудь. Сердце его внезапно замерло, словно провалилось в глубокую яму.

Гоннар смущенно отвернулся и тут встретился со злым взглядом Межамира. Бешенство и ревность пылали в его глазах.

- Твой отец, - бросил конунг на ходу, кривя в усмешке свои тонкие губы, - повел себя как неопытный мальчишка. Бросился в битву без оглядки, не дожидаясь меня, оттого и поставил свою голову под удар. Хотел всю добычу себе взять.

Старый воин нахмурился, но смолчал. А Чернава не смолчала. Окинув конунга насмешливым взглядом, она сказала:

- Кабы ты здесь дольше прожил, то знал бы, что добыча она в руки идет только к смелым и быстрым. А кто долго собирается, да с оглядкой ходит, тот у нас всегда без добычи остается. И то, что есть потерять может!

Они ушли, оставив Межамира в злом раздражении.

Разместив лошадей в конюшне Детинца, Гоннар, Улеб и Сотан спустились в город. На площади, где обычно устраивался рынок, шла бойкая торговля. Воины продавали коней, верблюдов, куски тканей, разномастную посуду – все это были вещи из разграбленного каравана. Их обладатели спешили отделаться от добычи, спуская ее за полцены, поскольку от конунга могло последовать приказание вернуть все награбленное хозяевам (говорили, что купцы уже подали Межамиру соответствующее прошение). В этом случае потерпевший мог забрать себе утерянное при условии, что четыре свидетеля подтвердят его права. Продавали также оружие и доспехи, снятые с убитых кунов. Помимо горожан здесь оказалось несколько купцов из верхних, лесных земель. Обычно они проживали в некотором отдалении от границы, но поспешили явиться в Тумаш, едва разнеслась весть о битве. Улеб сообщил Гоннару, что на рубеже многие таким образом успевали обогатиться – приобретали добычу за бесценок, а потом продавали в Велигарде за хорошие деньги.

Гоннар заметил на улицах города много разряженных девушек и парней. Играла музыка, раздавались озорные песни и смех. Появились музыканты с гуслями, гудками, дудами и бубнами. Их радостно встречали и усиленно поили медовухой.

- Что все это значит? – спросил воранг.

- А ты не знаешь? – с улыбкой отвечал Улеб. – Сегодня праздник Яки-Куло, тумашской богини любви.

- И что?

- А то, что сегодняшней ночью никто в городе не сомкнет глаз. Мужчины, юноши, девушки и даже замужние женщины сойдутся за городом на берегу реки. Музыканты, разумеется, тоже будут там со своими инструментами. Так что песни и танцы не прекратятся до самого утра. Но главное даже не в них, а в играх, которые начинаются ближе к вечеру. В особенности знаменита одна из них. Забыл только, как она называется.

- Кок-бер, - сказал Сотан. – Это слово можно перевести, как «зеленая волчица». Игра появилась не просто так. С ней связана одна легенда.

- Расскажи ее Гоннару, - попросил айст, - ему будет интересно

- Однажды, - начал Сотан, - Яки-Куло приняла облик смертной женщины и явилась в одно тумашское племя, чтобы полюбоваться на состязания джигитов. Юноши, красуясь друг перед другом и перед возлюбленными, стремительно носились по полю на своих конях, и каждый из них демонстрировал чудеса ловкости, смелости и меткости. Однако всех остальных превзошел юный батыр Коблант. Даже сердце богини не устояло перед его красотой и доблестью. Яки-Куло захотела сделать Кобланта своим избранником. Но тут в дело вмешался ревнивый бог огня Охану-Галы. Вечером, когда девушки племени стали подносить своим возлюбленным подарки, он принял облик Кобланта и встал по левую руку от него. Никто, даже родная мать, не смогла бы теперь узнать, кто из них настоящий Коблант, а кто поддельный. Но Яки-Куло это не смутило. Обернувшись зеленой волчицей, она сорвала с головы Охану-Галы шапку и бросилась прочь. Бог огня вскочил на своего резвого скакуна и пустился в погоню. Долго преследовал он богиню, но так и не смог ее поймать. Пришлось Охану-Галы возвращаться несолоно хлебавши. А Яки-Куло ловко сдернула шапку с головы Кобланта и вновь обернулась зеленой волчицей. Теперь преследователем стал Коблант. Вскочил юный батыр на своего резвого скакуна и припустил следом. И как не старалась Яки-Куло, не смогла от него уйти. На полном скаку подхватил ее Коблант и посадил на спину своего скакуна. Так он стал избранником богини любви…

- Не очень бы я доверял женщине в этом споре, - проворчал Улеб. – Когда от нее одной зависит, кого подпустить к себе, а кого оставить без награды, доблесть джигитов не много здесь значит

- В кок-бере, наверно, тоже так бывает, - согласился Сотан. – Но все равно, это очень популярная игра. В праздник Яки-Куло она главное развлечение.

- И чем все заканчивается? – спросил Гоннар.

- Если юноше повезет, - сказал Улеб, - и он догонит беглянку, она становится его подругой.

- Да, это так, - подтвердил Сотан. – Считается, что их соединила сама богиня любви.

- А в празднике участвуют только тумаши?

- Совсем не обязательно, - возразил айст. – Ты тоже можешь, если захочешь. Пойдешь?

- С трудом представляю тумашскую девушку, которая положит на меня свой глаз, - усмехнулся Гоннар. – Впрочем, делать нам все равно нечего. Пойдем, если только Межамир не отправит меня в дозор. Он сегодня так на меня посмотрел, что я всерьез обеспокоился своим будущим.

Но вечер приближался, а никаких приказов от конунга не последовало. Похоже, он вообще забыл о существовании Гоннара. Когда солнце стало клониться к закату, Гоннар, Улеб и Сотан в сопровождении нескольких дружинников отправились за город. Гоннар вел за собой оседланного коня. Его спутники пришли на праздник пешком.

- Ты же знаешь Домну, - сказал Улеб. – Думаю, эта тумашская игра ей придется не по вкусу.

- А ты, Сотан? – спросил воранг.

- У меня нет любимой среди здешних девушек, - ответил тумаш. – А раз так, какой смысл утомлять своего коня?

«Знаем мы, где твоя любовь», - подумал Гоннар. Но вслух ничего говорить не стал.

Они вышли за Южные ворота. Поднимавшийся от брода левый берег Пучая, был здесь почти так же крут, как правый. Вся эта возвышенность, называвшаяся у склавов Красной горкой, заросла вековыми дубами с высокими раскидистыми верхушками. То была древняя священная роща, где испокон веков строжайше запрещались любые порубки. На самой вершине располагалась большая поляна. Со всех сторон вокруг нее шумел лес, отчего возникало ощущение, что они перенеслись с окраины степи далеко на север Склавии.

В тот момент, когда друзья появились на горе, здесь уже ярко пылало несколько больших костров. Рядом с ними сидели и стояли музыканты. Над рекой громко разносилась веселая музыка. Десятки тумашских джигитов в ярких красных рубахах и коротких праздничных чапанах для верховой езды толпились на краю поляны под кронами деревьев. У каждого красовалась на голове высокая меховая шапка. Их оседланные кони были привязанные к толстым стволам дубов.

Девушки собрались на другом конце поляны. Их было человек тридцать или сорок и все они, как можно было заключить по их одежде – коротким халатам, невысоким сапожкам и облегающим шароварам – тоже готовились принять участие в скачках. Гоннар нашел глазами Чернаву, которая стояла с хлыстиком в руках в окружении нескольких девушек-тумашек. На ней было короткое белое платье и синий расшитый серебряными нитями бешмет; на груди – множество разнообразных украшений: разноцветные бусы ярких сочетаний, миниатюрные подвески из серебра, цепи и бубенчики.

Бросая быстрые взгляды на толпу юношей, наездницы о чем-то оживленно переговаривались. То и дело раздавался дружный смех. Но вот послышался стук копыт, и на поляне появился Межамир в сопровождении четырех дружинников. В этот вечер он был одет гораздо проще, чем обычно. На нем была рубаха из льняного полотна с вышивкой на вороте и рукавах, узорчатый пояс с серебряными бляшками и узкие склавские штаны, заправленные в мягкие сапожки с высокими голенищами. Привязав коней, конунг и его люди устроились возле костра. Сидели они молча, иногда только перекидываясь короткими фразами. Межамир то и дело поглядывал на Чернаву, но та не обращала на него внимания.

- Ишь ты, - сказал Улеб, - дочка ярла держится сегодня холодно со своим дружком. Наверно, продолжает на него дуться из-за отца.

- Почему ты решил, что конунг станет ее дружком? – спросил Гоннар.

- Но ведь она пришла на праздник. А раз пришла, значит будет играть. А раз будет играть, значит выберет кого-нибудь. И кого же ей выбирать, как не конунга? Это девушка высокого полета и по мелочам она не разменивается.

Гоннар ничего не ответил.

Глава 20. Русалочий остров

Игра началась вскоре после заката, когда погасла вечерняя заря. Дети, дежурившие у костров, стали кидать в огонь специально приготовленные для этой минуты охапки полевых цветов, а сверху на них клали хворост. Пламя поначалу опало, так что на поляне сделалось темно, а потом вновь взметнулось вверх, поднявшись выше окружающих деревьев.

После того, как поляна осветилась, оказалось, что 10 или 12 девушек вышли вперед и стоят, взявшись за руки. Музыканты стали наигрывать мелодию задорного танца. Девушки, быстро переступая ногами, двинулись навстречу юношам. В это время их подруги затянули тумашскую песню. Гоннар вопросительно взглянул на Сотана.Тот объяснил, что слова их были обращены к богу Охан-Галы. Девушки благодарили его за заботу, но просили не мешаться в их выбор, потому что они сами знают, кому подарить свою дружбу и любовь.

Едва хор смолк, запели те, кто танцевал. В их голосах звучали нежность и призыв. Сотан сказал, что эта песня адресована богине Яки-Куло. Девушки просили ее даровать победу самым прекрасным и доблестным джигитам, потому что на меньшее они ни в коем случае не согласны.

- Что-то вроде клятвы, - с усмешкой вставил Улеб. – Дескать, они не сдадутся без борьбы и не поддадутся преследователям.

- Так оно и будет, - заверил Сотан.

Допев до конца, все захлопали в ладоши, а музыканты принялись бить в бубны. Исполнительницы уже верхом проезжали вдоль рядов юношей. Каждая из них еще загодя наметила своего избранника. Оставалось только сорвать с его головы шапку. Завладев желанной добычей, девушки одна за другой исчезли в темноте.Преследователи старались не упускать их из виду. Однако, прежде чем броситься в погоню, юноша должен был добежать до своего коня, отвязать его и вскочить в седло. На это требовалось время, так что девушки получали некоторое преимущество.

Как только первые участницы игры покинули поляну, в круг вышли новые. И среди них Чернава. Чувства, овладевшие в эту минуту Гоннаром, были такими сложными и противоречивыми, что он сам не мог в них разобраться. С одной стороны, он был здесь человек случайный и посторонний. Казалось бы, какое дело ему до того, кого Чернава выберет себе суженным? Пусть им будет даже Межамир! Но вместе с тем Гоннар понимал, что вопрос этот волнует его гораздо глубже, чем постороннего. Он уже заранее негодовал на любого ее избранника, но особенно неприятно было представлять в этой роли Межамира.

Музыканты стали наигрывать прежний мотив. Девушки (Чернава была посередине) выплыли в танце на середину поляны. Здесь они остановились и, подобно своим предшественницам, обратились с молитвой к богине Яки-Куло. А минуту спустя всадницы уже гарцевали перед юношами на своих горячих скакунах. Чернава двинулась было в сторону Межамира, но, не доехав до него нескольких шагов, неожиданно резко дернула повод и повернула в сторону. Ее серый жеребец с длинной, низко падающей гривой перешел с шага на рысь, а потом набирая и набирая ход, быстро промчался вокруг поляны. Только-только промелькнул в дальнем конце ее синий бешмет, и вот уже вновь послышался стук приближающийся копыт. Чернава во весь опор промчалась вдоль строя джигитов, а когда приблизилась к Гоннару, вдруг быстро привстала в стременах, изогнулась и ловко сорвала шапку с его головы. Миг – и серый жеребец исчез между деревьями.

Происшедшее настолько поразило Гоннара, что он остался стоять на месте, ошарашенно поглядывая по сторонам. Громкий смех девушек вернул ему чувство реальности.

- Что же ты медлишь, избранник? – с усмешкой бросил ему Улеб. – Я бы на твоем месте поторопился. Еще немного, и ты не сможешь догнать свою суженную.

- Она это сделала в шутку, - ответил Гоннар. – Хотела посмеяться над Межамиром!

- Да хоть бы и так, тебе-то что, чудак? Скачи за ней, пока тебя не подняли на смех.

Гоннар внял его совету. Он бросился под сень деревьев, быстро отвязал коня, вскочил в седло и поскакал вслед за Чернавой. После ярко освещенной поляны лес показался юноше темным и мрачным. Но узкая дорожка, или скорее широкая тропинка отчетливо белела впереди. Гоннар знал, что она тянется вдоль всей городской стены – сначала огибает Тумаш с севера, потом выходит чуть пониже брода к реке, а затем возвращается по кромке берега на вершину Красной горки. Он прислушался и уловил отчетливый стук копыт. Чернава опережала его шагов на сто. Гоннар ударил пятками своего коня, перешел на галоп и спустя несколько минут увидел впереди серого жеребца и легкую девичью фигурку, пригнувшуюся к его шее. Скакала она не слишком быстро, явно не так стремительно, как могла. «Неужели поддается?» - подумал Гоннар. Происшедшее по-прежнему не укладывалось у него в голове. Если Чернава хотела только посмеяться над Межамиром, она бы легко могла обскакать вокруг города и вернуться на поляну, оставив своего «суженного» далеко позади. Кем, кем, но искусным джигитом Гоннар точно не был. Хотя сдаваться просто так он тоже не собирался. Раз уж его втянули в эту игру, он будет бороться до конца!

Заметив преследователя, Чернава пришпорила своего коня, и тот, высоко закидывая задние ноги, рванулся вперед. И хотя Гоннар изо всех сил погонял своего, расстояние между ними стало быстро увеличиваться. «Да она просто смеется надо мной! – подумал юноша. – Дразнит и смеется». Некоторое время его конь выдерживал стремительный темп, но потом стал отставать. Серый жеребец легко вырвался вперед и догнать его не было никакой возможности. Сначала исчез из виду он сам, а потом замолк вдали стук его копыт. Гоннар огляделся. Обогнув городские стены, тропинка выводила его к Пучаю. Ослабив повод, он позволил коню перейти на легкую рысь. Ведь гнать изо всех сил теперь уже не имело смысла. Дорога стала подниматься в гору. Оставив в стороне Южные городские ворота, Гоннар въехал в лес. И тут впереди послышалось тихое ржание. Юноша насторожился, стал осматриваться по сторонам и вскоре заметил под кроной большого дуба привязанную лошадь. Подъехав поближе, Гоннар узнал серого жеребца. Поперек седла был небрежно брошен синий бешмет. Гоннар спешился и привязал рядом своего коня. Он терялся в догадках, стараясь понять, чтобы все это могло значить? Вместо того, чтобы ехать на поляну, где ее ожидал нетерпеливый конунг, Чернава спряталась в лесу. Впрочем, если она затаится, разыскать ее здесь будет непросто.

Гоннар пристально вглядывался в темноту. Что-то светлое мелькнуло невдалеке. Белое платье! Не обращая внимания на ветки, которые хлестали его по лицу, Гоннар бросился за ним. Чернава (это, конечно, была она) попыталась укрыться в чаще. Она оказалась необычайно легка на ногу. Но Гоннар знал, что Пучай делает здесь поворот, так что теперь их с трех сторон окружала вода. Если он будет достаточно проворен, девушка не сможет проскользнуть мимо него в город. Сделав несколько тщетных попыток, дочь Славяты выбежала на крутой берег и остановилась у края обрыва.

- Может быть довольно? – переводя дух, спросила она. – Побегали по лесу и хватит?

- Не я начал эту игру, - ответил Гоннар.

- А ты хочешь играть до самого конца?

- Теперь уже поздно отказываться!

- Ну, тогда лови меня! Упустишь – пеняй на себя.

С этими словами она прыгнула с обрыва. Не задумываясь ни на мгновение, Гоннар последовал за ней…

До поверхности реки было не меньше двух саженей. Юноша глубоко ушел под воду, а когда вынырнул, то не смог ничего разглядеть. Между двумя высокими берегами царила тьма. Низко стоящая луна едва серебрила верхушки деревьев. Бледный свет ее не доставал до реки. Течение понесло Гоннара к броду. Он напряг слух и уловил едва различимый плеск. Гибкая и быстрая, словно ласка, Чернава уплывала от него к правому берегу. У себя на родине юный воранг считался хорошим пловцом. Мало кто мог догнать его, плывущего среди волн холодного северного моря. Но Чернава также оказалась искусной пловчихой. Расстояние между ними почти не сокращалось. Так, в полном молчании, напрягая все свои силы, они плыли довольно долго. Впереди показалась темная масса Русалочьего острова с нанесенной перед ним песчаной отмелью. Гоннар почувствовал под ногами твердое дно. Разгребая воду руками, Чернава первая выбралась на ровный песчаный пляж. Мокрое платье плотно облепляло ее тело. Гоннар рванулся и в три прыжка настиг девушку.

- Я догнал тебя! – сказал он, заключая Чернаву в объятия.

- Догнал, но не поймал, - насмешливо произнесла она, пытаясь освободиться. Это ей не удалось.

- Правильно, - сказала Чернава, - держи крепче, а то не удержишь.

- Нет, - сказал он, - теперь я тебя точно не упущу.

- И ты не боишься Межамира? – тем же насмешливым тоном продолжала она, - представляешь, как он сейчас плавится от ярости? Почем знать, может он уже пустил по нашему следу убийц.

- Нет, - повторил Гоннар, - я вообще никого не боюсь и ни о ком не хочу сейчас говорить. Скажи только, почему ты это сделала?

- Что сделала? – спросила она. - Обронила платок, сорвала с тебя шапку или прыгнула в воду?

— Это одно и то же.

- Совсем нет, - не согласилась Чернава, - платок уронила, чтобы досадить Межамиру, в реку прыгнула, потому что не хотела поддаваться, а выбрала тебя во время игры в благодарность за отца.

- В благодарность за отца? – переспросил Гоннар. Он был сбит с толку и немного разочарован.

- Мне кажется, - сказала девушка, - ты плохо соображаешь, раз задаешь такие вопросы.

Гоннар признался себе, что, пожалуй, она не очень далека от истины. У него был небольшой опыт общения с женщинами. «Но это ничего не значит, - сказал он себе, - главное не быть размазней».

- Отпусти меня! – потребовала Чернава, и Гоннар, сам не зная почему, подчинился.

- Ты ведь не убежишь? – спросил он на всякий случай. – Это было бы теперь смешно.

Чернава повернулась и шагнула под деревья. Оказалось, что через остров тянется тропинка.

- Не вижу ничего смешного, - сказала она, не оборачиваясь. – Если хочешь знать, я сама не ведаю, почему тебя выбрала. Скажу больше – еще за минуту до этого я не знала, что выберу тебя. Может быть, нам на самом деле лучше вернуться назад?

Гоннар промолчал. Они пересекли остров и вышли на ту сторону, которая была обращена к городу. Отсюда открывался прекрасный вид на игрища. На берегу по-прежнему ярко пылали костры, и было видно, как пары, взявшись за руки, с разбегу прыгают через них. До острова доносились веселые голоса и переливы разухабистой музыки.

— Вот где веселье, - заметила Чернава, - поплыли назад? Еще не поздно превратить все в шутку.

Он повернул ее к себе, заглянул в глаза и не увидел в них ни напускного веселья, ни лукавства. Только ожидание и спокойная покорность. Гоннар наклонился и коснулся губами ее губ. Она не отстранилась. Их уста слились. Юноша крепко обнял ее, но Чернава, словно ей не хватало этой крепости, сама обхватила его руками и прижалась к нему. И он вдруг сразу, целиком ощутил ее горячее, гибкое тело. Ему даже показалось, что он слышит, как взволнованно бьется ее сердце…

Игрища на Красной горке продолжались. Гоннару подумалось, что людей там еще прибавилось. Очевидно на берегу реки собралась вся местная молодежь – не только тумаши, но и склавы. То и дело раздавались приветственный крики, которыми встречали возвращающиеся пары.

- Пора, - сказала Чернава, поднимаясь с земли. – Поплыли?

Они вошли в воду. Быстрое течение вновь потянуло их к броду. Пришлось сильно загребать влево. Впрочем, оба великолепно умели плавать и потому легко преодолели протоку. Чернава безошибочно провела юношу по узкой просеке среди камышей. В том месте, где надо было подниматься на крутой берег, была привязана веревка.

- Откуда она здесь взялась? – удивился Гоннар.

- Остров имеет важное значение для обороны брода, - сказала девушка. Мой отец заботится о том, чтобы на него можно было незаметно пробираться.

Поднимаясь, они добрались до густых зарослей орешника. Здесь Чернава порывисто обняла Гоннара.

- Ну, вот и все, соколик мой, - прошептала она, - теперь Яки-Куло соединила нас. Не ходи за мной. Побудь здесь.

Гоннар послушно остановился. Подождав минутку, он позвал:

- Эй, ты где?

Чернава не ответила. Тогда он пробрался через кусты, но никого уже не нашел. Чернава исчезла, словно растворилась в воздухе.

Глава 21. Возвращение в Велигард

В город Гоннар и Улеб въезжали уже в темноте, предъявив дежурившим у ворот стражникам ярлову подорожную. За стенами остановились.

- К хакану в терем ехать поздно, - сказал Улеб. – Отправляйся лучше завтра с утра. А после загляни в гридницу. Там и свидимся.

- Хорошо, - согласился Гоннар.

Они пожали друг другу руки и расстались. Гоннар отправился к дому дяди Ивора. Старый дружинник еще не спал. Вытащив из клети все свое снаряжение, он внимательно осматривал амуницию и оружие. На лавках были разложены кольчуги и седельные сумки, к стене прислонены несколько копий и два щита, на стенах висели колчаны со стрелами. Когда Гоннар, оставив коня в конюшне, поднялся к дяде со своей котомкой, оружием и седельной сумкой, в его светелке сделалось совсем тесно.

— Вот уж кого не ждал, так не ждал! – сказал Ивор, обнимая племянника. – Вовремя ты пожаловал. Что ж не предупредил?

- Я сам до позавчерашнего дня не знал. Внезапно все получилось.

- Что так? – удивился Ивор. – Или случилось чего?

- С кунами дело было. Побили их на Лутке. Славята письмо к хакану отписал. Велел мне отвезти.

— Значит, переговоришь с ним и назад на рубеж?

- Нет, - отрицательно покачал головой юноша. – Велел здесь остаться.

- Почему?

- Захотелось ему значит. Он начальник – ему виднее.

Гоннар замолчал, но Ивор не сводил с него внимательных глаз, ожидая разъяснений. Юноша догадался, что недомолвками ограничиться не удастся.

- Чего смотришь, - сердито сказал он, - с конунгом у меня размолвка вышла. Вот ярл меня и отослал. Сказал, что мне лучше здесь служить, а не в Тумаше.

- Понятно, - с неопределенной интонацией произнес Ивор. Он достал из раскрытого сундука конскую уздечку и стал вертеть ее в руках. – Стало быть, этот фингал, что у тебя под глазом, ты не в бою получил?

- Попозже немного.

Они помолчали. Гоннар стал выкладывать вещи из мешка.

- Из-за девчонки, конечно? – спросил Ивор.

Гоннар не ответил.

- Понятно…

- Ничего тебе, дядя, не понятно, - сердито сказал Гоннар. – Если хочешь знать, я и сам еще не разобрал, что это было…

И он коротко, не вдаваясь в детали, рассказал о сражении с кунами, о празднике и скачке.

- Говоришь, могла ускакать, но не ускакала, могла спрятаться, но не спряталась? – с усмешкой переспросил Ивор. - Чего же тебе еще не понятно? По-моему, тут все яснее ясного.

- Я другого не понимаю, - сказал Гоннар. – Если я ей люб, зачем же она с конунгом? Меня вот отослали, а она? Как они теперь с Межамиром объяснятся?

- Эх, парень, - вздохнул старый дружинник. – Я ли тебя не предупреждал в первый день? Я ли тебе не говорил, кто она такая? Можешь не сомневаться – объяснятся и поладят. И еще крепче сойдутся. А ты по глупости между ними встал.

- Ладно, - сказал Гоннар, резко меняя тему, - а у вас тут как?

- Сам видишь, - отвечал Ивор, обводя рукой комнату. – Готовимся!

- Так Велемир все-таки решил выступить против Трума? У нас на границе уже давно перестали в это верить. Говорят, что дальше разговоров дело в этом году не двинется.

- Да не похоже, - возразил Ивор. – Готовимся мы всерьез. Все склавские племена прислали свои полки. Город полон воев. И в Вышгороде их тоже немало. Вся гавань забита кораблями. Припасов, оружия, денег, я слышал, тоже в достатке. Одним словом, мы готовы выступать хоть завтра

- Выходит, дело только за Кульдюреем?

- Сам посуди, как он может оставить свои вежи, раз Тюпрак, не скрываясь, готовится к войне? Да и куны не пойдут с ним. Зачем им трумская добыча, если, возвратившись из похода, они не найдут здесь свои семьи и свои стада?

- Тогда мы должны начать с Тюпрака! – воскликнул Гоннар. – Он собрал все свои силы в кулак и бродит возле наших границ. Мы на рубеже постоянно чувствуем его присутствие. Если хакан уведет войско в Трум, Склавия останется без защиты.

- Да, - кивнул Ивор. – Я думаю, Велемир так и поступит. И Кульдюрей нас поддержит. Иначе зачем он прислал в Велигард своего сына?

Гоннар быстро взглянул на дядю.

- Бахмет здесь?

- Прибыл только вчера.

- В Тумаше ничего об этом посольстве не знают. Или он приплыл на кораблях? Тоже вряд ли! В Велиже об этом точно бы сообщили.

- Поэтому он и явился сюда окружной дорогой, - сказал Ивор. – Переправился с левого берега Славоны. Чем позже Тюпрак узнает о его визите, тем лучше для всех.

— Это хорошо, - решил Гоннар. – Война все-таки начнется. Кто знает? Может, я увижу в этом году стены Трума!

Утром, выждав час после рассвета, юноша оседлал коня и отправился в терем. Въехав во двор, он передал подорожную дежурному гридню и спросил, может ли хакан его принять. Один из младших дружинников отправился с докладом. Вскоре он вернулся и сообщил, что Велемир поговорит с гонцом ближе к вечеру, а пока отослал его к сыну.

- Конунг сейчас на Подоле, - сообщил гридень, - осматривает новые ладьи.

Гоннар отправился к гавани. Одного взгляда с вершины горы было достаточно, чтобы оценить вчерашние слова Ивора. За то время, что он провел на рубеже, тут много чего изменилось. Славона не только вошла в свои берега, но и заметно обмелела. Противоположный берег, чуть видневшийся весной где-то на горизонте, приблизился теперь на три или четыре мили. И все это пространство представляло теперь великолепный луг, на котором пасся княжеский табун. Лошадей было много, однако кораблей в гавани набралось, как показалось Гоннару, ничуть не меньше. Вся прибрежная полоса была заполнена вытащенными на сушу лодиями-однодревками. Их здесь было не меньше тысячи. Какие-то из них уже были оснащены веслами и мачтами, другие ожидали своей очереди. Несмотря на ранний час множество людей теснилось на обоих берегах реки. Со всех сторон доносился стук топоров, визг пил, человеческие голоса. Горели костры, над которыми были подвешены чаны с кипящей смолой.

Гоннар поискал глазами Годамира и вскоре нашел его на одном из причалов, возле которого разгружалось сразу три корабля. Он направился прямо туда. Конунга окружали несколько старших дружинников с берестяными свитками в руках. То и дело к ним подбегали с докладом мастеровые и спутники Годамира делали в своих свитках отметки.

Гоннар подошел к конунгу и отвесил поклон. Тот внимательно посмотрел на его лицо, на мгновение задумался, а потом сказал

- Здравствуй, Гоннар, сын Фруди. Рад тебя видеть. Как дела на границе?

- Два дня назад все как будто шло нормально, - отвечал Гоннар. – Было небольшое дело с Кумбалом, но, слава Геревиту, мы победили. Ярл прислал вам письмо, государь.

- Давай сюда.

Конунг принял грамотку, сломал печать и стал читать про себя. Дружинники и находившиеся неподалеку работники, услышав, что гонец помянул сына Тюпрака, повернулись в их сторону и с любопытством рассматривали Гоннара.

- Хорошие новости, - сказал Годамир, дочитав письмо. – Славята был на высоте. Впрочем, как всегда. Он пишет, что ты отличился в этом сражении.

- На нашей стороне было много достойных воинов.

- Прекрасно. Я рад, Гоннар, что ты не провел эти месяцы в праздности здесь в столице. Служба на границе дает полезный опыт всякому, кто не ленится учиться. Но я рад и тому, что ты вернулся. Сам видишь, отцу скоро потребуются отважные воины. Тебе не удалось с ним переговорить?

- Нет, государь, - сказал Гоннар, - он отложил нашу встречу на вечер.

— Значит, он хотел видеть тебя на пиру. Будь сегодня в тереме за два часа до заката. Я жду тебя и твоего дядю.

Гоннар поклонился и отступил назад, а Годамир вернулся к своим делам.

Сойдя с причала, юноша отвязал от коновязи коня. Особых дел до вечера у него не было, и молодой воранг решил навестить Улеба. Поднимаясь с Подола в Верхний город, Гоннар дивился про себя переменам, которые произошли в Велигарде за время его отсутствия. Столицу Склавии и прежде нельзя было назвать малолюдным городом, но теперь прохожих на улице стало еще больше. Можно подумать, что за три месяца население удвоилось. Хотя любому бросалось в глаза, что многие из тех, кого он встречал по пути, едва ли являлись местными жителями. Слишком праздный был у них вид. Эти люди не были озабочены заработком, а думали скорее о том, как им заполнить свой досуг. Многие из них толпились рядом с корчмами, другие бродили по улицам и откровенно дивились облику большого города, его постройкам и укреплениям. Судя по одежде, все это были склавы из окраинных племен, прибывшие в Велигард, чтобы участвовать в походе. Но вместе с ними на глаза Гоннару попалось несколько кунов. Он решил, что это, скорее всего, люди Бахмета.

Проезжая мимо терема, юный воранг неожиданно столкнулся с еще одной любопытной парой – мужчиной и женщиной. Оба ехали верхом и, судя по их одежде, также принадлежали к кунскому посольству. Мужчине на вид было лет 30. Он был красив и хорош собой. У него была смуглая кожа, и (редкость для кунов!) густая борода. Одет он был в черный бархатный бешмет, а голову украшала маленькая каракулевая шапочка, не скрывавшая его черных курчавых волос. Через плечо у незнакомца был перекинут короткий меч с рукояткой из турьего рога в дорогих серебряных ножнах.

Впрочем, окинув беглым взглядом мужчину, Гоннар почти сразу забыл о нем, так как вниманием завладела его спутница. Это был девушка лет двадцати пяти с длинными белокурыми волосами, которые лишь отчасти скрывал головной платок, завязанный с нарочитой небрежностью. Одета она была в короткое темное платье без всяких украшений и кожаные, облегающие шаровары для верховой езды. Лицо незнакомки с правильными, красивыми чертами показалось Гоннару знакомым. «Но конечно же! – тотчас вспомнил он. – Это та самая девушка, которую мы встретили в ставке Кульдюрея! Именно она вынесла из юрты обломки стрелы, ранившей несчастного Бахмета, и бросила их кунам». Гоннар ни секунды не сомневался, что сделала она это с единственной очевидной целью – вызвать в своих соплеменников ярость и возмущение против прибывшего к ним конунга и его спутников. «Хотя, - тут же поправил себя Гоннар, - судя по ее лицу, едва ли можно считать ее настоящей кункой. Я и тогда об этом подумал».

Незнакомцы уже скрылись за углом, а Гоннар продолжал думать о них. Насколько ему было известно, куны, отправляясь в чужие земли, никогда не брали с собой своих женщин. Но, видимо, эта находилась на особом положении.

Улеб снимал комнату в большом двухэтажном бревенчатом доме неподалеку от Золотых ворот. Здесь Гоннара ждала еще одна неожиданная встреча. Привязывая своего коня, он заметил, как из дверей дома вышел высокий мужчина крепкого сложения, но сутулый и, судя по его неторопливым движениям, флегматичный. Даже не посмотрев в его сторону, он прошагал мимо и вышел на улицу. Лицо его было задумчиво, а глаза опущены.

- Клянусь Геревитом, - сказал себе Гоннар, - сегодня, похоже, день свиданий. Не успел я приехать в город, и вот мне на глаза попадается вторая знакомая физиономия. Ведь это же слуга того дерзкого проповедника, с которым я столкнулся на корабле! Как его, бишь? Хопотопаса! Хотел бы я знать, что он здесь делает?

Гоннар быстро взбежал на второй этаж и толкнул дверь в комнату Улеба. Его друг уже был одет и, как видно, собирался отправиться куда-то с визитом.

- Что-то ты сегодня припозднился, - сказал Гоннар. – В гриднице я тебя не застал. Решил, что еще спишь.

- Я узнал про сегодняшний пир и решил не торопиться, - сказал Улеб. – Ты же знаешь, стоит там только показаться, и тебя загрузят работой до самого вечера. А я хотел еще увидеться с Домной. Когда потом вырвешься на свидание?

- Понимаю, - сказал Гоннар. – Ну что ж, ступай, напомни о себе. А то она, наверно, уже позабыло твое лицо.

Они вместе спустились вниз.

- А этот мужчина, что он у тебя делал? – спросил Гоннар.

- Какой еще мужчина?

- Ну, этот здоровяк, слуга проповедника.

- Не знаю, о ком ты говоришь, - пожал плечами айст.

- Он выходил из вашего дома.

- Ну и что? В этом доме снимают комнаты еще два дружинника и какой-то юнец. Кажется, он служит в лавке у купца. Наверно, этот слуга, о котором ты говоришь, заходил к кому-то из них.

- Возможно, - сказал Гоннар.

Глава 22. Военные сборы

В город Гоннар и Улеб въезжали уже в темноте, предъявив дежурившим у ворот стражникам ярлову подорожную. За стенами остановились.

- К хакану в терем ехать поздно, - сказал Улеб. – Отправляйся лучше завтра с утра. А после загляни в гридницу. Там и свидимся.

- Хорошо, - согласился Гоннар.

Они пожали друг другу руки и расстались. Гоннар отправился к дому дяди Ивора. Старый дружинник еще не спал. Вытащив из клети все свое снаряжение, он внимательно осматривал амуницию и оружие. На лавках были разложены кольчуги и седельные сумки, к стене прислонены несколько копий и два щита, на стенах висели колчаны со стрелами. Когда Гоннар, оставив коня в конюшне, поднялся к дяде со своей котомкой, оружием и седельной сумкой, в его светелке сделалось совсем тесно.

— Вот уж кого не ждал, так не ждал! – сказал Ивор, обнимая племянника. – Вовремя ты пожаловал. Что ж не предупредил?

- Я сам до позавчерашнего дня не знал. Внезапно все получилось.

- Что так? – удивился Ивор. – Или случилось чего?

- С кунами дело было. Побили их на Лутке. Славята письмо к хакану отписал. Велел мне отвезти.

— Значит, переговоришь с ним и назад на рубеж?

- Нет, - отрицательно покачал головой юноша. – Велел здесь остаться.

- Почему?

- Захотелось ему значит. Он начальник – ему виднее.

Гоннар замолчал, но Ивор не сводил с него внимательных глаз, ожидая разъяснений. Юноша понял, что недомолвками ограничиться не удастся.

- Чего смотришь, - сердито сказал он, - с конунгом у меня размолвка вышла. Вот он меня и отослал. Сказал, что мне лучше здесь служить, а не в Тумаше.

- Понятно, - с неопределенной интонацией произнес Ивор. Он достал из раскрытого сундука конскую уздечку и стал вертеть ее в руках. – Стало быть, этот фингал, что у тебя под глазом, ты не в бою получил?

- Попозже немного.

Они помолчали. Гоннар стал выкладывать вещи из мешка.

- Из-за девчонки, конечно? – спросил Ивор.

Гоннар не ответил.

- Понятно…

- Ничего тебе, дядя, не понятно, - сердито сказал Гоннар. – Если хочешь знать, я и сам еще не разобрал, что это было…

И он коротко, не вдаваясь в детали, рассказал о сражении с кунами, о празднике и скачке.

- Говоришь, могла ускакать, но не ускакала, могла спрятаться, но не спряталась? – с усмешкой переспросил Ивор. - Чего же тебе еще не понятно? По-моему, тут все яснее ясного.

- Я другого не понимаю, - сказал Гоннар. – Если я ей люб, зачем же она с конунгом? Меня вот отослали, а она? Как они теперь с Межамиром объяснятся?

- Эх, парень, - вздохнул старый дружинник. – Я ли тебя не предупреждал в первый день? Я ли тебе не говорил, кто она такая? Можешь не сомневаться – объяснятся и поладят. И еще крепче сойдутся. А ты по глупости между ними встал.

- Ладно, - сказал Гоннар, резко меняя тему, - а у вас тут как?

- Сам видишь, - отвечал Ивор, обводя рукой комнату и указывая на разложенное повсюду оружие. – Готовимся!

- Так Велемир все-таки решил выступить против Трума? У нас на границе уже давно перестали в это верить. Говорят, что дальше разговоров дело в этом году не двинется.

- Да не похоже, - возразил Ивор. – Готовимся мы всерьез. Все склавские племена прислали свои полки. Город полон воев. И в Вышгороде их тоже немало. Вся гавань забита кораблями. Припасов, оружия, денег, я слышал, тоже в достатке. Одним словом, мы готовы выступать хоть завтра

- Выходит, дело только за Кульдюреем?

- Сам посуди, как он может оставить свои вежи, раз Тюпрак, не скрываясь, готовится к войне? Да и куны не пойдут с ним. Зачем им трумская добыча, если, возвратившись из похода, они не найдут здесь свои семьи и свои стада?

- Тогда мы должны начать с Тюпрака! – воскликнул Гоннар. – Он собрал все свои силы в кулак и бродит возле наших границ. Мы на рубеже постоянно чувствуем его присутствие. Если хакан уведет войско в Трум, Склавия останется без защиты.

- Да, - кивнул Ивор. – Я думаю, Велемир так и поступит. И Кульдюрей нас поддержит. Иначе зачем он прислал в Велигард своего сына?

Гоннар быстро взглянул на дядю.

- Бахмет здесь?

- Прибыл только вчера.

- В Тумаше ничего об этом посольстве не знают. Или он приплыл на кораблях? Тоже вряд ли! В Велиже об этом точно бы сообщили.

- Поэтому он и явился сюда окружной дорогой, - сказал Ивор. – Переправился с левого берега Славоны. Чем позже Тюпрак узнает о его визите, тем лучше для всех.

— Это хорошо, - решил Гоннар. – Война все-таки начнется. Кто знает? Может, я увижу в этом году стены Трума!

Утром, выждав час после рассвета, юноша оседлал коня и отправился в терем. Въехав во двор, он передал подорожную дежурному гридню и спросил, может ли хакан его принять. Один из младших дружинников отправился с докладом. Вскоре он вернулся и сообщил, что Велемир поговорит с гонцом ближе к вечеру, а пока отослал его к сыну.

- Конунг сейчас на Подоле, - сообщил гридень, - осматривает новые ладьи.

Гоннар отправился к гавани. Одного взгляда с вершины горы было достаточно, чтобы оценить вчерашние слова Ивора. За то время, пока он отсутствовал в Велигарде, тут много чего изменилось. Славона не только вошла в свои берега, но и заметно обмелела. Противоположный берег, чуть видневшийся весной где-то на горизонте, приблизился теперь на три или четыре мили. И все это пространство представляло теперь великолепный луг, на котором пасся княжеский табун. Лошадей было много, однако кораблей в гавани набралось, как показалось Гоннару, ничуть не меньше. Вся прибрежная полоса была заполнена вытащенными на сушу лодиями-однодревками. Их здесь было не меньше тысячи. Какие-то из них уже были оснащены веслами и мачтами, другие ожидали своей очереди. Несмотря на ранний час множество людей теснилось на обоих берегах реки. Со всех сторон доносился стук топоров, визг пил, человеческие голоса. Горели костры, над которыми были подвешены чаны с кипящей смолой.

Гоннар поискал глазами Годамира и вскоре нашел его на одном из причалов, возле которого разгружалось сразу три корабля. Он направился прямо туда. Конунга окружали несколько старших дружинников с берестяными свитками в руках. То и дело к ним подбегали с докладом мастеровые и спутники Годамира делали в своих свитках отметки.

Гоннар приблизился к конунгу и отвесил поклон. Тот внимательно посмотрел на его лицо, на мгновение задумался, а потом сказал

- Здравствуй, Гоннар, сын Фруди. Рад тебя видеть. Как дела на границе?

- Два дня назад все как будто шло нормально, - отвечал Гоннар. – Было небольшое дело с Кумбалом, но, слава Геревиту, мы победили. Ярл прислал вам письмо, государь.

- Давай сюда.

Конунг принял грамотку, сломал печать и стал читать про себя. Дружинники и находившиеся неподалеку работники, услышав, что гонец помянул сына Тюпрака, повернулись в их сторону и с любопытством рассматривали Гоннара.

- Хорошие новости, - сказал Годамир, дочитав письмо. – Славята был на высоте. Впрочем, как всегда. Он пишет, что ты отличился в этом сражении.

- На нашей стороне было много достойных воинов.

- Прекрасно. Я рад, Гоннар, что ты не провел эти месяцы в праздности здесь в столице. Служба на границе дает полезный опыт всякому, кто не ленится учиться. Но я рад и тому, что ты вернулся. Сам видишь, отцу скоро потребуются отважные воины. Тебе не удалось с ним переговорить?

- Нет, государь, - сказал Гоннар, - он отложил нашу встречу на вечер.

— Значит, он хотел видеть тебя на пиру. Будь сегодня в тереме за два часа до заката. Я жду тебя и твоего дядю.

Гоннар поклонился и отступил назад, а Годамир вернулся к своим делам.

Сойдя с причала, юноша отвязал от коновязи коня. Особых дел до вечера у него не было, и молодой воранг решил навестить Улеба. Поднимаясь с Подола в Верхний город, Гоннар дивился про себя переменам, которые произошли в Велигарде за время его отсутствия. Столицу Склавии и прежде нельзя было назвать малолюдным городом, но теперь прохожих на улице стало еще больше. Можно подумать, что за три месяца население удвоилось. Хотя любому бросалось в глаза, что многие из тех, кого он встречал на улицах, едва ли являлись местными жителями. Слишком праздный был у них вид. Эти люди не были озабочены заработком, а думали скорее о том, как им заполнить свой досуг. Многие из них толпились рядом с корчмами, другие бродили по улицам и откровенно дивились облику большого города, его постройкам и укреплениям. Судя по одежде, все это были склавы из окраинных племен, прибывшие в Велигард, чтобы участвовать в походе. Но вместе с ними на глаза Гоннару попалось несколько кунов. Он решил, что это, скорее всего, люди Бахмета.

Проезжая мимо терема, юный воранг неожиданно столкнулся с еще одной любопытной парой – мужчиной и женщиной. Оба ехали верхом и, судя по их одежде, также принадлежали к кунскому посольству. Мужчине на вид было лет 30. Он был красив и хорош собой. У него была смуглая кожа, и (редкость для кунов!) густая борода. Одет он был в черный бархатный бешмет, а голову украшала маленькая каракулевая шапочка, не скрывавшая его черных курчавых волос. Через плечо у незнакомца был перекинут короткий меч с рукояткой из турьего рога в дорогих серебряных ножнах.

Впрочем, окинув беглым взглядом мужчину, Гоннар почти сразу забыл о нем, так как вниманием завладела его спутница. Это был девушка лет двадцати пяти с длинными белокурыми волосами, которые лишь отчасти скрывал головной платок, завязанный с нарочитой небрежностью. Одета она была в короткое темное платье без всяких украшений и кожаные, облегающие шаровары для верховой езды. Лицо незнакомки с правильными, красивыми чертами показалось Гоннару знакомым. «Но конечно же! – тотчас вспомнил он. – Это та самая девушка, которую мы встретили в ставке Кульдюрея! Именно она вынесла из юрты обломки стрелы, ранившей несчастного Бахмета, и бросила их кунам». Гоннар ни секунды не сомневался, что сделала она это с единственной очевидной целью – вызвать в своих соплеменников ярость и возмущение против прибывшего к ним конунга и его спутников. «Хотя, - тут же поправил себя Гоннар, - судя по ее лицу, едва ли можно считать ее настоящей кункой. Я и тогда об этом подумал».

Незнакомцы уже скрылись за углом, а Гоннар продолжал думать о них. Насколько ему было известно, куны, отправляясь в чужие земли, никогда не брали с собой своих женщин. Но, видимо, эта находилась на особом положении.

Улеб снимал комнату в большом двухэтажном бревенчатом доме неподалеку от Золотых ворот. Здесь Гоннара ждала еще одна неожиданная встреча. Привязывая своего коня, он заметил, как из дверей дома вышел высокий мужчина крепкого сложения, но сутулый и, судя по его неторопливым движениям, флегматичный. Даже не посмотрев в его сторону, он прошел мимо и вышел на улицу. Лицо его было задумчиво, а глаза опущены.

- Клянусь Геревитом, - сказал себе Гоннар, - сегодня, похоже, день свиданий. Не успел я приехать в город, и вот мне на глаза попадается вторая знакомая физиономия. Ведь это же слуга того дерзкого проповедника, с которым я столкнулся на корабле! Как его, бишь? Хопотопаса! Хотел бы я знать, что он здесь делает?

Гоннар быстро взбежал на второй этаж и толкнул дверь в комнату Улеба. Его друг уже был одет и, как видно, собирался отправиться куда-то с визитом.

- Что-то ты сегодня припозднился, - сказал Гоннар. – В гриднице я тебя не застал. Решил, что ты еще спишь.

- Я узнал про сегодняшний пир и решил не торопиться в гридницу, - сказал Улеб. – Ты же знаешь, стоит там только показаться, и тебя загрузят работой до самого вечера. А я хотел еще увидеться с Домной. Когда потом вырвешься на свидание?

- Понимаю, - сказал Гоннар. – Ну что ж, ступай, напомни о себе. А то она, наверно, уже позабыло твое лицо.

Они вместе спустились вниз.

- А этот мужчина, что он у тебя делал? – спросил Гоннар.

- Какой еще мужчина?

- Ну, этот здоровяк, слуга проповедника.

- Не знаю, о ком ты говоришь, - пожал плечами айст.

- Он выходил из вашего дома.

- Ну и что? В этом доме снимают комнаты еще два дружинника и какой-то юнец. Кажется, он служит в лавке у купца. Наверно, этот слуга, о котором ты говоришь, заходил к кому-то из них.

- Возможно, - сказал Гоннар.

Глава 23. Брат и сестра

После встречи с товарищем Гоннар отправился на торговую площадь. Он предполагал посетить лавки фрязских купцов и подобрать себе приличную обнову, чтобы на вечернем пире Велемира выглядеть не хуже других дружинников. Но если бы вместо этого он отправился следом за слугой Хопотопаса, то мог бы узнать кое-что новое об обстоятельствах, касавшихся в том числе и его самого.

Отойдя от дома Улеба, Григор (это действительно был он) прошел через открытые Золотые ворота и оказался в прилегавшем к стенам посаде. Дома здесь были не такие высокие, как в городе. И многие из них окружали сады. Углубившись в паутину узких кривых улочек, трумлянин вскоре остановился возле небольшого домика и постучал в дверь. В окошке качнулась занавеска. Как видно, обитатели этого неприметного жилища хотели убедиться, что пожаловал именно тот, кого здесь ждали. Потом дверца тихо отворилась, и Григор вошел внутрь. Через темные сени гостя провели в светелку. Теперь можно было разглядеть, что встречает его невысокая белокурая девушка, одетая в темное платье. И хотя она, по-видимому, была именно тем человеком, которого Григор надеялся увидеть, эта встреча сильно поразила его.

- Кагамата! – произнес он тихо, и глаза его наполнились слезами.

Трумлянин протянул руки, словно хотел заключить ее в объятия, однако девушка, отступила на два шага и, замерев у стены, молча рассматривала гостя. Взгляд у нее был спокойный и твердый.

Не дождавшись ответа, Григор вздохнул и опустил руки.

- Я до конца не мог поверить, - сказал он. – Когда мой господин сообщил, что ты находишься здесь, в Велигарде, что все у тебя… благополучно. Я усомнился, хотя это и грешно. Каждый, кто разделяет святую веру в Дийосмена, не должен сомневаться в его благости. Его чудеса…

Девушка поморщилась.

- Столько лет прошло, а ничего не изменилось, братец, - произнесла она по-трумски, - мы словно с тобой не расставались даже на день. Опять Дийосмен с его бесконечной добротой. Если я за что и благодарна кунам, так за то, что они избавили мои уши от этой бесконечной болтовни.

Лицо Григора потемнело. Видно было, что слова Кагаматы задели его за живое.

- Мне тяжело слышать твои слова, сестра, - сказал он. – Даже принимая во внимание твое несчастное положение, плен и… Все равно, наша святая вера – самое дорогое, что у нас есть. Наши родители…

- О них я хочу слышать еще меньше, чем о Дийосмене, - опять перебила Кагамата. – Обстоятельства сложились так, что я порвала с прошлым. И пусть это случилось против моей воли, я не хочу, чтобы оно возвращалось.

- Я вижу, что ты очень переменилась, сестра, - с болью в голосе произнес Григор.

— Это правда, - холодно согласилась Кагамата. – Да, той девочки, которая восемь лет назад валялась в ногах у отца и со слезами умоляла не выдавать ее замуж за старика, той девочки больше нет. Я многому с тех пор научилась.

- Отец хотел тебе добра!

- Он думал лишь о том, как округлить свои капиталы. Старик, фрязский купец, должен был помочь своим влиянием его торговым операциям. Я была всего лишь частью большой сделки. И в самом деле, за семнадцать лет, пока я жила на свете, отец вложил в меня кое-какие деньги. Их надо было отбить с хорошим барышом!

- О святой Дийосмен, ты сама не понимаешь, какую чепуху несешь, - пробормотал Григор.

- Ладно, - нетерпеливо оборвала Кагамата, - пусть каждый останется при своем убеждении. Все равно все вышло не так, как он хотел. – В дело вмешались куны, отец нашел свою смерть на дне реки, а я… Скажи мне лучше, - вдруг спросила она, - отчего ты впал в такое убожество – служишь как раб какому-то подозрительному проповеднику. Неужели после отца не осталось денег?

- Почему ты так решила?

- Ну хотя бы потому, что ты даже не попытался разыскать меня и выкупить. Признаться, по наивности, я ждала этого пару лет. Только потом до меня дошло, что в цене у вас одни лишь девственницы. А от остальных, какой прок?

-Все обстояло совсем не так, как ты думаешь, - возразил Григор. – Когда распространилась весть о гибели отца, нам со всех сторон понесли долговые расписки. Оказалось, что отец вложил в последний караван все, что у него было. Пришлось продать дом, земли. Я с трудом свел концы с концами. То немногое, что удалось сохранить, отдал матушке. Пришлось искать себе заработок. И тогда, слава Дийосмену, я и встретил светлого мужа, своего нынешнего господина Хопотопаса. Он принял меня под свое покровительство и с тех пор я всеми силами помогаю ему распространять святое учение.

Наклонив голову, Кагамата с минуту в упор рассматривала брата, словно стараясь отыскать в нем какие-то прежние черты.

- Ты так изменился, - сказала она. – Но только внешне. А в душе остался таким же дурачком.

- А ты выглядишь как прежде, но зато твоя душа…

- Наверно, время текло для нас по-разному. – Зачем твой господин разыскивал меня? Хочет использовать в своих интересах?

- Опять! Как ты все умеешь извратить. Он хотел помочь из сострадания.

- Даже не хочу объяснять тебе, что это такое, когда женщине помогают из сострадания. Особенно, когда это делают бессеребренники, вроде твоего хозяина. Но как женщина я вряд ли его интересую. Значит все дело в политике? Против кого он плетет интригу – против Бахмета? Или против самого Кульдюрея?

- Трудно с тобой разговор вести, - пробормотал смущенно Григор. – Хотя, известное дело, господин как-то высказал надежду, что ты не оставила прежнюю веру и помнишь, что родилась в Труме.

- Мне жаль разочаровывать тебя и твоего господина, - усмехнулась Кагамата, - но только это было первое, что я постаралась забыть. – Женщина в гареме думает только о том, что ее непосредственно касается. Прежде всего, как ублажить господина, и как не доставить торжества своим соперницам. Мне пришлось много испытать и многое вынести, но в кунской юрте я была счастливее, чем в отцовском доме. Хоть вы и считаете кунов за последних варваров…

Слова сестры еще сильнее смутили Григора. По-видимому, он никак не ожидал услышать от нее такого признания. Однако оборвать разговор на этом месте и вернуться к Хопотопасу с отрицательным ответом он тоже не мог.

- Мне кажется, ты говоришь так со зла, - неуверенно произнес он. – Да, мой господин имел на тебя определенные планы. Речь, собственно, идет о пустяке… Да, для тебя это и в самом деле будет сущий пустяк… Но для императора, для всех нас это очень важно. Ты ведь знаешь, здешний хакан вместе с Кульдюреем задумывает войну против нашего отечества, против наших святынь.

- Мне-то что за дело? – равнодушно произнесла девушка. – Это больше не мое отечество, и не мои святыни. Если у тебя есть доводы получше, самое время их привести. А то мне пора уходить.

- Погоди! – торопливо остановил ее Григор. – Хакан с ханом дружит, но, если дело повести с умом, можно их поссорить. Сын ханский как раз здесь… И его сестра… это очень кстати.

При этих словах равнодушное выражение исчезло с лица Кагаматы. Ее темные глаза сверкнули недобрым огнем.

- Камоса! – воскликнула она. – Твой господин хочет очернить Камосу?

- Скорее бросить тень, возбудить подозрение…

- Подставить ее, погубить?

- Доставить неприятности, - поправил Григор, - или поставить в двусмысленное положение.

Кагамата надолго задумалась.

— Это все меняет, - сказала она наконец. – Передай своему «светлому мужу» (эти слова девушка произнесла с иронией), что я, пожалуй, смогу помочь ему в его затее. Но пусть на многое не рассчитывает. Дело это опасное, и я пока дорожу своей головой.

Получив согласие, Григор поспешил откланяться. Вечерний пир приближался, и за оставшееся время еще многое предстояло сделать. Когда он ушел, шевельнулась занавеска, и из-за нее появился смуглолицый мужчина с густой черной бородкой.

- Итак, ты согласилась! – воскликнул он. – Твой брат взывал к твоим богам, напоминал тебе о твоей родине и родителях. А всего-то надо было произнести имя Камосы. Следует запомнить на будущее.

Говорил он как будто шутливо, но в глазах пряталась злая усмешка.

- Будущего не будет, - ответила Кагамата. – Если я хоть что-то понимаю в людях, «светлый муж» взялся за нее всерьез. Сегодня вечером с Камосой покончат навсегда.

- За что ты так ее ненавидишь?

- Скажи мне лучше, кого бы я могла искренне полюбить?

- Но меня-то ты любишь?

Подойдя сзади, он крепко обхватил девушку руками и прижал к своей груди. Кагамата не отстранилось, по ее губам пробежала улыбка, выражение лица смягчилось.

- Ах, Арапша, - произнесла она тихо. – Ты единственный, кто меня еще радует. Но я встречала в жизни столько подлецов, что теперь уже не знаю, кому можно верить.

- Ты говоришь сейчас о моем молочном брате?

- Бахмет любил меня. Любил искренне. После того, что я пережила в день гибели нашего каравана, его забота спасла меня из пучины отчаяния. И я тоже любила его. Пусть он не всегда был мне верен, каждый раз, когда он приходил в мою юрту, он находил нежность и заботу.

- Лучше не рассказывай мне все это, - сказал Арапша, натянуто улыбаясь, - а то я не смогу скрыть при встрече своей ненависти.

- Ненависть – это хорошо, - задумчиво произнесла Кагамата. – Именно ненависть свела меня с тобой. Также, как любовь Камосы развела меня с Бахметом.

- Поэтому ты согласилась помогать мне во время сватовства? Жаль тогда все сорвалось из-за мальчишки-воранга.

- Да, жаль, - согласилась Кагамата.

Лицо ее посуровело, лоб пересекла глубокая морщина.

- Зато теперь должно получиться, - сказала она.

Глава 24. Размолвка

Гоннар не бывал на пиру у хакана с того памятного вечера, когда он присутствовал на проповеди трумлянина Хопотопаса. Но тогда это было обычное рядовое событие дворцовой жизни. Теперь же он попал на настоящий праздник. Юный воранг почувствовал это, когда в сопровождении дяди Ивора прошел на теремной двор. Здесь и прежде бывало людно, однако сейчас народ заполнял буквально все пространство внутри стен. Помимо старших дружинников хакана и конунгов здесь собрались подвластные Велемиру ярлы со своими дружинниками, а также возглавлявшие воев тысяцкие со своими сотниками. Понятно, что были приглашены и все склавские хересиры. Гости блистали яркими нарядами и золотыми украшениями. Сразу можно было понять, что здесь присутствуют первые люди Склавии. Ивор и Гоннар также постарались не ударить в грязь лицом. Ивор был в дорогом голубом кафтане и с золотой гривной на шее. Гоннар надел новый только сегодня купленный темно-зеленый кафтан с серебряными пуговицами.

Зал гридницы поражал своим великолепием. Полы застелили коврами, столы покрыли белоснежными льняными скатертями. Сверкали начищенные до блеска дорогие серебряные приборы. В люстрах и канделябрах на колонах горели сотни восковых свечей, заливавших все помещение ярким светом. Дежурные дружинники провожали гостей к назначенным для них местам. Стол старшей дружины стоял слева от главного стола, за которым должен был восседать сам хакан, его сын и ближайшие ярлы. Рядом с этим главным столом был приготовлен стол для жрецов, а за ним, возле стены, - располагались пустые столы для женщин. Ведь кроме жен хакана, за ними должны были сидеть жены ярлов. Жены хересиров из числа склавов и айстов размещались отдельно. Таже отдельный стол предназначался для свиты хаканова шурина Бахмета. Обо всем этом Гоннару рассказал Ивор, побывавший за время своей службы на многих пирах и хорошо изучивший принятые на них порядки. Сам Гоннар, оглядываясь по сторонам, мог убедиться, что помимо него на пир попали лишь очень немногие младшие дружинники. Не было здесь ни Улеба, ни Емила, ни Рулафа, ни других его знакомых. Но, оглянувшись на один из дальних столов, за которым заняли места знатные тумаши, вонглары и терентеи, Гоннар увидел среди них Сотана. Молодой джигит тоже его заметил и поприветствовал легким поклоном.

- Надо же, - сказал Гоннар дяде, - еще третьего дня, покидая границу, я оставил там Сотана. А сегодня он уже здесь, среди пирующих. Как такое могло случиться? У него, что, отрасли крылья?

- Он прибыл сегодня днем, - ответил Ивор. – У Сотана какое-то дело в Велигарде. Вот Славята его и отпустил.

«Известно, какое у него дело, - подумал Гоннар. – Сегодня на пиру будет Камоса. Не иначе, Сотан рассчитывает с ней увидеться, а может быть, даже переговорить».

Занятый мыслями о Сотане, Гоннар не заметил, как в зале появились жрецы. Хопотопас был среди них, и на этот раз с большим основанием, чем в предыдущий. До границы доходили известия, что проповедь трумлянина в столице склавов шла в общем успешно. В Дийосмена уверовало уже больше сотни жителей Велигарда, причем в их числе оказалось несколько богатых купцов.Поговаривали даже, что Хопотопас купил на пожертвованные деньги земельный участок за городом, неподалеку от Северных ворот, на котором собирался построить храм во имя своего бога.

Гридница постепенно заполнялась народом. В зале собралось никак не меньше четырех сотен человек. Со всех сторон доносились громкие голоса, смех и шутки. Гул стоял такой, что, сидя рядом с дядей, Гоннар должен был напрягать слух, чтобы разобрать его слова. Но вот раскрылись двери в торце зала, и в гридницу одна за другой вошли все жены хакана. Как и прочие гости, они были одеты в дорогие праздничные платья. Головы их покрывали белые шелковые платки и украшали золотые диадемы. У старшей Ильмеры это была настоящая корона с целой россыпью разноцветных драгоценных камней. А у самой младшей – Камосы диадема представляла собой тонкий золотой ободок, к которому у висков на цепочках крепились изящные подвески.

Гоннар, который не видел Камосу три месяца, с тех пор как расстался с ней в Тумаше, отметил про себя, что юная хаканеса держится достаточно уверенно, ступает величаво, с сознанием собственного достоинства. Ильмера заняла место во главе женского стола. Как только она опустилась в резное позолоченное кресло (почти такое же роскошное, как у Велемира), остальные семь женщин заняли место на лавках по правую и по левую сторону от нее.

Хаканес сопровождала Офимия, жена Осломысла. На голове у нее не было никакой диадемы, однако богатством своего платья она нисколько не уступала остальным. Держалась конунгеса замкнуто и обособленно. В то время как остальные жены обменивались между собой тихими замечаниями и бросали иногда взгляды на соседние столы, Офимия сидела с хмурым, неулыбчивым лицом, ни к кому не обращаясь и ни на кого не обращая внимания.

Стражники ударили в щиты, возвещая о прибытии хакана и его спутников. Послышался шум отодвигаемых скамей и кресел. Все гости встали, разговоры и смех стихли. Впереди шествовал Велемир, в темно-бордовом бархатном кафтане и в коротком плаще, переброшенном через правое плечо. За ним, отставая на шаг, шли Бахмет и Годамир в сопровождении самых важных ярлов, хересиров и кунских бийев. Гоннар отметил среди них Ингельда и Сарычана. Бахмет, одетый в ярко-желтый, расшитый золотыми нитками халат, привлекал к себе все взоры. В сравнении с окружавшими его высокими ворангами он казался низкорослым и несколько полноватым (круглый живот явно обозначался под дорогой тканью).

Велемир занял место во главе главного стола. Бахмет сел справа от него, а Годамир – слева. За ними согласуясь со знатностью и возрастом, заняли места остальные. Это послужило сигналом к началу пира. Гости усаживались на свои скамьи, обменивались тихими замечаниями. Старший гридень Стир, исполнявший обязанности распорядителя, подал знак, и из сервировочной появились двое отроков с тяжелым бронзовым блюдом, на котором красовалась, туша запеченного целиком кабана. За ними шли знатные женщины, разносившие жареных поросят, гусей, лебедей, уток. Другие несли чугунки с вареным булгуром, гречкой и рисом, соусники с приправами и маленькие кадки с различными солениями и маринадами. Ни один слуга не приблизился в этот вечер к столам пирующих, ибо по древнему обычаю ворангов, снедь и напитки воинам могли подавать только их жены, сестры и дочери.

Дождавшись, пока иссяк поток знатных ворангок и склавок, встала со своего места хаканеса Ильмера. За ней поднялись младшие жены. Все они отправились к большому раздаточному столу за дверями пиршественной залы, вокруг которого суетились поварята, раскладывая по изящным серебряным блюдам запеченные тушки дичи, разливая по жбанчикам холодный квас и разрезая на ломти большие ароматные караваи.

- Берите по одному и подавайте, - распорядилась Ильмера, - сначала хлеб, потом мясо, а дальше остальное.

Женщины стали разбирать подносы.

- Не суетись, - остановила Ильмера Камосу, которая ухватилась за блюдо с запеченным кабанчиком. – Возьми квасу, разлей по кубкам. Господина одели первым, а потом обходи всех по очереди вокруг стола.

- Все поняла госпожа, - отвечала ей Камоса. В голосе ее слышна была непритворная почтительность.

Забрав, кто блюда, кто соусники, хаканесы направились в зал.

- А Офимия где? – спросила Ильмера.

- Она с нами не пошла. Так и сидит за столом на своем месте, - доложила красивая и бойкая склавка, одна из младших жен Велемира.

Ильмера молча подхватила кабанчика и, величаво ступая, первая вышла в зал. Не повернув головы, она прошла мимо сидевшей в одиночестве Офимии и мягко опустила блюдо на стол прямо перед мужем. За ней следом чинно шли другие жены. Со всех концов гридницы на них были устремлены сотни глаз. Все ждали традиционной фразы, положенной старинным обычаем.

- Протяните руки, друзья, - громко произнес Велемир, - пусть каждый получит толику яств, посланных нам богами и приготовленных руками моих любимых жен. Да не будет сегодня недовольных за этим столом, и пусть никто не уйдет из моего дома голодным. Слава богам!

- Слава богам! – гулом донеслось со всех концов огромной залы. Зазвенели ножи, послышался плеск разливаемого по кубкам кваса, вновь закрутились веселые застольные беседы.

Камоса налила полный кубок Велемиру и перешла от него к Бахмету. Брат посмотрел ей в глаза и улыбнулся. Она тоже попыталась улыбнуться ему в ответ, но улыбка вышла невеселая, уголки губ у нее дрожали, в глазах блеснули слезы. Чтобы не смущать сестру хан отвел взгляд.

- Одели нас, шурин, - сказал Велемир, протягивая нож.

Бахмет поднялся и принялся резать кабанью тушку…

За каждым столом шел общий разговор. Говорили о предстоящей войне, разбирали достоинства и недостатки поданных блюд; те, кто оказались в новой компании, знакомились со своими соседями. Никаких тостов и заздравных речей пока не произносили, потому что вино и хмельные напитки у ворангов принято было разносить ближе к концу пира…

От горячего дыхания сотен людей и от жара горящих свечей, в гриднице сделалось душно. Через час, утолив голод, засидевшиеся гости стали подниматься и выходить из-за столов во двор, чтобы подышать вечерним воздухом. Хакан, а вслед за ним и другие важные гости удалились на верхнюю галерею.

- Пора очистить стол, - сказала Ильмера и пристально посмотрела на Офимию.

Младшие жены послушно пошли собирать посуду с опустевшего стола хакана. Офимия к ним не присоединилась. Она прошла в фасовочную и села на лавку в дальнем углу. Здесь ее дожидалась Домна с корзинкой, в которой сидела любимица конунгесы – белая пушистая кошечка с голубыми глазами. Откинувшись назад Офимия принялась рассеянно гладить ее, чесать шейку и ушки, которые зверек подставлял ей с громким мурчанием.

Вскоре появились жены хакана с грязными тарелками и блюдами. Никто не проронил ни слова, пока не сделал всю работу.

- Ты не помогала нам, - строго сказала Ильмера. – Ты осталась сидеть и нарушила наш древний обычай.

- Я не принадлежу к роду ворангов, - холодно произнесла Офимия, глядя на стену за спиной хаканесы, - я трумлянка, дочь двоюродного брата императора. И не моя забота убирать тарелки и объедки после варвара-куна. Этим у нас занимаются рабыни.

Послышался ропот. Жены были возмущены ее высокомерием.

Ильмера строго взглянула на них, и они замолчали.

- Бахмет наш гость, - сказала она, - обычай велит нам ухаживать за гостями так же, как за своими мужьями и братьями.

- Он не мой гость, - возразила Офимия. – Этот варвар собирается грабить мою родину и убивать моих соплеменников. У меня нет желания гнуть перед ним спину.

- Заключив брак с племянником хакана, ты вошла в нашу семью и перестала быть трумлянкой, - спокойным голосом произнесла Ильмера. – И теперь наши обычаи – твои обычаи. И если хакан считает кунов своими гостями, значит они гости и для тебя тоже.

- Я их не приглашала.

– Тогда тебе придется покинуть пир и отправиться к себе домой. Мы не можем позволить, чтобы ты оставалась в стороне. От заботы о гостях не освобождаются даже самые знатные из наших женщин.

Это решение вывело Офимию из себя.

- Ну, и возитесь с ними, раз вам приспичило, а меня увольте! - воскликнула она, поднимаясь на ноги. - Пусть вот сестра за ним поухаживает!

Развернувшись, конунгеса бросила кошку на руки стоявшей рядом Камосы, и быстро вышла в залу. Испуганная кошка со злобным шипением царапнула девушку по лицу, а потом вырвалась из рук и хотела убежать, но Домна успела ее поймать.

Глава 25. Тайное свидание

Выходка Офимии глубоко расстроила Камосу. Не говоря уже о том, что ей горько было слышать, как поносят ее брата, девушке к тому же еще досталось от кошки. Когда после ухода конунгесы Камоса подбежала к зеркалу, то увидела на своей левой щеке длинный кровавившийся след от трех острых когтей. Ничего не скажешь, милый теперь у нее вид! Что подумают о ней муж, брат, да и все остальные гости? Сколько будет сплетен и пересудов! Никто ведь не захочет ее защищать. От обиды и огорчения из глаз брызнули слезы. Но Ильмера не позволила младшей жене поплакать. «Нечего здесь мокроту разводить по пустякам, - проворчала она, - подумаешь, зацепило чуть-чуть! Через неделю все пройдет. Пойди посиди немного у себя, а через полчаса возвращайся. Скоро мужчины вновь соберутся».

Сопровождаемая служанкой-склавкой, Камоса отправилась в свою комнату. Но в переходе между гридницей и теремом ее встретила другая ее служанка-кунка и что-то прошептала на ухо. Лицо Камосы просияло. Она тотчас забыла о своем горе, отпустила служанку-склавку и повернула на галерею, огибавшую второй этаж терема. Никем не замеченная девушка миновала несколько дверей, а потом спустилась по узкой лесенке в небольшой садик, располагавшийся прямо за теремом. Возле покрытой поспевающими плодами яблони ее ожидал Бахмет. Хана сопровождали телохранитель и две служанки, в одной из которых Камоса узнала Кагамату.

Заметив вошедших, хан приказал:

- Ступайте к калитке и ждите меня там.

- Да, господин, - отвечала Кагамата.

Она поклонилась хаканесе, после чего все трое удалились.

Брат и сестра обнялись. На глазах Камосы опять показались слезы.

Смеясь и всхлипывая, она говорила:

- Замечательно, что ты приехал! Я так рада, так рада, тебя видеть.

- И я тоже, Косо, - улыбаясь отвечал ей молодой хан.

У Бахмета было несколько сестер, но Камоса, самая младшая, всегда оставалась и самой любимой. И хотя людям плохо его знавшим, сын Кульдюрея казался человеком замкнутым и сухим, на самом деле он хорошо разбирался в людях и умел чувствовать их настроение. Вот и сейчас, его не обманули оживление Камосы и ее неподдельная радость.

Внимательно приглядываясь к сестре, он увидел то, чего она, быть может, и не желала ему показывать.

- У тебя красные глаза. Ты плакала? – спросил Бахмет. – Тебя кто-то обидел? Или тебе здесь плохо живется? Ты несчастлива?

Улыбка исчезла с лица юной хаканесы.

- Да, - прошептала она, - я очень скучаю. – Все время вспоминаю отца, матушку, тебя, своих подруг, нашу степь и нашу юрту…

И тут же, увидев, что брат ее нахмурился и испугавшись, что ее неправильно поймут, она поспешила объяснить:

- Ты не подумай, Бахмет! Хакан очень добр со мной. Я не терплю никакой обиды.

- А другие как к тебе относятся, - ревниво спросил Бахмет, - оказывают ли тебе должное почтение?

- О да, все мои желания выполняют. Слуги и служанки спешат исполнить любую просьбу. Но старшие жены…

- Что жены?

- Они не обрадовались моему появлению, и мне… тяжело с ними. Ильмера, она очень строгая. Я ее побаиваюсь, хотя она никогда не допустит несправедливости. Но другие… другие меня ревнуют и как могут показывают свое нерасположение. Конечно, все это мелкие уколы, но вдали от дома переносить их непросто.

- А откуда у тебя эта царапина? Полчаса назад ее не было. Что произошло?

- Да ровным счетом ничего, брат, - быстро проговорила Камоса. – У конунгесы Офимии есть милая кошечка. Я хотела поиграть с ней, но она испугалась и царапнула меня. Такая глупышка. Ничего страшного. Все пройдет.

- Ты должна быть осторожна, - покачал головой Бахмет. – А если бы она выцапала тебе глаз? Даже трудно представить, как повел бы себя хакан. Да и теперь, что он подумает?

- Я полагаю, ему обо всем доложат еще прежде, чем мы встретимся. Ведь это случилось на глазах у всех.

- Ладно коли так, - сказал Бахмет. – Я посоветуюсь со своим лекарем. Кажется, у него есть особые примочки на этот случай. Все заживет за три дня.

- Спасибо, брат! – с благодарностью произнесла Камоса и спрятала лицо на его груди.

Бахмет осторожно погладил ее по голове.

- А как у вас дела с хаканом? – спросил он. – Это очень важно. Ты должна мне сказать, чтобы я передал отцу.

Камоса поняла, о чем он спрашивает и покраснела.

- Хакан относится ко мне… как к дочери, - прошептала она. – За все эти месяцы он ни разу не посетил мою спальню…

По лицу Бахмета пробежала тень.

- Понятно, - проговорил он.

Камоса опять испугалась, что слова ее будут истолкованы как жалоба и стала торопливо объяснять, какой Велемир на самом деле добрый и отзывчивый человек.

- После свадьбы, - говорила она, - хакан отвел мне самые просторные и светлые чертоги на втором этаже терема. Говорят, что прежде это были его комнаты. Все там новое. Столько редких ковров и столько дорогой посуды у меня и дома не было. Каждый раз, когда женам раздают материю для платья, он сам приходит ко мне узнать, чего бы я хотела. И во время пира всегда посылает мне сладости со своего стола. Хотел дать мне еще двух служанок, но я сама отказалась. Зачем мне столько? А когда я захотела домбру, он принес мне несколько своих на выбор. Оказывается, у него много разных музыкальных инструментов…

Камоса замолчала, не зная, что еще добавить. Бахмет слушал ее внимательно. Морщины на его лбу разгладились, но печать недовольства на лице сохранилась.

- А как вы проводите день? – спросил он.

- После завтрака госпожа Ильмера зовет всех жен в свою горницу наверху. У нее самая большая комната. И там каждой раздает работу. Кому шитье, кому вышивку.

- И вы все должны делать, что она вам приказывает?

- Она не приказывает, скорее предлагает. Многие приходят со своей работой. Когда все рассаживаются, начинаются разговоры. Иногда шутят и смеются. Только мне порой тяжело разобраться, о чем идет речь. Язык ворангов для меня темен, и никто из хаканес не знает кунского. Мы общаемся друг с другом на склавском. Я уже неплохо на нем объясняюсь.

- И о чем ты говоришь с женой Велемира?

- Я… я ни о чем не говорю, только она меня расспрашивает. О моей жизни, о кунах, об отце…

- Об отце?

- О Кульдюрее... Он их всех очень, очень интересует.

- А что происходит вечером?

- Вечером?

- Когда хакан отправляется спать.

- Все время, пока я здесь, господин спит один в своей опочивальне. Иногда он заглядывает перед сном к Ильмере.

- А к остальным женам?

- Я об этом ничего не знаю…

Бехмет хотел продолжить свои расспросы, но в это время в сад сбежала служанка-кунка.

- Госпожа, - сказала она, - гости начинают собираться.Великая хаканеса послала разыскать тебя.

- Я уже иду, - торопливо ответила Камоса.

Подойдя к Бахмету, она порывисто обняла его и тихо проговорила:

- Счастье и удача, что я поговорила с тобой, брат! Как там отец?

- У отца все в порядке, Косо! Он, конечно, тебя не забыл. Скучает и часто вспоминает.

- Я тоже вспоминаю о нем каждый день!

Вслед за служанкой она поднялась на галерею. Здесь девушка, воровато оглянувшись, схватила Камосу за руку и завела ее в маленькую каморку, которой обычно пользовались слуги.

- Подожди здесь, госпожа, - прошептала она. – Никуда не уходи!

Служанка убежала. Удивленная и заинтригованная Камоса огляделась по сторонам. В тусклом свете, который попадал внутрь через маленькое окошко под потолком, можно было разглядеть убогую обстановку: возле стен стояли деревянные, похожие на кадки ведра, свежие наломанные веники, висели сушившиеся тряпки. Короче, совсем не то место, где должна находиться жена хакана. И если кто-то спросит, что она здесь делает, Камоса вряд ли сможет ответить что-то вразумительное. Девушка хотела выйти наружу, но тут дверь приоткрылась, и она увидела Сотана. Хотя Камоса и заметила его сегодня среди гостей во время пира, его появление стало для нее неожиданностью. Юноша протянул к ней руки, но Камоса не подбежала к нему. Напротив, отступив на шаг назад, прижалась к стенке.

— Это ты вызвал меня сюда? – спросила она.

- Я хотел поговорить с тобой, Косо!

- О чем нам говорить с тобой, Сотан? Ты же понимаешь, что теперь, когда я вышла замуж, к прошлому уже не вернуться.

- Я просто хотел убедиться, что ты меня не забыла.

- Можешь не волноваться. Я очень хотела забыть тебя. Я молилась Яки-Куло и умоляла убить всякие воспоминания о тебе. Но жестокая богиня, наоборот, напоминает мне о тебе по множеству раз в день. Порой мне кажется, что лучше вообще лишиться рассудка, чем жить так, как я теперь живу.

- И со мной то же самое, Косо! – признался Сотан. – Сколько раз я запрещал себе думать о тебе. Ведь ты теперь моя госпожа. Жена повелителя. Но у меня ничего не выходит.

- Ты не должен искать встречи со мной, и тогда, вдали друг от друга, чувства постепенно ослабнут.

- Ты в это веришь?

Камоса тяжело вздохнула и опустила голову.

- Не важно, верю я в это или нет. Ничего другого нам ведь не остается. А если будем встречаться вот так, тайком от всех, не имея возможности отдаться своим желаниям, от этого будет только хуже.

- Но ведь хакан стар, а ты молода, - осторожно произнес Сотан.

- И что?

- Может статься, его жизнь прекратится прежде твоей…

- Я не хочу об этом говорить! – оборвала его девушка.

Они надолго замолчали.

- О, если бы боги желали нашего соединения, они бы не помешали тогда моему побегу, - прошептала Камоса.

- Нам помешали не боги, Косо, а люди.

- Какие люди? Ты их знаешь?

- Нет. Но я знаю, кто их послал – Тюпрак!

- Теперь это уже не важно.

Вновь возникла пауза.

- Мне надо идти, - сказала Камоса. – Ильмера будет искать меня. Не дай бог, кто-нибудь заметит нас вместе.

Она подошла к Сотану, обвила ему шею руками и коснулась губами его губ. Только на миг почувствовал он ее дыхание, и вот девушка уже скрылась с глаз долой.

Сотан подождал минуту или две. Потом тоже вышел из кладовки и поплелся в гридницу. Меньше всего ему хотелось возвращаться к своим товарищам, но и уйти просто так было нельзя.

Камоса между тем вышла из терема. По дороге к гриднице она столкнулась с незнакомой девушкой.У нее были острые скулы, черные плутоватые глаза и пепельные волосы, заплетенные в жидкую косу.

- Госпожа, - быстро проговорила незнакомка, протягивая склянку с мутной желтоватой жидкостью, — это тебе.

- Что это? – удивилась Камоса.

- Примочка от царапины, - отвечала девушка, - за три дня пройдет, ничего не останется.

Камоса вспомнила слова Бахмета. Значит, он всерьез отнесся к своему обещанию и, воспользовавшись свободной минутой, сразу отправился за лекарством. Такое внимание растрогало молодую хаканесу.

- Я благодарна хану, - сказала она. – И тебе тоже. Спасибо!

- Не за что! Служить вам – мой прямой долг, - пропела незнакомка и добавила:

- Господин велел передать, что не надо мазать лекарство прямо сейчас. Приложи примочку на ночь на распаренную кожу.

С этими словами девушка зашла в терем и скрылась из глаз.

Камоса спрятала склянку в потайном кармашке широкого рукава и быстро вошла в гридницу. Зал казался полупустым, но он быстро заполнялся людьми, которые возвращались на свои места со двора и из сада.

Глава 26. Покушение

В отсутствии пирующих женщины успели убрать грязную посуду и расставить на столах серебряные кубки, а также подносы со сластями и фруктами.

Когда гости вернулись на свои места, пир возобновился. В гридницу вкатили две бочки с вином. Виночерпии принялись разливать их содержимое по кубкам и круговым чашам. По залу поплыл приятный, чуть терпкий аромат.

Гоннар, заметив Сотана, помахал ему рукой.

- Приветствую тебя, - сказал он. – Кажется пир задался на славу?

- По-другому здесь не бывает, - ответил тумаш и прошел мимо со сосредоточенным, неулыбчивым лицом.

Ивор проводил его удивленным взглядом.

- Нашего джигита тяготит какая-то кручина! – сказал он.

Гоннар отыскал глазами Камосу. Как и полагалось младшей жене, она принимала от виночерпия кубки и подносила их гостям хакана. Лицо у девушки тоже было печальное.

Между тем, после двух или трех заздравных тостов, пирующие заметно повеселели и оживились. В разных концах зала завязались общие разговоры

Велемир, обратившись к сидящему рядом с ним шурину, стал расспрашивать о Кульдюрее, а также о том, как идут у него дела.

- В степи сейчас не спокойно, - отвечал Бахмет. – Тюпрак собирается с силами. Он заключил союзы с окраинными ханами и стягивает большую орду. Его летучие отряды пока что не переходят границы наших кочевий, но они постоянно кружат вокруг.

- Отведя свои силы на восток, Тюпрак отступил от пределов империи, - заметил Годамир. – Он не боится, что трумские войска ударят ему в тыл.

- Думаю, он совершенно спокоен на этот счет, - согласился Бахмет.

- Возможно, - предположил Годамир, - у него есть секретный договор с Трумом.

- Я в этом не сомневаюсь, - сказал ярл Ингельд. – Император явно покровительствует Тюпраку и чинит всевозможные препятствия торговле ворангов. Давно пора проучить его.

Замечание это встретило шумное одобрение за другими столами. Старые воины вспоминали прежние походы на Трум, богатую добычу и заискивание трумийцев, сразу забывавших о своей обычной надменности.

Иногда говорившие поворачивались в сторону Хопотопаса и бросали на него многозначительные взгляды. Наконец тот также решил вступить в разговор.

- Империя страдает от набегов кунов ничуть не меньше, чем Склавия, - громко произнес проповедник. – И вместо того, чтобы ввязываться в тяжелую войну друг с другом, хакану и императору было бы лучше сохранять союз. Ведь степняки – наши общие враги. Не следует ли нам объединиться против них? Разве император не присылал в Велигард своих послов с подобными предложениями?

- Речи трумийцев всегда доброжелательны и приветливы, - заметил Годамир. – Но мы уже научились им не доверять. Улыбаясь и предлагая мир, они всегда готовят коварный и вероломный удар. Недавно мои воины разбили отряд Кумбала, сына Тюпрака. В его шатре они захватили множество новеньких, только что отчеканенных золотых с портретом императора. Откуда они попали в степь, если не из Трума?

- В империи много золота, - возразил Хопотопас. – Им пользуются все окрестные народы, как к северу, так и к югу от ее границ. Император не может за это отвечать.

- Что толку друг друга упрекать? – сказал Велемир. – Я думаю, император много имеет, что нам сказать, но мы не всегда его слушаем. Мир лучше войны, и потому я предлагаю выпить за здоровье императора Трума.

— Это хороший тост, - ответил Хопотопас. – И я с удовольствием присоединяюсь к нему.

Велемир сделал знак виночерпию. Тот подал большую чашу. Хакан встал, выпил половину и передал чашу Камосе. Хопотопас поклонился хакану, взял у хаканесы чашу и допил остаток.

Едва дружинники опорожнили свои кубки, Хопотопас повелел вновь наполнить чашу и встал для того, чтобы произнести ответное слово.

- Мне прежде много раз приходилось слышать, что между ворангами и трумийцами не может быть прочного мира, - сказал он. – Но я уверен, что это только предубеждение. Хакан принял меня как друг и взял под свое покровительство. Когда я вернусь на родину и встречусь с императором, я постараюсь рассеять его предубеждения против владыки Склавии. Зачем война, там, где может царить взаимовыгодная торговля? Я пью за великого хакана и желаю ему доброго здравия.

Хопотопас запрокинул голову и выпил половину чаши. Камоса приняла ее из рук проповедника и передала мужу.

- Да будет так! – громко произнес Велемир. Он поднес чашу ко рту и допил вино.

Дружинники последовали его примеру.

После обмена миролюбивыми тостами вести прежний разговор было уже не с руки, и поэтому он прекратился. Теперь говорили все разом, перешучивались и громко смеялись. В гриднице сделалось шумно.

Отвлекшись на минуту, Гоннар не заметил, как хакан схватился за сердце, а потом внезапно уронил голову на стол и замолк.

Тревогу поднял Годамир. Он наклонился к отцу и приложил руку к его шее, чтобы найти пульс.

- Лекаря, лекаря быстрее, - закричал он.

Начался переполох. Гридни вскакивали со своих мест, с грохотом падали скамейки.

- Лекаря! Лекаря! – раздавались голоса.

Появился старый лекарь-фряз. Он пощупал пульс, потом открыл Велемиру рот и внимательно осмотрел язык.

В гридница повисла напряженная тишина. Все ждали его слов.

- Государь мертв, - сказал лекарь, - похоже, что его отравили.

Смысл этих слов далеко не сразу дошел до гостей. Кто-то с изумлением переспрашивал у соседа, правильно ли он понял сказанное. Другие, вытаращив глаза, смотрели друг на друга, не в силах поверить в то, что подобное страшное и дерзкое деяние могло произойти вот так просто, можно сказать, на виду у всей ворангской знати. Впрочем, далеко не все оказались такими тугодумами. Еда прозвучали слова лекаря, Годамир вскочил с кресла и, устремив огненный взгляд на Хопотопаса, приказал:

- Схватите и обыщите проповедника! Это он дал отцу отравленную чашу!

Гоннар первый подбежал к трумлянину и схватил его за руку. С другой стороны, в него вцепился ярл Ингельд. Краем глаза Гоннар отметил, что Сотан тоже появился рядом со столом хакана, но только встал он не рядом с проповедником, а слева от Камосы.

Хопотопас, бледный, но спокойный, не оказал никакого сопротивления.

- Горе помутило твой разум, государь, - сказал он, - иначе бы ты понял, как нелепы твои обвинения. Разве может такой человек, как я пойти на злодеяние? И ради чего? Чтобы умереть потом в страшных муках?

- Попридержи свой длинный язык! – гневно проговорил Ингельд. – Или, клянусь Геревитом, я сам укорочу его!

Хопотопас презрительно пожал плечами, но ничего не сказал. По требованию ярла он снял и отдал на досмотр свою длинную тунику, снял и рубашку, сапоги и штаны. Без своей одежды он вдруг лишился половины величия. Был он худ, даже хил телом. Большая черная бородатая и волосатая голова нелепым образом дисгармонировала с тонкими руками, худыми длинными ногами и впалой грудью. Одежду тщательно осмотрели, прощупали швы и изнанку, но никаких следов яда не обнаружили. Точно также не дал результата осмотр лавки, стола, кубков и тарелок, стоявших на столе (на тот случай, если бы отравитель попытался спрятать в них склянку с ядом).

Сарычан, стоявший рядом с Ингельдом, вдруг воскликнул:

- Пусть осмотрят юную хаканесу, она тоже брала в руки чашу!

Все взоры обратились на Камосу. Потрясенная, потерянная, она, не понимая, что происходит, не сводила полных слез глаз с распростертого на полу тела мужа.

- Меня? – прошептала Камоса, - но, клянусь богами, я… я ничего не делала.

- Пусть ее осмотрят! – повторил Сарычан.

Несколько дружинников нерешительно приблизились к девушке. Сотан, нахмурившись, стоял рядом, как видно, не зная, что ему делать.

- Погодите, - властным голосом произнесла Ильмера, - негоже вам касаться жены государя. Мы сами осмотрим ее.

С той минуты, как старая хаканеса услышала о смерти своего супруга, с которым провела в браке долгие 36 лет, ничего не изменилось в ее поведение. И тот, кто вглядывался в ее суровое лицо, не мог заметить на нем ни растерянности, ни слез.

- Пусть осматривают ее здесь, при нас, - потребовал Сарычан. – Мы все должны видеть, что она скрывает.

Камоса растерянно огляделась и ничего не сказала. По требованию старшей жены она послушно сняла через голову свое платье и, оставшись в одной сорочке, протянула одежду Ильмере. Впрочем, долгих поисков не потребовалось. Едва заглянув за рукав, старая хаканеса обнаружила там склянку с мутной жидкостью.

- Что это такое? – грозно спросила она.

— Это… это, - пробормотала девушка, вдруг страшно побледнев, — примочка… брат передал ее мне…

— Неправда! – воскликнул Бахмет, подымаясь. – Тебя обманули, сестра…

- Позвольте, госпожа, - попросил лекарь.

Он вытащил пробку из склянки и осторожно понюхал содержимое.

- Надо проверить, чтобы убедиться, - сказал он, - но я почти уверен, это тот самый яд, которым отравили господина.

- Отравили… господина, - с ужасом повторила Камоса. – Но это не я, не я, клянусь всевышним, это не я… Я и не открывала ее вовсе… Да и как я могла…

Но ее уже никто не слушал.

— Это заговор! – завопил Сарычан и, повернувшись к Бахмету, гневно потряс над головой кулаками:

- Так вот, что вы задумывали, когда правдами и неправдами протаскивали эту девчонку в постель хакана? Значит, вот она какая ваша дружба? Предатели, злодеи. Смерть им!

И тут неожиданно для всех хересир выхватил из сапога нож, бросился к стоявшему в трех шагах от него Бахмету и ударил его в грудь. Все произошло так стремительно, что никто не успел его остановить. Да и сам хан, как видно, не ожидавший подобного оборота событий, не успел даже слова сказать в свое оправдание.

Камоса, увидев, что ее брат весь в крови медленно опустился на пол, истошно закричала.

Сарычан резко повернулся к ней. Лицо его было страшно.

- Бей отравительницу! – крикнул он.

Казалось, хаканеса обречена, но Сотан вдруг ловко перехватил руку хересира и выкрутил ее. Нож выпал на пол. Тумаш отпихнул его ногой.

- Предатель, я тебя! – захрипел Сарычан.

- Все мечи в ножны, оружие убрать, никого не убивать! – приказал Годамир.

- Не понимаю тебя, государь, - воскликнул Сарычан. – Ведь это убийцы! Куны так распоясались, что прямо на пиру злоумышляют против наших правителей.

- Даже если это так, - возразил Годамир, - мы должны во всем разобраться. А как мы сможем разобраться, если все будут убиты? Надо допросить подозреваемых порознь, сличить их показания, узнать, кто еще замешан в этом деле. А казнить виновных мы успеем всегда.

Лекарь склонился над Бахметом и стал его перевязывать.

- Рана тяжелая, но, надеюсь, не смертельная сообщил он.

- Заприте хаканесу в ее покоях и стерегите! – приказал Годамир и, наклонившись к Ингельду, добавил вполголоса:

- Ты мне головой за нее отвечаешь.

Глава 27. Вечер скорби

Происшедшее событие потрясло всех без исключения жителей столицы. Как только весть о насильственной смерти хакана разнеслась по Велигарду, горожане бросились разыскивать кунов. Все спутники Бахмета, а также другие куны, прибывшие в Склавию по торговым делам, были брошены в застенки, некоторые даже убиты. Произошло это спонтанно или народный гнев кто-то искусно направлял, Гоннар так и не смог разобраться.

Вечером на квартиру к Ивору и Гоннару зашел Улеб. Сидя втроем вокруг стола, они обсуждали случившееся.

- Кто бы мог подумать, что женитьба хакана приведет к таким ужасным последствиям, – вздыхал старый дружинник. – Кто мог предположить, что Кульдюрей и Бахмет окажутся такими коварными?

- По правде говоря, дядя, - сказал Гоннар, - я не думаю, что Бахмет в чем-то виноват. Не верю, что он мог так глупо подставить под удар свою голову и голову своей сестры.

- Кто же тогда совершил это злодеяние? Проповедник?

- Если выбирать между ними двумя, то я, конечно, укажу на Хопотопаса, - проворчал Улеб. – Уже то, что он трумлянин и слуга императора, свидетельствует против него.

- Но ведь все произошло прямо на наших глазах! – воскликнул Ивор. – Сотни людей видели, как ему подали вино, только что налитое из бочонка, видели, как он пил из чаши и передал ее хаканесе. Чаша ни на мгновение не пропадала с наших глаз!

- Все равно у него был мотив! – стоял на своем Улеб. – А какой мотив может быть у Камосы?

- Ты сам знаешь какой! – возразил Гоннар.

Увидев удивленный взгляд Ивора, он пояснил:

- Камоса никогда не любила нашего хакана. Она мечтала о совсем другом муже. Ей так не нравился этот брак, что она готова была сбежать из дома.

И Гоннар рассказал обо всем, что произошло весной в ставке Кульдюрея во время сватовства.

- Улеб уговорил меня молчать о происшедшем, - закончил он. – Но я думаю, что надо обо всем рассказать Годамиру.

- А я в этом совсем не уверен, - не согласился Улеб. –Сейчас никто не связывает с этим убийством Сотана. А если станет известно об их с Камосой любви, против него возникнут серьезные подозрения

- Наверно, ты прав, - вздохнул Ивор. – Камосе от смерти все равно не уйти. Зачем губить вместе с ней еще кого-то?

- Отчего ты так уверен в ее казни? – спросил Гоннар. – Все еще может поменяться.

- Боюсь, уже ничего не изменишь, - покачал головой старый дружинник. - Завтра будут похороны хакана. По склавскому обычаю, в могилу вместе с ним положат его оружие. В загробном путешествии господина будет сопровождать любимый конь, его рабы и одна из его жен…

- И что же?

- Обычно выбирают самую молодую, - сказал Улеб, - и значит, это будет Камоса.

Гоннар был поражен.

- Мне приходилось слышать об этом обычае, - признался он, - но я никогда не связывал с ним Камосу. Несчастная девушка!

- Бедный Сотан! Ему не позавидуешь…

В то время как собравшиеся в доме Ивора вспоминали Сотана и выражали свое сочувствие, он сам находился неподалеку. Закутавшись в плащ и опустив на лицо капюшон молодой тумаш быстро прошел по центральной улице и постучался в ворота дома неподалеку от капища. Дом был двухэтажный, с двускатной крышей и изящной остроконечной башней. Вокруг него теснилось множество клетей, амбаров и конюшен. Все постройки были обнесены высокой и мощной, как стена, бревенчатой оградой. Это был известный всему Велигарду «фрязский двор». Здесь всегда было многолюдно, то и дело в широкие ворота въезжали груженные заморскими товарами телеги, входили и выходили иноземные гости, одетые в непривычные короткие жакеты.

Пустили Сотана не сразу. Облаченный в кольчугу страж попросил обождать и отправил в дом шустрого белокурого мальчика. Тот скоро вернулся и сообщил, что купец Олбьер готов принять позднего визитера. Только тогда воин в воротах посторонился и пропустил юного тумаша на широкий, вымощенный сосновыми плахами двор. Тот же мальчик провел его мимо толпы слуг на высокое резное крыльцо. Олбьер ждал гостя на лестнице. Он степенно ответил на приветствие, отпустил мальчика и сам проводил Сотана в свои покои. Через узкие сени они вошли в большую, но тесно заставленную комнату. Слева от двери располагалась невысокая печка-каменка на подклети с дымоходом. Пол и стены покрывали ковры. Почти все свободное пространство занимала заморская мебель: столы, кресла, несколько сундуков, кровать под высоким балдахином. По углам в подсвечниках ярко горели восковые свечи.

Олбьер опустился в кресло, Сотану тоже дал знак садиться, но тот остался стоять.

- Несколько дней назад, господин, - сказал он, - мне посчастливилось оказать тебе небольшую услугу.

Купец кивнул, показывая этим, что не забыл о происшедшем.

- Ты призвал своих богов в свидетели, что готов оказать мне ответную услугу, когда в ней возникнет нужда.

- И я не отказываюсь от своих слов, - подтвердил фряз.

- Тогда я прошу у тебя помощи, - ответил Сотан. - Сегодня умер хакан ворангов.

- До нас уже дошли слухи об этом печальном событии, - сообщил купец. – И, право, не могло быть новости горше этой. Хакан Велемир хорошо понимал важность и выгоду заморской торговли. Благодаря его покровительству наши дела в Склавии шли очень даже хорошо…

- Меня это известие также поразило в самое сердце, - сказал Сотан. – По обычаю склавов, завтра должны состояться похороны. И одна из жён хакана (я точно знаю какая) последует за своим супругом в могилу.

- Печальный обычай, - согласился Олбьер, - но какое отношение это дело имеет к тебе?

- Я люблю эту женщину. И она любит меня. Мы связаны с ней взаимными клятвами.

- Однако с хаканам Велемиром ее тоже связывают взаимные клятвы!

— Это так, - не стал спорить Сотан, - только мне доподлинно известно, что Камоса никогда не принадлежала ему как женщина.

Ольбер надолго задумался, потом сказал:

- То, о чем ты просишь, рискованное и опасное дело, но я помогу тебе. Я сделаю это не только из чувства благодарности. Моя вера осуждает человеческие жертвоприношения. Мой долг помочь человеку, если он в этом нуждается. Сколько тебе надо денег?

- Я думаю, мне хватит ста золотых монет.

- Ты их получишь…

Час спустя Сотан подсел в харчевне к столику, за которым торопливо доедал свой ужин толстый благообразный терентей с постным лицом и тощей косичкой на голове. Это был тиун Курбан. Сотану не раз приходилось сталкиваться с ним в тереме, так что тиун знал его в лицо.

- Говорят, что ты распоряжаешься подготовкой к похоронам Велемира, - сказал Сотан, - и именно тебе поручено подбирать имущество, которое должно последовать за ним в «дом мертвых».

- И что из того? – не поднимая глаз от тарелки, отвечал тиун.

- Ты знаешь имя жены, которая отправиться вместе с хаканом в загробный мир?

Курбан усмехнулся, показав крупные желтые зубы.

- Хочешь, чтобы я назвал имя счастливицы? Разумеется, старшие жены уступили эту честь самой молодой. Я думаю, они и прежде терпели ее только по этой причине.

- А если девушка исчезнет?

- Почему она должна исчезнуть? При ней безотлучно находится старуха из числа жриц Кошмы.

- Но старуха может ненадолго отлучиться.

- С какой стати?

- Ты бы мог ее позвать.

- Мог бы, - согласился Курбан. - Только, зачем мне это?

- Ты любишь деньги, а у меня они есть. Много денег и все полновесной золотой монетой, недавно привезенной из Трума.

Не показывая руки из-под плаща, Сотан тряхнул тяжелым кошельком. Послышался мелодичный звон. Лицо у Курбана расплылось в хитроватой улыбке.

- Сколько? – спросил он.

- Сто, - ответил Сотан. – Тридцать сейчас, а остальные вечером, когда мы будем в безопасности.

- Пятьдесят сейчас, а остальные после того, как девушка выйдет из «дома мертвых».

- Ладно, - согласился Сотан. – Только поклянись своей жизнью, что ты меня не обманешь…

Договорившись с Курбаном, Сотан тотчас покинул харчевню. Времени до ночи оставалось немного, и он должен был успеть все приготовить для побега. Шагая по городу, юноша специально выбрал улицу, которая проходила в стороне от терема хакана. Но даже здесь было очень людно…

Бесконечной вереницей к терему шли ремесленники, дружинники, торговцы, бедные поденщики и богатые хересиры. Все, кто желал в последний раз взглянуть на старого хакана и сохранить в памяти его спокойное величавое лицо. Сегодня для этого предоставлялась последняя возможность. Завтра безжалостный огонь пожрет человеческую плоть. Останутся только пережженные кости и несколько горстей пепла. Да еще память о великих делах, совершенных умершим государем.

Тело Велемира лежало в самом большом теремном зале на походном ложе, покрытое до подбородка боевым знаменем. Конунг Годамир стоял рядом и жадно вглядывался в такое знакомое и в то же время чужое лицо. Душа хакана уже отправилась в великое странствие по звездным мирам. Она была на пути к обители богов. Здесь, на земле осталось только холодное тело. Как страшно и нелепо все кончилось! Кто бы мог об этом подумать еще вчера?

Семь новоявленных вдов, семь хаканес, включая его мать, лежали, распростершись на полу, за его спиной. Годамир не оборачивался и не глядел на них. Он знал, что глаза их полны слез, а головы – тревожных мыслей. Беда накрыла всех, и всех потрясла своей неожиданностью. Наверно, не было в Склавии человека, который оказался готов к такому внезапному повороту событий. Можно подумать, что отца сразила шальная стрела. Ах, если бы это действительно было так!

Все главные жрецы ворангов и склавов приносили жертвы в своих храмах, однако их ближайшие помощники собрались вокруг тела покойного и молились за него.

Когда солнце скрылось за горизонтом, дружинники затворили теремные ворота. Все присутствующие (кроме жрецов) разошлись по своим покоям. Прежде, чем уйти к себе, Годамир поднялся к матери. За весь сегодняшний день Ильмера ни разу не позволила своему горю вырваться наружу. В то время, как младшие жены плакали и причитали, а некоторые в приступе отчаяния рвали свое платье и царапали лицо, старшая хаканеса не пролила ни одной слезинки. Лишь вглядевшись в ее лицо, по скорбным морщинкам в уголках рта и по печальному выражению глаз можно было догадаться о владевшем ею горе. Человек невнимательный или плохо знавший Ильмеру мог бы даже вообразить, что она не сильно переживает смерть мужа. Но Годамиру было хорошо известно, какие сильные чувства связывали его родителей при жизни. Он понимал, что горе матери безмерно, и что рана, нанесенная на сегодняшнем пиру, в ее сердце никогда не зарубцуется. Всей душой он желал найти слова утешения, но разумом понимал, что таких слов просто не существует. Поэтому он хранил весь вечер сосредоточенное молчание.

- Завтра будет непростой день, - сказала хаканеса, - но, кажется, мы распорядились обо всем необходимом.

- Если даже что-то упустили, - ответил Годамир, - Ингельд и жрецы об этом позаботятся.

Хаканеса остановилась у окна и молча смотрела в даль на медленно угасавшее небо.

- Что ты обо всем этом думаешь? – спросила она.

Годамир понял, что мать говорит о происшедшем убийстве.

- Трудно сказать определенно, - медленно произнес он. – Все как будто указывает на проповедника. Я и подумал на него поначалу. И мотив у него есть. Но как-то все уж слишком очевидно. В тюрьме его обыскали и осмотрели лучше некуда. Заглянули, куда только можно. Про волосы, бороду, одежду я уже и не говорю – все исследовали досконально. Яда при нем не оказалось. А если и был, то теперь его уже не обнаружить.

- Думаешь девчонка?

- Яд ведь у нее нашли.

- Откуда склянка, она рассказала?

- Божится и клянется, будто бы это примочка от царапины. Ей передала ее от имени брата какая-то женщина.

- А Бахмет?

- В беспамятстве. Если сегодня ночью не умрет, может быть, выживет.

- Женщину искали?

- Конечно. Только без толку. Никаких особенных примет Камоса не запомнила. Глаза, говорит, только темные, а так ни разу ее раньше не встречала. Мы к ней приводили всех женщин, которые могли быть в тереме или поблизости. Той, что передала склянку, среди них нет.

- Может, чужая какая?

- Как же чужая, когда про кошку знала и про то, что Бахмет обещал примочку прислать?

— Значит, кто-то ей рассказал. Кто-то из тех, что присутствовал при нашем с Офимией разговоре. Или слышал, как она с братом разговаривала.

Годамир устало потер лицо руками.

- Никто, говорит, не слышал. Они с братом с глазу на глаз беседовали. И насчет кошки трудно наверняка утверждать. Может, слышал кто-то из тех, кого вы не видели. Или служанки сплетни пересказывали, а тот, кому надо воспользовался обстоятельствами. Но только я думаю, что специально это сделали, чтобы нас по ложному следу пустить. Не верится, мне, что Камоса на это решилась. Не такая она.

- Не такая, - согласилась Ильмера. – Я к ней все эти месяцы приглядывалась. Дитя дитем. Разве, что прикидывалась…

- Яд ей могли хитростью подбросить, - предположил Годамир, - чтобы настоящего убийцу прикрыть. Но когда этот злодей сумел зелье в чашу влить? Если не Камоса и не Хопотопас, то у других ведь и возможностей для этого не было.

Они помолчали.

- А Сарычан как будто ждал этого отравления, – сказала Ильмера. – И нож под рукой, и обвинения готовы.

- Возможно, специально и не ждал, а только высказал, что на сердце таилось, - ответил Годамир. – Просто все вместе сошлось.

- Все сошлось, - задумчиво повторила Ильмера. - Что это за юноша, который нож у Сарычана отнял?

- Сотан, дружинник Межамира.

- И что он в Велигарде делал, раз его конунг на границе?

- Не знаю. Наверно, послали с каким-то делом.

- Но к тебе он с этим делом не приходил?

- Ко мне – нет. Мог, к Сарычану приехать, или к Офимии.

- Красивый паренек, - отметила хаканеса. – И за Камосу не побоялся вступиться.Уберег.

- Уберег, да только ненадолго, - сказал Годамир. – От судьбы ей все равно не уйти. Не тогда, так теперь!

- Она, уже там? – глуховатым, вдруг изменившимся голосом спросила Ильмера.

- Известное дело, - ответил Годамир. – Как обычаем заведено…

- Как отнеслась?

- Никак. Словно каменная. Даже слезинки не проронила.

– Для нее это ужасный конец, - вздохнула хаканеса. - Она такая молодая, такая красивая. Твой отец и не узнал ее по-настоящему. Камоса перед ним не раскрылась. Может быть, перед таким, как Сотан у нее бы получилось. И вот теперь в Ирии она навсегда будет с Велемиром, а я, которая прожила с ним всю жизнь, никогда-никогда больше его не увижу…

- И что?

— Это неправильно! – тихо закончила Ильмера

- Мы уже не можем ничего поправить, - возразил Годамир.

- Да, - согласилась Ильмера, - главного уже не поправишь – твоего отца не воскресить. – Но что-то… что-то я поправить еще могу.

Годамир ждал, что Ильмера объяснит значение этих загадочных слов. Однако хаканеса не стала ничего добавлять к сказанному. Немного погодя они расстались.

Глава 28. Дом мертвых

На Велигард надвинулась ночь. В этот час дневную стражу возле каждых ворот сменяла ночная. И повинуясь давнему обычаю, который строго соблюдался в годы правления Велемира, город в последние сумеречные минуты уходящего дня обрубал все связи с внешним миром. Запирались ворота, с металлическим скрежетом поднимались мосты, на стенах начинали свой дозор ночные патрули, наблюдавшие за тем, чтобы никто не смог попасть внутрь по веревке или приставной лестнице.

Сегодняшний день не был исключением. Начальник ночной стражи Золотых ворот принял рапорт от своего дневного коллеги. Часовые занимали посты на стенах и башнях. Трое дружинников вышли ко рву и готовились поднять разводной мост. И как раз в эту минуту послышался дробный стук лошадиных копыт. Какой-то путник, пустив своего коня в галоп, быстро мчался по деревянной мостовой в сторону ворот.

- Погоди, - сказал начальник дневной стражи, - кажется, кто-то из наших гостей припозднился.

- У него времени ровно столько, сколько потребуется мне, чтобы выпить воды из фляги, - отвечал начальник ночной стражи. – Не успеет, пусть пеняет на себя. Придется ему коротать время в городе до самого рассвета.

С этими словами, запрокинув голову, он сделал несколько глотков. В ту же минуту из темноты возник силуэт всадника. Закутанный в плащ, с капюшоном, опущенным на лицо, он ехал на высоком вороном жеребце фрязской породы. Ни копья, ни щита у незнакомца не было. Вслед за собой он вел на длинном поводе вторую лошадь – караковую низкорослую тумашскую кобылку. Она была оседлана, но без седока, лишь к обоим бокам у нее были подвешены седельные сумки. Не сбавляя скорости, неизвестный проскакал через ворота, копыта лошадей громко простучали по доскам моста. Через несколько секунд, постепенно удаляясь, их топот затих вдали. Ещё раньше растворился во мраке сам всадник.

- И куда он на ночь глядя? – спросил начальник дневной стражи.

- Ничего, сейчас луна взойдет, дорога будет хорошо видна.

- А лихие люди для него ничто? Снять стрелой одинокого всадника из засады ничего не стоит.

— Это уже не наша забота, - сказал начальник ночной стражи, - мы отвечаем лишь за тех, кто внутри городских стен, а до прочих нам и дела нет. Поднимайте мост!

Двое дружинников привели в действие подъемный механизм. Заскрипели зубчатые колеса. Дальний конец моста оторвался от края рва и стал задираться вверх, поднимаясь все выше и выше. Спустя короткое время мост замер в вертикальном положении. Через маленькую калитку в стене воины прошли внутрь укреплений.

- Сделано! - удовлетворенно произнес начальник ночной стражи, - клянусь Геревитом, теперь здесь до утра и мышь не пробежит.

Однако его ожидания не оправдались. Едва успел удалиться вместе со своими подчиненными начальник дневной стражи, как вновь послышался громкий стук копыт по мостовой. И судя по звуку, на этот раз к воротам направлялась целая кавалькада всадников.

- Похоже, что сегодняшняя ночь будет неспокойной, - сказал один из стражников.

- Неудивительно, - ответил другой. – Ведь завтра похороны хакана.

Отряд между тем приблизился к воротам. В свете горевших факелов стало ясно, что все это дружинники.

— Вот так неожиданность! – воскликнул начальник, выходя из караульного помещения. – Ивор! Вместо того чтобы спать и готовиться к завтрашнему печальному событию, ты проводишь ночь в седле. Что-то случилось?

- Так оно и есть, - отвечал Ивор (это и в самом деле был он). – Здесь проезжал человек с запасной лошадью?

- Было такое. Он успел выскользнуть из города прежде, чем подняли мост.

- Вам придется его опять опустить. Потому что я должен догнать этого молодчика.

- Боюсь, одного твоего желания мало, - возразил начальник стражи. – Открыть ворота ночью я могу только по особому приказу.

- У меня он есть, держи!

Старый дружинник протянул берестяной свиток.

- Печать ярла! – пробормотал начальник стражи. – Видно дело действительно нешуточное.

По его знаку стражники сняли запоры. Вновь заскрипели колеса механизма, и мост опустился на свое прежнее место.

— Имей в виду, - сказал Ивор, - мы намерены вернуться вскоре после полуночи.

- Я не могу держать ночью ворота открытыми!

— Твое право. Но мост не поднимай. Он нам вскоре потребуется.

Дружинники дали шпоры коням, быстро миновали мост и скрылись в темноте. Немного подумав, начальник велел запереть ворота, а мост не трогать. Не успели подчиненные выполнить приказ, как подъехали два новых всадника. Оба были закутаны в длинные плащи, почти полностью скрывавшие фигуры, в то время как головы и лица были закрыты капюшонами. Первый из всадников, приблизился к стражникам и потребовал:

- У нас есть дело за городом, откройте калитку.

— Невозможно, - ответил начальник стражи. -Если только у тебя нет при себе приказа конунга или, на худой конец, Ингельда …

- Приказа? – переспросил всадник. – Какой тебе нужен еще приказ? Разве ты не узнаешь меня?

И он откинул капюшон на спину.

- Ярл Ингельд! – удивился караульный. – Я вижу, что сегодня ночью не спит по крайней мере половина города.

Ярл ничего не ответил. Спешившись, он провел через открытую калитку своего коня, а потом, взяв лошадь под уздцы, вывел из города коня своего спутника. Тот так и остался в седле, безмолвный и безучастный. Он даже не пошевелился в седле, только слегка наклонил голову. Вскоре оба исчезли в темноте.

— Беспокойная ночка! – проворчал начальник стражи. – Никогда такого не, бывало – только и успевай поворачиваться. Интересно, кто это отправился вместе с ярлом? Вы его не узнали?

- Нет, - ответил один из стражников. – Сдается только, что это был не мужчина.

- Не мужчина? А к то же тогда?

- Женщина, господин…

Дорога, уходившая на запад от Золотых ворот, сначала шла через густой бор. Она пряталась здесь в тени высоких сосен, и надо было иметь очень острое зрение, чтобы различить ее во мраке. Однако вскоре над острыми верхушками поднялся месяц. Призрачный и слабый свет его с трудом пробивался через ветви деревьев, но все же какая-то часть его проникала до земли. Сотан пришпорил своего коня. Он знал, что ему следует поторопиться. Слишком многое надо успеть до рассвета, а ночи в середине лета короткие.

Лес начал быстро редеть. Юный тумаш выехал в чистое поле. Впереди высилось несколько курганов, насыпанных, как было известно Сотану, над могилами прежних конунгов и хаканов. Лунный свет заливал голое пространство между ними. Внимательно оглядевшись, юноша увидел то, что искал – возведенную несколько часов назад бревенчатую избушку с высокой остроконечной крышей. Он направился прямо к ней. Избушка не имела окон, - одну только маленькую дверь с западной стороны. И дверь эта была закрыта снаружи на задвижку. Сотан соскочил с лошади и приник к ней ухом. Изнутри не доносилось никаких звуков.

- Камоса! – тихо позвал он по-кунски, - ты здесь?

- Да, я здесь, - послышался в ответ испуганный девичий голос. – Это ты, Сотан?

- Я, - отвечал он.

Юноша пошарил в темноте, нащупал деревянный засов и сдвинул его в сторону. Дверь бесшумно отворилась.

- Выходи, - прошептал он.

Места внутри едва хватало для двух лож. На одном из них, обхватив колени, сидела Камоса. Перед ней горел маленький огарок свечи.

- Выходи, - повторил он, но Камоса не сдвинулась с места.

- Бесполезно, - с отчаянием прошептала девушка. – Мне уже не спастись.

- Глупости, - возразил Сотан. – Я привел с собой лошадь. В трех милях отсюда, за курганами, пасутся еще четыре свежих коня. Лучшие из тех, что содержатся в конюшне хакана! Мы сядем на них – и поминай, как звали. Никто не сможет нас догнать!

- Поздно, - ответила Камоса. – После всего, что произошло, я все равно никогда не смогу стать твоей женой, любимый. А без тебя я не желаю жить. Лучше умереть сейчас.

Сотан не стал терять время на уговоры. Наклонившись, он схватил девушку за руку и силой вытащил ее наружу.

- Ой, кто это? – воскликнула Камоса.

Десяток дружинников (среди них были Гоннар и Улеб), стремительно появившись из-за ближайшего кургана, окружили избушку.

- Постой, приятель, - сказал Ивор, - ты собираешься забрать то, что тебе не принадлежит. Эта девушка теперь собственность богини.

- А у нас, - сказал Гоннар, - накопилось к тебе много вопросов.

- Я ничего вам не скажу, - ответил Сотан.

- А это мы посмотрим!

Улеб прислушался.

- Кто-то едет, - сказал он.

- Из города, - добавил один из дружинников.

Действительно, через несколько минут в лунном свете показались два всадника. Когда они приблизились, Гоннар узнал в одном из них ярла Ингельда. На другой лошади сидела женщина.

- Хаканеса, - с изумлением проговорил Ивор.

- Что здесь происходит? – спросила Ильмера.

- Тиун Курбан донес нам, госпожа, что этот негодяй хочет похитить молодую хаканесу, - ответил Ивор. - Мы бы могли не допустить этого, но ярл решил спровоцировать его, чтобы взять с поличным.

Ингельд повернулся к Ильмере.

- Что вы на это скажете, госпожа? – спросил он.

Ильмера не ответила. С высоты коня она пристально рассматривала Камосу.

- Ты здесь? – спросила она.

- Где же мне еще быть, госпожа? – смиренно отвечала девушка. – Боги назначили мне мою судьбу.

- Ты сама ее выбрала, когда задумала злодеяние против мужа.

— Это не я! – воскликнула Камоса. - Моей вины в его смерти нет!

- Посмотри мне в глаза.

С минуту они глядели друг на друга. Взгляд старой хаканесы был тяжелый и грозный, но Камоса не отвела глаз.

- Ты можешь в этом поклясться? – спросила Ильмера.

- Клянусь своей жизнью и жизнью моего отца, я не участвовала в заговоре!

- Хорошо, - сказала хаканеса и слезла с лошади.

- Отпусти их, - приказала она Ивору.

Старый дружинник не смог скрыть своего удивления:

- Вы хотите отпустить этого заговорщика, госпожа? Но то, что он хотел сделать…

- Ты не понял! – резко оборвала его Ильмера, - отпусти их обоих! Пусть уходят.

Сотан и Камоса замерли потрясенные.

- Как это можно, госпожа? Ведь Камоса – вдова. У нее есть долг перед умершим.

- Какой долг? – с горечью произнесла Ильмера. – Какой долг, если Велемира больше нет?

- Но кто, - спросил Ивор, - кто будет сопровождать хакана по пути в Ирий?

- Не волнуйся! – ответила хаканеса. – У него будет подруга. Гораздо более достойная! Та, с которой он прожил большую часть жизни, а не два жалких месяца.

И прежде, чем Ивор успел ее удержать, она вошла в дом смерти и уселась на ложе.

- Но как же… - пробормотал Ивор и посмотрел на ярла.

Ингельд развел руками, показывая свое бессилие.

Повернувшись к дружинникам Ивор приказал:

- Заприте дверь и охраняйте ее! – Никто не должен входить сюда. И никто не должен выходить!

- Приведите его коней, - распорядился Ингельд.

Улеб с Гоннаром исполнили приказание.

- Послушай меня, Сотан, - сказал Ингельд. – Я не уверен, что при следующей встрече буду тебе другом. Поэтому вот тебе мой совет: загони этих лошадей, но постарайся к завтрашнему утру быть на берегу Непры.

- Я это сделаю, господин! – пообещал Сотан.

Ингельд посмотрел на Камосу:

- Ступай, госпожа, я не могу тебя осуждать. Но пожелать тебе удачи тоже не могу. Пусть будет так, как решат боги.

Камоса осталась безмолвной. Гоннару показалось, что она не до конца поняла, что происходит. Сотан подсадил ее на лошадь и что-то сказал ей по-кунски. Она кивнула. Тронув с места легкой рысью, они вскоре исчезли в темноте.

- Они уехали, госпожа, - сказал Ингельд.

Из дома смерти не донеслось ни единого звука.

Глава 29. Хакан умер. Да здравствует хакан!

Едва заря позолотила восток, весь Велигард пришел в движение. Там и здесь хлопали двери и калитки, лаяли собаки, слышались голоса и мычание выгоняемых за ворота коров. Улицы еще окутывал росистый туман, и невидимая скотина находила путь по голосу и по наитию. Над крышами курились струйки дыма, пахло свежеиспеченным хлебом. Горожане спешили покончить с неотложными делами, чтобы освободить время для главной заботы сегодняшнего дня – проводов в последний путь внезапно почившего хакана.

Мало-помалу ночной туман уносился ввысь, и когда краешек жаркого солнца показался над далеким Заславонским лесом, воздух окончательно очистился. И тотчас, словно какой-то неведомый герольд подал общий сигнал, к терему потянулись люди. Как и накануне, это были представители всех слоев общества – от бедных поденщиков до сановитых ярлов. Впрочем, большинству из них пришлось остаться за пределами теремного двора. Толпа растягивалась вдоль главной улицы, по которой должна была пройти траурная процессия. Люди старались занять место поближе к мостовой. Дети забирались на заборы и деревья.

За теремную стену пропускали только знать и старых дружинников (молодая дружина дожидалась за Золотыми воротами). Годамир в окружении ярлов и первых хересиров стоял на высоком крыльце. На всех были темные траурные одежды. Ивор, Гоннар и Улеб вместе с другими дружинниками расположились на лестнице гридницы. Отсюда им все было хорошо видно. С улицы во двор доносились громкие голоса, но участники церемонии большей частью молчали или переговаривались шепотом.

Распахнулись двери конюшни и показался главная жрица Кошмы, которая вела за собой на поводу двух запряженных в легкие сани любимых коней хакана. Один из них тонконогий, серый в яблоках был трумской породы. Другой, вороной, с длинной гривой и белым пятнышком на лбу, как было известно Гоннару, достался Велемиру в подарок от хана Кульдюрея. Оба благородных жеребца, никогда до этого не ходившие в упряжи, волновались и тревожно косились по сторонам.Как будто предчувствовали, что сегодняшняя поездка станет последней не только для их хозяина, но и для них самих.

Следом за санями величаво шествовали остальные жрецы ворангов и склавов. Все остановились под стенами терема.

Жрица возвысила голос и позвала:

- Великая богиня ждет своего слугу. Двери подземного дворца открыты, чтобы принять его душу. Велемир, сын Нананы, готов ли ты к последнему путешествию?

- Давно готов! - послышался голос сверху. – Государю ведомо, что он был лишь гостем в земном мире. Сборы окончены.

После этого заговорил главный жрец Геревита:

- Громовержец ждет своего сына. Двери его небесного дворца открыты для владыки ворангов и склавов. Готов господин отправиться в путь?

- Господин давно готов, - вновь раздался голос из терема, - его дух жаждет встречи со своим отцом и повелителем.

- Тогда пора в дорогу, - провозгласили все жрецы хором. – Время пришло! Да падут все препоны, да откроются все пути.

И тотчас сверху послышался стук топора и визг пилы. Несколько дружинников с жаром взялись за работу, разбирая пол в переходе между двумя клетями. Вниз полетели щепки, посыпались опилки. Вскоре в полу перехода зияла большая дыра. Потом раздался мерный перестук барабанов, и сверху стало спускаться завернутое в ковер тело умершего хакана. Тотчас над головами взметнулись сотни обнаженных клинков. Дружинники Велемира в последний раз приветствовали своего повелителя. Когда тело достигло первого этажа, его приняли жрецы и уложили на сани. Барабаны смолкли, над толпой пронесся дружный вздох, и все, кто был во дворе, опустились на одно колено, прощаясь с умершим. Несколько минут стояла полная тишина. Наконец Годамир поднялся.

- Мой отец покончил с земными делами, - громко произнес он. – Не будем задерживать его встречу с богами.

Барабанщики первые выступили со двора. За ними ехали сани с телом усопшего, окруженные жрецами. Годамир и его знатные спутники шли за санями. Следом плотным строем шествовала дружина. Сани миновали теремные ворота, тут за дружинниками начали пристраиваться горожане. И чем дальше траурное шествие продвигалось по улицам столицы, тем многочисленнее оно становилось. Когда сани выехали за городские стены, за ними двигалась несметная толпа, включавшая в себя, по-видимому, все население Велигарда. И если бы какой-нибудь наблюдатель получил возможность взглянуть на происходящее с высоты птичьего полета, он бы увидал, как похоронная процессия, словно огромная змея, извиваясь ползет по лесной дороге. В тот момент, когда голова ее достигла Долины курганов, хвост только-только показался за Золотыми воротами.

Едва сани с телом Велемира остановились перед «домом мертвых» стук барабанов смолк. Вокруг избушки лежали целые горы хвороста, заготовленные накануне и рано утром доставленные на место похорон слугами конунга. Однако теперь на всем этом огромном поле не было видно ни одного человека. Только на пороге избушки сидела старуха в черном кожаном платье. Седые волосы были распущены по плечам. На шнурке, переброшенном через плечо, висел кинжал. Это была жрица Кошмы, которую называли «ангелом смерти».

Главный жрец Геревита обнажил нож и быстро провел по поверхности ковра, в который был завернут умерший. Острое как бритва лезвие разрезало невидимый шов. Когда края ковра разошлись, все увидели тело Велемира. Он лежал, вытянувшись во весь рост. Глаза хакана были закрыты, выражение лица казалось спокойным и величавым.

- Супруг готов отправиться в последний путь, - сказала жрица Кошмы. – Готова ли его спутница?

- Готова, - послышался голос изнутри избушки.

Услышав его, Годамир вздрогнул.

Дверь открылась, на пороге показалась Ильмера в одежде новобрачной. По толпе прошел шепот. Никто не ожидал увидеть здесь старую хаканесу.

- Я готова! – повторила Ильмера и посмотрела на Годамира.

Тот опустил глаза.

Гоннар так и не понял, знал ли конунг о случившейся за ночь перемене. Обговаривала ли мать с ним свое решение или появление Ильмеры в доме смерти стало для Годамира такой же неожиданностью, как для всех горожан? Об этом можно было только гадать. По крайней мере, конунг никак не проявил своих чувств, не произнес ни одного слова. Поэтому церемония шла прежним чередом, словно ничего особенного не произошло, и никто не заметил, что старшая из жен хакана заняла место самой младшей.

Жрецы сняли с саней тело Велемира и занесли его в избушку. Когда они вышли, внутрь шагнула Ильмера, а вслед за ней проскользнула старуха. Дверь закрылась. Барабанщики с силой ударили в свои барабаны. Несколько десятков тысяч человек стояли, затаив дыхание и мысленно ужасались тому, что совершалось сейчас внутри «дома мертвых».

Но вот дверь отворилась. Барабанная дробь оборвалась. Старуха вышла из дома и поклонилась. Годамир закрыл лицо руками. Гоннар, который стоял неподалеку от конунга, увидел два ложа и два тела, неподвижно вытянувшиеся на них. Старуха затворила дверь. Теперь уже навсегда…

Вслед за хаканесой пришла очередь коней. Первым подвели серого в яблоках красавца. Он шел неохотно, фыркал, косил красным глазом. Вперед выступил дюжий дружинник в кожаной безрукавке на голое тело с могучей шеей и мощными бицепсами. Гоннар узнал Эсфандара. В руках у варвара была секира. Занеся ее над головой, он с размаха всадил лезвие в лошадиный лоб. Серый, не издав даже короткого ржания, рухнул как подкошенный прямо под дверью избушки. Вороному в это время накинули на глаза мешковину. Потом двое дружинников завели его за избушку, и что было дальше, Гоннар уже не видел.

Рабы стали подносить вязанки хвороста, и вскоре избушка была обложена ими со всех сторон. Жрецы, запалив факелы, одновременно подожгли дом с четырех сторон. Жаркое пламя стремительно перекинулось с хвороста на стены и крышу избушки. Запылали доски и бревна. Огромный костер поднялся среди густой толпы народа. Тысячи людей молча наблюдал за печальным зрелищем, понимая, что сейчас, в эту минуту, они прощаются с целой эпохой. Годы правления Велимира были временем великого процветания и могущества Склавии. Мудрый и хладнокровный правитель, Велемир никогда не считал для себя зазорным вникать во все детали управления. Дружинники и купцы, ремесленники и крестьяне, воранги и склавы, жители столицы и далеких окраин – все пережили при нем рост благополучия. Воинственные соседи – фрязы и куны – на себе ощутили мощь его оружия. И даже высокомерный император Трума вынужден был воздавать хакану почести как равному. Сохранится ли все это в дальнейшем? В толпе уже слышалось имя нового хакана Осломысла, и люди с надеждой и тревогой спрашивали друг друга, сумеет ли он достойно нести бремя власти.

Горожане начали расходиться еще до того, как погасло погребальное пламя. Было известно, что в городе уже кипит работа. Слуги и рабы Годамира расставляли прямо на улицах столы и накрывали их для тризны. Из подвалов выкатывались бочки с пивом и брагой. И люди торопились принять участие в этом празднике скорби. Всем хотелось помянуть славного хакана и пожелать удачи его душе в скитаниях по загробному миру. Впрочем, никто не сомневался, что такой достойный и мудрый государь без всяких затруднений достиг небесных владений Геревита и занял почетное место у его трона.

К вечеру, когда на месте огромного костра тлела груда раскаленных углей, в поле остались только дружинники хакана. Им предстояло оказать их прежнему господину последнюю услугу, после которой все они считались свободными от присяги и могли искать себе нового повелителя. По знаку Годамира гридни разбрелись по полю. Каждый, помогая себе ножом, стал наполнять шлем землею. Ее несли со всех сторон, и постепенно над кострищем стал вырастать курган. Сначала он был по колено, потом поднялся в человеческий рост, а к вечеру, когда солнце склонилось к горизонту, уже превышал в высоту три человеческих роста. На этом работа пока прекратилась. На следующий и на третий день дружине предстояло вновь и вновь собираться на кургане, приносить жертвы и справлять тризну по ушедшему. А потом насыпать новый слой земли. После чего курган Велемира должен был сравняться высотой с соседними курганами прежних конунгов и хаканов, а, может быть, и возвыситься над ними.

В город возвращались уже в темноте. Гоннар отыскал Улеба и сообщил:

- Годамир на следующей неделе уезжает в свой удел, в Куябанд, и зовет с собой с собой всех дружинников Велемира. Мы с дядей Ивором решили принять приглашение. А ты?

- Мне не с руки уезжать, - ответил Улеб. – Ведь Домна остается здесь, при своей госпоже.

— Значит, ты переходишь в дружину нового хакана?

- Если он будет не против. И, думаю, я не один такой.

Гоннар ничего не ответил. Когда они приблизились к стенам Велигарда, оказалось, что повсюду пылают факелы, и в городе царит большое оживление. Помимо горожан, справлявших поминки, на улицах было множество вооруженных людей. Отовсюду слышались голоса:

- Хакан! Долгие лета хакану! Да здравствует Осломысл!

— Это не наши гридни! – воскликнул Улеб. – Они заняли город, пока мы были на похоронах.

- Думаю, ты прав, - сказал Гоннар. – Это прибыл в Велигард твой новый господин. Что же ты молчишь? Кричи, как и все: «Да здравствует, хакан Осломысл!»

ЧАСТЬ III. Глава 30. Тревожные ожидания

- Дружнее, дружнее, братья, - провозгласил с полуюта кормчий, - время к вечеру. Город близко. Или не наскучило ночевать в палатке?

Гребцы налегли на весла. Легкая ладья стремительно заскользила по речной глади. Небольшой островок в устье Ужалы остался позади. Было хорошо видно, как следом за первой лодкой огибают стрелку и выходят на простор Славоны другие.

Гоннар глубоко вздохнул. Оглядываясь по сторонам, он видел те же берега, что и пять месяцев назад. Вдоль левого пологого берега тянулись низкие, заливные луга, лишь кое-где среди кустов поднимались высокие исполины-дубы. Справа по меловому косогору взбирался к вершине густой сосновый лес. Начало осени почти не ощущалось. Днем солнце жарко припекало, словно в мае. На голубом небе не было видно ни облачка. Леса стояли зеленые. Но листья кленов и берез кое-где уже тронуло золото, да ярко алели на фоне чернолесья осины.

Было приятно вновь оказаться на просторе. Казалось бы, не так уж и много времени провел Гоннар на севере. Сколько минуло после похорон Велемира? Чуть больше двух месяцев, а как резко переменилась его жизнь! Вместо бескрайней степи густой сумрачный лес, вместо величественных горизонтов, узкие дорожки, которые вьются сквозь лесную чащу по берегам медленных лесных речек и болот. В десяти шагах уже ничего не разглядеть сквозь густую зеленую завесу. Над головой вместо голубого неба – вершины лесных великанов, и лишь кое-где, среди множества переплетающихся ветвей мелькнет на мгновение клочок голубого неба.

Да и сам Куябанд – стольный город Годамира – хотя и был лишь немногим моложе столицы, очень мало походил на шумный и многолюдный Велигард. За прошедшие века местные земледельцы сумели отвоевать у леса некоторое пространство под свои поля. Лесная чаща отступила от городских стен на милю или полторы, но за этой границей владения человека заканчивались и начиналось безраздельное царство всякого лесного зверья, водившегося здесь в огромных количествах.

Среди подданных Годамира совсем не было вонгларов или тумашей, да и ворангов в его окружении насчитывалось не так уж и много. Почти вся ближняя дружина конунга происходила из числа местных склавов и айстов. Их хересиры проживали обычно в небольших городках и рубленных крепостцах по берегам речек и ручьев, впадающих в Ужалу. Добираясь до них, Годамир обычно предпочитал лошади ладью. За два месяца, что Гоннар провел на севере, он участвовал в нескольких таких поездках. Плыли обычно два или три дня. Лента реки тянулась между зеленых лесных стен словно по дну ущелья. Иногда, когда по пути попадалось лесное озеро, берега расходились, и тогда к Гоннару возвращалось ненадолго уже наполовину забытое им ощущение простора.

Куябанд поначалу показался молодому воронгу сонным и провинциальным. В первый же день по прибытии он обошел его весь вокруг по стене (на это ему потребовалось примерно полчаса быстрым шагом). Сквозь бойницы видел он теснившийся к стенам небольшой ремесленный посад, крестьянские поля, покрытые колосившейся рожью, две или три небольших деревни, а за ними – сплошную стену темного леса. Когда же взор его обращался внутрь городских укреплений, ему открывалась вереница остроконечных крыш, крытых темным тесом. Дома были добротные, двухэтажные, срубленные из толстых дубовых бревен. Все улицы и даже переулки в Куябанде были вымощены такими же добротными деревянными мостовыми. Сами жители – невысокие кряжистые склавы, немногословные и основательные, удивительно вписывались в общую атмосферу. Люди здесь, как мог вскоре убедиться Гоннар, были богатые и оборотистые. Многие, даже знатные хересиры, вели прибыльную торговлю с фрязами, заводили ловища и пасеки, плавили железо, держали оружейные мастерские, выращивали рожь, разводили скот. Меха, воск, кожи, местные мечи и кольчуги находили хороший спрос за границей. В гавани у городских стен всегда стояли купеческие корабли, на торгу бывало людно и шумно.

Хотя видимых угроз для затерявшегося среди бескрайних лесов Куябанда, не существовало, никакого небрежения военными делами Гоннар не заметил. Городские укрепления – рвы, стены, башни – все было в образцовом порядке, стража зорко следила за всеми приезжими, любые своеволия и беспорядки пресекались незамедлительно.

Ивор и Гоннар поселились вместе – заняли просторную комнату на втором этаже большого купеческого дома. После Тумаша с его вечными тревогами и дозорами, служба в Куябанде не казалась особенно обременительной. Оставалось достаточно времени на пиры и охоту. Однако подлинного покоя не было и не могло быть. Мысли Гоннара, как и многих других, постоянно возвращались к тому, что произошло в Велигарде – к внезапной, таинственной смерти хакана Велемира и к избиению посольства Бахмета. Эти страшные и спонтанные события без преувеличения поразили всю страну. Слишком резко оборвали они предшествующий ход событий. Все понимали, что ранение и пленение Бахмета не могли остаться без ответа со стороны Кульдюрея. И то, что ответ этот не был получен сразу, незамедлительно делало ожидание еще более тревожным.

К этому надо прибавить последовавшую за кончиной Велемира смену власти. Вместе с хаканом Осломыслом к управлению страной пришло много новых людей, круто изменивших политику. О походе против Трума больше не вспоминали. Всякие официальные отношения со степью были прерваны. От проезжающих купцов до Куябанда с далекого юга доносились только отрывочные вести. Но вести эти были грозными. Говорили, что два могущественных хана кунов – Тюпрак и Кульдюрей забыли о многолетней вражде, что между ними установились самые тесные отношения, и цель этих отношений была одна – беспощадная месть Склавии. Говорили так же, что к союзу пристали другие ханы кунов, даже те, чьи кочевья находились в месяце пути от границы. Произошло неслыханное событие, какого не бывало испокон веков – вся степь готова была забыть о внутренних распрях ради общей внешней войны. Следствием этого стало оживленное внутреннее движение. Кунские вежи снимались с места и отходили подальше от границы, а к рубежу Склавии, напротив, стекались со всех сторон все новые и новые отряды вооруженных всадников. И во главе всех этих сил стояли Тюпрак и Кульдюрей.

Слухи эти будили в сердце Гоннара сильную тревогу. Не с чужих слов знал он обычаи Порубежья и понимал, что война, о которой здесь на севере говорят пока как о чем-то грядущем, для жителей Тумаша, уже давно началась. Бурный человеческий океан явился вдруг у пределов страны. Грозные волны его не могли пока преодолеть порубежных укреплений, но с каждым днем напор их становился все сильнее. Можно было с уверенностью предсказать, что близок день, когда оборона в том или ином месте окажется прорванной, и тогда весь этот жестокий и буйный океан разольется по Сарычанскому полю, докатится до стен самого Велигарда. Что тогда станется с Чернавой, Славятой, со всеми теми, с кем он успел свести знакомство в минувшее лето? Мысли эти не давали Гоннару покоя. Он понимал, что грядет большая жестокая война и знал, что война эта его не минует.

Не только степь собиралась с силами. Бескрайние лесные просторы Склавии тоже были охвачены движением. В дополнение к тем тысячам воев, которые уже оказались на юге в связи с ожидавшимся походом на императора, окраинные лесные племена высылали в Велигард новые и новые отряды. Немалая часть из них спускалась к Словоне по Ужале. Наблюдая изо дня в день за рекой, юный воранг отмечал про себя, что последние две или три недели поток кораблей по ней заметно увеличился. Какие-то из них проплывали мимо Куябанда без остановки, но большинство задерживалось здесь на несколько дней. В гавани стало тесно от пришвартованных и вытащенных на берег ладьей, заметно прибавилось народа на улицах, в корчмах и возле купеческих лавок. Да и ремесленники в своих мастерских начинали работу еще до восхода, стараясь исполнить в срок все срочные заказы.

В немалой степени виновником всего этого оживления был конунг Годамир. Гоннару было известно, что на первой встрече с Осломыслом, сразу после похорон Велемира Годамир убеждал нового хакана в необходимости сохранить мир с Кульдюреем. Он готов был и сам отправиться в степь для переговоров, невзирая на ярость кунов и их коварство. Однако мнение это не нашло поддержки на совете, собранном Осломыслом. Тон на нем задавали новые люди из дружины хакана и прежде других Сарычан. Ярл Ингельд и другие, старавшиеся до этого крепить союз с Кульдюреем, вмиг лишились прежнего влияния и большей частью отмалчивались. Осломысл охотно внимал советам своих советников. Многие полагали (и не без основания), что причиной тому была его скупость. Замирение со степью обошлось бы новому хакану в немалую сумму. Ведь дары надо было посылать теперь не только вождям, но и каждому мелкому хану, явившемуся под общие знамена с несколькими сотнями своих джигитов. Однако Осломысл явно был не готов вот так вдруг расстаться со значительной частью своих богатств. О том, что новый хакан любит деньги, его подданные узнали вскоре после его восшествие на стол. Во все дальние земли из столицы тотчас разъехались Осломысловы тиуны и счетчики. Добираясь до самых дальних племен, они бойко брались за дело, пересчитывали все сохи и дома, упорно добивались уплаты старых недоимок и возвещали о новых податях, которые взымались мехами, воском, медом, зерном, а то и звонкой монетой. Все это, конечно, не могло нравиться людям, и не прибавляло Осломыслу популярности.

Оказавшись на совете в меньшинстве, Годамир не пожелал оставаться в столице и сразу засобирался на север. Единственное, чего ему удалось добиться так это обещания не казнить плененного Бахмета. Впрочем, даже самые яростные и непримиримые враги кунов понимали, что в сложившихся обстоятельствах живой Бахмет представляет гораздо большую ценность, чем мертвый. В грядущих переговорах он мог стать выгодной разменной картой. Сын Кульдюрея, которого большинство горожан продолжало считать коварным отравителем, целую неделю находился между жизнью и смертью. Но поскольку его лечили лучшие лекаря (один трумский и два фрязских) недуг понемногу отступил. И теперь, как было известно Гоннару, молодой хан шел на поправку.

Прибыв в Куябанд, Годамир развернул бурную деятельность. То и дело конунг отправлялся в путь, чтобы участвовать в небольших тингах, на которые съезжались хересиры окрестных земель и вожди дальних племен. Уговорами и понуждениями он добивался от склавской и айстской знати новых воев, лошадей, оружия и кораблей. Дело это продвигалось не без труда. Хересиры говорили, что уже и так помогли хакану, снарядив для похода в Трум немалые силы, причем сделали это в ущерб себе и своим землям, так как принуждены были отрывать людей от полевых работ и облагать население обременительными поборами. И если дальний поход, суливший хорошую добычу, привлек большое число добровольцев, то для войны на рубеже, таковых ожидалось намного меньше. Но Годамир возражал, что новая война гораздо опаснее и касается их сильнее, чем они предполагают. И напрасно некоторые надеются отсидеться в своих глухих лесах. В случае поражения Осломысла ее вал докатится до самых дальних пределов Склавии. Разве не видел Велигард под своими стенами орды вонгларов? А куны, если на то пошло, гораздо сильнее и опаснее. Так не лучше ли всем вместе сдержать врага, на дальней границе, чем ждать его потом поодиночке в своих домах? Доводы конунга оказывали свое воздействие. Пусть с ворчанием и оговорками, хересиры собирали своих людей, седлали коней, снаряжали суда и отправлялись в путь. Гоннар знал, что послы конунга добрались даже до его родины, до далекой Арусы, откуда в Склавию прибыло несколько сотен хороших воинов.

Теперь и они вливаются в этот общий поток. Собрав силы, дружина Годамира возвращалась в Велигард.

Глава 31. Друзья после разлуки

Предостережения кормчего не сбылись. Флотилия Годамира стремительно неслась вперед и добралась до Велигарда еще до заката солнца. После очередного поворота реки Гоннар, обернувшись, увидел знакомую гору. В ее внешнем облике не произошло никаких перемен. Но, когда корабль обогнул выступавший в реку мыс, и перед ними открылась панорама гавани, юный воранг был поражен видом великого множества укрывшихся в ней судов. Можно было подумать, что за время его отсутствия население столицы увеличилось в три или четыре раза. Корабли у причалов стояли в несколько рядов, плотно прижавшись друг к другу бортами. Но все равно найти место на Подоле удалось далеко не всем. Остальным пришлось обживать низкий восточный берег реки. Вытащенные на сушу ладьи лежали там в два, а местами и в три ряда. Огромный заливной луг напротив Велигарда до самого леса был покрыт шатрами и палатками. Горело множество костров. Дым от них застилал половину неба.

Поскольку для всей флотилии Годамира места в гавани не доставало, конунг велел тысяцкому вести корабли вниз по течению по направлению к Вышеграду и, отыскав свободное место на берегу, обустраивать там лагерь. Сам он с шестью или семью ладьями, на которых размещалась его лучшая дружина, решил попытать счастья в столице. После коротких переговоров с портовым тиуном все вновь пришедшие ладьи были крепко привязаны к бортам уже пришвартованных кораблей. Захватив вещевые мешки, дружинники выбрались на причал. Здесь их дожидался ярл Ингельд в окружении нескольких старших дружинников. В их числе, к удивлению Гоннара, оказался и его старый приятель Улеб. До Куябанда и прежде доходили слухи, что ловкий айст много выиграл от смены верховного правителя. Гоннар в них не очень верил, но теперь убедился, что людская молва нисколько не преувеличивала. На Улебе был дорогой темно-фиолетовый суконный кафтан с серебряными пуговицами, такая же фиолетовая шапка с собольим верхом, меч висел на дорогой перевязи, украшенной серебряным шитьем.

Ингельд был очень рад приезду конунга и даже не старался этого скрывать. Всегда сдержанный и серьезный, он приветствовал его с радостной улыбкой.

- Мы вас заждались, государь, - сказал он, обнимая Годамира. – Надеюсь, хотя бы теперь дела пойдут иначе. Будет кому в совете возражать прихлебателям Сарычана.

- Не преувеличивай моего влияния, Ингельд, - покачал головой Годамир. – Не думаю, что хакан будет сильно прислушиваться к моим советам. Особенно сейчас, когда ему удалось собрать такое огромное воинство. Я даже не припомню, что бы мой отец когда-нибудь имел под своей рукой подобные силы.

— Это меня и тревожит больше всего, - возразил ярл, - сил у нас предостаточно. Это точно. Найти бы теперь трезвую голову, которая сможет ими толково распорядиться.

- Надеюсь, что в толковых военачальниках недостатка не будет, - дипломатично произнес Годамир, поглядывая на Улеба и других старших дружинников хакана. – Осломысл, да хранит его Геревит, всегда отличался здравомыслием. Но отложим дела до завтрашнего совета. Скажи лучше, куда мне направить своих людей?

- Хакан приглашает тебя сегодня на пир с пятью десятками дружинников. Думаю, он позаботится об их ночлеге. А остальным придется устраиваться самостоятельно, хотя сейчас в городе это непросто сделать. Лучше сразу отправиться к посадским. Если хорошо поискать, у них еще можно найти место для постоя.

Годамир тотчас обратился к своим людям, отобрал из их числа пять десятков самых старых и достойных (Ивор оказался в их числе). Остальных отпустил до завтрашнего утра, наказав явиться после завтрака на теремной двор за текущими распоряжениями.

Когда дружинники конунга стали расходиться, Улеб подошел к Гоннару и радостно его поприветствовал. Приятели обнялись.

- Пойдем ко мне, - сказал Улеб. – Лучшего места для ночлега тебе не найти. Ярл говорит правду – сейчас в городе столько народа, что позанимали все сараи и бани.

- Пойдем, - согласился Гоннар. – заодно расскажешь мне что здесь и как, а то до Куябанда все новости доходят с опозданием на месяц.

- Да ничего особенного не происходит, - отвечал Улеб. – Ярлы и хересериры все больше пируют, а на пирах хвалятся, как они побьют кунов, когда дойдет до настоящего дела. Только дел пока не видно, так что побеждаем мы только на словах.

- Ясно, - сказал Гоннар. – Теперь, когда Годамир прибыл, все может поменяться.

- Мы тоже на это рассчитывает, - согласился Улеб. – Ярл правду говорит. – его голоса в совете явно не доставало.

- Ну, а ты как? – спросил воранг. – Вижу большим человеком стал. Как тебе это удалось?

- Не таким уж и большим, - отвечал Улеб, - так, подвинулся чуток. Просто сложилось все удачно.

Однако Гоннар заметил промелькнувшую на его лице самодовольную усмешку.

- Когда вы все с Годамиром уплыли, - продолжал айст, - хакан объявил, что желает собрать дружину вдвое большую против прежней.

- С чего бы?

- Из-за кунов, конечно, ну и просто для престижа. Тогда и стали верстать в дружинники без разбора всех, кто под руку попадется. По мне так и совсем негодные набирались, но за этим никто особенно не смотрел. А из прежних многих тогда определяли в десятники и сотники. Меня вот тоже поставили. Вспомнили, что я на границе служил, да и Славята в письмах к Ингельду где-то меня пару раз добрым словом помянул. Если бы ты в столице остался, и тебя бы продвинули.

- Пустяки, - отмахнулся Гоннар. – Я о своем решении не жалею. Годамир мне больше по сердцу. Он для своих дружинников ни доброго слова, ни серебра не жалеет.

— Это правда, - согласился Улеб. – Осломысл он совсем из другого теста. – Любит денежки считать. С ним особо не пошикуешь. Вот и сейчас, людей в дружину набрал, а жалование отпускает с пребольшим скрипом. Не больше, а меньше против прежнего. Всё плачется из-за больших расходов, да из-за того, что дани плохо поступают. Хотя, возможно, что не врет. Сколько войска в столице все лето держим! Никто не работает. Только пьют и гуляют. Даже тот, кто был при деньгах, давно на мели. Все вокруг задолжали: и корчмарям, и мечникам, и девицам. Одним лишь ростовщикам прибыль, да и то, если сумеют долги собрать.

Гоннар скользнул взглядом по щеголеватому костюму товарища и подумал: «Но ты-то уж точно не бедствуешь!»

Проницательный Улеб догадался о его мыслях и усмехнулся:

- Ты на мой кафтан не смотри, мне хотя и платят, но не сильно много против прежнего. Это меня Домна заставила обновиться. Ты ведь не знаешь о моей главной новости, брат! Я теперь женатый человек!

- Ты! Женат? – закричал Гоннар. – Вот уже действительно удивил, друг! Честное слово, не ожидал. До нас такие важные новости пока не доходили.

- Не успели еще, - улыбаясь отвечал Улеб. – Этой новости и всего-то десять дней. На меня самого порой словно просветление нисходит: вспоминаю вдруг, что я муж, и даже оторопь легкая берет от удивления.

- А как твоя жена?

- Что тебе сказать? Ты же ее знаешь! Это мы с тобой все больше по лагерям, да конюшням. А она с юных лет в высоких сферах. И сумела извлечь из этого немалую пользу. Особенно теперь, когда госпожа хаканеса сделал ее первой камеристкой.

«Эге! – сказал себе Гоннар. – С этого и надо было начинать. Теперь ясно, как ты вдруг угоди в пятидесятники».

Оживленно переговариваясь, друзья вошли в город, миновали капище и свернули от него на запад на тихую улицу, всю застроенную добротными купеческими домами. Улеб указал на один из них и сообщил не без гордости:

— Вот сюда мы переехали после свадьбы. Сняли половину верхнего этажа. Времени обустроиться пока не было. Все хлопоты, да дела. Так что ты не удивляйся, что у нас кавардак. Но как выдастся неделя-другая, Домна все переменит. Она это умеет.

То, что Улеб нисколько не преувеличивает, Гоннар убедился короткое время спустя. Комнаты молодоженов имели отдельный вход. Поднявшись на крыльцо, Улеб открыл дверь своим ключом. В сенях снял со стены масляный фонарь. Освещая им дорогу, они поднялись на второй этаж. Здесь Улеб не стал отпирать, а громко постучался. Против ожидания, дверь отворила не Домна, а служанка. («Ого!» - отметил про себя Гоннар). Из маленькой прихожей, большую часть которой занимали два огромных сундука, они прошли в просторную – на четыре окна – светелку с высокими потолками. Пол ее был покрыт сильно потертым, но все-таки настоящим трумским ковром. Печь в углу была облицована разноцветными изразцами. У окна – большой стол и на нем бронзовый подсвечник, у стены напротив двери – высокая резная этажерка фрязской работы, приспособленная под посуду (тарелки, миски и кружки, большей частью были глиняные, расписные, однако среди них Гоннар заметил два серебряных кубка хорошей старинной работы и несколько разномастных серебряных ложек, сложенных в простенькую серебряную чашу). Довершали обстановку несколько больших сундуков, расставленных вдоль стен. Помимо светлицы были еще три маленькие комнаты. Одна светелка служила спальней (почти всю ее занимала широкая двуспальная кровать, застеленная разноцветными одеялами и с горкой подушек), другая, заставленная сундуками, – помещением для служанки, а третья представляла что-то вроде кабинета. Здесь они и нашли Домну. На ней было длинное розовое платье с вышитым воротником (как видно, пожалованное госпожой из своего старого гардероба, решил Гоннар) голову по склавскому обычаю покрывал платок. Жена Улеба сидела возле окна за маленьким столиком с целым ворохом расписок и накладных (большой частью это были куски бересты, но между ними встречались небольшие отрезки пергамента, на которых, как было известно Гоннару, любили писать свои расписки купцы). Домна при помощи маленького трумского абака сводила какие-то статьи расходов и делала это, как мог убедиться воранг, с большим искусством. Деревянные костяшки так и летали под ее ловкими пальцами. Проведя расчет, Домна брала перо и делала пометки на большом куске пергамента. Дело было, как видно, срочное и важное. И Домна сразу дала им это понять. Поздоровавшись с Гоннаром и быстро поцеловав мужа в щеку, она сказала:

- Госпожа ждет моего отчета. Я иду сейчас в терем, а вы ужинайте без меня.

И тотчас вернулась к своему занятию. Улеб тихонечко прикрыл дверь, многозначительно посмотрел на Гоннара и сказала:

— Вот такая она, моя женушка.

В голосе его звучали нотки гордости, и Гоннар должен был про себя признать, что основания для нее у его друга, несомненно есть. Сам он в свое время учился чтению, письму и счету, но случай поупражняться в этих искусствах выпадал ему не часто. Поэтому молодой воранг владел пером не в пример хуже, чем своим мечом. Но он искренне уважал тех, кому удалось преуспеть в этой премудрости.

Друзья уселись за стол. Служанка подала им разогретую курицу с гречневой кашей, а к ней маленький кувшинчник с трумским вином. Вино было хорошее. Такое не подавали на стол простым дружинникам. Улеб подтвердил, что это остатки со стола хаканесы, которыми госпожа иногда одаривает своих камеристок, если бывает ими довольна.

За ужином разговор зашел о порубежных делах. Дела эти, как стало ясно Гоннару, находились далеко не в блестящем положении. Тюпрак еще месяц назад начал биться за Тумашский брод. Схватки и стычки происходили чуть не каждый день. Лучники стрелялись через реку. Кунов у границы скопилось такое множество, что они могли грозить сразу в нескольких местах. Ярлы хакана с трудом отражали их нападения и постоянно слали в столицу просьбы о помощи. Однако помощь эта оказывалась им скупо и явно в недостаточных размерах.

- Почему же так происходит? – удивился Гоннар. – Ведь очевидно, что отражать кунов от берегов Пучайя гораздо проще, чем изгонять их потом с берегов Непры или из-под стен Велигарда. Надо помочь ярлам и как можно скорее.

- Если бы этот вопрос решали мы с тобой или Ингельд, то так бы оно и было, - заметил Улеб. – Но сейчас на хакана большое влияние имеют склавские хересиры и прежде других Сарычан. Они поют совсем другую песню. – Что надо собрать все силы в кулак и ни в коем случае их не дробить. А потом решить все дело в одном сражении.

- Может быть, они и правы, - подумав, согласился Гоннар. – Хотя у хакана столько воинов, что он без особого напряжения мог бы мог укрепить ими приграничные крепости.

- Завтра на пиру будет большой совет, - сказал Улеб. – Все надеются, что там примут, наконец, хоть какое-то решение, а то все уже устали от ожиданий.

- Да-а, - вздохнул Гоннар, — вот как все повернулось. – А ведь вместе собирались на трумлян идти. Дело совсем уже сладилось.

- Смерть хакана все переменила.

- А как насчет убийства? – встрепенулся Гоннар. – Что-нибудь определилось?

- Где там? – махнул рукой Улеб. – Еще больше все запуталось. Когда Бахмету немного полегчал и он стал больше походить на живого человека, чем на покойника, к нему, понятно, подступили с допросами. Но только он ни в чем не признался. Нет в этом его вины, и все. Да и не мог он сам отравить, потому что до чаши не касался.

- И это правда, - помолчав, сказал Гоннар. – Сам не мог. Если только в сговоре.

- Останься в городе его сестра-хаканеса, можно было бы сличить их показания, но ты сам знаешь, как с ней дело кончилось.

- Надо Хопотопаса в оборот взять пожестче, - заметил Гоннар. – Тогда больше толку будет.

- А с проповедником, брат, совсем странная история получилась, - сказал Улеб. - Недели три тому назад явилось в Велигард посольство от императора. Послы проплыли прямо сквозь Тюпракову орду. Куны их даже пальцем не тронули. С хаканом три дня договаривались келейно. Только самые ближние хересиры на этих встречах присутствовали. Решили все старые обиды забыть, так что ни о какой войне с Трумом теперь и речи нет.

- Надо думать! – усмехнулся Гоннар.

- А когда обо всем договорились, - продолжал Улеб, - вспомнили и про Хопотопаса. Дескать, держите в яме подданного империи. Государь желает знать, в чем его вина. Коли виноват, так судите. А если прямых доказательств его преступления нет, то самое время отпустить. Осломысл сначала колебался, но Сарычан сумел его как-то уговорить.

- Неужели отпустили? – воскликнул пораженный Гоннар.

- В тот же день. Приговорили к изгнанию из страны.

— Вот ведь бестия, Кошма его возьми! Скользкий, как угорь, прямо из рук ушел! Теперь его не достанешь.

- Если только по глупости назад в Склавию не вернется. Тогда приказано казнить его без всякого суда.

- Глупостей от него не дождешься. Плывет теперь в свой Трум и радуется, как всех простаков вокруг пальца обвел. Да только, я думаю, не простота здесь, а предательство.

Мысль о предательстве и вероломстве новых правителей, как полагал Гоннар, напрашивалась сама собой. Однако Улеб ее не поддержал.

— Это ты не подумав сказал, - заметил он. – Никаких поводов подозревать хакана нет. Если сам Годамир по горячим следам не смог Хопотопаса разоблачить, то с него какой спрос? А с Трумом нам теперь лучше в мире жить, чем давать повод для ссоры. Тут тебе, брат, большая политика.

- Вижу я, какая здесь политика, - проворчал Гоннар, но углублять эту тему не стал.

Покончив с ужином, друзья улеглись спать. Улеб – в спальной светелке, а Гоннар – на медвежьей шкуре в светлице. Что до Домны, то она убежала со своими счетами в терем и обратно не вернулась. Наверно, ночевала подле хаканесы.

Проснувшись утром, воранг увидел Улеба, который с озабоченным лицом умывался над тазиком в спальне. Служанка лила ему воду на руки и шею.

- Что за спешка? – зевая спросил Гоннар. – Разве хакан просыпается так рано.

- Боюсь, что сегодня ему не до сна, - отвечал Улеб. – Ярл Ингельд прислал мне недавно вестового. Плохие новости с границы, брат. Поэтому собирайся и ты. День сегодня ожидается хлопотливый.

Гоннар вскочил на ноги и стал быстро одеваться.

- А что случилось? – спросил он. – Известно что-то определенное?

- Определеннее некуда. Не устерегли Тюпрака. Куны уже за стеной и грабят вежи по берегам Сери. Вонглары отступают к Непре.

- А как же Тумаш?

- Тумаш осажден. Волкарев осажден. Старград – осажден. Куны подводят к стенам пороки. Ну, пошла потеха! Теперь мало не покажется…

Глава 32. Хвастливые речи

Положение оказалось даже хуже, чем можно было предположить. Когда Гоннар и Улеб добрались до теремного двора, они застали здесь не меньше сотни гридней из дружин хакана и Годамира. Новость, что куны внезапно порвались на северный берег Пучая, была уже всем известна. Толковали о том, как долго могут продержаться пограничные городки, в одиночку отражая вражеское нашествие. Многие сходились на том, что больших шансов устоять у них нет. И если помощь не явится незамедлительно, всему пограничному населению грозит смерть и порабощение. Мысли Гоннара вновь вернулись к Чернаве и ко всем своим знакомым в Тумаше. «Там ведь и Межамир, сын хакана, - подумал он, - если не о других, то о нем-то Осломысл должен беспокоиться, так что похода нам точно не избежать».

Предчувствия Гоннара не обманули. Проходя мимо терема, он повстречался с Ивором.

- Хорошо, что ты здесь, - сказал старый дружинник, - хакан зовет всех в гридницу, - он хочет дать пир перед выступлением, - все желающие там не поместятся, но мы с тобой можем занять места, если не станем медлить.

— Значит, поход дело решенное? – спросил Гоннар.

- Тюпрак с Кульдюреем не оставили нам другого выбора.

- Если поторопимся, то сможем помочь осажденным, - согласился юноша.

- Боюсь, что уже не всем, - отозвался Ивор.

- Не всем? Что это значит.

- Старград взят кунами!

- Старград? Не может быть!

- Тише, - вполголоса заметил Ивор. – Это пока что секретная новость, хотя, понятно, что уже к полудню о ней будут кричать на всех перекрестках.

- Невероятно, - пробормотал Гоннар. Сам он в Старграде так и не побывал, но слышал не раз об этом городе, расположенном в самом устье Пучая, при впадении его в Славону. Когда-то, лет сто или сто пятьдесят назад Старград был столицей племени равов, из которого происходили все прежние хаканы Склавии. А еще прежде, в стародавние времена, на этом месте располагался торговый город трумлян. Хотя это и казалось теперь невероятным, но степи тогда были свободны от кочевников, весь морской берег находился под властью императора Трума. Трумские купцы свободно добирались до Северного моря, а по всему течению Славоны располагались их торговые фактории. Конечно, после того как столица склавов переместилась в Велигард, Старград много потерял от прежнего величия и превратился в небольшой приграничный город. Но все-таки он имел хорошие укрепления и достаточный гарнизон. Странно, что куны смогли так легко им овладеть.

Когда дядя и племянник вошли в гридницу, зал был ещё наполовину пуст. Младшие дружинники и слуги только-только начали разносить посуду. Многие столы вообще были не накрыты. Ивор и Гоннар заняли место за одним из них поближе к столу хакана. Вслед за ними появились другие гридни. Зал стал быстро заполняться. Те, кому не хватало места, выстраивались вдоль стен. Наконец двери затворили, чтобы не допустить столпотворения. Все гости были очень возбуждены, говорили одновременно. Шум стоял невообразимый. Но вот в дверях появился Ингельд и поднял руку, призывая всех к молчанию. Хотя и не сразу, его заметили. Разговоры стали стихать.

- Хакан рад вашему рвению и гордится тем, что ему выпало счастье командовать такими достойными витязями, - громко произнес ярл. - Куны еще горько пожалеют о том, что ввязались с нами в войну. И они проклянут тот день, когда решились нарушить границу. Боги видели их вероломство и, конечно, отдадут клятвопреступников в наши руки, дабы мы могли насладиться справедливой местью. Война объявлена, и мы должны принять вызов. Всемогущий хакан сам сообщит вам о своей воле. Но прежде приготовьтесь принять его, как это подобает пирующим.

Дружинники, расположившиеся возле стен, стали искать себе место за столами. Те, кто сидел, теснились на лавках, устраивая их рядом с собой. Вновь появились отроки с посудой. Они ставили корзины на край столов, а те, кто сидел, сами распределяли между собой тарелки и кубки. Потом появился хлеб, блюда с мясом и бочонки с вином.

В этот момент распахнулись главные двери, пропуская дружинников хакана. Вслед за ними, сопровождаемый Годамиром, шагал сам Осломысл. Восшествие на престол оказало на его внешность двойственное влияние, одновременно как бы возвысив его и в то же время придавив своей тяжестью. Походка у Осломысла стала тверже, но спина сделалась еще более сутулой. Или его тяготила тяжелая кольчуга, в которую он облачился, чтобы подчеркнуть значимость данной минуты? На лице появилась печать надменности и сознания своей власти, но в то же время во взгляде читалась какая-то странная нерешительность, словно сам Осломысл не до конца верил в правильность принимаемых им решений. Кожа на щеках и лбу оставалась такой же бледной, как весной, но теперь она имела еще оттенок желтизны. В редкой бороде и волосах заметно прибавилось седых волос. Следом за хаканом шагал Сарычан. В отличие от господина, он выглядел чрезвычайно уверенным. На его толстом сытом лице застыло выражение важности и сознания собственного значения. Шествие замыкали шесть или семь незнакомых Гоннару сановитых мужчин, также облаченных в кольчуги. Это были ярлы Осломысла, окружавшие его в годы правления в Мелискерке, а теперь выдвинутые им на первые государственные должности.

Заметив государя, все гости чинно поднялись со своих мест и приветствовали его, почтительно склонив голову. Осломысл дал знак садиться, дождался, пока стихло шарканье ног и звук отодвигаемых скамей и после этого заговорил. Звук его голоса был глуховатый и негромкий. Говорил он насмешливо с многозначительными паузами. Этот полушутливый тон сильно удивил Гоннара, никак не ожидавшего услышать его в такую серьезную минуту.

- Рад видеть вас у себя, друзья, - говорил хакан, - хотя и встретились мы сегодня много раньше, чем задумывалось. Но раз день так несуразно начался, надо запить гнев и раздражение хорошим вином. Не вы одни вскочили не свет, не заря. Меня тоже озадачил вестями мой сынок. Значит, куны все-таки пожаловали в наши владения, как мы их не остерегали?

- Боги затуманили их разум, государь! – громко воскликнул Сарычан. – А заодно отбили им последнюю память!

- Не иначе, они сделали это себе же на погибель! – поддержал один из мелискерских ярлов. – Иначе, они бы вспомнили сколько раз мы били их отцов и дедов.

- Хоть и странно это звучит, - продолжал Осломысл. – Но как по-другому объяснить их дерзость? Очевидно, боги пожелали передать в мои руки всех их скопом, вместе со всеми их детьми и рабами. Как долго наши отцы гонялись по степи за каждым кунским отрядом, а они ускользали из наших рук, словно призраки во сне. И вот теперь, хвала Геревиту, они явились сюда все разом попытать судьбу в правильном сражении… Они сошли с ума или я не прав?

- Безумцы, одно слово! – вновь отозвался Сарычан. – Видно судьба у них такая – быть битыми.

- Давайте же выпьем за победу, друзья мои, - возвысил голос Осломысл. – Когда я смотрю на вас моих доблестных воинов и вспоминаю о поверженных вами врагах, я понимаю, что судьба этих диких варваров предрешена. На беду пришли они в Склавию из своих бескрайних степей. За победу!

- За победу! – отозвались сотни голосов.

Гости один за другим поднимали свои кубки и залпом выпивали разлитое в них вино. За первым кубком последовал второй. Хмель ударил в голову. Голоса становились все громче, а речи все хвастливее.

- Побьем этих, - кричал один из ярлов, а потом пойдем в степи, возьмем кунские вежи, все их стада и табуны. Заберем в полон их жен и детей!

- Вся степь будет наша до самого моря!

- Как хакан может все это слушать? – спросил Гоннар у дяди. – Ведь это его города осаждают и захватывают, его табуны угоняют за Пучай, его сыну грозит плен, а мы гуляем так, словно победа нам уже обеспечена? Я, быть может, не опытный воин, но я знаю, что куны очень даже могут за себя постоять.

- Ты прав, конечно, - согласился Ивор, - и многие здесь думают также, как ты. – Но почему бы не похвалиться и не покуражиться на пиру? Чем лить слезы по погибшим и сетовать на неудачи, лучше вдохновляться своими прошлыми победами. Речи Осломысла не так уж бессмысленны, как может показаться. Войско должно двигаться в бой исполненное бодрости и уверенности в победе.

- Ладно, коли так, - сказал Гоннар. – Да только наш конунг не смеется и не шутит.

— Это верно, - согласился Ивор, бросив взгляд на Годамира, который сидел по правую руку от хакана и молча, опустив глаза, тянул вино из своего кубка. Никаких тостов он не произносил, да и выкриков чужих не поддерживал.

- Годамиру нет нужды бахвалиться, - продолжал Ивор. – В отличие от всех этих сарычанских прихвостней, он знаком с кунами не понаслышке.Все знают, что он бил их и не один раз. И поверь, что куны об этом тоже помнят.

- Хорошо, если он будет командовать нами, а не они, - заметил Гоннар. – А то, несмотря на весь этот задор, я испытываю сильное беспокойство.

Глава 33. Поход на юг

Весть о том, что войско завтра покидает столицу и выступает навстречу врагу, мгновенно облетела столицу. К полудню, когда пир закончился, и разгоряченные вином гридни высыпали на улицы, весь город уже гудел и волновался, словно растревоженный улей. Возле мастерских мечников, бронников, седельников толпились вои, не успевшие вовремя справить свое снаряжение. Кто-то спешил к кузнецу перековать перед походом коня. Возле продовольственных лавок также было людно. Скупали муку, вяленое мясо, сушеную рыбу, соль, хмельные напитки. Ивор по поручению конунга отправился совершить кое-какие закупки. В помощь себе он взял племянника и еще одного молодого дружинника по имени Орей. Снаряжение и продовольствие, полученное в амбарах у хаканских тиунов, складывали на высокие арбы. Когда с делами было покончено, Ивор отправил Орея на Подол и велел заняться погрузкой. Хотя на быстрое выполнение этого приказа рассчитывать не приходилось – вся дорога была забита повозками и гружеными телегами.

- Ты гляди, тоже не задерживайся, - сказал дядя Гоннару. – Конунг повелел до рассвета всем быть на своих кораблях. Да и перед походом лучше выспаться. Завтра весь день грести.

- До заката вернусь, - пообещал юноша. – Похожу, поищу кого-нибудь с Арусы, может быть, про мать узнаю.

- Тогда ступай, - разрешил Ивор.

Прежде всего Гоннар наведался к Улебу, в надежде, что у того есть какие-нибудь свежие новости. Он нашел товарища дома, занятого сборами. Кольчуга, шлем и поножи уже были упакованы в специальную сумку. Щит, три копья, меч и секира были разложены вдоль стен. Улеб собирал свой вещевой мешок, а Домна вместе со служанкой готовили ему провиант: сухари, сало, масло, сушеную рыбу. В совокупности выходило полдюжины больших тюков.

- Основательно собираешься, - заметил Гоннар, - как думаешь со всем управляться?

- Еда в походе лишней не бывает, - вставила Домна. – Я ведь знаю: после того, как хакан разобьет кунов на Пучайе, он двинется вслед за бегущими в степь. Куны примутся жечь траву, и никаких припасов тогда не сыскать.

- Дай бог, чтобы все было по твоим словам, - улыбнулся Гоннар. – Хотя река в наших руках и доставить по ней провиант, думаю, будет несложно. Главное, чтобы победа осталась за нами. А откуда вообще пошли разговоры о походе в степь?

- Хаканеса так считает.

- Тогда надо делать, как она говорит.

- Мы с Емилом и Рулафом наняли человека с повозкой и лошадью, - сообщил Улеб. – Груз действительно получился немалый. Прибавь еще палатку. Не на себе же тащить.

- Предусмотрительно, - одобрил Гоннар. – Новостей никаких?

- Разные слухи ходят, - вполголоса сообщил Улеб, глянув на Домну. – Из Тертерова гонец прискакал. Говорит куны прошли мимо города на север. Огромная сила. Тысяч пятьдесят на вскидку.

- Тертеров он ведь на Сарычи, миль сорок к северу от Тумаша?

- Что-то вроде этого, - подтвердил айст.

- Если так дело пойдет, мы с Тюпраком будем биться не на Пучайе, а на Непре.

- Тем хуже для них, - пожал плечами Улеб. – Чем больше кунов войдет в наши пределы и чем дальше они заберутся, тем меньше их вернется назад в свои степи.

- Дай-то бог, повторил Гоннар.

Распрощавшись с Улебом, которому завтра предстоял конный переход, Гоннар отправился в посад за Золотые ворота, где, как было ему известно, квартировались воины-наемники, прибывшие недавно из Арусы. Наемников он отыскал быстро, однако поговорить с ними по душам не получилось. Первый кого Гоннар встретил во дворе указанного дома, был Арфаст, двоюродный брат Свена и Фрелафа. Заметив юношу, он скрестил на груди руки и устремил на него мрачный взгляд.

- Думаю, тебе нечего здесь делать, сын Фруди, - сказал он. – Тут не место для изгнанников и объявленных вне закона.

- Прибереги свои угрозы на будущее, - сказал Гоннар, положив руку на рукоять меча. – На тот день, когда я вернусь, чтобы покончить со всеми родичами Свена.

- Зачем же было откладывать, - осклабился Афраст. – Мы могли встретиться с тобой еще год назад. Но ты бежал с Арусы. Бежал как заяц до самого Велигарда. Впрочем, если ты не трус, мы можем и здесь закончить наши счеты.

Юноша почувствовал, как в сердце его закипает гнев. Он уже готов был принять вызов, но тут появился воранг с бритой наголо головой. Незнакомец сразу понял, что назревает поединок, схватил копье и зычным голосом предупредил:

- Я затолкаю эту железку в утробу первому, кто обнажит меч. Сейчас не время для поединков, потому что все мы на службе у хакана. Он не для того платит нам, чтобы мы сшибали друг другу головы.

- Я здесь не причем, Слуди, - отвечал Афраст. – Не мы, а он пришел сюда искать ссоры. Наверно, специально нас разыскивал. Это ведь сын Фруди, внезаконник и забияка.

- Уходи, - сказал Слуди Гоннару. – Иначе прикажу убить тебя, как бешеного пса.

И Гоннару пришлось молча удалиться. Сердце его неистово колотилось от обиды, бешенства, а также от сознания своего бессилия. Хотя, конечно, не все наемники с Арусы питали к нему враждебные чувства, было горько встретить такой прием от соплеменников за тысячу верст от родного острова.

Не заходя в город, Гоннар прошел вдоль стен и спустился на Подол, но не по извозу, а по крутой пешеходной тропе. Здесь юноша нашел лодочника, который согласился за мелкую монетку перевезти его на другой берег Словоны. В лагерь Годамировой дружины он попал на закате. Ладьи уже были спущены на воду и загружены. Дружинники, сидя у костров, готовили ужин. Гоннар разыскал дядю и рассказал о своей стычке с Афрастом.

- Не бери в голову, - сказа Ивор. – Сейчас нам действительно не до старых счетов. А когда вернемся после войны на Арусу, я помогу тебе заключить мир и отменить постановление тинга об изгнании. И все, кто с этим не согласятся, умрут от наших мечей.

Успокоенный этим обещанием Гоннар лег спать и тотчас заснул…

Ивор разбудил его еще до рассвета.

- Не время дрыхнуть, парень, - сказал он, - зимой у печи отоспишься. Конунг велел всем завтракать, собирать палатки и трогаться.

- Куда он торопится? – недовольно проворчал юноша.

- Хочет идти по свободной воде. После восхода все русло будет забито кораблями. Будем тащиться за каким-нибудь торговым судном.

Приказ Годамира, как обычно, был исполнен быстро, без проволочек. В ту минуту, когда первые солнечные лучи позолотили вершину горы, все корабли его дружины отчалили от берега и полетели вниз по реке. Работая веслом, Гоннар бросал взгляды на проплывающий мимо берег и вспоминал свое предыдущее плаванье. Виды были как будто те же, и в то же время совсем другие. Потому что природа неуловимо меняется в зависимости не только от времени года, но и от времени суток. Дикие вишни и яблони давно отцвели. Теперь их ветви были обсыпаны мелкими плодами, привлекая к себе множество птиц и зверей. Не раз и не два замечали гребцы в прибрежных зарослях медвежьи головы. Бросив подозрительный взгляд на проплывавших мимо людей, они исчезали в густой листве, чтобы дождаться, пока те пропадут за речным изгибом. Гоннар подумал о плывущей за ними армаде кораблей и усмехнулся: сегодня косолапым покой точно не светит. Потом он постарался вспомнить, о чем размышлял в то время. Ну, конечно, тогда все думали о свадьбе Камосы. Надеялись, что брак с дочерью Кульдюрея изменит вековые отношения со степью, положит начало новой эпохе. Но все вышло иначе. Камоса успела не только выйти замуж, но и овдоветь. Кульдюрей из союзника вновь превратился в злейшего врага и впереди их ждет упорная война со степняками, такая же, как и сотни лет назад. Интересно, так случилось из-за того, что повелители склавов в чем-то ошиблись или просто по-другому быть не может и склавы обречены на вечную войну с жителями степей, кто бы в них не проживал? Ответа на эти вопросы Гоннар не нашел, и стал думать о Камосе и Сотане. Где они теперь? Сумели перейти границу или нет? И с кем теперь Сотан? Неужели он вместе с кунами осаждает Тумаш, жжёт нивы и убивает своих прежних товарищей, с которыми вместе ходил в дозор и отражал набеги? Нет, это невозможно! Слишком уж это на него не похоже…

Через несколько часов, разогнав утренний туман, солнце стало припекать по-летнему.После полудня на прямом участке реки Годамир разрешил гребцам оставить весла, отдохнуть и перекусить. К этому времени берега понизились, и стала видна тянувшаяся по кромке прибрежного склона дорога с бесконечной вереницей всадников и груженных телег. Армия хакана продвигалась на юг, навстречу такой же огромной армии Тюпрака и Кульдюрея. Их столкновение могло завершиться только одним – жестокой, кровопролитной битвой. И многим, очень многим не суждено было ее пережить. Глядя на сильных молодых людей, которые сидели сейчас вокруг него, Гоннар вдруг ясно осознал, что, весело налегая на весла, они, возможно, приближают минуту своей смерти. «Кто знает, - промелькнуло у него в голове, - может быть, и я буду среди тех, кого ждет скорый конец или увечье?» Впрочем, эта мысль покинула его так же быстро, как родилась. Гоннар был слишком молод для того, чтобы всерьез поверить в свою близкую кончину.

Вскоре плаванье возобновилось и не прекращалось до самого вечера. Незадолго до заката Гоннар вновь увидел знакомую картину: высокий холм и крепость с мощными четырехугольными башнями над заросшим лесом берегом Непры, которая поднялась после осенних дождей и была теперь заметно полноводнее, чем летом. Это был Велиж! Но увидел он также и другое. То, чего прежде ему видеть не приходилось. Весь Подол был забит народом. Вокруг города теснилось множество нагруженных скарбом повозок, паслись расседланные лошади и коровы. Основную массу среди вновь прибывших составляли женщины, дети и старики, бежавшие с правого берега реки и спасавшиеся от мести свирепых кунов. Все эти люди, лишившиеся вдруг большей части имущества и с трудом избежавшие смерти, были необычайно обрадованы, когда узнали, что во главе прибывшей флотилии стоит Годамир. За долгие годы правления его отца они много раз встречались с конунгом и не с чужих слов знали о его отваге и добром сердце. Отъезд Велемирова сына на север два месяца назад был воспринят ими с печалью и тревогой. И их дурные предчувствия вполне себя оправдали. Сын хакана Межамир далеко не мог сравниться с Годамиром ни своей воинской славой, ни умением заслужить любовь пограничных жителей. «Своим» среди них Межамир точно не стал.

Множество людей сбежалось к пристани, чтобы встретить Годамира и поприветствовать его. Конунг, не задерживаясь, прошел сквозь расступившуюся толпу. Но хотя он не проронил ни слова, видно было, что приветствия и пожелания удачи его тронули. Вместе с Годамиром в крепость вошли только несколько старших дружинников. Остальным конунг велел разбить лагерь выше по реке на левом берегу, готовить ужин и устраиваться на ночлег. Когда все эти приказания были выполнены, Гоннар отпросился у Ивора и отправился к городским стенам. К этому времени вся гавань уже была забита кораблями. А ладьи все продолжали и продолжали прибывать. Минуя город, вновь прибывшие поднимались по реке и занимали луга на левом берегу Непры. Огромный воинский лагерь постепенно перемещался от Велигарда к Велижу. С противоположной стороны холма устраивалась на ночлег дружина Осломысла. Переходя от палатки к палатке, Гоннар наконец разыскал Улеба.

— Вот и встретились, - сказал айст. – Как прошло плавание?

- Как обычно.

- В городе еще не был? Пойдем пройдемся. Хочу взглянуть на лагерь Тюпрака. Говорят, он совсем близко.

Гоннар охотно согласился. Они стали поднимать на вершину холма и вскоре оказались под стенами. Хакан со своими приближенными уже проследовал внутрь укреплений и разместился в тереме. Вестовые и командиры отрядов спешили к нему с докладами. Ворота пока не закрывали. Улеб и Гоннар прошли мимо стражников и поднялись на Юго-Восточную башню.

— Вот они, гляди! – воскликнул Улеб. Гоннар припал к бойнице. На правом берегу Непры за широкой полосой леса начиналась темная степь. Здесь нельзя было различить ни одного огня. Но дальше, милях в двух или трех разливалось сплошное море огней. И оно тянулась насколько хватало глаз от берегов Словоны до самого горизонта. Это были походные костры кунов.

- Да сохранит нас Геревит! – воскликнул пораженный этим зрелищем Гоннар, - сколько же их здесь?

- Вся степь собралась, - сказал Улеб. – Думаю, счет идет уже не на десятки тысяч, а на сотни. И просто так они не уйдут. Теперь без большого кровопролития дело не закончить.

Глава 34. Перед битвой

Утром, едва Гоннар покончил с завтраком, Ивор позвал его к себе.

- Конунг велел мне отобрать полудюжину гридней, чтобы сопровождать его в терем хакана. Вожди будут совещаться о битве. Хочешь пойти?

- Конечно! – с готовностью отозвался юноша.

- Тогда возьми мой парадный плащ и ступай следом за Стиром

Гоннар так и поступил. Прежде чем отправиться в город, Стир придирчиво осмотрел у всех гридней одежду и оружие, сделал несколько мелких замечаний, а потом велел следовать за собой. За городскими воротами отряд остановился возле дома воеводы. Вскоре появился Годамир, одетый в бархатный, бордовый кафтан, и повел их к городскому терему. Тот оказался совсем небольшим, бревенчатым, в полтора этажа, заметно меньше, чем в Тумаше. И он весь целиком был занят Осломыслом и его свитой. Дежурный гридень отправился доложить. Через минуту их пригласили войти. Четверым дружинникам Годамир приказал дожидаться снаружи, взял с собой только Стира и Гоннара. Втроем они прошли в просторную залу. У северной стены Гоннар увидел Осломысла. Хакан сидел в кресле, укутанный в теплый плащ. Выглядел он утомленным и больным. Вдоль стен к дверям тянулись лавки с резными спинками, на которых рассаживались советники. Годамир велел Гоннару оставаться за дверями, а сам, поздоровавшись с двоюродным братом, занял место по правую руку от него. Ингельд устроился неподалеку. Слева от хакана уселся пожилой вонглар в коротком черном чекмене. Из разговора Гоннару стало понятно, что это бий Леонтай, представлявший на совете отряды вонгларов и терентеев, откатившихся под ударами кунов за Непру. Леонтай был мрачен. Он сопел и сердито поглядывал на мелискерских хересиров, занимавших больше половины мест в совете. Среди них Гоннар узнал Сарычана.

- Время дорого, поэтому не будем медлить – открыл совет Осломысл (голос у него был негромкий и сипловатый). – Враг перед нами. Сил у нас довольно, осталось решить, как нам с ними получше распорядиться. Пусть хересир Сарычан изложит наш план, а мы потом его обсудим.

- Боги помутили Тюпраку и Кульдюрею разум, чтобы предать кунов в наши руки, - заговорил Сарычан поднимаясь. – Иначе бы они никогда не решились так далеко войти в наши пределы. Осталось только воспользоваться их ослеплением. Побить их, да так, чтобы никто не вернулся обратно в степь. И вот, пока мы здесь будем громить их главные силы, я послал триста кораблей на границу, чтобы захватить Старград и перенять все броды на Пучае…

- Ты пошел на этот рискованный шаг сам, не посоветовавшись с нами? – воскликнул Годамир.

- Я обсудил его с государем, - отвечал Сарычан.

- Действительно, брат, я одобрил этот замысел, - поддержал своего хересира Осломысл. – Его доводы показались мне убедительными. К тому же я хотел поддержать моего сына, осажденного в Тумаше. А ты имеешь что-то против этого плана?

- Ты мог хотя бы обсудить его со мной, брат, - с укором произнес Годамир. – Силы Тюпрака огромны. А мы добровольно раздробили свои. Боюсь, этих десяти тысяч воинов нам здесь будет очень не хватать.

- А я полагаю, что сил у нас предостаточно, - возразил Сарычан, на которого доводы Годамира не произвели особенного впечатления. – Мы переправимся через Непру и дадим кунам битву на равнине в степи. Они, конечно, не выдержат нашего удара…

- Светлейший хересир говорит очень уверенно, - вступил в разговор бий Леонтай, - хотел бы я хотя бы наполовину быть таким же невозмутимым, как он. Однако, мои разведчики доносят, что под началом у Тюпрака не менее пятидесяти тысяч всадников…

- У твоих разведчиков в глазах двоится от страха, - надменно перебил Сарычан. – Но хотя бы и так, у нас сил не меньше.

- Но основная часть твоего войска – это пешие ратники! Если бы помощь пришла раньше, мы хотя бы часть воев посадили на коней, а теперь все наши табуны захвачены кунами.

— То-то и оно, - насмешливо заметил Сарычан, - вы так спешили спастись бегством, что даже лошадей хакановых не уберегли. Хотя это был ваш прямой долг.

- Бий прав, - сказал Годамир. – Конницы у нас мало. И пока не снарядим порядочное число всадников, нам на правый берег лучше не переходить. Если укрепимся на этом берегу вокруг Велижа, Тюпрак дальше на север через леса идти не решится, а если попробует, мы его побьем.

- Что же мы, собрав такую силу, будем сидеть и ждать, пока куны сами на нас нападут? – спросил один из хересиров.

- Ничего не скажешь – отважное предложение, - насмешливо заметил другой.

- Лучше подождать немного, но зато бить потом наверняка, чем рисковать сразу всем!

- Если мы не придем на помощь, куны Тумаш возьмут, да и другие города не устоят! – сказал Сарычан.

- В самом деле, брат, - с тревогой произнес Осломысл. – Межамир пишет мне, что помощь требуется незамедлительно.

- А Славята о чем пишет, государь? – спросил Ингельд.

- Нам его мнение без надобности. Конунгу решать, а не ему, - заявил Сарычан.

- Я это к тому, что Славята опытный воин. Он может трезво обо всем рассуждать.Насколько мне известно, в Тумаше было достаточно припасов и воинов. Осада ему не страшна. Но, если я ошибаюсь, можно послать по реке еще провианта.

- А вдруг штурм?

- Все силы Тюпрака здесь, перед Велижем, - сказал Годамир. - С теми, что остались на границе, кунам город не взять. Только осадой, может быть, чего-то добьются.

- Риск велик, государь, - стоял на своем Сарычан. – А если куны все городки возьмут, да побьют всех приграничных людей? С кем тогда рубежи стеречь будем? Надо через Непру переходить и биться безотлагательно. Тогда и врага сокрушим, и землю свою от разорения убережем.

Эта речь встретила шумную поддержку со стороны остальных хересиров. Когда Осломысл стал спрашивать мнение каждого персонально, за оборону высказались только Годамир и Ингельд. Леонтай промолчал, лишь тяжело вздохнул. Остальные настаивали на нападении.

— Значит и быть посему, - решил Осломысл, - передайте мой приказ, чтобы начали переправу.

- Переправимся, а дальше что? – спросил Годамир.

- Пусть полки строятся на берегу вдоль Славоны, - сказал Сарычан. – Так от конницы отбиваться сподручнее. Побьем, а потом погоним их прочь по степи.

- Правый берег у Непры лесистый, опасно его в тылу оставлять, - заметил Ингельд.

— Это почему же?

- Тюпрак мог там ночью большой отряд схоронить. Ударят по нам из засады, когда меньше всего ждем.

— Это верно, - поддержал Годамир. – И так мы на большой риск идем с этой переправой. А если куны нас от брода отрежут? Как людей переправлять будем? Перетонет народ, коли отступать придется.

- Не придется! – ответил Сарычан. – Но, чтобы вас успокоить, я пошлю всадников прочесать лес. А то ведь, знаю, - будете постоянно назад оглядываться, вместо того чтобы смотреть на врага.

Мелискерские хересиры засмеялись. Осломысл тоже улыбнулся. Ему было приятно, что Годамир, которого все считали образцом отваги, оказался на поверку более робким, чем его военачальники. Сам конунг остался невозмутимым.

- Будь добр, пошли, - сказал он, поднимаясь. – Это не такой пустяк, как кажется. Куда мне с дружиной становиться?

Сарычан переглянулся с хаканом.

- На левое крыло, - решил он. – В центре мы будем, а бий пусть справа, ближе к Непре стоит, ждет своего часа.

На этом военный совет закончился. Годамир тотчас покинул терем и отправился к своим кораблям. Было велено сворачивать лагерь, стаскивать ладьи в воду и готовиться к отплытию. В то время, как дружинники хакана только-только начали убирать шатры, дружина Годамира уже сидела за веслами. Ладьи прошли мимо крепости и, выйдя в Славону, повернули на юг. Спустившись от устья реки на милю, Годамир приказал причаливать. Берег в этом месте был высокий, не меньше шести саженей и достаточно крутой, но вдоль воды тянулась узкая полоска песчаного пляжа в четыре или пять саженей. Конунг распорядился вытаскивать на нее корабли. Пока шла работа, он сам, кликнув с собой Ивора, взобрался наверх по крутому склону. Гоннар полез следом. Оказавшись наверху, конунг огляделся. Место было неровное. С левой стороны тянулся широкий, но неглубокий овраг – русло пересохшего ручья. В ста саженях от него возвышался холмик.

- Сюда поставить лучников, - указал на него Годамир, и пусть соорудят себе бруствер, чтобы можно было укрыться от кунских стрел. А овраг прикроет наш строй от конницы. Надо только его продолжить. Прокопаем ров и насыплем вал. Это немного сдержит кунов и позволит нам нанести им больший урон.

- Берег крутой, - заметил Ивор. – Трудно будет затащить наверх все грузы.

- Расставь людей с веревками. Пусть поднимают необходимое в корзинах или мешках.

- Легче было бы доставить все с берега Непры.

- Может быть, - согласился конунг. – Но мы не можем запирать русло разгружающимися судами. Там сейчас и без того будет тесно. И лучше держать ладьи поблизости. Если битва пойдет не так, как задумал мой брат, у нас будет возможность отступить и переплыть к другому берегу Славоны. Ради этого можно немного потерпеть.

Гридни немедленно принялись за дело. Все, кто не был занят разгрузкой, взялись за рытье рва. Ивор измерил шагами длину оврага и указал каждому его участок. Гоннару выпало работать на правом фланге.

Между тем, на некотором расстоянии от позиции занятой Годамиром, стали выстраиваться вои и дружинники хакана. Они явились на поле боя, имея в руках одно только оружие. Все их корабли остались стоять под стенами города. Занятие воинов конунга вновь прибывших позабавило. В адрес землекопов полетели насмешки и шутливые советы, однако те молча продолжали свое дело.

Вскоре появился сам хакан в сопровождении Сарычана. Годамир встретил его, опершись на заступ (он копал ров наравне с остальными).

Осломысл выразил удивление.

- Ты уверен, что в этой работе есть необходимость, брат? - спросил он.

- Нам предстоят выдержать конную атаку, - отвечал Годамир. – Было бы разумно хотя бы немного к ней приготовиться.

- У нас нет на это времени, - ответил Сарычан.

- В обозе достаточное количество телег, - заметил Годамир. – Можно поставить их в несколько рядов перед строем и связать между собой. Все-таки какая-то преграда.

- И чем все это закончится? – усмехнулся хересир. – Куны переломают все колеса, и мы останемся без обоза.

Когда хакан и его свита удалились, Гоннар увидел проезжающий неподалеку отряд вонгларов. Один из всадников показался ему знакомым. Юноша выбрался из рва и приложил руку козырьком, защищаясь от солнца. Нет, зрение его не обмануло!

- Сотан! – закричал Гоннар и махнул рукой.

Один из всадников обернулся и тоже помахал в ответ. Гоннар пошел к нему. Сотан спрыгнул с коня, отдал повод своему товарищу и сделал несколько шагов навстречу. Сойдясь, они обменялись рукопожатием.

- Не ждал увидеть тебя! – признался Гоннар. – Думал, ты останешься с Кульдюреем.

- Моя родина здесь, к северу от Пучая, - возразил юноша.

- А Камоса? Что с ней?

- Она отправилась к своему отцу.

Сотан замолчал, но поскольку Гоннар продолжал вопросительно смотреть на него, добавил:

- Мы встретили нескольких знатных кунов, которые сумели ускользнуть из Велигарда. Они, конечно, не отказались проводить к хану его дочь. Надеюсь, ничего не помешало им исполнить свое обещание.

— Значит, ты не знаешь, добралась она до Кульдюрея или нет?

Сотан отрицательно покачал головой. За спиной раздался крик. Товарищи давали понять, что пора ехать.

- Ты в отряде Леонтая? - спросил Гоннар.

- Мы все теперь там, все кому удалось ускользнуть от кунских сабель.

- Тогда удачи в битве!

Они расстались. Улучшив минуту, Гоннар рассказал об этой встрече Ивору. Старый дружинник был удивлен.

- Сотан перепоручил хаканесу каким-то неизвестным кунам? С трудом могу в это поверить.

- Я тоже, - согласился Гоннар. – Не похоже на нашего друга. Да я и не думаю, что кто-то из Бахметовой свиты сумел ускользнуть из Велигарда.

- Надеюсь, в будущем эта история проясниться, - сказал Ивор. – Во всяком случае, девушка в безопасности. Иначе Сотан не был бы так спокоен.

Глава 35. Разгром

Через три часа после восхода все войска хакана заняли предназначенные для них позиции. Взоры воинов и дружинников все чаще обращались на запад, в сторону вражеской армии. Там тоже шли приготовления. Сначала об этом можно было судить по тому, как рассеивается в лучах солнца темная дымка, висевшая над ставками Кульдюрея и Тюпрака – знак того, что куны уже подкрепились пищей и теперь гасят костры. Затем вражеский лагерь охватило то особенное оживление, которое бывает только перед битвой. Воины облачались в доспехи и вооружались, седлали коней и занимали свое место в строю. Пройдет еще немного времени, и вся эта масса людей и коней с гиканьями и криками обрушится на их строй. При мысли об этом Гоннар ощутил невольный холодок. И его порадовало, что между ним и врагом окажется не только чистое поле, но и какие-то укрепления – пусть ров и не очень глубок, а вал ниже человеческого роста. У воинов Осломысла не было и этого, а ведь им предстояло принять на себя главный удар.

Но вот со стороны ханской ставки послышались мерные удары барабана. Людское мельтешение прекратилось. Теперь это была уже не толпа, а воинский строй, твердый и монолитный, и этот строй под грохот барабанов надвигался прямо на них. Гоннар с удивлением отметил про себя данное обстоятельство, поскольку не раз слышал на заставе от опытных воинов об обычной манере степных варваров вести сражения. Куны всегда обрушивались на врага конной лавиной и еще издали начинали засыпать его стрелами. Первый натиск этой лавины обычно и был самым сокрушительным. Но если противник его выдерживал, куны уже не могли взять вверх. Строй их рассыпался. Каждый хан и каждый бий продолжал бой на свой страх и риск. А военачальникам оставалось только следить за тем, чтобы их воины не увязли в неравной битве. Почувствовав опасность, они подавали сигнал к отступлению, и тогда все тысячи всадников поспешно поворачивали коней и ускользали от более медленных преследователей. При такой тактике потери кунов даже при неудачном ходе сражения не могли быть очень большим, однако и успех их яростных атак оставался достаточно призрачным.

Но в том, что видел теперь Гоннар, чувствовалась совсем другая тактика. Куны наступали клином. Первые его ряды, находившиеся в острие, составляли самые сильные и опытные багатыры – настоящие исполины – все закованные доспехи, с твердыми, словно вырезанными из камня лицами. У них были мощные и длинные руки, напоминающие ветви столетнего дуба. А восседали они на громадных косматых жеребцах с низко падающими гривами. Лоб, грудь и бока могучих скакунов также покрывала кольчуга. Вслед за первой линией ехали менее рослые воины, но такие же хмурые, свирепые, вооруженные до зубов. За ними вплотную одна к другой катились повозки с высоким войлочным верхом. И это тоже удивило Гоннара, потому что прежде ему не приходилось слышать, чтобы куны использовали их в сражениях. Над лесом поднятых вверх копий развивалось множество разноцветных знамен и бунчуков, указывая, сколько знатных кунских ханов и бийев соединилось сегодня для участия в битве. Так бывало и прежде. Но теперь каждый из них действовал не сам по себе, а в едином строю и подчиняясь единому замыслу. В неукротимом и сплоченном движении вражеской армии чувствовалась железная воля верховного полководца, сумевшего сломить в своем войске своеволие и подчинить все это море людей и коней единому замыслу.

То, что дела обстояли именно так, войско хакана ощутило очень скоро. Когда расстояние между передними линиями воинов сократилось до 200–250 саженей, барабанный стук изменился. Вместо мерных ударов послышалась быстрая дробь, и сейчас же все всадники опустили свои копья и прикрывшись щитами, перешли сначала на быструю рысь, а потом и на галоп. Земля задрожала под ударами тысяч копыт. В то же время скрытые за повозками лучники выпустили целую тучу стрел.

- Прикрыться! – крикнул Ивор.

Приказ был отдан вовремя. Стрелы обрушились сверху на ряды склавов и ворангов словно смертоносный дождь. Одна из них угодила Гоннару в щит и пробила его насквозь. У нее был тяжелый, шириной с лопатку ягненка наконечник с отточенными как бритва острием.

Не дожидаясь следующего залпа, Гоннар выхватил стрелу из своего колчана, положил ее на лук и пустил в приближающихся кунов. Он целил в лицо мчавшегося прямо на него багатыра, однако стрела, угодив в огромный как казан шлем и отскочила в сторону, не причинив врагу вреда. К счастью, не один только Гоннар старался нанести урон нападавшим. Лучники, размещенные Годамиром на холме, пускали в их сторону множество метких стрел. То один, то другой кунский воин, уронив голову на бок, валился с седла. Однако место его немедленно занимал товарищ из заднего ряда. Острие кунского клина казалось непоколебимым. Разгоняясь все быстрее и быстрее, клин этот с грохотом и звоном врезался в полк хакана. Послышался громкий треск ломавшихся копий, звон щитов, шум падения сбитых с ног людей. Первые несколько рядов склавского строя были буквально смятены и раздавлены. Казалось, что кунам удастся с первого удара рассечь его пополам и прорваться к самому берегу. Однако задние ряды, тесно сомкнувшись и выдвинув вперед щиты, устояли. В этот момент всадники, прикрывавшие правый фланг кунского клина, дружно повернулись против полка Годамира и попытались его рассеять. Впрочем, и здесь их успех оказался далеко не сокрушительным. Возведенные укрепления мешали стремительной атаке. Часть нападавших кружила по краю рва и метала в защитников дротики, другие, спустившись на дно неглубокого оврага, подступали вплотную к валу. Лучники с повозок также пускали меткие стрелы, стараясь поддержать нападавших.

Гоннар вместе с остальными сначала разил врагов из лука. Потом, когда стрелы кончились, вскочил на вал и принялся поражать гарцующих внизу кунов копьем. Те не оставались в долгу. Дротики и стрелы летели с обеих сторон, наконечники копий с лязгом ударялись о щиты. Какое-то время обе стороны сражались с равным ожесточением. Вопли раненых мешались с яростным конским ржанием, гиканьем багатыров и с криками дружинников. Постепенно натиск кунов стал ослабевать. Им так и не удалось прорваться на другую сторону оврага, быстро наполнявшихся телами павших. Воины из хаканова полка тоже воспрянули духом и стали постепенно, шаг за шагом теснить своих противников.

В этот критический момент над полем битвы разнесся громкий стук барабанов, передававших новый сигнал. Повинуясь ему, кунские всадники стали подцеплять к стременам оглобли повозок и отводить их назад. Стремительная перестройка началась на флангах. Затем стали сниматься с места, и сделав разворот, отходить на новые позиции те, кто находился в центре. Хотя крутиться приходилось на узком пятачке ни одна повозка не столкнулась с другой и не зацепилась колесом. Следом стали разворачивать своих коней и слажено отступать всадники. Со стороны склавов раздались громкие торжествующие крики. Воины бросились вперед, пуская вслед отступавшим стрелы и метая дротики.

- Переходим через ров! – распорядился Годамир.

Воины и дружинники поспешно перебирались через линию укреплений и строились в фалангу. С правого крыла вслед за кунами бросилась конница вонгларов.

- Кажется наша взяла! – радостно крикнул Гоннар Ивору.

- Не спеши радоваться! – возразил старый дружинник. – Это еще не конец! Не нравятся мне эти телеги.

Дурные предчувствия Ивора оправдались. Откатив повозки на полмили, куны стали выстраивать их одна за другой в большой круг. Не успели воины Годамира выправить строй, как у кунов появилось на берегу собственное укрепление в виде поставленных в несколько рядов по кругу и плотно сдвинутых повозок. Все лучники и часть легковооруженной кунской конницы укрылась внутри и приготовилась к отражению атаки. Первыми домчались до этих передвижных стен развернувшиеся лавой конники Леонтая. Докатились и отпрянули. Не решаясь заезжать в узкие извилистые проходы между повозками, вонглары с гиканьем скакали вокруг. Кунские лучники, скрытые за войлочными стенками, в упор поражали их тяжелыми бронебойными стрелами.

- Быстрее, - крикнул Годамир, - надо поддержать конницу.

Воины перешли на скорый шаг. Гоннар пристроился рядом с конунгом. Он слышал, как тот раздает приказы и рассылает вестовых.

- Пусть пехота осаждает тех, кто за повозками. Это дело ей сподручнее, а бийю передай – надо стеречь конницу! Видишь, как кружат? – указал он гонцу на стелившихся по полю кунских всадников. Метят нам в тыл ударить, когда пойдем на штурм.

Воины с тревогой поглядывали на собиравшихся в отдалении кунов. Битва сегодня разворачивалась как-то чудно, совсем не так, как они привыкли в прежних сражениях. Вот, вроде бы воины Тюпрака и Кульдюрея отступили, но по ним не видно, что они чувствуют себя побежденными. Скорее подготавливают какую-то новую хитрую каверзу. И опять, как и утром во время первого натиска, Гоннар почувствовал, что им противостоит холодная и твердая воля, в борьбе с которой нельзя расслабиться даже на минуту. Впрочем, вонглары с терентеями оказались на высоте. Настигнув кунов, они навязали им яростный бой. Засверкали на солнце сабли, началась отчаянная рубка. Следить, чем кончиться это сражение, Гоннар уже не мог, так как из повозок в наступающих склавов полетели меткие стрелы.

Штурм спонтанно возникшего среди степи укрепления оказался на поверку чрезвычайно трудным делом. Едва линия атакующих приближалась к нему, строй нарушался, и тотчас из кривых проходов между повозками выскакивали куны с короткими мечами. Они врывались в расстроенные ряды нападавших, разили направо и налево, а потом вновь ускользали в свое укрытие. Предприняв несколько атак и не добившись успеха, Годамир решил отступить.

- Мы должны их выманить, - сказал он. – Иначе нам не справиться.

По приказу конунга горнисты проиграли «отход». Склавские полки отошли на сотню сажень и стали строиться вокруг знамен для новой битвы. При этом они повернулись лицом на юг, чтобы видеть сражающуюся конницу. Теперь Славона лежала слева, а Непра протекала прямо за их спиной.

Поначалу казалось, что замысел Годамира сработал. Кунские лучники и всадники также стали выдвигаться из-за повозок и строиться для атаки. Делали они это быстро и без суеты. Было видно, что каждый знает свое место и свои обязанности. Пока конные выравнивали ряды, лучники засыпали стрелами склавское войско, заставляя его держаться в отдалении.

Загремели барабаны, кунская конница с гиканьем бросилась в атаку. Фаланга склавов, сомкнув ряды, ждала ее удара. В это время сзади также послышался шум и громкие крики. Гоннар быстро оглянулся и замер на месте, пораженный неожиданным и страшным зрелищем – из густого леса на берегу Непры на поле боя быстро выдвигались отряды тыжеловооруженных всадников. Это были куны, и их было много – несколько тысяч. Развернувшись, они ринулись в бой, намереваясь атаковать конунгово войско с тыла.

- Дядя! – воскликнул Гоннар, - куны сзади!

- Вижу, - отвечал Ивор. – Конунг тоже знает.

Как бы подтверждая его слова, горнист проиграл сигнал «противник с тыла». Воины восьми задних рядов быстро развернулись на месте, сделали несколько шагов навстречу врагу и замерли, опустив копья. За их спинами укрылись отряды лучников. Через минуту кунскуая конница яростно налетела на склавский строй. Вновь послышался громкий треск копий. Огромные, покрытые броней кони с разбега вламывались в ряды пехоты, сбивая ратников с ног. Могучие багатыры рубили с плеча, опуская на их головы тяжелые палаши и палицы. Вслед за первым накатился второй конный вал со стороны Непры. На короткое время все смешалось. Могло показаться, что полк Годамира сметен со своих позиций, расколот и сокрушен. Но это впечатление было ошибочным. Натиску конницы противостояли стойкость и боевая слаженность пехоты. Загородившись щитами, воины и дружинники Годамира готовились дорого продать свои жизни. Гоннар, как и все, ловко орудовал своим копьём, вонзая окровавленное острие, то в оскаленные лошадиные морды, то в тела нависавших над ними всадников. В большинстве случаев острие натыкалось на бронзовый умбон щита или скользило по броне, но порой юноша ощущал, как смертоносное острие разрывает плетение кольчуги и погружается в человеческую плоть. За громким предсмертным криком следовало падение тела. Гора из трупов своих и чужих воинов постепенно росла у его ног. Несмотря на бурный наскок атакующим удалось только потеснить своих противников. Натолкнувшись на ожесточенный отпор, куны через какое-то время поддались назад. Как собаки, больно уколовшие носы об иглы свернувшегося ежа, они не рисковали больше приближаться к ощетинившемуся копьями каре, а только кружили вокруг, метая дротики и пуская стрелы. Однако и лучники Годамира не оставались в долгу, посылая меткие стрелы из-за спин товарищей.

Пока длилась эта перестрелка, у Гоннара появилась возможность перевести дух и оглядеться по сторонам. Но то, что он увидел, повергло его в смятение. Увы, из всего воинства хакана только полк Годамира сумел удержать свои позиции. Воины и дружинники Осломысла не выдержали двойного удары с тыла и фронта. Строй их был рассечен. Лишь немногие отряды отступали, сохранив порядок. Остальные обратилось в беспорядочное бегство. Кто-то бросился в сторону Непры. Но большинство склавских воинов кунская конница отрезала от Велижа и гнала в сторону высокого берега Славоны. Это был полный разгром.

- Как же так? – воскликнул Гоннар. – Ведь конунг прямо предупреждал об опасности засады. Сарычан обещал прочесать лес.

- Очевидно, люди хакана так этого и не сделали, - заметил Ивор. – В чем причина, мы, возможно, узнаем, если сумеем выйти живыми из этой переделки.

Слова старого дружинника были справедливы. Правда, от берега их отделяло всего полмили, но это расстояние надо было пройти, подвергаясь постоянным нападениям опьяненных победой кунских головорезов.

Прежде, чем двинутся вперед, Годамир постарался включить в свое каре те отряды хакана, которые сохранили боеспособность и продолжали обороняться. Когда это удалось, полк направился к берегу. По мере движения к нему приставали и некоторые другие беглецы, понимавшие, что в составе организованного войска им будет легче спасти свою жизнь. И действительно, куны, упорно преследовавшие бегущих и нещадно посекавшие их своими саблями, не спешили приближаться к полку конунга. Они понимали, что победить его будет непросто, поскольку люди, уже не раз доказавшие свою храбрость и воинское искусство, не побегут и дорого продадут свои жизни. Между тем никакой особенной добычи после этой победы им ожидать не приходилось. Поэтому куны не меняли своей тактики, ограничившись обстрелом с безопасного расстояния. В тот момент, когда полк Годамира оказался на своих прежних позициях на краю прибрежного обрыва, кунская конница смогла наконец переломить и одолеть сопротивление вонгларов и терентеев. Большая их часть обратилась в бегство и умчалась прочь от Непры в сторону располагавшегося ниже по течению Витича. Часть кунов продолжала преследовать бегущих, а остальные обрушились на полк Годамира. Выстроившись по краю оврага и на вершине вала, воины вступили здесь в последнюю схватку с преследователями. Она оказалась самой яростной. У лучников уже вышли все стрелы, а у многих воинов и дружинников были поломаны копья. Рубились на мечах с крайним ожесточением. Сам Годамир, с секирой в руках, переходил с места на место, ободряя сражающихся. Увидев место, где куны брали вверх, он смело кидался в бой и своим примером увлекал на битву других. Потеряв несколько сотен воинов, но так и не добившись перевеса, куны откатились назад.

- Уходим! – крикнул Годамир, - начиная с задних рядов. Спускаемся к кораблям и отплываем.

По его приказу воины и дружинники, стоявшие в двух задних рядах строя, развернулись и стали сбегать по крутому берегу на пляж. Те, кто не надеялся сохранить равновесие, садились на землю и скатывались на пятой точке. Тем временем передние ряды, плотно сдвинув щиты, прикрывали их отступление.

- Следующие два ряда! – распорядился Годамир, увидев, что первая партия отступающих уже столкнула ладьи в воду.

Новые сотни воинов стали спускаться по обрыву вниз. Между тем куны, увидев, что враг ускользает от них, опять бросилась в атаку. К этому времени возле вала оставалась едва четверть от прежнего числа ратников. Сдержать мощный натиск врага они уже не смогли. Нападавшим кунам удалось в нескольких местах прорваться за вал. Строй сломался.

- Всем отступать! – крикнул Годамир и сам бросился вниз по берегу к реке.

- Бежим, дядя! – сказал Гоннар, - а то без нас снимутся. Все равно больше сил не осталось.

- Давай! – отозвался старый дружинник.

Бросив копья и закинув щиты за спину, они скатились на прибрежный песок. Течение сносило спущенные на воду ладьи. Гребцы, осторожно работая веслами, старались удержать их на месте. Сбегавшие вниз воины по грудь в воде добирались до кораблей и при помощи товарищей забирались внутрь. Гарцевавшие по кромке берега куны засыпали отступающих сверху стрелами и дротиками. Из-за большой тесноты и скученности почти все их метательные снаряды попадали в цель. Склавы и воранги со стонами падали на песок, уже изрядно политый кровью. Несколько переполненных лодок, глубоко сидевшие в воде, стали выгребать на середину реки.

- Быстрее, дядя! – торопил Гоннар, - а то не успеем.

- Не бойся, без нас не уплывут, - отвечал Ивор.

Гоннар не разделял его уверенность. Увязая в песке, они бежали вдоль пляжа. Краем глаза юноша отметил, что почти весь высокий берег уже занят кунскими лучниками. Быстро оттягивая тетиву к уху, они одну за другой посылали в склавов свои смертоносные стрелы. Отплывавшие почти не отвечали на этот огонь, хотя куны представляли собой хорошую мишень. К этому часу весь запас стрел на кораблях был исчерпан. Чтобы укрыться от обстрела ладьи стали отчаливать от оберега, невзирая на то имели возможность дополнительно принять на борт какое-то количество беглецов.

- Вон пустая, - указал Гоннар.

Он вбежал в воду, ухватился за высокую корму, подтянулся и перевалился внутрь. Однако через мгновение его голова показалась вновь.

- Скорее! – крикнул он, протягивая дяде руку.

Старый дружинник уже готов был ухватиться за неё, но в это мгновение в воздухе просвистела кунская стрела. Неведомый лучник, целясь в Ивора, направил ее выше висящего на спине щита. Тяжелое стальное острие пробило сплетенную из железных колечек бармицу, пронзило насквозь горло и вышло наружу. Струйки крови брызнули из раны прямо в лицо Гоннару.

- Дядя! – закричал юноша.

Он хотел выпрыгнуть из ладьи. Двое дружинников удержали его. Ноги Ивора подломились, и он рухнул лицом в воду. Гребцы дружно налегли на весла, и ладья быстро понеслась прочь от берега, спеша поскорее уйти на безопасное расстояние.

- Дядя! – звал Гоннар, вырываясь из сильных рук, но Ивор ему уже не ответил. Юноша видел, как быстрая вода подхватила его безжизненное тело и потащила вниз по течению вместе с множеством тел других воинов и дружинников, нашедших свой конец в этой несчастливой битве.

Глава 36. Чужая родня

Весь день солнце припекало по-летнему, но ближе к вечеру северный ветер пригнал тяжелые облака и стал накрапывать дождь. Камосу это обрадовало. Из-за жаркого лета цистерны для сбора дождевой воды оказались наполнены только на треть – плохой знак для осажденного города, население которого из-за беженцев увеличилось чуть ли не в семь раз. Хотя, если дела пойдут так же плохо, как они шли до сих пор, даже это резко возросшее население не успеет исчерпать до конца запасы воды. Все закончится гораздо раньше.

Камоса прислушалась. Через открытое оконце в их закуток доносились звуки, которые обычно порождает улица военного порубежного городка – обрывки разговоров, плач детей, резкие голоса гридней в казарме. Порою их перекрывал грозный шум, доносившийся из-за стен: громкое ржание множества лошадей, крики верблюдов, звон молотов в походных кузнях и стук топоров. Осаждавшие деятельно готовились к штурму, который и должен был положить конец неопределенному положению Серенска. Так говорил Алтун, сын тетушки Узум, служивший в местном гарнизоне. Но Камосе не хотелось ему верить.

Часто она задумывалась, как так могло случиться, что она, кунка по происхождению и дочь одного из кунских вождей в нынешней большой войне против Склавии, могла оказаться в таком трудном, двусмысленном и опасном положении. И тогда мысли ее уносились к событиям двухмесячной давности, перевернувшим не только ее жизнь, но и жизнь множества других людей по обе стороны границы. Конечно же все началось с того страшного вечера, когда она оказалась запертой в тесной избушке, откуда должна была попасть прямиком в склавский рай. Да, никогда до этого смерть не подбиралась к ней так близко. В тот страшный вечер она ощутила на своем затылке ее леденящее дыхание. То, что произошло дальше, было совершенно невероятным. Впрочем, минута осознания пришла к ней гораздо позже. В тот момент ею владело страшное отупение – внезапная смерть супруга (которого она никогда не любила, но к которому испытывала глубокое почтение), страшные обвинения и вид распростершегося на полу, истекающего кровью брата, совершенно выбили почву из-под ее ног. Лишь потом она поняла, на какой риск пошел ради нее Сотан и какое великое доверие оказала старая хаканеса. До конца она осознала это только спустя несколько дней, когда до них с Сотаном дошли известия о ее кончине.

А до этого была страшная ночная скачка через дикий Волковыйский лес к берегам Непры. Будь она в другом состоянии она бы, конечно, сохранила более ясные воспоминания об этой опасной поездке по лесным тропам под ветвями исполинских лесных великанов, едва пропускавших слабый свет луны. Сначала она полагала, что Сотан собирается сопровождать ее к отцу. Об этом он говорил в корчме в Велиже, когда их разговор могла слышать служанка, подававшая еду. Но едва они переправились через Непру, Сотан достал из седельной сумки простое платье, в котором обычно ходили женщины вонгларов, и попросил ее переодеться.

- Будет лучше, если ты оденешься попроще, не будешь говорить по-кунски и вообще позабудешь на время, что ты дочь Кульдюрея и вдова хакана, - сказал он.

- Ты думаешь, меня станут разыскивать, за нами отправят погоню? – с тревогой спросила она.

- Скорее всего так и будет, - ответил Сотан. – Нашей единственной защитницей была госпожа. Теперь ее уже, наверно, нет в живых. Никто не замолвит за нас слово перед новым хаканом. Да и с какой стати Осломыслу становиться на твою сторону? Даже многие из тех, кто был на пиру, искренне уверенны, что в смерти Велемира виноваты ты и твой брат.

— Ужасно! – воскликнула она. – Неужели ты тоже веришь в это? Скажи сразу. Мне не нужны твоя жалость и твоя помощь, если ты думаешь, что это я!

- Я точно знаю, что убийца Хопотопас, - уверенно отвечал Сотан. – Ты не могла совершить такое злодеяние. А кроме тебя, возможность была только у него.

Для Камосы было большим облегчением услышать эти слова. Но, немного помолчав, Сотан добавил:

- Однако теперь, после того как ты бежала из Велигарда, очень многие, особенно недоброжелатели хана, - истолкуют твое исчезновение как свидетельство вины. И никто не сможет их разубедить, если только власти не пожелают провести честный суд.

Она не задумывалась об этом прежде, но теперь должна была признать, что слова Сотана, несмотря на всю их горечь, справедливы.

- Эти люди скажут, - продолжал Сотан, что Ильмера могла заменить тебя в доме смерти, раз уж она пожелала остаться там со своим мужем. Но она не могла освободить тебя от обвинений в убийстве. И поэтому они захотят вернуть тебя в темницу до суда.

- Я не верю, что их суд будет справедливым! – воскликнула она. – Вспомни, как они поступили с моим братом и его спутниками! Это преступно, так обращаться с послами!

- Поэтому я и говорю, - ответил Сотан, – что тебе и мне опасно показываться на рубеже. Что если Осломысл, сев на столе, первым делом прикажет учинить следствие о смерти старого хакана? Судьи потребуют твоих показаний и пошлют за нами погоню?

- И как же нам поступить? – спросила она. – Мы не сумеем незаметно перебраться через границу?

- В крайнем случае можно было бы попытаться, - сказал Сотан. – Но риск… риск слишком велик. И в обычное время это было затруднительно. А сейчас, когда вот-вот вспыхнет война, дозор усилят. Лучше спрятаться и переждать тревожное время. А когда переполох уляжется или обстоятельства переменятся, я постараюсь отвезти тебя к отцу.

- Где же мне укрыться? – с отчаянием произнесла она. – Все воранги и склавы меня ненавидят. Кто узнает, обязательно донесет.

- Склавы, может, и донесут, а среди вонгларов найдутся надежные люди. За некоторых я, по крайней мере, готов поручиться. Скажи мне только, ты ведь говоришь по-вонгларски?

- Очень хорошо говорю, - отвечала она. – Моя нянька была вонгларкой. В детстве я болтала по-вонгларски даже лучше, чем по-кунски.

- И это большая удача! – воскликнул Сотан. – Потому что в Серенске живет моя тетушка Узум. Двадцать лет назад она вышла замуж за вонглара Шартоя. И она, конечно же, не откажется мне помочь. Шартой выдаст тебя за какую-нибудь из своих внучатых племянниц с берегов Краснухи. Их там у него не меньше дюжины.

- Полагаешь, никто меня не узнает? – спросила она.

- Нельзя этого исключать, - вздохнул юноша. – Хотя в лицо тебя знают немногие. Когда посольство доставляло тебя в столицу, ты все время сидела в повозке и никому не показывалась. И после свадьбы тебя могли видеть на пиру только несколько вонгларских бийев. Лучше тебе держаться подальше от крепости и скрывать при случае лицо под покрывалом. А еще лучше, пореже выходить из юрты.

Камоса согласилась, потому что ничего другого им придумать не удалось. И поначалу действительно казалось, что они поступили правильно. День они провели в лесу на правом берегу Непры. Камоса переоделась в вонгларское платье (ее прежнее закопали на берегу) и расплела все свои косы. Ближе к вечеру они тронулись в путь и добрались до Серенска уже после заката. Узум и Шартой жили в юрте за городскими стенами, поэтому появления их почти никто не заметил. Историю Камосы Сотан рассказал только своей тетушке и ее мужу. Эти добрые люди тотчас согласились им помочь – не только из любви к Сотану, но также из сочувствия к самой девушке. Договорившись обо всем и передав свою избранницу в надежные руки, Сотан, не дожидаясь утра, уехал в Тумаш. Похоже, никто не заметил, что он побывал в Серенске. С тех пор Камоса его больше не видела. Лишь спустя несколько дней она отважилась первый раз выйти из юрты. Соседи, которым ее представили как внучатую племянницу Шартоя по имени Ширин, отнеслись к ней достаточно равнодушно, так как в связи со смертью хакана и событиями, последовавшими за ней, всем было не до нее.

Поначалу Камоса полагала, что ее жизнь в Серенске продлится две-три недели или от силы месяц, однако разразившаяся война спутала все планы. Слухи о возможном нашествии кунов начали распространяться, едва стало известно о смерти Велемира и пленении Бахмета, а потом с границы начали приходить сообщения о кунских набегах. Связь со степью, и без того затрудненная, совершенно прервалась. Затем события приняли по-настоящему грозный оборот. Четыре дня назад примчался в Серенск Алтун, сын Шартоя и Узум, служивший на границе, с вестью о том, что куны прорвались на левый берег Пучая. Всего на несколько часов опередил он самих кунов. Вся семья Шартоя бросилась собирать свои пожитки. Впрочем, несмотря на спешку, не было ни паники, ни растерянности. Приграничная жизнь научила вонгларов, как вести себя в случае военной тревоги. Брали с собой накопленное серебро и оружие, забирали всю еду и фураж, гнали скот, какой успели собрать, из одежды и утвари укладывали только самое необходимое. И часа не прошло после приезда Алтуна, а жители Серенска уже теснились возле городских ворот. Селиться пришлось в больших полуземлянках, специально построенных на случай осады. Просторные, беленые, с земляными крышами, они делились внутри на крошечные, словно соты, закутки, в которых едва могли разместиться три-четыре человека. Скотину загоняли в тесные стойла.

Кунские разъезды появились под утро, когда все население Серенска и значительная часть беженцев с округи уже успела укрыться за стенами и запереть ворота. О приближении врагов еще загодя извещали зарева пожаров. Камоса вместе с многими другими серечанами стояла на стене и собственными глазами видела прибытие своих соплеменников. Сначала появились разведчики (их было несколько сотен). Держась на безопасном расстоянии, они объехали вокруг Серенска, внимательно рассмотрели его башни, стены, рвы и ворота. Убедились, что город приготовился к обороне и поехали дальше, ничего не тронув.

За разведчиками последовали легковооруженные всадники, которые гнали перед собой захваченный в полях скот и множество лошадей из табунов хакана (их не успели перегнать на другой берег Непры). Они стремительно растеклись по округе и принялись грабить брошенные юрты. К полудню следующего дня прибыли новые отряды, так что количество осаждающих достигло пяти или семи тысяч. Никаких попыток штурма куны не предпринимали. Только следили за тем, чтобы никто не ускользнул из города. Вскоре на безопасном расстоянии от стен раскинулись сотни шатров и палаток. А ближе к вечеру осажденные увидели несколько больших, покрытых сермягой повозок, в каждую из которых было запряжено по шесть, а то и по восемь волов. Возле них сразу засуетились странные люди, одетые, как показалось Камосе, в трумские платья.

- Что это такое? - спросила она.

- Осадные машины, - объяснил стоявший рядом Алтун, - пороки и тараны. Будут метать камни через стены и ломать ворота. Хорошо, если нефть сырую не подожгут. Тогда от пожара не спастись.

Камоса представила себе огонь, бушующий среди тесно сгрудившихся построек Серенска, до отказа забитого людьми. Ей сделалось страшно.

- Хакан не допустит нашей гибели, - сказала она, - он должен нам помочь.

- Должен, - согласился Алтун, - только на хакана вся надежда. Нам самим с таким множеством не справиться. Если несколько дней продержимся, и то хорошо.

К счастью, никакой нефти и никаких горящих снарядов куны в город метать не стали. И обычных камней рядом с метательными орудиями заметно не было. Да и трудно представить, что их смогут в необходимом количестве разыскать в окрестной степи. Штурм тоже не начинался. Камосе показалось даже, что число осаждающих на другой день уменьшилось на треть.

- Кунам сейчас не до нас, - сказал вечером Шартой. – Они все силы для битвы собирают. Воеводе с голубем почтовым весть пришла: Осломысл и Годамир спешат на юг. Значит скоро будет битва. Тогда все и решится.

- И куны не побоятся? – спросила удивленная Камоса.

- Не побоятся чего?

- Сражаться с войском хакана. Ведь воранги и склавы очень сильные. У них столько гридней и воинов, столько кораблей и лошадей! Куны никогда не рисковали вступать в битву со всем войском хакана.

Высказывая эту точку зрения. Камоса вспомнила, о чем говорили во время пиров друзья и дружинники ее брата. Но с тех пор она достаточно прожила в Велигарде, чтобы узнать и посмотреть на это с противоположной стороны.

- Корабли в этой битве ничего не решают, - сказал Алтун. – А коней, насколько я могу судить, у хакана теперь не так уж и много. Воинов у кунов, по крайней мере, не меньше, чем у Осломысла. Но воины это всего лишь люди. Ими надо правильно распорядиться. Прежний хакан умел это делать, и ханы это знали. Сумеет ли так же хорошо распорядиться Осломысл, еще надо проверить.

- Почему же он не сможет?

- Но хотя бы потому, что он допустил то, что происходит сейчас. Его сын вместо того, чтобы крепко биться на порубежной черте, позволил кунам прорваться на Сарычанское поле. Такого не бывало уже много лет! А хакан, похоже, не спешит нам на помощь - отсиживается в Велигарде и копит силы. Но не лучше ли было ему с половиной своих воинов биться с Тюпраком на берегу Пучая, чем встретиться с ним теперь в чистом поле. Пусть даже у него наберется вдвое больше сил.

Камоса задумалась. Выходит, что победа Осломысла дело далеко не решенное. Но если ее сородичи победят, что это будет значить для нее? Конечно, когда она окажется в юрте своего отца, все беды для нее вмиг закончатся. Но только добраться до него ей будет непросто. Да и кто станет разбирать в пылу сражения, какая женщина досталась ему в полон? Разве она не знает, что творится в захваченном городе, когда им овладеют куны? И потом, осаду Серенска ведет не Кульдюрей. Судя по знаменам, которые она высмотрела со стены, всем распоряжаются бийи Тюпрака. Как поведет себя этот хан, если Камоса окажется в его руках? Об этом можно было только гадать…

В комнату вбежала живая семилетняя девочка – дочь соседки.

- Ширин, - позвала она, - тетя Дамира зовет тебя помочь ей с обедом.

- Сейчас иду! - отвечала Камоса.

Она поспешно повязала на голову платок, стараясь закрыть им лоб, а также нижнюю часть лица, и поднялась из полуземлянки на улицу. С тех пор, как семья Шартоя переселилась в город полный народа, таиться от чужих глаз стало гораздо труднее.Но хотя круг общения Камосы заметно расширился, ей по-прежнему удавалось скрывать свое подлинное имя. Лишь семья Шартоя знала о ее прошлом.

Разводить огонь в домах строго запрещалось. Пищу в осажденном городе готовили только в особых землянках, где располагались печи-каменки. Свернув в переулок, Камоса обошла две соседние полуземлянки и спустилась по ступенькам в общую кухню. Она была достаточно просторной, но из-за большого количества людей здесь всегда было тесно. По углам размещались четыре печи, в которых всегда горел огонь. У столов толпились хозяйки, занимавшиеся стряпней и громко обсуждавшие последние новости. Таким образом, разговоры сопровождались неизменным стуком ножей и скрежетом ручных мельниц. Старшая дочь Шартоя Дамира - высокая черноглазая девушка – встретила Камосу у двери.

- Подходит наша очередь молоть зерно, - быстро произнесла она, а я занята у плиты. Ильнез чистит овощи. Будь добра, Ширин, помели немного зерна. Мы испечем лепешки.

- Конечно, - отвечала Камоса, - сейчас все сделаю.

Она дождалась, пока трудившаяся у ручной мельницы женщина ссыплет в кувшин намолотую муку. Потом взяла две горсти зерна, засыпала их в отверстие на жернове и потянула за ручку. Тяжелый верхний жернов стал с трудом вращаться, перетирая зерна в муку. Работа была не из простых и требовала больших усилий. Когда Камоса жила в юрте своего отца, помолкой зерна занимались только рабыни и служанки. Быть может, не совсем привычный труд для ханской дочери и бывшей хаканесы. Но Камоса не чувствовала обиды. Напротив, она рада была помочь семье, которая приютила ее. Особенно, когда выяснилось, что Камоса совсем не умеет готовить, не умеет растапливать печь, да и кухонный нож держит в руках неуверенно. Ильнез, которая не знала тогда, кто такая Камоса и думала, что она простая девушка, искренне недоумевала. «Как же ты управлялась у себя дома, Ширин?» - спросила она однажды. «Меня отдали на воспитание в дом богатого бийя, - отвечала Камоса. – Его жена была молочной сестрой моей матери. Там меня не привлекали к хозяйственным делам. Но я с радостью буду учиться всему, что ты мне покажешь.» С тех пор Ильнез взяла над ней шефство.

Занимаясь своей работой, Камоса низко склонилась над жерновом, чтобы скрыть лицо, и прислушивалась к разговорам женщин. Речи шли об осаде. Но больше толковали о недавно дошедшей до города вести – что войско хакана уже переправилось через Непру.

- Сегодня с утра началась битва, - сказала женщина у левого переднего очага. Размешав в горшке тесто, она пекла блинчики на круглом раскаленном камне, смазанным бараньим жиром. – Скоро узнаем, чем все закончится.

- Чем бы не закончилось, - заметила другая, - к прежнему нам уже не вернуться. Куны угнали наших баранов и наших лошадей. Сожгли наши юрты и дома. Но какое дело до этого хакану? Он явился на юг не прежде, чем узнал о потере своих табунов. Наши беды его не волнуют.

- Ты зря так говоришь, - возразила Дамира. – Хакан, конечно, думает о нас, ведь мы охраняем пределы его страны. К любому походу надо подготовиться. Иначе, он потерпит поражение. А что может быть для нас хуже?

— Это верно, - поддержала пожилая вонгларка. Она явилась на кухню с маленьким ребенком за плечами и помешивая какое-то варево в горшке, одновременно укачивала его и напевала песенку. – Что наши стада и наши юрты? Это дело наживное. Были бы живы наши сыновья и наши дочери. Если одни сложат головы на стенах, а другие окажутся на невольничьих рынках, зачем нам тогда наши собственные жизни, даже если враги оставят их нам из жалости и презрения?

- Да вздохнула, - еще одна женщина, судя по ее лицу, склавка. – Нам сейчас совсем не сладко, но, может статься, сделается еще хуже, если хакана постигнет поражение. Однако боги не допустят, чтобы эти безбожные варвары взяли вверх. Такого не бывало со времен Хрорика Могучего.

Все присутствующие были согласны с ее словами, поэтому никто не стал возражать. Конечно, потери, понесенные в этой войне каждым, были велики. Но они не шли в никакое сравнение с тем, что ожидало их в случае падения Серенска.

Глава 37. Плоть и кровь

Все, кто оказался в осажденном Серенске, помнили о своих потерях и понесенных жертвах. Но, вместе с тем, они ясно понимали, что предел страданий далеко не достигнут и что события могут принять более грозный оборот. И вот, не прошло и двух часов, после описанного разговора в кухне, как стали подтверждаться худшие из их опасений. Как уже говорилось, Серенск был окружен кунами, но те, казалось, очень мало им интересовались. Никаких осадных работ не предпринималось. Дело ограничивалось только перестрелкой лучников. Ближе к вечеру положение изменилось. Все началось с того, что к городу прибыл большой отряд всадников. Люди эти приехали на усталых конях и, судя по их запорошенной пылью одежде, проделали неблизкий путь. На многих можно было разглядеть окровавленные повязки. Все говорило о том, что они участвовали недавно в ожесточенном сражении. Чем же оно завершился? Увы, никаких сомнений тут быть не могло. По радостным крикам и по веселому возбуждению, охватившему лагерь кунов, можно было уверенно заключить, что весть о прошедшей битве оказалась более, чем благоприятной. Нечего и говорить, что взрывы этого бурного веселья отзывались в сердцах, осажденных самыми мрачными предчувствиями.

Вскоре к Западным воротам явилось несколько знатных кунских бийев в сопровождении барабанщика. Они вызвали на башню воеводу, командовавшего обороной, и стали кричать ему:

- Отворяй ворота и сдавайся! Если покоритесь сегодня, то сохраните свои жизни, а завтра мы и гроша ломанного за них не дадим.

- Не вижу причин для такой спешки, - отвечал воевода, - людей, оружия и всякого провианта у меня предостаточно. Хватит, чтобы сдерживать в десять раз большее число врагов.

- Ты потому так говоришь, что надеешься на своего хакана, - отвечали ему. – Да только напрасно ты ждешь от него помощи. Войско его мы побили. Людей ваших положили несчетные тысячи. А кто ушел от сабли и стрелы, тех перетопили в реке. Глядишь, еще и самого Осломысла на аркане приведем.

- Ну, когда приведете, тогда и разговор будет, - отвечал воевода. – Да только не с вами, разбойниками, а с благородным Тюпраком или Кульдюреем.

- Хо-хо, - прокричали ему в ответ, - видно, плохо ты знаешь нашего хана, - если он сюда явится, то не для того, чтобы предлагать жизнь взамен на крепость, а чтобы сжечь все дотла и сложить груду из ваших голов повыше вот этой башни.

Воевода надеялся, что все речи кунов были простым бахвальством. Однако к вечеру стали прибывать отряды степняков, гнавшие перед собой пленников. По одежде и остаткам доспехов видно было, что большую часть их составляют склавы, но были среди них и вонглары с терентеями. Последние надежды рассеяло письмо, полученное после заката с голубиной почтой. Оно было от Ингельда. Ярл писал, что битва под Велижем имела неудачный исход. Хакан Осломысл вынужден временно отступить за Непру и пока не может оказать поддержку осажденным. Но он помнит о каждом своем городе. Всем их защитникам при первой возможности будет послана помощь. А пока хакан приказывал своим воеводам крепко держать оборону и биться с врагом сколько позволяют силы.

Известие о проигранной битве повергла осажденных в уныние, а некоторых и в отчаяние. Почти у всех были родственники и близкие, принимавшие участие в несчастливом сражении. Теперь каждый молился об их спасении. Все понимали, что при таком масштабном и жестоком поражении убитых и пленных должно было быть великое множество.

Несмотря на поздний час, воевода собрал военный совет. Шартой был на нем. Никто из его семейства не ложился спать. Все ждали возвращения. Шартой пришел озабоченный.

- И что вы решили? – спросила тетушка Узум.

- Что же мы могли решить? – спросил ее муж, - когда хакан прямо приказал нам держаться, сколько возможно? Пока приграничные города сопротивляются, они оттягивают на себя силы кунов. А это значит, Тюпрак не сможет начать поход против Велигарда.

- Хакан решил спасти себя нашими головами? – недовольно спросила Дамира. – Вы будете биться из последних сил, а он спокойно отсиживаться за рекой?

- Биться мы будем прежде всего за самих себя и за вас, наших близких, - возразил Шартой. – А если наша твердость поможет хакану собраться с силами для нового сражения, это тоже неплохо. Если он почувствует нашу значимость, то захочет поддержать, чем сможет. В любом случае, выбор у нас не велик: либо достойно сражаться, либо сгинуть без всякой славы.

- Так-то оно так, - вздохнула Узум, - но только вам придется теперь сражаться и за себя, и за них. Мы столько лет верно служили Склавии, а хакан оставил нас теперь одних бороться с таким грозным врагом. Разве нам это по силам?

- Боюсь, что нет, - сказал Шартой. – Но раз мы были верны Склавии, когда она оставалась сильной и могущественной, то разве можем бросить теперь, когда она ослабла и нуждается в нашей поддержке? Ведь истинные друзья проверяются не счастьем, а бедой.

После этого все легли спать. Немного погодя с дежурства явился Алтун.

- Что происходит за стенами? – спросил старик.

- Куны все пребывают, - отвечал сын. – То и дело подходят новые отряды – пехота и конница. Они устроили еще один лагерь к востоку от города, где склон самый пологий.

- А что это за стук?

- При свете факелов и костров они собирают лестницы.

— Значит, утром будет штурм, - вздохнул Шартой. – Ожидания закончилось. Они решили взяться за нас всерьез.

То, что это действительно так, стало ясно на рассвете, когда Дамира и Камоса отправились на стену, чтобы посмотреть на вражеский лагерь.

Повсюду вокруг холма видели они теперь тысячи конных и пеших кунов. Многие из них уже были в шлемах и кольчугах, другие деятельно снаряжались к битве. Плотники и кузнецы спешно заканчивали подготовку машин. Камоса разглядела четыре камнемета и большой таран на высоких колесах. Рядом с машинами, окруженные конной стражей стояли и сидели угрюмые безоружные люди, в которых можно было признать склавских пленных. Число их за ночь увеличилось чуть ли не вдвое, из чего можно было заключить, что поражение, понесенное хаканом, действительно оказалось тяжелым. Строящиеся полки объезжала группа знатных кунских всадников в богатых доспехах. Над их головами развивались ханские знамена. Впереди ехал высокий молодой человек. Судя по его властным жестам и по тому, как поспешно старались исполнить все его распоряжения, это и был военачальник. Вглядевшись в черты его лица, Камоса тихо сообщила Шартою:

— Это Кумбал, сын Тюпрака. Я видела его года полтора назад, когда он приезжал на переговоры по поручению своего отца.

- Сам Кумбал! Ишь ты, - усмехнулся старик. – Слышал, слышал о нем. А теперь и сам вижу, что он человек деятельный. Такой время зря терять не будет.

Тут, словно в подтверждение его слов, Кумбал остановился возле камнемета и махнул рукой. И тотчас взметнулся длинный рычаг и, оторвавшись от его конца со свистом полетел в сторону Серенска тяжелый камень. Камоса в ужасе присела. Ей показалось, что снаряд был направлен в ее сторону. Через мгновение послышался глухой удар и треск. Камень угодил в стену надвратной башни. Насквозь он ее не пробил, но расколол одно из бревен. Приподнявшись, Камоса увидела, как возле камнемета хлопочет невысокий толстый человечек в иноземной одежде, как видно, фрязский инженер. Прислуга ухватилась за канаты и стала готовить камнемет для нового выстрела. Прошло немного времени и длинный рычаг взметнулся во второй раз. Описав параболу, камень врезался в правую створку Южных ворот. Послышался глухой удар, такой силы, что содрогнулись не только ворота, но, кажется, вся башня. Тяжелый подъемный мост, который в поднятом положении, прикрывал ворота, рассыпался на части, словно был собран не из бревен, а из легких прутиков.

- Ну, теперь пошла потеха, - вздохнул Шартой, - будут бить, пока не разнесут в щепки. Ступайте домой. Делать вам здесь нечего. Лучше помолитесь за защитников своим женским богиням.

Девушки удалились в свой закуток, чтобы не мешать воинам биться. Однако они продолжали чутко прислушиваться к тому, что происходило за стенами. Впрочем, точно также вели себя и остальные женщины. Никто не мог ничем заниматься, у всех работа валилась из рук. Все понимали, что сейчас на стенах решается будущее их самих и их детей.

Фрязский инженер послал еще три камня в сторону ворот. Два из низ угодили в цель и до основания потрясли всю конструкцию. Твердый дубовый брус, из которого были собраны ворота, выдержал удар, лишь немного прогнулась одна из толстых железных полос, прикрывавших дерево.

Потом громко, призывно застучали барабаны, раздался дружный вопль, вырвавшийся из нескольких тысяч глоток и извещавший, что куны пошли на штурм. Защитники крепости не отвечали им. Затаившись у бойниц, они ждали, когда враг подойдет поближе, чтобы обрушить на него тучу стрел и камней из катапульт. Было у них чем встретить и тех, кто, прорвавшись через палисад и вал, окажется на дне глубокого сухого рва. На башнях и стенах было приготовлено достаточное количество тяжелых камней. В больших чанах на кострах под стенами кипела смола, которую собирались лить на головы штурмующих.

- Если сидеть вот так и ждать, - сказала Дамира, - можно лишиться рассудка.

- Что же нам еще делать? – спросила Камоса.

- Пойдем к лекарю Фалилю! – две пары расторопных рук ему сегодня точно не помешают.

- Пошли! – с готовностью согласилась Камоса. Она была рада хоть как-то поддержать защитников. К тому же, занимаясь делом, было легче переносить ожидание.

Дамира сбегала к матери и, получив ее согласие, повела Камосу за собой в просторную землянку, выделенную воеводой для медицинских надобностей. Все здесь было приготовлено для приема раненых. На полочках стояли плошки с целебными мазями и присыпками, на столах были разложены чистые тряпицы для перевязки, горки корпии и комки собранной по чердакам паутины, чтобы останавливать кровь. В очаге в большом котле на медленном огне булькал кипяток, а у стены стояли две кадушки с уже остуженной кипяченой воды. Над большим столом, на котором Фалиль проводил обычно свои операции, ярко горели два факела (в виде исключения лекарю дозволялось разводить у себя огонь). Сам Фалиль – невысокий плотный мужчина с бритой головой, облаченный в кожаные штаны и кожаную безрукавку – давал какие-то наставления двум своим ученикам и четырем пожилым женщинам, искусным в перевязках и обработке ран. К желанию Дамиры помочь ему, он отнесся с недоверием.

- Вид крови, ран и страданий тяжелое зрелище для неподготовленных людей, особенно девушек. Почему вы решили, что оно будет вам по силам? А если кому-то из вас станет дурно? У меня нет времени приводить вас в чувство.

- Кровью нас не испугаешь, - возразила Дамира. – Во время охоты мне приходилось свежевать туши медведей и туров. Ширин тоже в этом деле не новичок. Не гони нас, мы постараемся быть полезными. Обузой уж точно не станем.

Лекарь хотел возразить, но тут со стен раздались громкие крики. Это защитники по знаку своих военачальников вступили в битву с приблизившимся врагом. Камоса представила себе картину штурма. Как со всех сторон к городу теснятся толпы кунов, как они быстро взбегают на вал, рубят и вырывают колья частокола, как скатываются в ров. Здесь на дне рва должен был царить сейчас настоящий ад. Сверху, как смертоносный град падают тяжелые валуны, разбивающие металлические шлемы и расплющивающие головы как гнилые арбузы. Кипящая смола изливается смертоносным дождем. Куны не отступают. Они приставляют лестницы и упорно лезут по ним на стену. Добираются до боевого хода и вступают в схватку с защитниками. Защитников намного меньше, чем нападающих, но они бьются упорно, не уступают врагу...

То, что будет дальше, она не решалась представить. Но вскоре реальность отвлекла ее от страшных мыслей. Реальность была такая же страшная, однако, когда занят делом, некогда бояться. Прошло немного времени и в импровизированном лазарете появились раненные. Первым принесли молодого дружинника. Пущенная с невероятной силой тяжелая кунская стрела пробила кольчугу и глубоко вонзилась в правую часть груди. Дружинник тяжело дышал, и при каждом выдохе его губы окрашивались кровью. Один из фалилевых отроков кусачками перекусил древко стрелы на вершок от тела, бросил девушкам: «Разоблачайте его!» и пошел навстречу горожанам, которые несли носилки с новыми раненым.

- Я подержу, а ты снимай! – распорядилась Дамира.

Вдвоем они с трудом приподняли тяжелое и в миг ослабевшее тело. Дружинник застонал.

- Сейчас, милый, - проговорила Дамира. – Сейчас мы тебе поможем.

Она поддерживала раненого в сидячем положении, а Камоса, стала стаскивать увесистую кольчужную рубаху. Дело оказалось непростым, поскольку дружинник никак не мог им помочь – руки у него были словно ватные. Под кольчугой скрывалась плотная фуфайка. Дамира разрезала ее ножницами от подола до самого горла вместе с исподней домотканой рубахой. Наконец открылось загорелое мускулистое тело. Рана была на вид не такой страшной, как опасалась Камоса. Крови вытекло совсем немного, лишь вокруг обрезанного древка стрелы пузырилась кровавая пена.

- Справились? – спросил, подходя к ним, ученик лекаря. – Ступайте ко второму. А этого на стол, к учителю.

Подхватив раненого, отроки вдвоем понесли его на операцию, оставив кусачки девушкам. Фалиль в кожаном фартуке, с красной косынкой на голове, склонившись над печкой, прокаливал в огне короткий, тонкий нож. Камоса поспешно отвернулась. Да и не было времени смотреть по сторонам. Их дожидались двое воинов. Одному из них – молодому безбородому юноше лет 17 – стрела пронзила насквозь живот, так что ее наконечник торчал из спины. Второму острое как бритва лезвие стрелы рассекло мышцы и сухожилия плеча. Рука висела как плеть. Дамира склонилась над первым раненым и кусачками перекусила древко стрелы под окровавленным наконечником. Пока девушки снимали с воинов кольчуги, шум на стенах усилился. Штурм был в самом разгаре. Появились несчастные с глубокими ранами – следами яростной сечи на мечах, с обрубленными ногами и руками. Выглядели они ужасно, и поначалу это зрелище потрясло Камосу. Но, глядя на Дамиру, которая несмотря на бледность, сохранила твердость и спокойствие, она тоже старалась крепиться.

Поток раненых все рос, хотя шум битвы медленно удалился. Теперь он доносился с противоположной стены. Выскакивая иногда по делам из полуземлянки, Камоса видела, как в узких переулках толпятся несколько десятков пострадавших в бою воинов, терпеливо дожидающихся своей очереди. Одни добрели до «лекарни» сами, других принесли люди, специально назначенные для этого воеводой. Периодически на улицу выходил главный ученик Фалиля. Бросив беглый взгляд на раны, он одних приказывал проносить без очереди, а других просил подождать. Никто не спорил. В самой «лекарне» народа было немного – только те, кого оперировали или готовили к операции. Прооперированных относили домой или отправляли в семьи, назначенные за ними ухаживать.

Выглянув в очередной раз, Камоса поспешно вернулась назад и подошла к Дамире, которая вместе с пожилой помощницей Фалиля по имени Скрева перевязывала дружинника, получившего удар секирой по голове. Лезвие разрубило шлем и скользнуло по черепу, начисто отхватив ухо и значительный кусок кожи.

- Там… там твой отец, - тихо сообщила она.

Девушка изменилась в лице, но своей работы не бросила.

- Сильно он ранен?

- Да, - честно ответила Камоса. – Ноги нет. И, кажется, еще стрела в плече.

Дамира ничего не сказала. Работа продолжалась. Через какое-то время внесли носилки с Шартоем. Когда отбросили плащ, которым он был прикрыт, Камоса едва удержала крик. Вся нижняя часть левой ноги выше колена была отрублена. Рана представляла собой кровавое месиво, где из обрывков мускулов, сухожилий и кожи торчал обломок кости. Шартой потерял много крови и был очень слаб. Голова его пылала. Но дочь старик узнал и даже чуть улыбнулся ей краешками посиневших и крепко сжатых от боли губ

— Вот, дочка, - прошептал он, - похоже, отвоевался.

— Это ничего, батя, это ничего, - со слезами говорила ему Дамира. – Мы тебя вылечим.

Вскоре Шартоя отнесли к Фалилю и тот начал операцию.

Дамира и Камоса в это время разоблачали от доспехов крепкого дружинника, который получил удар копьем в левую нижнюю часть живота. Он сильно страдал от раны, но крепился, скрипел зубами, сдерживая стоны.

- Сейчас, сейчас, - уговаривала его Дамира, - сейчас лекарь тебе поможет.

Обе чутко прислушивались к тому, что происходило на операционном столе. Послышался отвратительный скрип пилы, перепиливавшей кость, и сдавленные крики Шартоя, вскоре смолкшие. Видимо, он впал в беспамятство.

- Готово! – крикнул Фалиль, - несите его домой. Шартоя унесли. Камоса думала, что Дамира бросится следом за отцом, но она осталась в лекарне и продолжала работать до самого вечера. К этому времени шум за стенами стих. От раненых девушки узнали, что куны трижды приступали к городу, наступая, то одновременно со всех сторон, то подкатываясь всеми силами к южным или к северным воротам. Дважды им удалось ворваться по приставным лестницам на городские стены, однако после упорного боя, защитники частью порубили, а частью сбросили нападавших обратно в ров.

Незадолго до заката Фалиль закончил работу и отпустил своих добровольных помощниц домой, похвалив их напоследок.

- Держались вы хорошо, - сказал он, - вид крови вас не смутил. Приходите завтра к Скреве. Она научит вас, как делать перевязки. Будете ей помогать.

Девушки отправились домой. От множества собравшихся людей на улицах города царила невероятная теснота и сутолока. Повсюду им встречались разгоряченные и утомленные трудным днем воины, женщины, спешившие обнять близких, дети, искавшие отцов. Жаркий воздух был пропитан терпким ароматом мужского пота, горьковатым дымом и сладковатым запахом крови. Стоны раненых мешались со смехом и перебранками. Из открытых дверей доносились плач, пьяное пение и стук ложек о котелки, торопливо опустошаемые голодными ратниками.

Глава 38. Ночной штурм

На пороге полуземлянки девушек встретили Узум и притихшая, на глазах повзрослевшая Ильнез. Дамира бросилась к матери.

- Ну, как он?

- Ногу отняли по самое бедро. Бредит. Меня не узнал. Что же теперь будет?

- Все уладится, матушка, - дрогнувшим голосом произнесла девушка. - Мы его выходим.

Они вошли в свой закуток. Здесь было жарко и душно. Шартой, разметавшись, лежал на кровати. Он не стонал, но что-то невнятно бормотал про себя.

- Дайте ему напиться, - сказала Дамира.

Вдвоем с Камосой они приподняли старика, а Ильнез поднесла к спекшимся губам отца ковшик теплой, мутноватой воды. Шартой сделал несколько жадных глотков и забылся тяжелым сном.

Поздно вечером пришел Алтун. Голова его была перевязана. На рукаве фуфайке темнело пятно крови. Он обнял мать и подсел на краешек кровати к отцу. Некоторое время смотрел на его потемневшее, заросшее седой щетиной осунувшееся лицо и покачал головой.

- Как там дела на стенах? – спросила Дамира. – Продержимся?

- Мы постараемся. А там, как боги решат. Кунов видимо-невидимо. И откуда эту нечисть к нам принесло? – он покосился на Камосу. Она молча сидела на сундуке и перетирала в ступке лекарство для мази, которую лекарь приказал прикладывать к ране, чтобы вытягивать гной и не допустить заражения. – Со всей степи к нам собрались. Ах, если бы знать, что хакан со свежими силами на подходе… Да только, где теперь хакан? Ему не до нас. Судя по числу пленных, новое войско он соберет не скоро.

Все замолчали, а потом стали укладываться спать. Узум с младшей дочерью легли на полу, чтобы не тревожить мужа. Девушки устроились в своем уголке за занавеской. Дамира вскоре заснула, а Камоса несмотря на усталость никак не могла отрешиться от впечатлений прошедшего дня. Стоило ей закрыть глаза, перед ней являлись измученные, бледные лица раненых, кровавые культи отрубленных конечностей, страшные резаные и колотые раны…Она выглянула из-за занавески. Алтун, положив голову на руку, по-прежнему сидел за столом, погруженный в свои думы. Бледный лунный свет падал на его лицо. Камоса бесшумно поднялась и села напротив. Алтун спросил:

- Как сестра?

- Заснула.

- Я ей так и не сказал про Бутмана.

Бутман был молодой человек, который, как было известно Камосе, очень нравился Дамире. Она часто видела их вместе на вечерних молодежных посиделках.

- А что с ним? – спросила Камоса, уже заранее догадываясь об ответе.

- Его убили сегодня утром. Стрела попала прямо в лицо. Он упал со стены в ров и тело его лежит там до сих пор. Я решил ничего ей не говорить.

- Когда-нибудь она все равно узнает.

- Ты думаешь? – грустно усмехнулся Алтун.

Смысл его горьких слов не сразу дошел до Камосы.

- Полагаешь, - спросила она, - город не устоит?

Алтун покачал головой.

- Если только не произойдет чуда, - сказал он. Но было видно, что в чудеса Алтун не верит. – Всех, кто заключен в этих стенах, ждет либо скорая смерть, либо рабство. За исключением тебя одной.

Слова его больно кольнули Камосу.

- В том, что произошло и происходит, нет моей вины, - сказала она.

- Сотан рассказал нам твою историю, - кивнул молодой вонглар. – Не берусь судить, может быть, все так и было, да только нам от этого не легче. Старого хакана уже не вернешь. А с его смертью все пошло вкривь и вкось. И лучше бы тебе никогда не становиться его женой.

- Считаешь, я этого хотела?

Алтун ничего не ответил. Он молча забрался на полати. Камоса тоже прилегла рядом с Дамирой. Слезы текли из ее глаз. Действительно, кто она в этом городе? Жертва, спасающаяся от несправедливого приговора, или виновница всех бед, которые обрушились на головы этих несчастных людей, давших ей кров и пристанище?

Разбудили Камосу звон набата и громкие крики снаружи.

- Куны на штурм пошли! – воскликнул Алтун, спрыгивая с полатей. Быстро обулся, набросил кольчугу прямо поверх рубахи, надел на голову шлем, схватил щит, меч и быстро выбежал за дверь. На улице слышался громкий топот ног и звон оружия. Камоса выглянула в оконце. Над южной стеной полыхало яркое зарево. Горели две башни и стена между ними. Пламя разгоралось со стороны рва, поднимаясь от нижних венцов стен, но отдельные языки его уже рвались к небу, взметаясь над их зубцами. В ярком свете видны были маленькие фигурки сражавшихся на стене воинов.

- Куны подожгли стену! – воскликнула Дамира. – Как же теперь быть?

Люди, разбуженные набатом, выскакивали из своих домов. Те из мужчин, кого отпустили ночевать домой, хватали оружие и спешили на свои посты. Вскоре послышались крики и звон оружия со стороны противоположной северной стены. Теперь уже не оставалось сомнения, что, воспользовавшись ночной темнотой, куны сумели близко подобраться к городским укреплениям и предприняли штурм сразу в нескольких местах. Защитники встретили врага во всеоружии, но все же натиск оказался слишком мощным. Если днем кунам лишь ненадолго удавалось взбираться на городские укрепления, то теперь, в результате стремительного натиска их воины завладели несколькими участками стены. Стоявшие на земле лучники вонгларов, засыпали кунов стрелами, однако враги упорно лезли через зубцы. С каждой минутой их становилось все больше.

- Ох, не устоять нам! – с отчаянием произнесла Узум, которая тоже выбежала из дома.

И тут словно в подтверждение ее слов, сильный шум донесся со стороны восточной, самой близкой к ним стены, где прежде царила тишина. Закричали женщины. Народ сорвался с места и стал разбегаться.

- Что случилось?

- Куны, куны прорвались через ворота, - прокричал кто-то. – Восточные ворота открыты!

По-видимому, это было правдой. Каким-то образом нападавшие смогли незаметно пробраться в город. Они напали врасплох на защитников ворот, перебили их, а затем запустили внутрь своих соплеменников. Один за другим кунские отряды врывались в обреченный город и растекались по его улицам, неся повсюду смерть и насилие.

- Что нам делать? – Камоса испугано смотрела на Дамиру.

- Пошли со мной! – Дамира схватила подругу за руку и затащила ее обратно в дом. Одна из досок в дальней стене их комнаты не была прибита гвоздями к столбам и легко снималась. За ней находилось небольшое углубление, где прежде лежало бревно. Бревно убрали, как видно хотели заменить во время ремонта. Но так и не заменили. В результате за доской в земле оказалось свободное пространство, способное вместить ребенка или худую девушку. Сюда и подвела Дамира Камосу.

- Лезь, - приказала она.

- Ты что… Зачем? – Камоса не понимала, чего та от нее хочет.

- Лезь, говорю! Пересидишь ночь, а потом сообразишь, как поступить…

- Но почему я?

- Ты ханская дочь! Скажешь, кто твой отец. Тебя не тронут. Сегодня слушать не станут, хоть ты криком кричи, а завтра, бог даст услышат. Если повезет, спасешься.

- А как же вы?

- А мы что? Нам все едино. Что сегодня, что завтра – конец один. Забирайся, пока не поздно.

Камоса торопливо опустилась на колени, потом на живот, заползла в щель.

- Лежи тихо, - продолжала быстро говорить Дамира. – Что бы не услышала, не поддавайся. Нам ты все равно не поможешь, а себя сбережешь. Я доску приложу и гвоздями закреплю, но ты, если посильнее плечом нажмешь, выберешься. Только не торопись. Дождись, пока все успокоится…

Камоса схватила руку Дамиры и быстро прижала к губам.

- Спасибо, тебе, - прошептала она, - за все спасибо.

Дамира поставила доску на место, и Камоса осталась одна, в полной темноте. Крепко сжав кулаки, она лежала и чутко прислушивалось к тому, что происходило снаружи.

А на улице творилось что-то невообразимое. Набат продолжал еще некоторое время гудеть, но вскоре замолчал, видно победители добрались до самого дома воеводы. Однако шум битвы, яростные возгласы воинов и отчаянные женские крики о пощаде сделались только громче. Одно время звон мечей доносился особенно отчетливо. Как видно, бой кипел в переулке у самого их дома. Камосе даже показалось, что она различает среди многих голосов голос Алтуна. Потом шум битвы стал понемногу стихать, удаляясь все дальше и дальше. Зато нестерпимо громкими стали женские и детские крики. Отчаянно, не своим голосом закричала молодая красивая вонгларка, жившая на противоположной стороне улицы. Потом внезапно послышался неудержимый, переходящий в визг крик ее маленькой пятилетней дочери. В этом крике было столько ужаса и нестерпимой боли, что Камоса зажала уши руками. Но крик дойдя до самой высокой, неудержимой ноты, вдруг оборвался так же внезапно, как возник.

Однако главный ужас ждал впереди. Неожиданно послышался топот сапог, и в комнату ввалилось полдесятка солдат, волочивших за собой кого-то, кто упирался и вырывался. Это была женщина и по голосу Камоса узнала Дамиру. Где-то на улице за дверью ей вторили отчаянные крики и мольбы Узум, слабый голос Шартоя. Затем все смешалось: шум борьбы, страдальческие стоны Дамиры, грубые выкрики озверевших от крови и яростной битвы мужчин, звон разбитой посуды, треск ломаемых сундуков. Обхватив голову руками, крепко зажмурив глаза, Камоса таилась в своем убежище, опасаясь обнаружить себя всхлипыванием или невольным движением. Ей казалось, что этот ад и шум длятся уже бесконечное количество времени и никогда не закончатся, так же, как и яростная военная буря, обрушившаяся на несчастный Серенск…

Но конец все-таки наступил. Послышались торопливые шаги, протопали по лестнице тяжелые сапоги, и все смолкло. С улицы заносило в землянку крики и ругань, гром и откуда-то даже звон оружия. Перекликались между собой победители-куны. Иногда врывались в общий гул резкие команды сотников, призывавшие солдат оставить на время грабеж и бежать в ту или другую часть города, где еще теплился очаг сопротивления. Но из самой комнаты до Камосы не доносилось уже никакого звучания жизни: ни плача, ни стонов, ни даже хрипов умирающего. И эта тишина пугала девушку даже больше, чем прежняя борьба. Она лежала ни жива, ни мертва, глотала слезы и ждала, сама не зная чего.

Однако напряжение это не могло длиться бесконечно. Незаметно подкравшийся сон сморил ее.

Глава 39. Хан Кумбал

Камосе, как привет из детства, приснился светлый и яркий сон: они маленькими детьми играют с Сотаном за отцовской юртой, гарцуя на палках, слово джигиты на горячих конях. И было в этой бесхитростной игре и во всей обстановке той спокойной мирной жизни столько милых ей воспоминаний, что Камоса опять заплакала во сне, но на этот раз сладкими счастливыми слезами.

Так она и проснулась с мокрым лицом и не сразу даже поняла, где теперь находится. Но потом воспоминание о пережитом накануне затопило ужасом ее сердце. Девушка прислушалась. В доме царила могильная тишина. С улицы тоже не доносилось никаких звуков. Прятаться дальше и томиться неизвестностью стало невмоготу. К тому же все говорило о том, что безудержный ночной грабеж прекратился. Озверевшие от крови и сознания своей вседозволенности победители должны были опомниться и прийти в себя.

Камоса надавила ладонями на доску. Та поддалась и опрокинулась на земляной пол. Девушка выбралась из своего убежища. Внутри полуземлянки разливался мрак. Здесь было лишь немногим светлее, чем в тайнике за досками.

Камоса ощупью добралась до противоположной стены и сдвинула задвижку с маленького волоконного окошка под потолком. В горнице сразу посветлело и, повернувшись к смятой кровати, Камоса увидела на ней обнаженное тело Дамиры. Рука ее свешивалась к полу, голова была неестественным образом вывернута. Испачканные кровью обрывки платья валялись на полу. И хотя Камоса не ждала увидеть что-то хорошее, ужас этой картины потряс ее до самой глубины. Рядом с кроватью посреди черного кровавого пятна (кровь успела уйти в землю и запечься) валялось обезглавленное тело Шартоя. Как видно, прежде чем бросить на кровать его дочь, куны стащили с нее раненого старика и умертвили его ударом сабли. Отрубленную голову бросили во взломанный и опустошенный сундук в углу.

От этого зрелища и от смрадного сладковатого запаха крови Камоса почувствовала дурноту. Поспешно повернувшись, она чуть ли не бегом бросилась вон из землянки, где не желала оставаться ни одного лишнего мгновения. Чтобы не ждало ее на улице, это не могло быть более ужасным. Но кошмар не покинул ее и здесь. Первое, что она увидела, было тело Узум. Женщина сидела у стены, уронив голову в залитом кровью рваном платье. Из-под левой груди ее торчала рукоятка ножа. Камоса отвела глаза к соседнему дому и увидела обнаженный труп маленькой девочки (дочери соседки) с разбитой головой. Как видно, ее изо всех сил ударили об угол стены. Были и другие убитые, но тело Ильнез ей на глаза не попалось. Возможно, та оказалась в числе пленниц.

Камоса медленно двинулась по переулку. Он весь был завален трупами: зарубленные старики и старухи, дети с разбитыми головами, зарезанные и задушенные женщины в разорванных платьях. Кое-где попадались убитые воины. Возможно, они поспешили в свои дома, чтобы защитить близких и погибли на пороге. Кровь, обильно пролившаяся в эту ночь, глубоко пропитала хорошо утоптанную землю. Запах смерти витал над погибшим и разгромленным городом. Повсюду валялись какие-то обрывки и черепки разбитой посуды – следы поспешного ночного грабежа. Но где же сами победители? Неужели все ушли из города? Голова у нее шла кругом. Смерть всех этих людей, деливших с ней на протяжении нескольких недель свой кров и пищу, отзывалась в душе острой жалостью и состраданием. Вместе с тем, она не могла забыть, что все эти безжалостные убийства, насилия и кровавые злодеяния совершили ее соплеменники, быть может, даже подданные ее отца. Сознавая это, она приходила в смятение и терялась, когда пыталась представить, как будет протекать ее дальнейшая жизнь.

Едва Камоса вышла на главную улицу, как столкнулась с двумя кунскими всадниками. Заметив, девушку в вонгларском платье, они удивились и обрадовались.

- Кого ты ищешь, красавица, - крикнул один из них. – Случайно, не нас?

Камоса остановилась и бросила на них исподлобья гневный взгляд.

- Не смейте прикасаться ко мне! – произнесла она по-кунски, - и лучше держитесь подальше, если не хотите лишиться своих рук! Я свободная кунка, дочь великого хана Кульдюрея. Отведите меня в ставку моего отца, и он отсыплет каждому из вас по полной шапке серебра. Но если вы посмеете причинить мне зло, то лишитесь своих голов еще до захода солнца.

Ее твердый, спокойный голос, а также весь ее облик несмотря на бедное платье, говоривший о высоком положении, смутил кунов. Они переглянулись. Тот, который был постарше, ответил:

- Хорошо, госпожа, мы сделаем, как ты просишь. Наши руки не коснуться тебя. Но отвести тебя к отцу не в нашей власти. Мы служим всемогущему хану Тюпраку и его сыну хану Кумбалу. Наш долг – доставить тебя к нашему повелителю. И если ты сможешь убедить его в том, что ты дочь великого Кульдюрея, он, конечно же, исполнит твое желание. Потому что хан Тюпрак и хан Кульдюрей ближайшие друзья, союзники и соратники.

Камоса задумалась на мгновение, а потом кивнула:

- Хорошо. Делайте так, как говорите. У меня не было возможности лично познакомиться с доблестным Кумбалом. Но я не раз слышала, что он великий багатыр и воин.

- Хан поставил свой шатер у Восточных ворот, - сообщил тот кун, что был помладше, - поэтому нам в ту сторону, госпожа.

Камоса повернула к Восточным воротам. Куны ехали следом. Девушка слушала, как позвякивают серебряные бляхи на сбруе их лошадей, чувствовала их дыхание. Чем ближе подходили они к воротам, тем больше попадалось тел убитых вонгларских воинов. Некоторые были поражены стрелами в спину, как видно, во время бегства. Но большинство храбро встретили смерть лицом к лицу. Вперемежку с ними лежало немало кунов, из чего можно было заключить, что несмотря на огромное численное превосходство нападавших, победа досталась им не малой ценой. Большая груда тел встретила их у самых ворот. Их поспешно убрали с дороги, чтобы освободить путь. Впрочем, сами ворота (которые теперь были распахнуты настежь) особенно не пострадали. Видимо, их действительно просто открыли. Мост был опущен, и они смогли без затруднений перебраться через крепостной ров.

В сотне шагов от городской стены, у самой дороги, Камоса увидела просторный белый шатер, украшенный золотой вышивкой, над которым развевалось ханское знамя. Рядом с ним толпилось более сотни спешившихся вооруженных всадников. Появление Камосы и ее спутников не вызвало особенного интереса.

Старший кун спрыгнул с коня, приблизился к самому знатному из бией и сказал вполголоса, так чтобы не слышали остальные:

- Мы встретили на улице города девушку, которая называет себя дочерью великого хана Кульдюрея. Ее слова так нас удивили, что мы не решились принять какое-либо решение и потому прибегаем к мудрости хана. Вот эта девушка. Пусть господин сам поговорит с ней и узнает, насколько правдивы ее слова.

Бий недоверчиво посмотрел на Камосу, задержав взгляд на ее бедной одежде.

- Ступай, - сказала Камоса, - не заставляй нас ждать.

Бий удалился, но вскоре вернулся.

- Пресветлый хан сейчас совещается с друзьями, - сообщил он. – Но Кумбал велел передать, что дочери великого Кульдюрея, конечно, будет оказан самый лучший прием. Он приказал отвести тебя в юрту своей младшей жены Чулумеи, Она позаботится о тебе, а он явится, как только освободится.

Камоса кивнула в знак того, что согласна исполнить волю хана.

- Вы двое, пока оставайтесь здесь, - велел бий. – Хан не велел вам никуда уходить.

Идти им было совсем недалеко, так как юрта Чулумеи располагалась здесь же, рядом с воротами. Когда постучали в дверь, сначала выглянула служанка. Потом появилась сама Чулумея – молодая красивая женщина лет 27 с весьма пышными формами. Выслушав приказ мужа, она отправила бийя обратно, а Камосу ввела внутрь юрты.

- Ты вправду дочка великого Кульдюрея? – спросила она, не скрывая сомнений. – Признаюсь, в это трудно поверить.

- Я знаю, - устало произнесла Камоса и без приглашения опустилась на красивый резной топчан, на котором, несомненно, имела обыкновение сидеть сама хозяйка. – Дай мне напиться. Я страдаю от жажды со вчерашнего дня. У осажденных было мало воды. Я не пила вволю уже целую неделю. А сегодня ночью вообще было не до того.

Чулумея кивнула служанке, и та принесла серебряный ковшик с холодной ключевой водой. Камосе хотелось опустошить его сразу целиком. Но она заставила себя пить не торопясь.

- Судя по всему, вы и мылись не особенно часто, - насмешливо произнесла хозяйка. – От тебя несет так, словно ты провела ночь, зарывшись в навозную кучу.

- Я провела ночь в тайнике под землей, - ответила Камоса. – А когда я выбралась утром наружу, все люди, приютившие меня, были убиты. И это была очень плохая смерть. Окажись на моем месте, ты бы сама с головою закопалась в навоз.

- Люди Кумбала пользовались своей законной добычей, - сказала Чулумея, - так повелось издревле. – Лучше не попадать в число его врагов. Почему дочь великого хана оказалась в этом городишке среди скопища жалких рабов?

- Не тебе судить об этом, - возразила Камоса. – Эти люди были подданными хакана. Ты разве не слыхала, что отец выдал меня за него замуж?

- Хакан Велемир умер два месяца назад. И я слышала, что его жену похоронили вместе с ним.

- Этой женой была не я, - сказала Камоса. – Прикажи согреть мне ванну. И дай какое-нибудь платье поприличнее. Надеюсь, у тебя найдется подходящее?

- Хорошо, - с усмешкой произнесла Чулумея. – Не ходить же нам с зажатыми носами.

Камоса ничего не ответила и даже не удостоила Чулумею взгляда. Она догадалась, что эта женщина была одной из походных жен хана и не пользовалась у него большим влиянием.

Ванну вскоре согрели. Старая служанка приняла у Камосы ее одежду и повела за занавеску мыться.

Не успела Камоса уйти, как в шатер бесшумно вошли двое мужчин. Один был высокий и красивый в роскошной бекеше и с дорогим оружием. Это был сам Кумбал. Его сопровождал темнолиций бородатый мужчина.

- Ну, что? – тихо спросил хан у Чулумеи. – Ты говорила с ней?

- Перекинулась парой слов. Она ведет себя надменно и дерзко. Может статься, что действительно не простого рода. Потребовала устроить ей баню.

- Мы должны взглянуть на нее!

Чулумея подвела мужа к занавеске и чуть-чуть приоткрыла щелочку. Хан заглянул, а потом велел своему спутнику:

- Посмотри и ты, Арапша.

Арапша прижал лицо к щели.

- Никаких сомнений, - тихо произнес он, — это действительно Камоса, дочь Кульдюрея. Ума не приложу, как она могла оказаться здесь. По моим подсчетам, ей надлежало уже трижды умереть. Но ее не казнили после убийства хакана. Она избежала погребального костра и его могилы. Наконец, она пережила вчерашний разгром, когда твои люди не щадили никого, а в особенности молодых женщин.

- Очевидно, боги сберегают ее для иной судьбы, - сказал Кумбал. – И не удивительно. Она ведь, кажется, прехорошенькая.

- Нашли чем прельщаться, - недовольно заметила Чулумея. – Худая, словно месяц на хлебе и воде провела.

- Ничего, это дело поправимое, - ответил Кумбал. – Приодень ее и пришли ко мне. Только лицо прикрой, чтобы никто не увидел. Мы с отцом подумаем, как получше воспользоваться этой неожиданной оказией. И смотри – никому ни слова!

Хан и его спутник отправились к своему шатру. Прежде, чем войти, Кумбал подозвал двух кунов, дожидавшихся его возле входа.

- Вы привели девицу, которая выдает себя за дочь великого Кульдюрея? – спросил он. - Скажите нам, откуда она взялась.

Выслушав рассказ, он заметил:

- Мы исследовали это дело. Как и следовало ожидать, девчонка оказалась самозванкой. Но вы проявили бдительность и потому заслуживаете награды.

- Дай им по золотому, - велел он Арапше.

Получив награду, куны принялись благодарить.

- А теперь послушайте меня внимательно, - сказал хан, - хотя все сказанное ей оказалось ложью, до великого Кульдюрея могут дойти превратные слухи, а нам совсем ни к чему обманывать его ложными надеждами. Поэтому все должны забыть об этом происшествии навсегда, словно его и не было. Пока о нем известно, только нам пятерым. Но мы с Арапшей, так же как мой бий, умеем держать язык за зубами. Так вот, если пойдут слухи о ханской дочери, обнаруженной в Серенске, я точно знаю, чьи головы мне следует отрубить.

Услышав эту угрозу, оба куна упали на колени.

- Хан может не сомневаться, - сказал старший из них, - эта ложь не смутит больше ничей слух.

Спустя короткое время Камосу, переодетую в новое платье, с покрывалом на голове провели в ханский шатер. Кумбал принял ее один, сидя на низкой тахте.

- Мне сообщили, что ты искала встречи со мной, чтобы сообщить важную новость - сказал он, устремив на девушку холодные глаза. – Я слушаю тебя.

- Никакой новости у меня для тебя нет, - возразила Камоса. – Я уже сообщила твоим людям, что я дочь хана Кульдюрея. – Мой отец считает меня мертвой. Отправь меня к нему, и его благодарность укрепит ваш союз.

- Да мне сообщили о твоих словах, - усмехнулся хан. – И они повергли меня в изумление. Кажется, всему свету известно, что дочь Кульдюрея отравила своего мужа, старого хакана, потому что путалась с молодым любовником. Однако злодеяние было сразу обнаружено. Воранги схватили ее на месте преступления. Ее и ее брата-сообщника. Из-за этого и началась нынешняя война. И ты хочешь, чтобы мы поверили твоим выдумкам?

- Мир полнится нелепыми слухами, - сказала Камоса. – Большинство из них лишь тень подлинных событий. Так и в твоих словах нет ни слова правды. Я не убивала своего мужа. И хотя его подлинные убийцы постарались опорочить мое доброе имя, не все в Велигарде им поверили. Как видишь, я свободна, и не томлюсь в тюрьме.

— Это если допустить, что ты действительно дочь Кульдюрея, - с сомнением произнес хан. – Но я подозреваю, что ты просто самозванка, которая присвоила громкое имя, чтобы избежать общей судьбы.

- Зачем гадать? Отправь меня к хану. Уж он точно не ошибется.

- Очевидно, мы так и поступим, - согласился Кумбал, - но только не сейчас. Хан занят осадой Клечи. Негоже отвлекать его от важных дел.

- Вы можете послать к нему вестника. Отец пришлет человека, который знает меня в лицо и сможет подтвердить мои слова.

- Боюсь старик не устоит перед соблазном и примчится сам, - покачал головой Кумбал. – Да и зачем прибегать к помощи посредников? Мой отец на днях должен встретиться с Кульдюреем. Он сам сообщит ему о тебе, когда сочтет момент подходящим.

- Неужели вы скроете от вашего союзника такое важное известие?

- А это тебя уже не касается. Сиди и жди, когда твои лживые слова будут разоблачены. И молись, чтобы это произошло как можно позже.

Кумбал махнул рукой. Двое его воинов вывели Камосу из шатра и усадили в маленький, закрытый возок. Возница прищелкнул языком. Сытая лошадь резво понесла их в неизвестном направлении. Но вскоре возок стал спускаться по склону вниз, под колесами послышался плеск воды, потом лошади поднялись по противоположному склону. Сидевший рядом воин не позволит девушки выглянуть наружу, однако она и так сообразила, что возок вброд переправился через Серь. Теперь они находились на левом берегу реки, а это означало, что ее везут на восток, прочь от осажденного Тумаша и в направлении Славоны.

- Куда мы едем? – спросила Камоса.

Воин промолчал, словно не услышал ее вопроса. Примерно через полтора часа возок остановился. Камоса услышала, как меняют уставшую лошадь. Затем двинулись вперед с прежней скоростью и ехали еще около полутора часов. Наконец возок остановился. Послышались голоса. Второй воин, сидевший на козлах рядом с возницей, тихим голосом передал приказ хана. Заскрипели ворота. Колеса застучали по деревянной мостовой. И этот звук о многом сообщил Камосе. На расстоянии трех часов от Серенска только один город имел деревянные мостовые – Старград.

Глава 40. Новые замыслы

День поражения на Непре, несомненно, стал самым черным в истории Склавии. По крайней мере с тех пор, как у власти здесь утвердилась династия Хрорика Могучего. Как такое могло случиться? Почему крепкий союз ворангов, склавов и айстов со степными жителями Приграничья, столько лет успешно противостоявший кунам, оказался вдруг неэффективным? Эту неудачу трудно было объяснить фактором внезапности. Битвы с кунами ждали. К ней тщательно готовились. Готовились, может быть, даже лучше, чем ко многим другим, закончившимися победой. Конечно, были и неблагоприятные обстоятельства. И даже такой молодой и в общем неопытный воин, как Гоннар, мог бы их легко перечислить. Прежде всего, сыграло роль, что кунам впервые за много лет удалось объединиться. Их численное превосходство представлялось несомненным. Но, с другой стороны, в битве участвовали далеко не все их силы, и нельзя сказать, что это превосходство было подавляющим. Гоннар знал, что в прошлом Велемиру и Годамиру приходилось не раз вступать в битвы с кунами, имевшими чуть ли не двойное превосходство. И исход этих битв был совсем другим. Несомненно, большой потерей для хакана стала утрата его табунов, из-за чего Тюпрак имел значительный перевес в коннице. Но как могло получиться, что табуны не уберегли? Причин, которые привели к этой потере, Гоннар, конечно, знать не мог, но кое-какие заключения, исходя из своих наблюдений, сделал. Он вспомнил, как Сарычан и другие советники хакана надменно отметали все осторожные предложения Годамира. Их не только не рассматривали, ими прямо пренебрегали. А ведь конунг оказался прав во всем! И в особенности в том, что касалось засады. Именно оттуда, из этого леса на берегу Непры последовал удар, решивший исход всей битвы.

И что же будет теперь? С усилием налегая на весло (плыть приходилось вверх по реке, против течения), Гоннар думал о потерях, которые понесло войско хакана в битве. Потери эти, судя по всему, были очень велики. Наверно, часть конницы смогла укрыться в лежащем южнее Витиче. Может быть, кому-то, кто находился на правом фланге, удалось переправиться через Непру и добраться до Велижа. Но большая часть воинов хакана, прижатая к крутому берегу Славоны, могла искать спасения либо на кораблях Годамира, либо на противоположном берегу реки. Однако переплыть ее смогли далеко не все. Конунг постарался помочь тем, кто находился поблизости. Его ладьи некоторое время плавали вдоль берега, подбирая всех, кому посчастливилось спастись от кунских стрел и копий. Однако его возможности были ограничены. Когда ладьи переполнились людьми, он приказал плыть к Велигарду, предоставив остальных их собственной судьбе.

Плавание вверх по реке продолжалось два дня. На первую ночевку встали на правом берегу Славоны. По распоряжению конунга сюда вскоре прибыли из Велижа ладьи с сухарями, сушеной рыбой и кое-какими другими припасами. Подтянулось несколько десятков ладьей с теми, кто успел перебраться через Непру. Тут стало известно, что хакан вместе со своими приближенными благополучно избежал смерти и плена. Причина тому была одна – они бежали еще до того, когда исход битвы окончательно определился. Не доверяя реке, Осломысл отправился в Велигард сухим путем. Утром Гоннар пересадил часть людей на порожние ладьи, так как перегруженные лодки тяжело шли против течения. Прежде, чем отплыть, он поставил во главе приграничных войск ярла Ингельлда. Конунг приказал ему усилить гарнизоны Велижа и лежавшего выше по реке Триграда, чтобы держать оборону по берегам Непры и не допустить кунов дальше в глубь страны.

Покончив с самыми срочными делами, Годамир поспешил в столицу. Еще одну остановку сделали по пути в Вышеграде. Эта мощная крепость, возведенная на высоком берегу, прикрывала переправу через Славону, которая иногда, в знойную пору, сильно мелела.

Когда флотилия вернулась в Велигард, дружинники получили короткий отпуск. Гоннар отправился на дядину квартиру. С тяжелым сердцем переступил он порог дома, который покинул совсем недавно полный надежд. Глубокая печаль овладела всем его существом. Как это бывает с жилищем старого холостяка, дух его хозяина, не покинул дом сразу после смерти. Каждый предмет обстановки напоминал о нем самом, о его привычках и пристрастиях. Особенно много таких посылов было в кладовке, где старый дружинник хранил свое оружие. Войдя внутрь, Гоннар опустился на табурет и просидел так немало времени в глубокой задумчивости. Он даже не предполагал, что ему будет так тяжело. Казалось бы, никогда между ним и дядей не было очень горячих чувств. Лишившись отца, расставшись с матерью, Гоннар по дороге в Склавию постоянно думал об Иворе. Но больше, как о покровителе, с чьей помощью он сможет построить карьеру в чужой стране. Да и что он мог чувствовать к этому немолодому человеку, всю свою жизнь прожившему на чужбине? За последние пятнадцать лет он виделся с Ивором всего несколько раз, да и то мельком, во время редких наездов его в Арусу. Тем удивительнее было открытие, которое Гоннар сделал, прожив бок о бок с дядей больше двух месяцев. Каким-то шестым чувством (потому что речь напрямую об этом никогда не заходила) юноша понял, что Ивор на самом деле глубоко к нему привязан. Никогда не имевший своих детей, он гордился Гоннаром, восхищался его удалью, боевым искусством, его красотой. Он действительно проникался его проблемами и переживал за него. Да, по существу, дядя и был для него в этой далекой стране единственным по-настоящему близким человеком, единственным кровником. Как же так случилось, что он не сумел его уберечь? Вновь и вновь Гоннар обращался в своих воспоминаниях к роковой минуте смерти Ивора. В общем, ему не в чем было себя упрекнуть. Стрелы летели в них обоих, и только слепая судьба решила, что одна из них, несущая смерть Ивора, попала в цель, а другая, со смертью Гоннара, просвистела вершком выше и бесполезная вонзилась в речное дно. Но теперь Гоннару казалось, что если бы он действовал быстрее и, ухватив Ивора за руку, втащил бы его в ладью, то ничего бы не произошло, и они бы сейчас спокойно сидели рядом и строили планы на будущее.

Так и не найдя успокоения, Гоннар лег спать и вскоре заснул. Утром он отправился на рынок, чтобы купить продуктов и кое-какие из необходимых ему вещей. Как и накануне битвы, Велигард был полон вооруженных людей и весь гудел, словно растревоженный улей. Все разговоры и пересуды крутились, как и следовало ожидать, вокруг понесенного поражения. Кто-то жалел и ужасался, но большинство жителей столицы были раздосадованы и раздражены. Почти все винили в разгроме Осломысла и его советников. Из некоторых услышанных фраз было ясно, что свою лепту в складывание общественного мнения внесли дружинники. Из уст в уста передавали несколько версий, объяснявших позорную неудачу. Некоторые были фантастическими, но большинство правильно объясняли происшедшее высокомерием и зазнайством хакановых вождей. И то, что Годамир предвидел опасность прибрежного леса, также было известно людям. Вообще о Годамире говорили с почтением. Многие дружинники и ополченцы прямо утверждали, что спаслись только благодаря его предусмотрительности и его кораблям, оказавшимся в трудную минуту под рукой.

Следующие два дня в столицу небольшими отрядами продолжали возвращаться те, кто избежал в несчастной битве гибели и плена. В целом, как мог судить, Гоннар, набрались немалые силы. Теперь следовало решить, как с ними получше распорядиться. Ведь сами по себе куны никуда с Сарычанского поля уходить не собирались. И без новой битвы изгнать их за Пучай хакан не мог. Но пока что никаких новых распоряжений от Осломысла не поступало. Прискакав в город после непрского разгрома, он заперся в своем тереме и с тех пор больше не показывался на глаза горожанам. Распространился слух, что хакан ранен, и врачи запретили ему вставать с постели. Все текущие распоряжения по приему и размещению прибывавших в Велигард воев, по снабжению их провиантом и фуражом, исходили от Годамира. К нему же прибывали с донесениями гонцы от Ингельда, который занимался укреплением границы. Через неделю ярл сам прибыл в Велигард во главе достаточно большого отряда вонгларов и терентеев. После этого стало очевидно, что неопределенность должна закончиться.

Действительно, утром на десятый день ярл Ингельд, вновь вставший во главе дружины хакана, сказал Гоннару, явившемуся к нему с утра за распоряжениями:

- Сегодня ваш конунг отправляется на военный совет в терем к моему господину. Он велел отобрать двенадцать дружинников, которые будут сопровождать его, и ты в их числе. Годамир сам просил меня об этом.

— Это большая честь для меня, - сказал юноша. – Впрочем, государь и так знает, что я готов сложить за него голову по первому его слову.

- Да, это нам известно, - кивнул ярл. – Бесконечно жаль, - что Ивор не вернулся назад. Он много лет верой и правдой служил нам. Годамир очень сожалеет, что не успел вознаградить его по заслугам. Поэтому он будет наблюдать за тобой, мой мальчик.

Слова ярла доставили Гоннару некоторое удовлетворение. Оставшийся вечер он потратил на заботу о своем костюме и оружии, чтобы выглядеть подобающим образом во время визита к Осломыслу.

На следующий день, спустя два или три часа после восхода солнца, Годамир и дюжина сопровождавших его всадников подъехали к терему хакана. Ворота были заперты. Часовой выглянул в маленькое окошко и, не говоря ни слова, вновь его захлопнул. Прибывшим пришлось достаточно долго простоять на улице. Гоннар бросил быстрый взгляд на лицо конунга. Оно было непроницаемым. Наконец послышался звон отодвигаемых запоров, одна створка ворот распахнулась, стража пропустила их внутрь.

Гоннар огляделся. Кроме двух десятков дежурных дружинников во дворе никого не было. С тех пор, как на столе Склавии утвердился новый хакан, прежнее веселое оживление навсегда покинуло это место. Открылась дверь и во двор спустился начальник караула.

- Государь ждет вас, - громко сообщил он.

Гоннар с удивлением узнал Улеба и кивнул ему. Улеб тоже его узнал и улыбнулся краешком губ. Но затем на лицо его вернулось величавое, непроницаемое выражение.

Конунг и его спутники спешились. Шесть дружинников остались во дворе, а остальные поднялись вслед за Улебом в просторные сени на второй этаж. Гоннару приходилось бывать здесь при прежнем хакане, но теперь помещение совершенно преобразилось. Стены были завешены фризскими гобеленами, на полу был разложен дорогой трумский ковер. Осломысл дожидался их, сидя на резном позолоченном троне. Одет он был богато, даже изыскано – в тонкий суконный кафтан, из-под которого виднелся ворот атласной сорочки с золотой пуговицей, украшенной рубином. На ногах – красные сапожки и алый плащ на плечах. Но выглядел хакан очень неважно. Казалось, что за прошедшие две недели он состарился сразу на десять лет. Спина его согнулась. Бледное лицо прорезали глубокие морщины. Глаза из-под седых бровей глядели тревожно и настороженно. Рядом с троном стояло несколько ярлов и хересиров, и среди них Сарычан.

Увидев Годамира, Осломысл поднялся с трона, сделал несколько шагов навстречу конунгу и обнял его. При этом видно было, что он хромает.

- Доброе утро, брат, - приветствовал его Годамир. – Рад видеть тебя в добром здравии. Мне говорили, что ты ранен.

- Пустяки, - глуховатым голосом отвечал хакан. – Рана легкая. Стрела только чуть оцарапала мне ногу. И хотя чувствую я себя неважно, рана здесь не причем. Не тело болит у меня, брат, а душа. Сердце мое полно скорби, а голова раскалывается от тяжелых дум.

- Положение на границе тяжелое, государь, - согласился Годамир. – Но не отчаянное. Если действовать энергично, все еще можно поправить. Ярл Ингельд только что вернулся из Велижа. Если ты не возражаешь, он расскажет обо всем подробнее.

Хакан кивнул.

- Тюпрак и Кульдюрей, - заговорил Ингельд, - привели с собой тьмы воинов. Все Сарычанское поле до самой Непры занято врагом. Но на левый берег реки враг пока не посягает. В Велиже и Триграде я разместил сильные гарнизоны, передал туда достаточное количество всяких припасов. Да еще на границе с лесом разместил большой отряд, чтобы тревожил кунов, если они захотят переправиться и начать осаду. Не думаю, что при таких обстоятельствах Тюпрак решиться повести свою орду на столицу.

- Он не решится на этот шаг, пока у него в тылу остаются наши крепости, - добавил Годамир. Пока они держатся, Велигард, можно считать, находится в безопасности.

Гоннар заметил, что это заключение доставило хакану явное облегчение. Однако Ингельд тут же вновь озаботил его.

Осломысл кивнул, соглашаясь.

С другими городками положение хуже, - продолжал Ингельд. – Есть сведения, что Лядов взят. А перед самым моим отъездом прискакал мальчик-вонглар с вестью, что куны захватили Серенск. Взяли город ночью и устроили там ужасную резню.

Известие это произвело плохое впечатление.

- Лядов пал, Серенск взят! – воскликнул Сарычан сердито. – Как это возможно? Клянусь Коросом, эти вонглары просто снюхались с кунами. Говоря, между нами, я никогда им особенно не доверял. Слишком много родственников у них в Диком поле. Когда вернем город, надо будет учинить следствие…

- Полагаю, оно мало, что даст, - холодно заметил ярл. – Куны не оставили в Серенске ни одно живого человека. Скорее всего, мальчик, о котором я говорил, единственный, кому удалось уйти живым.

Все подавленно замолчали.

- Положение серьезное, но не безнадежное, пока держатся Волкарёв, Тертеров, и, в особенности, пока сопротивляется Тумаш, - повторил Годамир. – Сейчас главные силы кунов заняты осадой этих городов. Пока идет осада Кульдюрей и Тюпрак смогут послать за Непру лишь незначительные отряды. Славята искусный и опытный военачальник. Однако, без нашей помощи долго ему не продержаться.

- Помочь Тумашу – хорошо! – проворчал Сарычан. – Хотелось бы знать, как это сделать. Ведь Тюпрак и Кульдюрей будут начеку. Пробраться незаметно нам вряд ли удастся. Значит будет битва, исход которой очень сомнителен.

- Мы должны сделать для осажденных все, что в наших силах, - твердым голосом произнес Годамир.

- Конечно, должны, - воскликнул Осломысл. – Ведь, кроме всего прочего, там находится мой единственный сын и наследник! И ты сам убеждал меня отпустить его на границу.

- Убеждал, потому что Кульдюрей был тогда нашим другом, - возразил хересир. – Кто же тогда мог подумать, что его дочь окажется такой змеей?

- Насколько мне известно, - сказал Ингельд, - силы кунов сейчас разделены. Мы могли бы этим воспользоваться. Тюпрак со всем своим войском ведет осаду Тертерова. Под Тумашем одна только Кульдюреева орда. Если будем действовать быстро и скрытно, то сможем провести в крепость подкрепление и обоз с продовольствием.

- Хорошо, - сказал хакан. – Мы так и поступим. Кто возглавит наше войско?

- Думаю, что ярл лучше других справится с этой задачей, - сказал Годамир. – Но дела пойдут лучше, если при нем окажется мудрый советник. Поэтому я прошу, государь, отпусти вместе с Ингельдом своего хересира. Уверен, что, действуя совместно, они расстроят все козни кунов.

Отпустить Сарычана? – растерялся Осломысл. – Но он нужен мне самому здесь в Велигарде.

- Уверен, что в походе он сможет принести больше пользы, и тебе, и твоему сыну. Ведь ты, конечно, захочешь, чтобы в этом трудном предприятии у тебя был верный человек, которому ты безусловно доверяешь, и на которого тебе можно положиться?

Хакан задумался. Между тем Гоннар с удивлением прислушивался к словам своего конунга. Голос Годамира звучал очень искренне, в нем дышало глубокое уважение к Сарычану. «Как он может расхваливать его? – подумал юноша. – Ведь Сарычан его враг и постоянно строит против него козни. Да и полководец он никудышный. Если уж говорить начистоту, то Сарычан более всех военачальников повинен в прошлом поражении. Его небрежность была настолько явной, что граничила с прямым предательством».

- Хорошо, - согласился Осломысл, - пусть Сарычан будет вторым полководцем. – Ты ведь не против? – обратился он к своему любимцу.

На полном лице хересира читалось сомнение. И Гоннар его вполне понимал. С одной стороны, стать во главе войска хакана – большая честь. И если Ингельду удастся добиться желаемого, немалая часть славы падет и на Сарычана. Но с другой, намечаемое предприятие обещало быть трудным и рискованным. Оставаться в столице на безопасном расстоянии от боевых тревог и нашептывать Осломыслу свои советы было бы куда разумнее.

- Конечно же он не откажется, брат, - заметил Годамир. – Всем известно, что наш уважаемый хересир большой друг твоего сына. И он сделает все возможное, чтобы помочь ему.

Осломысл вопросительно посмотрел на Сарычана.

- Да, государь! – воскликнул тот, бросив недовольный взгляд на конунга. – Лучше будет, если я лично прослежу за всем, а то опять случится какая-нибудь оплошность.

Гоннар заметил, как в глазах Годамира промелькнуло удовлетворение.

«Конунг специально отсылает Сарычана из столицы, чтобы избавиться от его пагубного влияния на хакана, - догадался вдруг юноша. - Но каково Ингельду! Иметь своим помощником такого человека как Сарычан удовольствие весьма сомнительное». И действительно, ярл совсем не выглядел довольным, хотя спорить не стал.

Когда они распрощались с Осломыслом и ехали обратно, Гоннар обратился к Годамиру:

- Государь, позволь мне участвовать в походе Ингельда.

Годамир внимательно посмотрел на него.

- Ты же понимаешь, что это очень опасное дело?

- Понимаю, государь. Но в Тумаше остался один очень близкий мне человек. И я хочу быть с ним рядом в трудную минуту.

- Ладно, - разрешил конунг.

Он не стал уточнять, о каком близком человеке после гибели дяди говорит Гоннар. Впрочем, юноша не сомневался, что Годамир и так об этом знал.

Глава 41. Караван

Миновала неделя, прежде чем Ингельд и Сарычан смогли выступить в задуманный Годамиром поход. Время это прошло в неустанных хлопотах. Прежде всего готовили обоз. Этим делом занимался Сарычан. После нескольких совещаний с конунгом и хаканом, решили, что сподручнее всего будет прорываться в осажденный город по суше, и что каждый из двоюродных братьев снарядит и загрузит за свой счет 75 повозок на высоких колесах и с войлочным верхом по типу кунских. Подготовили по паре лошадей для каждой и еще по паре запасных, чтобы можно было без задержек подменять уставших. Что касается продовольствия, то брали, прежде всего, сухари, мешки с мукой, большие ломти солонины, связки сушеной рыбы, круги сыра, бочонки с горилкой и растительным маслом. Везли также орехи и сушеные яблоки. Для лошадей грузили мешки с овсом. Из оружия брали с собой прежде всего запасы стрел, дротиков и копий.

Пока формировался обоз, Ингельд готовил отряд для его сопровождения. Войск в Велигарде было предостаточно. Хакан отпустил в поход пятьсот своих дружинников. Годамир прибавил к ним триста своих. Хотя после утери табунов, в лошадях ощущался острый недостаток, каждому выделили по два коня. Остальных участников похода набирали из воев. После коротких переговоров в предприятии согласились участвовать около дюжины хересиров со своими людьми. Некоторые из них, поиздержавшись за время войны, истратили почти все привезенные с родных мест припасы. Закупаться новыми, учитывая поднявшиеся на рынке цены, оказалось накладно, и они были рады перейти на содержание хакана и его брата. В целом набралось около десяти тысяч пеших воинов (восемь тысяч из них были тяжело вооруженными в кольчугах, шлемах и с копьями; две тысячи имели только щиты и луки) и еще две сотни всадников. Ингельд объединил их с дружинниками и получил тысячный отряд конницы. Не густо, но что-то.

Последние два дня перед выходом были посвящены учениям. На этом настоял Годамир.

- Мы проиграли последнюю битву во многом из-за своей самоуверенности, - сказал он. – Но не только. Мы столкнулись с искусным полководцем, который не спустил нам ни одной ошибки. Надеюсь, что встречи с самим Тюпраком вам удастся избежать. Но кто знает, может быть, другие ханы тоже сумеют удивить вас в бою. Следует подготовиться к этому, чтобы умело противостоять нападению.

На большом поле за лесом воины Ингельда учились отражать внезапные нападения конницы. По сигналу трубы возницы выстраивали повозки в круг. Затем лошадей быстро выпрягали. Лучники и пехота занимали позицию за этим импровизированным укреплением и, ощетинившись копьями, готовились встретить врага. Потом, по другому сигналу, повозки разворачивали на месте, открывая проходы для всадников, которые быстро строились перед рядами повозок, готовые контратаковать врага или пуститься за ним в погоню.

Наконец все было готово и назначен день начала похода. На рассвете два десятка кораблей начали переправу войска и обоза на левый берег Славоны. Там шла наезженная дорога, по которой издревле спускались в низовья реки купеческие караваны. Повозкам было проще передвигаться по равнине, чем по лесистому и гористому западному берегу. Хотя, не всегда и не везде. Если с западной стороны Славона после Непры имела всего один приток – широкий Пучай, то с восточной стороны таких крупных притоков было три – сначала в великую реку впадала Случа, потом, чуть пониже, почти на уровне устья Пучая – Ушша, а потом, еще ниже по течению, - Жизра. На каждой из этих рек Хрорек Могучий возвел в свое время укрепленную линию. Все они тянулись на много миль, постепенно уклоняясь к северу, и где-то далеко на востоке соединялись с непроходимыми лесами. Прорываться на север по левобережью Славоны было гораздо труднее, чем по правому берегу реки. Поэтому кочевники во время своих набегов избирали для нападения именно этот путь. Что касается, караванов, то им приходилось тратить время и силы на переправы. В дождливое время, когда уровень воды в реках поднимался, эта дорога становилась и вовсе непроезжей.

Пехота двигалась походным маршем параллельно дороге, а часть конных отрядов Ингельд выслал вперед для разведки. Впрочем, ничего подозрительного они не обнаружили. Местные жители были заняты обычными сельскохозяйственными работами: дожинали хлеб с полей или занимались покосами. Все уже слышали о поражении хакана. В деревнях, через которые проезжало войско, царила тревога. Но кунов никто пока не видел. Да и, похоже, никто не ожидал увидеть. Уже многие годы ни один дикий кочевник не показывался в Засловонье, и трудно было поверить, что теперь все изменилось.

В полдень отряд остановился на короткую дневку. Прямо напротив Вышгорода, башни которого поднимались на вершине горы на противоположном берегу. Когда Гоннар, приложив к глазам ладонь, рассматривал издалека этот город, к нему подошел Улеб.

- Я слышал про твоего дядю, - сказал он, - тяжелая потеря. Увы, не он один нашел тогда конец на берегу. Стольких славных витязей мы лишились в тот день! Не скоро забудем мы битву на Непре!

- Не скоро, - согласился Гоннар. – Я так ее никогда не забуду. И сколько бы мне ни говорили, что мы проиграли бой, потому что бились, хуже кунов, я буду отвечать, что виной всему трусость и бездарность наших полководцев.

- Ты говоришь о хакане?

- Скорее о его хересире.

- Так он и сейчас стоит во главе нас.

— Вот это меня и тревожит, - признался Гоннар. – Я бы после той битвы не доверил Сарычану не то, что тьму отборного войска, но даже сотню простых воев с окраины Склавии...

- Ну, это ты преувеличиваешь, - усмехнулся Улеб. – Сарычан не новичок в ратном деле. Бывали у него в молодости славные победы.

— Это и подозрительно! – заметил Гоннар. – Если прежде он был хорош, отчего же сейчас вдруг сделался плох? Что-то тут не чисто!

- Просто всем нам не повезло. И Сарычан здесь не причем. Ведь Годамир тоже не сумел переломить ход сражения.

- После того как войско вопреки его желанию переправилось через реку и было атаковано массами конницы, - напомнил Гоннар.

Однако переубедить друг друга они не смогли.

После обеда отдохнувший караван вновь двинулся в путь и к вечеру добрался до устья Непры. Здесь Ингвар с Сарычаном переправились на лодке на другой берег и провели ночь в Велиже. Сопровождали их несколько дружинников хакана. Улеб был среди них и на следующее утро рассказал Гоннару о чем оба военачальника совещались с местным воеводой.

- Ингвар приказал передать ему под начало две сотни терентеев, —сообщил он Гоннару. - Ярл велел выслать их вперед на разведку. Он хочет узнать, что происходит под Витичем. Вроде бы, эта крепость пока держится. Да, впрочем, и кунов под ней не очень много. Большая часть осаждавших ушла сначала к Серенску, а потом двинулась к Пучаю на помощь Кульдюрею.

— Значит, мы встретимся с ними под Тумашем, - сказал Гоннар.

- Не сомневаюсь в этом, - согласился айст.

Утром движение на юг возобновилось, но теперь войска и обоз продвигались вперед, соблюдая всяческую осторожность. На противоположном берегу могли прятаться разведчики кунов, а это грозило неприятностями при переправе через Славону. Самым удобным местом для нее издревле служил брод, прикрываемый на правом берегу Витичем. Славона широко разливалась здесь по плоскому руслу. В разгар лета, когда уровень воды в реке заметно понижался, лошадь могла перейти ее, не замочив живота. Неподалеку от переправы росла дубовая роща. Ингельд так рассчитал скорость движения каравана, чтобы добраться до нее уже в сумерках. Здесь обоз и войско остановились. Обозникам разрешили распрячь лошадей, воинам – подкрепиться. Но костров не разводили, чтобы куны не обнаружили грозившую им опасность. Когда совсем стемнело, с противоположного берега скрытно перебралось несколько разведчиков-терентеев. Ингельд и Сарычан недолго совещались с ними в одной из повозок.

Вскоре ярл вызвал к себе всех хересиров и старших дружинников.

- Кунов возле города немного, - сообщил он, - от силы тысяч восемь. Расположились тремя лагерями, напротив ворот. Нападения они не ждут, о нашем приближении не догадываются. Если ударим на них среди ночи, не устоят.

- Хорошо, если осажденные нас поддержат, - сказал Улеб.

- Мы пустили в город несколько стрел с записками, - сообщил разведчик. – Витичане знают о вашем подходе. Как только услышат шум, сделают вылазку.

— Это хорошо, - одобрил Ингельд. – Беглецы бросятся в разные стороны. Кто-то вдоль берега к Бружу и Старграду, другие к Велижу. Это для нас не важно. Но тех, кто направится в сторону Тумаша, надо задержать. Чем позже Кульдюрей узнает о нашей переправе, тем лучше. Поэтому коннице обойти город и скорым маршем идти к верховьям Сери. Там рассыпаться и ждать в засаде. Никого не пропускать.

Закончив военный совет, ярл стал отдавать короткие приказы хересирам и сотникам. Каждый отряд получил распоряжение, к каким воротам ему идти и на какой лагерь кунов нападать. Все нападения должны были произойти по возможности одновременно.

Обозу велено было оставаться на своем месте и дожидаться конца сражения. Первыми переправу совершили всадники. За ними двигалась пехота. Луны на небе не было, но на западе еще сохранялась светлая полоска над горизонтом. В этом слабом свечении противоположный берег был едва различим и казался сгустком темноты на фоне чуть подсвеченного неба. Гоннар и Улеб ехали рядом.

- Как же куны не стерегут брода? – тихо спросил воранг у товарища. – Или так уверены в своей победе?

- Если и были сторожа, терентеи о них позаботились, - также тихо отвечал айст. Они свое дело знают.

Их кони тревожно похрапывали. Однако дно под ногами было твердое, песчаное. И повинуясь шпорам, кони покорно двинулись вперед. Уровень воды постепенно повышаясь, дошел коням до груди. Темный берег приблизился.

- И где город? – спросил Гоннар.

- Выше по течению, на холме, - смотри направо, - сказал Улеб.

Гоннар не смог различить никаких огней. Казалось, все живое погружено в сон. Если осажденные в Витиче и знали о приближении помощи, внешне об этом никак нельзя было догадаться.

Наконец река осталась позади. Никто не поднял тревоги, и переправа прошла успешно. Также бесшумно, не вызвав никакого оживления в стане врага, отряд двинулся в степь. Здесь было еще темнее, чем на реке, где вода подсвечивала отраженным светом. Отдалившись примерно на милю – полторы, сотник, назначенный Ингельдом, приказал дружинникам разбиться на небольшие отряды и растянуться по степи, перекрывая дорогу на запад.

- Смотрите, чтобы ни один беглец не проскользнул, - строго сказал он. – Ярл взыщет с вас за каждого.

- В такой темноте, - проворчал Гоннар, - мудрено кого-то заметить.

- Скоро взойдет луна, - сказал Улеб. – Как только она появится, так все и начнется.

Когда ночное светило выкатилось из-за горизонта, степь озарилась мягким серебристым светом. Вскоре со стороны Витича донеслись тревожные крики и ржание лошадей. На стенах крепости замелькали факелы. Завязался ночной бой. Судя по всему, план Ингельда удался. Результаты ночного нападения явно были не в пользу осаждающих. Первых беглецов также не пришлось дожидаться. Вскоре показался небольшой отряд кунов в шесть или семь десятков человек, которые мчались во весь опор по степи. Дружинники хакана устремились навстречу. Кто-то успел пустить несколько стрел, но в большинстве своем нападавшие полагались прежде всего на свои копья и мечи. Впрочем, куны оказались совершенно не готовы к упорному бою. У многих не было даже копий. Столкнувшись с хорошо вооруженными врагами, которых, к тому же, было намного больше, они осаживали своих коней и вертелись на месте, размахивая саблями. Многие повернули назад, чтобы искать спасения в другом направлении. Но навстречу им уже мчались преследователи. Это были вонглары, вырвавшиеся из осажденной крепости. Сообразив, что бегство невозможно, куны бросали оружие и поднимали руки. Однако в плен попали лишь немногие из них. Вонглары, испытавшие много превратностей во время осады и наслышанные о жестокостях, которые куны творили над их близкими, были настроены к ним очень враждебно. Не обращая внимания на поднятые руки, они бросились рубить своих кровных врагов. Сотнику пришлось прибегнуть к энергичным мерам, чтобы прекратить избиение. Потом появилось еще несколько групп беглецов. Встретившись с неожиданной преградой, они все в результате короткого боя были перебиты или пленены. После этого на запад пытались пробиться только маленькие группки или одиночные всадники. Их перехватывали конные разъезды, разосланные во все стороны Ингельдом.

Глава 42. Мертвый город

Гоннар, Улеб и еще несколько всадников расположились на невысоком холме милях в двух к северу от Витича. Сверху открывался хороший вид на ночную степь, залитую лунным светом. Если бы кто-то из кунов попытался проскользнуть мимо них, они бы сразу его заметили. Но кунов не было. Очевидно, они уже поняли, что южное и западное направление представляют опасность, и искали спасения на севере.

- Больше никто не придет, - сказал Гоннар, - и в это время увидел еще одного всадника.

Тот ехал через степь, но не горячил лошадь. Спокойно и уверенно.

- Не похож на куна, - заметил один из дружинников.

- Так это и не кун, - ответил Улеб. – Это Торокашка.

Когда до всадника осталось два десятка шагов, Гоннар и сам по рыжим волосам узнал Сарычанова слугу.

- Хересир послал меня проведать, как здесь идут дела, - сообщил он.

- Если ты про кунов, то их здесь нет, - ответил Улеб.

Голос его прозвучал не слишком приветливо.

- Конечно нет, - ответил Торокашка. – Вы ведь торчите на самом видном месте. Если у кунов есть хоть немного соображения, они обойдут вас стороной.

- Не обойдут, - возразил Гоннар. – А если попытаются, то пожалеют об этом.

Торокашка ничего не ответил. Он смотрел вдаль, но только в противоположную от Витича сторону. Степь, была погружена в сонную тишину. Лишь со стороны города доносились порой глухие, смягченные расстоянием крики. Темный небосвод был усеян мириадами звезд. Слабый ветерок иногда накатывался еле ощутимыми, легкими волнами.

- Чу, будто едет кто-то! – сказал Торокашка.

- Чего выдумываешь? – возразил один из дружинников. – Нет никого.

- Я все же съезжу, погляжу, - ответил Торокашка. – Если замечу что неладное, дам знать.

Не дожидаясь ответа, он дал шпоры своему коню и быстро умчался в темноту. С вершины холма было видно, как он доскакал до балки, располагавшейся в полумиле от них, и скрылся в ней.

— И зачем ему это? – удивился один из дружинников. – Ясно ведь, что никого там нет.

— Значит есть необходимость, - сказал Улеб.

- У кого необходимость? – спросил Гоннар. – У Торокашки или у Сарычана?

Прошло четверть часа, и вновь послышался стук копыт. Торокашка возвращался. Поднявшись на холм, он сообщил:

- Померещилось, - но вы все равно бдительность не теряйте. Хересир шутить не любит. Если узнает, что кого-нибудь упустили, спросит по всей строгости.

- Мы и без хересира все знаем, - отвечал Гоннар. – Так что мог бы не утруждаться.

Торокашка бросил на молодого воранга сердитый взгляд и ускакал в город.

Дружинники, перешучиваясь на его счет, продолжали внимательно наблюдать за степью. Смотрели они на восток и на север. Только Гоннар, напрягая изо всех сил зрение, вглядывался в лежавшую на западе степь. И показалось ему, что где-то вдали мелькнула в лунном свете быстрая тень. Но было это так далеко, что сам Гоннар не мог утверждать наверняка: обман ли это зрения или в самом деле неведомый всадник, быстро настегивая лошадь, уносился в сторону Тумаша…

Незадолго до рассвета со стороны Витича послышался сигнал трубы, призывавший всех на общий сбор. Гоннар с Улебом поехали к реке. Вскоре их окликнул внезапно возникший из темноты всадник. Гоннар схватился за меч, но тот поспешил назвать себя.

- Не тревожьтесь, я не кун. И я вас знаю.

- Да ведь это Сотан! – воскликнул Улеб. – Вот уж не ждал, парень, встретить тебя здесь. Мы, кажется, не виделись с самого дня битвы.

- Потому что все это время я провел в Витиче, отбивая штурмы кунов, - ответил юноша. – И я рад, что мы, наконец, вырвались из этой мышеловки. Там не оказалось ни еды, ни воды. Еще немного, и впору было подумать о сдаче.

— Это поражение многих застало врасплох, - сказал Улеб. – К счастью, еще есть силы, чтобы все поправить.

- Что ты намерен делать дальше? - спросил Гоннар.

- Хочу присоединиться к ярлу, - ответил Сотан. – Но прежде мне надо проведать своих родных в Серенске.

— Наш путь в Тумаш лежит через верховья Сери, - заметил Улеб. – Только не думаю, что ты кого-то отыщешь. После того, как в Серенске побывали куны, этот город стоит заброшенным…

- Я знаю, - глухим голосом произнес Сотан. – Но я хочу все сам увидеть своими глазами.

Когда они подъехали к Витичу, переправа была уже в самом разгаре. Часть повозок, груз которых не боялся воды, переехали через реку груженными. Но мешки с мухой, сухарями и другими продуктами пришлось выгружать. Воины, выстроившись в длинные цепи и стоя по пояс в воде, быстро перебрасывали их из рук в руки. На другом берегу повозки вновь загружали. Когда все было сделано, караван скорым маршем двинулся на юго-запад. Большую часть пути до берега Сери проделали в темноте. Но вот небо за их спиной начало розоветь. Над бескрайними просторами степи разлился легкий утренний туман. На какое-то время очертания предметов сделались нечеткими. Однако Гоннар все равно стал узнавать окружающую местность, через которую проезжал полгода назад ранней весной.

- Кажется, уже близко, - сказал он Сотану.

Молодой тумаш молча кивнул. На лице его читались тревога и ожидание.

- Кто у тебя в Серенске? – спросил Гоннар.

- Тетя и вся ее семья, - не вдаваясь в подробности, сообщил Сотан.

Гоннар отстал от товарища, который, кажется, совсем не был расположен к разговорам, и дождался Улеба.

- Никого он там не встретит, - тихо произнес айст, - куны вырезали всех поголовно.Одна надежда, что кого-то с собой увели.

Серенска они достигли вскоре после восхода. Вид этого города, который Гоннар запомнил шумным и многолюдным, произвел на воинов удручающее впечатление. Все здесь оставалось в таком же виде, как после ухода кунов. Пространство перед валом, сам вал и отчасти ров были завалены трупами. После падения города прошло уже несколько дней, и ветер разносил над равниной тяжелый запах тления. Часть стен и башен были сожжены, мосты опущены, ворота сломаны и сброшены с петель. Таким облик города представлялся с дороги. Ярл Ингельд спешил к Тумашу и первоначально не хотел останавливаться возле Серенска. Однако Сарычан, а вслед за ним и другие хересиры убедили его дать войску хотя бы небольшой отдых. Учитывая, что люди и кони провели в походе большую часть предыдущего дня, а вслед за тем еще и бессонную ночь, потребность в нем ощущалась всеми. К тому же вечером ожидалось новое сражение под стенами Тумаша.

- Пусть будет, по-вашему, - недовольным голосом отвечал ярл, - но вы сами понимаете, все потраченные усилия пойдут прахом, если Тюпрак успеет прийти на помощь к Кульдюрею. Мы находимся в окружении врагов и в случае поражения нам останется либо погибнуть, либо сдаться в плен.

Войско остановилось в полумиле от города. Получив разрешение, Сотан отправился в Серенск. Гоннар и Улеб составили ему компанию, больше из чувства товарищества, чем по своей охоте. Да и что хорошего могли увидеть они в захваченном штурмом и разоренном городе, откуда ушла жизнь и где поселилась смерть? Гоннар заранее готовил себя к тяжелым картинам, но, то, что он увидел, оказалось гораздо хуже самых мрачных его фантазий. Чувствовалось, что куны, понесли во время осады и штурма большие потери. Когда они все-таки прорвались за линию укреплений, в их сердцах не осталось ничего, кроме слепой ярости, жадности и похоти. Они не знали жалости, поэтому под их клинками гибли без разбора мужчины, женщины, старики и дети. Трупы покрывали всю землю. Вступив в город, кони не могли найти свободного места и вынуждены были идти прямо по телам павших. Убитых было столько, что не оставалось сомнения: в ту страшную ночь в Серенске погибли не только все его защитники и постоянные обитатели, но также и все окрестные жители, пытавшиеся найти спасение за его стенами. Смерть у всех была разная. Воины лежали, сжимая в руках оружие. Некоторые имели рубленные раны, но большинство сразили стрелами или копьями. Тела стариков валялись обезглавленными. Детей убивали ножами или просто разбивали головы о стену. Женщинам и девушкам пришлось хуже всего. Перед смертью они оказались в руках насильников. Утолив свою похоть, куны либо душили свои жертвы, либо ломали им шейные позвонки. Вид этих несчастных почему-то произвел на Гоннара особенно тягостное впечатление. Огромные стаи жирных черных ворон с карканьем кружили над городом, вдруг превратившемся в огромное кладбище.

Коней пришлось оставить возле стены, так как на узких переулках им было не развернуться. Спешившись, Сотан стал заходить во все полуземлянки. Иногда он ограничивался беглым осмотром с порога, но иногда, когда убитых было много, заходил внутрь и внимательно вглядывался в лица покойников. Порой ему приходилось переворачивать их. Выходил он бледный, с глазами, в которых застыли слезы. Гоннар не мог представить, как ему вообще удавалось оставаться на ногах. Даже на улице голова кружилась от тяжелого смрада, что же тогда говорить про тесные, закрытые помещения? Гоннар и Улеб должны были помогать другу, но, к счастью, они никогда не видели его тетю и двоюродных сестер. Не участвуя в поисках, они молча сопровождали Сотана от одного дома к другому. Таким образом юный тумаш обследовал все полуземлянки между южной и северной стенами, а потом вернулся обратно по противоположной стороне улицы и свернули в следующий переулок. Солнце между тем поднималось все выше.

- Время отдыха заканчивается, - сказал Улеб, - скоро протрубят сигнал к выступлению!

Сотан ничего не ответил. Он продолжал методично осматривать дома. На лице его читалось выражение отчаянной решимости.

«Чтобы не случилось, - подумал Гоннар, - он не уйдет отсюда, пока не обыщет весь город». Однако этого не потребовалось. Проходя по третьей улице, Сотан остановился возле тела мертвой женщины. Она сидела, подобрав под себя ноги, у распахнутой двери. Юноша некоторое время пристально вглядывался в лицо убитой.

- Нашел! – хриплым голосом сообщил он Улебу, — это тетя Узум.

Сотан спустился в полуземлянку. Гоннар шагнул следом. Свет проникал в открытое окошко, от чего в горнице было достаточно светло. Внутри оказалось еще два трупа – девушки на кровати и обезглавленного мужчины.

— Это Дамира и ее отец Шатой, - бесцветным голосом, лишенным всяких эмоций, сообщил Сотан.

Он стоял, внимательно оглядываясь по сторонам.

- Ты ищешь еще кого-то? – спросил Улеб.

- Да, - должны быть еще брат Дамиры и ее сестра.

- Если брат был воином, то погиб не здесь, а на стене, защищая город, - сказал Улеб.

- Должно быть так оно и было, - согласился Сотан.

Но у Гоннара сложилось впечатление, что он искал еще какое-то тело. И то, что его не оказалось, доставило юноше некоторое облегчение. «Хотя едва ли можно говорить об облегчении в таком страшном месте», - подумал он.

Сотан отыскал среди инструментов лопату, заступ и принялся копать возле стены могилу.

- Я не могу бросить их здесь просто так, - сказал он.

Гоннар в душе согласился с ним, хотя и не верил в то, что эти трое смогут найти успокоение на том свете, среди стольких несчастных, обреченных на вечное скитание. Хорошо утоптанная за многие годы земля была твердой как камень, но они упорно вгрызались в нее, сменяя друг друга. Наконец могила, достаточно глубокая и достаточно широкая для того, чтобы принять три тела, была готова. Дальше им пришлось сделать еще одно нелегкое дело – уложить в могилу уже тронутые разложением, дурно пахнувшие тела. Но к этому времени Гоннар так устал, что почти утратил чувствительность. Первым они перенесли труп тетушки Узум. Она умерла сидя, и распрямить ее окоченевшее тело не было теперь никакой возможности. Так ее и посадили в углу могилы. Потом пришла очередь Шатоя. Прежде они перерыли всю каморку, разыскивая голову. Улеб обнаружил ее под опрокинувшейся корзиной. Последней уложили в могилу Дамиру. Гоннар старался не думать о страшном конце этой юной девушки и постарался представить ее веселой и жизнерадостной, полной ожиданий и, наверно, очень привлекательной. Глядя теперь на ее обезображенное тело, воранг несмотря на то, что все чувства в нем отупели, ощутил острый укол жалости. Встав на краю ямы, Сотан прочитал по-тумашски короткую молитву. Потом свою молитву на ворангском произнес Гоннар, а Улеб помолился по усопшим на айстском. Когда могила была засыпана, они вернулись к своим коням и выехали из мертвого города. Войско уже закончило короткий отдых и двинулось дальше по степи. Юношам пришлось догонять его. При этом Гоннар ощущал себя таким разбитым, словно полдня носил на плечах тяжелые камни. Вид зеленой степи и свежий ветерок, пропитанный горьковатым ароматом трав, принес ему облегчение.

- Я вам очень благодарен, - сказал Сотан. – Без вас бы я не справился. То, что вы сделали для меня сегодня, могли сделать только настоящие друзья. Я никогда этого не забуду.

Гоннар ничего не ответил, потому что это была правда.

Глава 43. Прорыв

Войско Ингельда вместе с обозом быстро приближалось к Тумашу. Теперь, когда оно находилось на захваченной врагом территории, скрыть продвижение большого отряда оказалось невозможным. За Серью появились кунские разъезды. Степняки кружили вокруг, но предпочитали держаться на расстоянии полета стрелы. Нападать они не решались, старались только все высмотреть. Ингельд велел своим воинам облачиться в кольчуги. Пехота построилась двумя колонами. Между ними по дороге ехали повозки. Конницу ярл разделил на два отряда. Один поставил в авангарде, другой – в арьергарде. Все понимали, что Кульдюрей уже извещен о приближении каравана и теперь готовится к бою.

В миле от Тумаша располагался высокий холм. Куны не посчитали нужным его укреплять, но оставили здесь небольшой отряд в три или четыре сотни всадников.

- А ну-ка, молодцы! – обратился ярл к дружинникам, составлявшим передовую часть его маленькой армии, - проверим, какой настрой нынче у людей Кульдюрея.

Атакующие плотным строем двинулись к подножию холма. Куны сверху засыпали их стрелами. Благодаря сдвинутым щитам ущерб от этого обстрела оказался незначительным. Понукая, уставших лошадей, дружинники стали подниматься по склону. Степняки не приняли рукопашного боя, исход, которого, скорее всего, сложился бы не в их пользу. Пустив напоследок по две — три стрелы, все они разом развернулись и помчались в сторону города.

Въехав на вершину, Ингельд огляделся. Тумаш и его окрестности хорошо просматривались с высоты. Были видны Северные и Восточные ворота. Пучай скрывался за деревьями, которые густо росли по берегу реки. Ставки Кульдюрея ярл не заметил. Очевидно, она располагалась к западу от города. Зато сразу бросались в глаза две высокие осадные башни. Куны строили их на достаточном расстоянии от укреплений, предполагая в скором будущем использовать во время штурма. По многим приметам можно было заключить, что появление склавской армии вблизи Тумаша не стало для Кульдюрея неожиданностью. По равнине кружили всадники. Вблизи обоих ворот сосредоточились отряды в три или четыре тысячи человек. Но никаких серьезных укрытий, кроме рядя повозок с вбитыми между ними кольями они устроить не успели.

- Всю конницу собрать в один кулак! – распорядился Ингельд, и обратившись к Сарычану, добавил:

- Атакуешь Северные ворота. Но сильно не усердствуй. Главное удержать кунов на месте, чтобы они не ударили нам во фланг. А я тем временем начну штурмовать Восточные. Будем прорываться через них. Две тысячи надо поставить напротив рощи. На случай, если Кульдюрей попытается атаковать нас со стороны реки. Не знаю, что скрывается за деревьями, но я бы на месте хана укрыл там засаду. Надеюсь, Межамир не станет праздно наблюдать за нашим боем и атакует кунов с тыла. Если все дружно и слаженно сработаем, то добьемся успеха!

Раздав приказания, Ингельд пришпорил коня и быстрой рысью стал спускаться с холма. Хересиры разъехались по своим отрядам.

Через несколько минут возглавляемая Сарычаном конница уже мчалась во весь опор по направлению к Северным воротам. Заметив атакующих, куны заволновались. Часть из них поспешно поскакала вдоль стены и скрылась из глаз (как видно, они отправились к Западным воротам). Другие быстро сплачивали ряды, готовые дать отпор, если нападавшие бросятся в рукопашную. Однако, дружинники хакана, приблизившись на расстояние выстрела, придержали коней и принялись обстреливать кунов из луков. Куны посылали в ответ свои стрелы. Завязалась перестрелка. Иногда небольшие группы всадников с той или другой стороны делали смелые вылазки в сторону противника. Тут и там завязывались короткие схватки между отдельными отрядами. Но они не перерастали в общую битву. Куны боялись ввязываться в нее, опасаясь удара в тыл. И действительно, в бойницах башен и на стенах между зубцов мелькали шлемы защитников. Очевидно, прибытие сильного войска, а также вид множества груженых телег с провиантом вселил в их сердца бодрость и воодушевление. К тому же поднятая пыль и плотный строй конницы склавов ограничивали обзор. Куны у Северных ворот далеко не сразу догадались, что главный свой удар ярл обрушил на соседние Восточные.

Бой продолжался около получаса и разворачивался в общем в благоприятном для Ингельда направлении. Гоннар надеялся, что совместными усилиями осажденных и прибывшего им на помощь подкрепления в скором времени удастся сокрушить оборону кунов и рассчистиь дорогу для обоза.

Но тут в настроении защитников на стенах что-то изменилось. Они стали размахивать руками и громко кричать, сложив руки рупором.

- Чего они хотят? – спросил Улеб

Сотан быстро развернулся и посмотрел вдаль из-под руки.

- Плохо дело! – воскликнул он.

Гоннар тоже приметил облако пыли на горизонте. Сердце у него похолодело.

- Конница надвигается, - сказал он, - и отряд немаленький.

- Откуда ему взяться? – удивился Улеб.

— Это Тюпрак! – уверенно произнес Сотан. – Больше некому.

Приближение врага заметили и другие. На всех лицах читалась тревога. Было ясно, что против объединенных сил кунов не устоять. Да и скрыться от наседавшего врага негде.

Но хересир Сарычан растерянным не выглядел. Быстро оглядевшись, он поманил к себе Сотана, который оказался поблизости, и приказал ему:

- Скачи к обозу. Пусть Ингельд разворачивает повозки и ставит их кругом. Будем укрываться за ними. И пусть поспешит. Время не терпит!

Гоннар и Сотан пришпорили лошадей и помчались вдоль стены.

- О чем он говорит? – воскликнул Гоннар. – Если это Тюпрак, то за повозками нам не отсидеться. Только обоз погубим. А без провианта городу не продержаться!

Сотан кивнул в ответ. Скача во весь опор, они обогнули угловую северо-восточную башню, и перед ними открылась перспектива другого сражения. Дела здесь, насколько мог судить Гоннар, шли неплохо. Над равниной поднимались клубы густого черного дыма. Это горели подожженные по приказу Ингельда недостроенные штурмовые башни. Натиск главных сил ярла был таким яростным, что куны сразу подались назад. Выстроенные ими повозки оказались недостаточно надежным рубежом. Наступающая пехота овладела им сходу. На помощь смешавшимся защитникам пришли конные отряды, прятавшиеся в роще. Однако ярл, предвидевший подобный поворот событий, встретил их во главе отряда пехоты в две тысячи копий. Они приняли удар на себя и после короткого боя обратили нападавших в бегство. Но прежде, чем повернуть коня, один из кунов натянул лук и пустил стрелу в Ингельда, который сражался верхом и выделялся богатством своих доспехов. Ярл как раз опустил щит и призывал своих воинов сплотить ряды. Стрела, пробив кольчугу, глубоко вошла в тело. Ингельд схватился за грудь и стал клониться с коня. Крепкие руки подхватили его и положили на землю. В это время защитники Тумаша неожиданно опустили мост, распахнули ворота и ударили кунам в спину. Их атака решила исход сражения. Оборона кунов стала рассыпаться. Часть из них поскакало в сторону Северных ворот, но большинство повернуло к реке. Путь для обоза был открыт. Со всех сторон слушались радостные крики. Воины оглядывались в поисках ярла и ожидая его дальнейших распоряжений, но нигде его не находили. Весть, что Ингельд ранен и, возможно, тяжело, только-только стала распространяться по полю боя. Как раз в эту минуту к Восточным воротам подскакали гонцы Сарычана.

Сотану хватило одной минуты, чтобы оценить происходящее. Он подъехал к хересирам, которые молча стояли возле распростертого на земле Ингельда, и сообщил.

- Мы от Сарычана. Господин послал со срочным сообщением. К городу приближается большое войско. Вероятно, куны Тюпрака. Надо поспешить с обозом!

Известие о приближающихся врагах, как и следовало ожидать, вызвала смятение в рядах предводителей склавов.

- Ворота слишком узкие, - заметил один из хересиров, - если куны близко, мы не успеем провести внутрь даже половины повозок.

- Можно попытать счастье у Южных ворот. – предложил Сотан. - Мы проведем!

- Выбор у нас не велик. Давайте попробуем!

Хересиры быстро разъехались, и все отряды пришли в движение. Часть повозок поставили поперек дороги, чтобы преградить путь приближающемуся неприятелю. Те возницы, что успели подобраться к воротам, нетерпеливо дожидались минуты, когда можно будет переехать по мосту внутрь укреплений. Но оказавшиеся в конце колонны, явно не имели надежды попасть в город до прихода врага. Они хватали под уздцы своих коней и поворачивали их на объездную дорогу, которая вела через рощу к Южным воротам города.

- Сарычан имел в виду не совсем это, - тихо сказал Гоннар Сотану.

- Не важно, что он имел в виду, - ответил тумаш, - важно спасти караван. А по-другому это не получится.

Он дождался, пока двое воинов уложили раненного и впавшего в беспамятство Ингельда на переднюю повозку. Потом пришпорил коня, и поскакал по дороге вдоль стены. За Сотаном и Гоннаром плотным строем шел отряд воев в полторы тысячи копий. Следом катились повозки. Их было не менее четырех дюжин. Колону замыкал другой пеший отряд в тысячу копий. Дорога, опоясывавшая Тумаш, была хорошо знакома Гоннару. За месяцы его отсутствия ничего здесь не изменилось. Только деревья кое-где тронула легкая желтизна.

Можно было ожидать, что куны устроят в священной роще засаду и попытаются задержать обоз, а то и вовсе перехватить его. Для этого достаточно было перегородить дорогу несколькими срубленными деревьями. Однако никаких попыток остановить их продвижение воины Кульдюрея не предприняли. С вершины стены вновь прибывших приветствовали ободряющими криками осажденные. Часть отступающих кунов сгрудилась за дорогой, которая вела от ворот к броду через Пучай. Выстроиться у ворот они побоялись, не желая получить удар в спину. И опасались степняки не напрасно! Не успел отряд Сотана приблизиться, как послышался звон цепей и скрип зубчатых колес. Подъемный мост опустился, ворота распахнулись, и из них стремительно выкатился отряд конных и пеших воинов. Возглавлял вылазку высокий и грузный воевода на огромном коне. Сотан и Гоннар сразу признали Дюка. Одно его появление заставило кунов поспешно ретироваться. Как видно, за время осады они уже успели познакомиться с его всесокрушающим мечом. Едва конь Дюка, громко стуча копытами, промчался по дощатому настилу моста, степняки обратились в бегство.

- Преследуйте их, но не увлекайтесь, - приказал воевода своему помощнику в фиолетовом плаще. – До угловой башни на берегу. А потом не дайте им атаковать нас вновь.

- Все сделаем, дядя, можешь на меня положиться, - отвечал помощник.

Гоннар узнал Потаню. Отряд всадников в пятьсот или шестьсот сабель с криком и гиканьем помчался следом за кунами.

- Быстрее! – распорядился Дюк. – Заводите телеги в город. Не задерживайтесь! Куны и так наступают вам на пятки.

- Мы знаем, – подал голос Сотан. – Скорее всего, это воины Тюпрака.

- Кто бы ни был, они уже бьются с нашими у Восточных ворот, - ответил Дюк. – Не ровен час, явятся сюда, но мы постараемся их задержать. А где ярл? Я, кажется, заметил его со стены.

- В этой повозке, - сказал Гоннар. – Он тяжело ранен.

Не слезая с коня Дюк заглянул под войлочный полог. Ярл лежал безмолвный на мешках с мукой. Лицо его было бледно, глаза закрыты. Он так и не очнулся.

- Вези его к терему, - приказал Дюк вознице. – У конунга есть искусный лекарь. Он постарается помочь.

Потом обернувшись к своим тумашам (их было не более пяти сотен), крикнул:

- Все за мной! Попробуем остановить кунов на то время, пока проезжает обоз. Чем больше телег попадет сегодня внутрь города, тем больше хлеба будет у вас и ваших детей в следующем месяце.

Тумаши отозвались на его призыв одобрительными криками. Всадники быстро поскакали по обочине дороги вдоль линии остановившихся повозок. Их было явно недостаточно для того, чтобы остановить многотысячную лавину конницы. Даже учитывая отряд в арьергарде.

- Я поеду с Дюком! – сказал Гоннар Сотану. – Здесь, похоже, все уже решилось, а там от меня будет больше пользы.

Сотан кивнул. Отряд Ингельда быстро проходил через ворота внутрь города. За ним должны были тронуться повозки. Сколько потребуется времени, чтобы провести эти массы людей, коней и грузов за стены? Гоннар решил, что не менее получаса. Именно столько горстка людей во главе с Дюком должна была противостоять многократно превосходящему их противнику.

Когда воранг добрался до угловой юго-восточной башни, Дюк выстраивал пеший арьергард поперек дороги. Правый фланг он выдвинул в глубь леса. Строй здесь отклонялся к западу на случай, если бы куны пожелали его обойти. Своим тумашам Дюк велел спешиться, поскольку для серьезного конного сражения их было слишком мало. Гораздо больше пользы они могли принести как лучники. Всех разместили в лесу под защитой деревьев. (После минутного колебания Гоннар тоже присоединился к лучникам).

Едва были отданы последние распоряжения и люди заняли свои места, как появились куны. Позже Гоннар узнал, каким образом развивались события для других отрядов каравана. Сарычан не стал дожидаться приближения врага. Поскольку все его воины были на конях, они быстро доскакали до Восточных ворот, через которые в город проезжали груженные повозки. Но провести весь обоз до подхода стремительно приближавшихся кунов теперь уже не представлялось возможным. Поэтому Сарычан приказал возницам остановиться. Едва мост очистился, он, не теряя времени, промчался через ворота внутрь Тумаша. Конница устремилась следом. И поскольку все торопились укрыться за стенами, в воротах возникли давка и паника. Лошади громко ржали, вставали на дыбы. Немало людей свалилось с моста в глубокий ров.

Лишившись командования, войско Ингельда стало разбегаться во все стороны. Кто-то помчался прочь от города. Но эти были заранее обречены. Всех беглецов догнали и перебили стремительные кунские джигиты. Другие бросились вдоль рва к Южным воротам (слух, что они открыты уже проник каким-то образом из города, об этом же кричали осажденные со стен). С десяток повозок и три-четыре сотни всадников доскакали до угловой башни, где их взял под свое начало Дюк. Он велел всем вновь прибывшим спешиться и влиться в фалангу, увеличив на несколько шеренг ее глубину. Возы быстро распрягли и поместили перед строем. Тяжело нагруженные мешками с зерном, они оказались очень кстати, так как заметно укрепили занятую тумашами и склавами позицию.

Вскоре показались передовые отряды кунов, гнавшие перед собой и беспощадно рубившие бегущих пехотинцев Ингельда. Многие из них уже нашли свою смерть, и тела павших густо устилали равнину перед стенами.

Около двух тысяч кунов, обогнув быстрой рысью угловую башню, обнаружили, что дорога перегорожена повозками. Не замедляя хода, они тотчас бросились на врага, рассчитывая, как видно, на легкую победу. Однако их встретила туча стрел. Лучники, расположившиеся на стенах и под кронами деревьев, нанесла атакующим ощутимый урон. Часть из них все-таки доскакали до линии телег, но наткнулась на плотный, ощетинившийся копьями строй пехоты. Между тем большинство нападавших было вооружено более короткими пиками. После непродолжительной, но ожесточенной схватки, куны отхлынули назад, оставив перед повозками до полусотни неподвижно лежащих тел. Гоннару не довелось схватиться в этой рукопашной стычке, но он успел пустить несколько стрел, и, по крайней мере одна из них достигла цели (он видел, как упал подстреленный им всадник).

Ко второй атаке куны подготовились более тщательно, так как ими командовал сам Кумбал, подоспевший к месту битвы. Вперед он послал две тысячи конных лучников. С громким гиканьем их лавина подскакала к строю обороняющихся и засыпала их стрелами. Склавы и тумаши встретили нападавших, укрываясь за повозками и плотно сдвинутыми щитами. Тем не менее, в их строю оказалось немало раненых и убитых. Однако, и эта атака не увенчалась успехом. С большого расстояния кунам было трудно попадать в цель, а вблизи города они сами являлись хорошей мишенью для стоявших на стенах лучников. Выпустив по три-четыре стрелы, часть нападавших отступила на безопасное расстояние. Остальные, двигаясь вдоль реки, обошли строй склавов с юга и вступил под сень деревьев. В ту же минуту, не давая обороняющимся опомниться, на Дюка двинулся отряд тяжеловооруженной конницы. Это был кешик – ханская гвардия числом в две или три тысячи воинов – все как на подбор высокие и статные. Каждый всадник был облачен в двойную кольчугу. Груди и головы их коней также были прикрыты чешуйчатыми доспехами. Вместо пик кешиктены были вооружены длинными, крепкими копьями и палашами. Плотно сомкнув ряды, они быстро приближались к линии возов. Прячась за их спинами, сзади ехало пять или шесть сотен легковооруженных. У каждого к седлам было приторочено по несколько полных колчанов и длинные железные крючья. Выхватывая одну за другой стрелы, куны беспрерывно посылали их во врага через головы своих товарищей. Смертоносный дождь был такой плотный, что склавы и тумаши не смели даже выглянуть из-за своих щитов.

Стремительно преодолев открытое расстояние, кешиктены обрушились на защитников. Воины Дюка пытались парировать удары. Острия их копий скользили по поверхности крытых железными пластинами щитов и нагрудников лошадей. Лишь немногим удавалось пробить своим копьем вражескую кольчугу. Легковооруженные куны соскакивали с лошадей, ловко проскальзывали между кешиктенами и, зацепившись крючьями за повозки, пытались растащить их в стороны. В нескольких местах им это удалось. В образовавшиеся бреши стали втискиваться плотные отряды наступающих. Медленно, шаг за шагом они продвигались вперед, тесня своих противников. В ход пошли тяжелые палаши. Сверкая на солнце, они резко опускались на шлемы или поднятые навстречу щиты.

От зрелища этой битвы Гоннара отвлек шум за спиной. Обернувшись, он увидел мелькавших между деревьями кунов, которые натягивали луки и пускали стрелы в спину бившимся воинам.

Никого из хересиров рядом не оказалось. Впрочем, и так было понятно, что следует предпринять. Привстав в стременах, Гоннар окликнул находившихся поблизости тумашей и указал им на нападавших.

- Надо выбить кунов из рощи, пока они не обошли нас с тыла. Если дружно ударим, им не устоять.

Не дожидаясь ответа, воранг пришпорил коня и бросился на врагов. Куны пустили в него несколько стрел. Одна угодила в левую руку чуть пониже плеча. Рана его не остановила. Наскочив на ближайшего лучника, Гоннар с силой рубанул его, метя в основание шеи. Меч рассек звенья бармицы и глубоко вонзился в тело. Лук выпал из слабеющих рук куна, а сам он стал заваливаться назад. Гоннар тотчас напал на другого. Тот попытался загородиться щитом, но тщетно – Гоннар, метя в лицо, успел нанести сбоку стремительный колющий удар. Острие пробило бронзовый нащечник, пронзило, разрывая плоть, обе щеки и раздробило нижнюю челюсть. Кун со стоном развернул свою лошадь и, захлебываясь кровью, скрылся за деревьями. Тут Гоннара стали обгонять другие всадники, увлеченные его примером. После ожесточенной схватки им удалось прогнать прорвавшихся врагов. Гоннар ухватился за древко стрелы и вырвал ее из тела. Предплечье обожгла острая боль, а сквозь пробитую в кольчуге дыру брызнула струйка крови.

Пока кипела эта схватка, общий ход битвы не изменился. Несмотря на упорное сопротивление обороняющихся, гвардейцы, не ослабляя натиска, старались вклиниться в их строй. Однако и здесь кунов ждала неудача. В самый критический момент боя Дюк повернулся к возвышавшейся за их спиной башне и что-то прокричал ее защитникам. И тотчас из бойниц выдвинулись острые цевья аркбалист. Послышались отрывистые команды. Тяжелые двухфутовые болты с резким свистом рассекли воздух и врезались в плотные ряды нападавших. Последние не имели возможности ни уклониться от них, ни воздвигнуть на их пути какую-нибудь преграду. Стальные наконечники пробивали насквозь щиты и кольчуги. Некоторые болты сбивали сразу двоих всадников, другие пронзали всадника вместе с его лошадью. После первого же залпа натиск кунов ослабел. Второй не замедлил себя ждать. За зубцами стен Гоннар не видел, работы обслуги, но хорошо представлял себе как со скрипом, натягивая толстую тетиву и отводя назад плечи арбалета, вращаются железные блоки, как ложится на ложе толстый болт с бронебойным наконечником, как обслуга, ухватившись за раму, поворачивает ее на лафете, выбирая жертву для очередного выстрела…

После третьего залпа кешиктены стали разворачивать своих коней. Они стремились как можно скорее покинуть зону обстрела. Едва конная лава откатилась от башни, Дюк распорядился:

- А теперь все отходим к воротам! Быстро и без задержек. Следующий натиск нам уже не сдержать!

Гоннар не спешил выполнять приказ и пропустил мимо себя большую часть отряда, который со всей возможной скоростью двинулся к воротам. Около сотни всадников прикрывала отход. Гоннар подъехал к Дюку и поздоровался.

- Добрая встреча! – отвечал тот. – А я, признаться, и не узнал тебя со спины. Но заметил, как ты тут вместо меня разбирался с лучниками.

- Слишком смело они на нас накинулись, - сказал Гоннар. – Надо было отпугнуть, пока не зазнались.

- Правильное решение! – одобрил Дюк. - А теперь, парень, самое время уносить ноги. Эх, жаль столько хлеба бросаем! Эти повозки, ох, как бы нам пригодились! Да ничего не поделаешь.

Гоннар увидел, как куны строятся для новой атаки, и согласно кивнул. Всадники поскакали к Южным воротам и въехали в город по освободившемуся от людей мосту. Защитники налегли на рычаги. Мост стал быстро подниматься, а в подскочивших ко рву преследователей полетели со стены стрелы и дротики...

Глава 44. Обвинение

Из ста пятидесяти прибывших с севера повозок за стены Тумаша прорвалось не более половины, остальные достались кунам. Конница миновала вражеские заслоны практически без потерь, а вот пехоте повезло заметно меньше. В Тумаше оказалось не более трети пеших воинов из числа тех, что покинули с Ингельдом Велигард. Если прибавить к этому, что сам ярл получил смертельную рану в бою и скончался, не приходя в себя в тереме конунга, то можно было бы усомниться в благополучном исходе всего предприятия. Однако никто в осажденном городе так не думал. Тяжелые каждодневные бои и жизнь впроголодь сильно истомила защитников. Их вера в удачный исход обороны пошатнулась. Прибытие новых ратников и обоза с продовольствием позволяло надеяться, что угроза захвата города отступила. По крайней мере, на какое-то время.

Если тумаши больше всего сожалели о потере нескольких десятков повозок с провиантом, то Гоннара глубоко опечалила смерть ярла. И не только из-за веры в его талант военачальника, способного противостоять военной удаче кунов. Юношу угнетала мысль, что в результате верховное командование досталось Сарычану. Ничего хорошего Гоннар от него не ждал. И действительно, тяготившие душу скверные предчувствия подтвердились даже быстрее, чем он ожидал. Едва добравшись до терема, хересир велел разыскать и привести к себе Сотана.

Улеб и Гоннар устраивались в это время в одном из деревянных домиков вблизи Восточных ворот. Место было людное и заселенное в основном тумашами. Многие из них не жаловали срубные дома и полуземлянки, предпочитая жить в своих юртах. Сотан также поселился в юрте у своих дальних родственников. Оставив у них вещи, он зашел проведать своих друзей и принес с собой сушеного мяса, хлеб и вино. Гоннар сидел за столом и старался не шевелить рукой, так как рана болезненно отзывалась на каждое движение. Друзья собирались приступить к трапезе, когда появился незнакомый хересир в сопровождении дюжины лучников. Он объявил, что Сотана ожидают в тереме у конунга.

- Сарычан зовет меня прямо сейчас? – спросил Сотан. - Но я умираю от жажды и голода. Могу я прийти чуть позже?

— Это невозможно, - возразил хересир. – Нам приказано привести тебя безотлагательно, чем бы ты не занимался. В крайнем случае даже применить силу.

- Скверный знак, - сказал Гоннар. – А обо мне Сарычан не упоминал?

- Насколько мне известно, нет. Речь шла только об этом тумаше.

- Я все равно пойду с вами, - решил Гоннар.

- Как хочешь, - заметил посланник. – Хотя я бы тебе не советовал. Сарычан в гневе, и лучше ему на глаза лишний раз не попадаться.

- Тогда я тем более должен идти, - твердо произнес Гоннар. - Ярость – плохой советчик.

- Ты напрасно надеешься смирить Сарычана своими речами, - заметил Улеб. – На моей памяти это еще никому не удавалось.

Гоннар все равно отправился вслед за конвоирами. Путь их в Детинец лежал через весь город. Гоннар, не посещавший Тумаша уже больше двух месяцев, отмечал про себя происшедшие перемены. Атмосфера молодечества и бесшабашной удали, царившая прежде на улицах, ощутимо поблекла. Лица у встречных были суровые, неулыбчивые. Люди торопились по своим делам, не вступали в длинные разговоры и только перекидывались отрывистыми фразами. Заметно уменьшилось количество скота. Лошадей в городе было теперь больше, чем овец и коз. Но овса не хватало, и их держали впроголодь. Несколько десятков худых лошадок бродили по вытоптанному лугу у подножия Детинца, тщетно разыскивая хотя бы клочок травы.

Гоннар ожидал, что увидит Межамира, однако конунг не снизошел до такого незначительного дела, поручив разобрать его самому Сарычану. Помимо хересира в зале на сенях находились Славята, Дюк, Потаня и еще несколько военачальников, руководивших обороной города. Все они сидели на лавках вокруг пустого кресла конунга. Причем Сарычан занимал место ближе других, что говорило о его начальствующем положении. По всей видимости, предводители обороны испытывали мало радости от того, что им на шею посадили такого военачальника. Лицо Сарычана тоже было сумрачным. Хересир явно пребывал в дурном состоянии духа, и это не сулило Сотану ничего хорошего. Смерив вошедших тяжелым взглядом, Сарычан спросил:

- Ты знаешь этого молодца, Славята?

- Конечно, - отвечал тот. – Его зовут Сотан, сын Ахера, и он служил прежде под моим началом. Сообразительный и дельный парень.

- Его сообразительность меня не интересует. Я хочу знать: разумеет ли он по-склавски? Или кроме своей тумашской тарабарщины ничего не понимает?

- Конечно, разумеет, - с некоторым удивлением отвечал Славята. Он и на других языках изъясняется свободно.

- Мне нет дело до других языков! Пусть он хоть с Тюпраком песни дуэтом поет. Я хочу знать, понял ли он тот приказ, который я ему передал?

- Об этом лучше спросить у него самого, - заметил ярл, и в голосе его прозвучало раздражение.

- Пусть будет, по-твоему, - ответил хересир и сердито посмотрел на Сотана. – Со слухом у тебя все нормально? Ты хорошо расслышал, что я тебе приказал?

- Да, господин, - ответил Сотан. Выглядел он спокойным и невозмутимым.

- И ты можешь повторить мои слова?

- Думаю, что смогу, господин. Ты приказал выстроить повозки кругом у Восточных ворот, чтобы укрыться за ними от конницы кунов.

- Надо же! Оказывается, ты действительно разумеешь по-склавски, - мрачно усмехнулся хересир. – А упоминал я хотя бы одним словом Южные ворота?

- Нет, господин, - ответил Сотан, - но я решил…

- Мать твою перемать! – воскликнул Сарычан и с грохотом опустил на лавку свой кулак. – Я не спрашиваю, что ты решил, я спрашиваю, почему половина повозок отправилась к Южным воротам? Кто отдал такой приказ?

- Хересиры сделали это по моему распоряжению.

- По твоему распоряжению? А кто ты такой, Сотан, сын Ахера, чтобы хересиры слушались тебя? Разве хакан назначил тебя командующим? Говори! Я не слышу!

- Нет, господин, хакан таких распоряжений не отдавал.

- Может быть, ярл Ингельд после ранения передал тебе командование над отрядом? Было такое или не было?

- Не было, господин. Ярл почти сразу лишился сознания, и ничего не успел сказать.

- Так почему тогда, - загремел Сарычан, - хересиры выполнили твой приказ, а не мой?

- Потому что я сказал им, что это ты распорядился вести повозки к Южным воротам. Ведь было очевидно, что у Восточных в открытом поле нам не выстоять, а у южной стены…

- Что? – вновь воскликнул Сарычан, не слушая объяснений. – Значит, ты признаешь, что сознательно исказил мои слова, переиначил мой приказ, сделал совсем не то, что от тебя требовали.

- Признаю, - сказал Сотан.

- Стража! - крикнул Сарычан. – Возьмите этого негодяя и повесьте его на площади. И пусть объявят, что это кунский шпион.

К Сотану тотчас подошел Торокашка с тремя лучниками. Юный тумаш без спора отдал ему свой меч.

Скорый суд, произведенный хересиром, ошеломил всех без исключения. В зале повисла тяжелая тишина. Видя, что Сотана вот-вот уведут, Гоннар положил руку на рукоять меча. Он не совсем понимал, что сделает дальше, но знал, что не допустит казни, хотя бы ему пришлось вступить в сражение с конвоирами. Однако вмешиваться ему не пришлось.

- Эй, паренек, погоди! – воскликнул Потаня, вскакивая и преграждая дорогу Торокашке. – Так дела у нас не делаются.

- Верно! – прогудел Дюк, также поднимаясь с лавки. – Сотан не какой-нибудь проходимец. Он человек известный и уж точно не шпион. В эту выдумку никто не поверит.

- Вы же слышали, он во всем признался! – гневно произнес Сарычан. – Я не намерен спускать просто так его своеволие. По вине этого молодца мы потеряли большую часть обоза и половину нашего отряда. И если мы простим ему эту наглость, завтра каждый раскосый вестовой будет мнить себя военачальником и менять по своему усмотрению наши приказы.

- Не думаю, что нам грозит такая опасность, - возразил Славята. – Но в любом случае, я не вижу причины для спешки. Ты, хересир, выдвинул против этого человека серьезные обвинения. Если он действительно, как ты говоришь, является кунским шпионом и сознательно, с умыслом подставил твой обоз под удар, мы тем более должны во всем внимательно разобраться. Ведь зло, если оно завелось в нашем городе, надо вырвать сразу и с корнем.

- Хорошо, - процедил Сарычан, бросая на ярла сердитый взгляд из-под насупленных бровей. - Если ты считаешь это необходимым, позови палача. Пусть он пытает арестованного раскаленным железом. Только, я не думаю, что от этого будет толк. Он ни в чем не признается.

- Конечно, не признается! – воскликнул Гоннар, который не мог больше сдерживаться перед лицом такой вопиющей несправедливости. – Потому что все это от первого до последнего слова – неправда!

- Ты желаешь поручиться за него, воранг? – с кривой усмешкой, не глядя на Гоннара, - произнес Сарычан.

- Готов.

- Тогда тебя повесят рядом с ним, когда его вина подтвердится.

- Я тоже готов за него поручиться! – нахмурившись, произнес Дюк.

Гоннар посмотрел на Потаню, который, как ему было хорошо известно, давно знал Сотана. Однако тот промолчал.

- Видишь, хересир, - примирительно произнес Славята. – Дело, оказывается, не такое простое. И лучше сгоряча за него не браться. Пусть Сотана пока-что посадят в яму, а завтра, когда все успокоятся, конунг разберет это дело, выслушает тебя, обвиняемого, допросит свидетелей и вынесет взвешенный приговор.

— Это – дело! – поддержал Дюк.

- И я так считаю! – заметил Потаня.

- Так будет по закону и по совести, - подал голос один из тумашей. Другие согласно закивали.

Сарычан обвел всех яростным взглядом.

— Это ни на что не похоже, ярл! - произнес он с придыханием. – После того, как этот негодяй во всем признался, я как его военачальник, могу казнить ослушника, не спрашивая твоего позволения.

- Тогда тебе надо было поспешить и сделать это за городскими стенами, хересир, - спокойно проговорил Славята. – А здесь, внутри города, я имею такую же власть, как ты. Но в любом случае, последнее слово остается за конунгом. Дождемся его решения.

Сарычан чертыхаясь вскочил с лавки и быстро вышел из залы.

С минуту все молчали.

- Ступай, отведи арестованного в тюрьму, - приказал Славята Торокашке, который стоял возле двери, не зная, что ему делать.

- Шагай за мной, паренек, - сказал Потаня, - я покажу тебе наше узилище. Заодно осмотришься. Лишь богам известно, как пойдут дела в будущем. Будешь знать, что тебя ждет.

-Садись, - велел Славята Гоннару. – Ты ведь был там вместе с Сотаном?

- От первой до последней минуты, - подтвердил воранг.

- Тогда расскажи нам подробно, как все было.

Гоннар начал пересказывать всю историю боя, начиная с тех распоряжений, которые отдал ярл Ингельд на вершине холма.

- Так ты говоришь, - задумчиво спросил Славята, - хересир не сильно встревожился, когда появились куны Тюпрака?

- Особенно испуганным он не выглядел, - подтвердил Гоннар.

- А Сотан?

Гоннар постарался припомнить поведение своего товарища.

- Сотан тоже волосы на себе не рвал, - признался он. – Но о чем это может говорить?

- Пока не знаю, - сказал Славята. – План Ингельда вполне мог осуществиться, но явился Кумбал с дружиной своего отца, и все пошло наперекосяк.

- Кумбал пришел не просто так, - заметил Дюк. – Он знал, что делает.

- Думаешь, его предупредили об обозе?

- Слишком много совпадений для случайности!

- Что ж, я этого не исключаю. Но кто мог послать ему весточку?

- Да кто угодно, - сказал Гоннар, - хотя ярл и постарался перехватать всех беглецов из Витича, но разве за всеми уследишь?

— Это если говорить о врагах, - сказал Славята, - а из своих?

- Кто же знает? – пожал плечами Гоннар.

– Ну, а Сотан? Мог он переведываться с Тюпраковскими джигитами?

- Когда мы его встретили, - вспомнил Гоннар, - он ехал по степи один. Сказал, что сидел в осаде в Витиче. Я не справлялся, но, думаю, это можно легко проверить.

- Мы проверим, - пообещал Славята. – Но, если он действительно находился в осаде, то о планах Ингельда сообщить не мог, даже если бы хотел.

- А почему он должен этого хотеть? – резко спросил Гоннар, которому не понравилось, какой оборот принимает разговор. – Куны Тюпрака вырезали всю его родню в Серенске. Не вижу ни одной причины, почему бы ему становиться предателем.

- Успокойся, друг, - мягко произнес Славята, - я тоже не вижу. Но мы должны все знать, чтобы защитить его перед конунгом. А теперь скажи, ты не знаешь, почему Сотан исказил приказ Сарычана?

- Потому что этот приказ всем нам грозил гибелью! Даже если бы хересиры успели выстроить круг из повозок и заняли правильную оборону (а времени на это могло не хватить), сколько бы мы продержались? То, что удалось провести хотя бы часть обоза через Южные ворота – заслуга Сотана.

- Думаю, ты прав, - поддержал Гоннара Дюк. – Это было единственно правильное решение. И Межамир должен будет это признать.

- Действительно, решение Сотана выглядит теперь более верным и правильным, - согласился Славята. – Останься Ингельд жив, он бы, наверно, поступил также. Хотя я и Сарычана могу понять. Достаточно было кунам завалить дорогу, укрыть в роще большой отряд лучников и тверже держать оборону у ворот, и никто из вас не избежал бы гибели. Все полегли бы на южной дороге.

- Все возможно, - согласился Дюк. – Но на войне, кто победил, тот и прав. А сейчас я могу сказать, что Сотан принес нам удачу.

Глава 45. Перевязка

Выйдя из терема, Гоннар остановился на крыльце и окинул быстрым взглядом Ярлову башню. Итак, он вновь оказался в Тумаше и не сегодня так завтра встретится с Чернавой! Одна мысль о такой возможности заставила сердце биться сильнее и чаще. Он был молод и горяч, и потому почти не задумывался об опасности, нависшей над его головой. Гоннар, конечно, понимал, что конунг Межамир никогда не простит ему нанесенной обиды, что он будет мстить и не остановится, возможно, даже перед убийством. Но, с другой стороны, юный воранг полагал, что при известной осторожности и благодаря поддержке друзей (в числе которых были далеко не последние люди в этом городе) он сумеет благополучно противостоять всем проискам и интригам Межамира. В крайнем случае он с юношеской самоуверенность рассчитывал на свой меч и полагал, что сможет дать отпор подосланным убийцам, будь их хоть целая дюжина.

Поэтому Гоннар, не скрываясь и не таясь, решил отправиться на поиски девушки. Первым делом он постучал в двери башни. Открылось маленькое окошечко, и в нем показалось хмурое лицо слуги. Гоннар спросил про Чернаву. Слуга отвечал, что дочери ярла нет сейчас дома и что она, скорее всего, отправилась проведать раненых, отданных отцом под ее попечение. А как раз сегодня, в следствии битвы их число должно было заметно увеличиться.

Гоннар знал, где находится тумашский госпиталь. Выйдя за ворота детинца, он спустился с холма к его подножию. У северного склона располагалось семь больших юрт. Сюда сносили со стен тяжелораненых, нуждавшихся в постоянном наблюдении лекарей. Легкораненые в большинстве своем лечились по домам. Гоннар стал обходить, юрты, но Чернавы нигде не оказалось.

- Дочка ярла еще не приходила сегодня, - сообщил лекарь-трумлянин, к которому воранг обратился с вопросом. – Наверно, дела задержали.

Гоннар вышел на улицу, окинул взглядом крепостной холм и тут увидел Чернаву. Верхом на своем сером длинноногом жеребце она шагом спускалась по дороге, что вела от ворот детинца к подножию горы. Но Чернава была не одна. Рядом ехал Межамир. Оба о чем-то оживленно переговаривались между собой. Быстрая улыбка то и дело пробегала по лицу девушки, и конунг улыбался ей в ответ. Их кони, шагавшие рядом, то и дело касались друг друга мордами и приветливо помахивали хвостами, как хорошие знакомые. Видно, не впервой приходилось им вот так на пару совершать прогулки. За конунгом ехала небольшая свита из дюжины гридней. А за дочерью ярла две девушки-тумашки.

Сердце у Гоннара болезненно сжалось. Он почувствовал укол ревности. «А разве ты ждал чего-то другого? - с горечью спросил он себя. – Были у тебя хоть какие-то основания ожидать, что то свидание имело для нее какое-нибудь значение?»«Никаких!» - отвечал он себе. Однако не совсем искренне. Все-таки в глубине души он ожидал, что воспоминания о той встрече, такой важной для него, сохранились и в памяти Чернавы. Меньше всего Гоннар хотел видеть сейчас Межамира. Поэтому он зашел обратно в юрту, где на расстеленных по земле рогожах и шкурах лежало и сидело с десяток раненых в последнем сражении воинов. Часть из них принадлежала к местным тумашам, но в большинстве своем то были прибывшие сегодня с обозом склавы.

Распрощавшись с конунгом, который отправился объезжать посты, Чернава вошла в юрту. Гоннар некоторое время исподволь наблюдал за девушкой. Обходя юрту, она ласково заговаривала с ранеными. Одних Чернава тотчас отправляла к лекарю на операцию, раны других осматривала, обрабатывала и перевязывала сама. Делала она это уверенно, спокойно и умело, так что бывалые воины без колебания отдавали себя в ее власть.

Наконец очередь дошла до Гоннара, сидевшего у самой стенки.

- А что с тобой, воранг? - послышался над головой ее насмешливый голос, - сидишь, отвернувшись, словно не переносишь вида крови.

- На кровь я могу смотреть спокойно, - сказал Гоннар, оборачиваясь. – Просто не хотел тебя смущать.

- Меня такими пустяками не смутить, - отвечала Чернава. – Показывай, что там у тебя. Плечо?

- В общем ничего серьезного. Не стоит беспокоиться.

- Показывай, раз пришел.

Гоннар сбросил кафтан и рубаху.

Чернава и одна из ее наперсниц внимательно осмотрели рану.

- Я справлюсь, - сказала девушка-тумашка.

- Ничего. Я сама, - отвечала Чернава. – Ступайте в соседнюю юрту. Я сейчас тоже приду.

Она стала обрабатывать и промывать рану.

- Я рад, что снова тебя встретил, - тихо сказал он.

- Неужели, сын Фроди? - она даже как будто удивилась его словам. – Что же тебя так обрадовало?

- Твоя близость. Или ты забыла?

- Забыла о чем? Потерпи, сейчас будет немного больно.

- О празднике Яки-Куло, - стиснув зубы, произнес Гоннар. Равнодушие (было оно деланным или подлинным он разобрать не мог) девушки выводило его из себя.

- Ах, ты об этом, - протянула Чернава. – Это было так давно, что я уже и не помню толком что там с нами такое приключилось.

- Не правда! – сказал Гоннар. – Такого забыть невозможно.

- Невозможно, воранг? У нас здесь и не такое возможно. Я забыла, и ты лучше забудь. Глядишь, голова целее будет.

- А я не хочу забывать! – упрямо произнес Гоннар.

- Но тогда ты просто глупец, - резко произнесла девушка и сердито, уже без всякой напускной веселости посмотрела ему в глаза. – Чем закончилась та встреча – ты знаешь. После этого тебе лучше было вообще навсегда забыть дорогу в Тумаш. Там за стенами среди диких кунов ты будешь в большей безопасности, чем здесь в городе. Зачем ты приехал опять?

- Я тебе уже сказал.

- А я тебе уже ответила!

Чернава закончила перевязку и поднялась.

- Мой тебе совет, - сказал она, - спрятаться в каком-нибудь доме и не показываться на глаза. Может быть, Межамир не узнает о тебе.

- Я не могу так поступить.

- Тогда я не дам за твою жизнь даже драной беличьей шкурки, - бросила Чернава и вышла из юрты.

Гоннар натянул на себя рубаху, кафтан и пошел обратно в Детинец. На душе у него было тяжело. Он вспомнил, что говорил ему о Чернаве покойны дядя Ивор. Его слова и прежде не раз приходили ему на память. Только он никогда не верил, что такое возможно.

«Неужели ей и в самом деле все равно, кого любить? – думал он. – Да полноте! О какой любви тут можно говорить? Это чувство ей и близко не знакомо! Душа у нее холодная, сердце жесткое. Только бы смеяться и шутить». «Но, тогда как же она бросилась спасать тебя тогда у озера?» - спрашивал внутренний голос. - Она не шутя рисковала жизнью, стараясь вытащить тебя из-под копыт жеребцов». «Ничего это не значит, - возразил он сам себе. – Чернава ведь наполовину кунка, дикарка. Мчаться во весь дух по степи, рисковать жизнью – это для нее потребность, игра. Будь на моем месте кто-нибудь другой, она бы так же бросилась его выручать». «А что же произошло тогда, на празднике Яки-Куло? Если требуется какое-либо подтверждение любви девушки, то чего же большего можно требовать?» На сердце у него полегчало, но ненадолго. «Это для тебя так, - спустя минуту думал Гоннар. – А для Чернавы все иначе. Кунки они ведь совсем не похожи на склавок или вонгларок. Они дарят свою любовь, подчиняясь минутному порыву. Отдаются телом, но не сердцем. Она же сама тогда сказала, что это была благодарность за отца. Прибавь к этому минутную досаду на конунга, каприз, увлечение игрой, любовь к риску – вот и получилось то, что получилось. А ты принял это за любовь. На самом деле никакой любви и в помине здесь не было. Я уехал, и она опять вернулась к конунгу. Раз сердце ее холодно, значит вместо чувства действует один только голый расчет. А с кем лучше быть по расчету? Конечно, с тем, кто богаче и знатнее. С конунгом, а не с простым гриднем!»

Отягощенный этими невеселыми думами Гоннар поднялся обратно на холм, прошел в ворота и вскоре столкнулся с Улебом.

- Где ты пропадаешь? – нетерпеливо крикнул ему айст. – Я тебя везде разыскиваю.

- На перевязку ходил, - сказал Гоннар. – Решил рану обработать, чтобы не было никаких воспалений. А что?

- Про Сотана слышал?

Гоннар кивнул.

- Плохо его дело.

- Думаешь, конунг послушается Сарычана?

- Да уж скорее его, чем нас с тобой или Славяты.

- Нелепость какая-то! – пожал плечами Гоннар.

- Нелепость? Это с какой стороны посмотреть.

- Неужели ты веришь в этот бред о предательстве?

- В предательство, может, и не верю, но в то, что Сотан себе на уме и всегда ведет какую-то тайную игру, об этом мы с тобой лучше других знаем. Вспомни хотя бы смерть конунга. Кто от нее выиграл, кроме кунов и Осломысла?

«Ты тоже кое-что получил», - подумал про себя Гоннар. Но в слух сказал:

- Если ты о том, что его отпустили вместе с Камосой, так этого поворота никакой интригой нельзя было добиться. Просто ему повезло.

- Здесь повезло, а во время сватовства – не повезло – так что ли? А он сам что же никаких шагов не предпринимал?

- Может, и предпринимал. Но все равно, на прямое предательство он не способен. Я в это не верю.

Улеб подумал и согласился:

- Я тоже не верю. Ладно, хватит о нем. Конунга видел?

- Мельком только.

- Он тебя узнал?

- Думаю, что нет. Да я особо и не старался попадаться ему на глаза.

- Рано или поздно он про тебя узнает.

- Узнает. Мне все равно. Или, ты думаешь, я об этом раньше не догадывался?

- Да уж, этого не миновать. А сейчас пойдем. Надо на довольствие встать у местного тиуна, чтобы нам дневной паек отпускали. Пока тебя не было, всех вновь прибывших по здешним отрядам распределили, чтобы каждый, понимаешь, свое место знал. Я тебя в свою сотню записал. Ты не против?

- В твою так в твою. Мне все равно где сражаться.

- Сегодня ночью в дозор пойдешь на южную стену. Так что после тиуна отправляйся в казарму. Я тебе там койку определил. Отоспись хорошенько, чтобы ночью носом не клевать…

Глава 46. Ночной дозор

Гоннара назначили в дозор в глухую полуночную стражу, которая начиналась через четыре часа после захода солнца. Он успел как следует выспаться и отдохнуть после дневного сражения. Рана в предплечье ныла, однако движениям руки не мешала. В положенный час воранг надел теплую фуфайку, поверх нее – кольчугу. Покрыл голову шлемом, взял с собой копье и меч. Прихватил и теплый плащ, так как под утро могло быть уже достаточно прохладно.

За три четверти часа до назначенного времени в казарму явился детской Чурила из дружины Межамира и велел построиться всем назначенным в дозор. Был он высокий, плотный с сильным голосом. Держался развязно и даже нагловато. Сделав перекличку и отметив всех вновь прибывших, он сказал, обращаясь к ним:

- Видел, как вы сегодня убегали по полю от кунов. Смех и грех. Конунг правильно решил всех вас распределить среди своих воинов. Наши люди в боях окрепли. Умеют держаться стойко и твердо. Так что и вы рядом с ними со временем наберетесь смелости и умения.

Слова детского прозвучали обидно. Но были ли они несправедливыми, Гоннар понять не смог. То, что случилось у Восточных ворот иначе как разгромом назвать нельзя. А у Южных ворот, где враги получили достойный отпор, основная тяжесть боя легла на людей Дюка. И что бы там творилось без него, нетрудно представить. Поэтому, хотя Гоннар в душе был возмущен, он решил смолчать.

Построив дозорных, Чурила двинулся с ними по узким улицам Детинца. Дозорные миновали ворота и стали спускаться по дороге с холма через ремесленные слободы, мимо длинных заборов, сопровождаемые гавканьем сторожевых собак. Все окна здесь были темными, месяц, то и дело скрывавшийся за облаками, светил тускло. Поэтому дорогу освещали двумя факелами. За слободами пошли тумашские вежи, разделенные пустырями. Население города увеличилось чуть ли не в трое против прежнего за счет беженцев и вновь прибывших ратников из отряда Ингельда. Несмотря на поздний час везде замечалось движение. Ехали куда-то конные вестовые, позвякивая оружием и бронями проходили в темноте отряды вооруженных гридней, вдоль дороги тянулись распряженные повозки, паслись стреноженные кони. Кое-где еще горели редкие костры под походными котлами, вокруг которых вповалку лежали и сидели люди.

Наконец добрались до одной из сторожевых башен, располагавшейся к югу от Западных ворот, и по скрипучей крутой лестнице добрались до крытой галереи, которая тянулась по верхней кромке крепостной стены. Тут Чурила начал расставлять ночных дозорных и забирать с собой полуночных, уже отстоявших положенный срок. Каждому доставался участок стены между башнями. Дозорным надлежало прохаживаться по галерее, внимательно вслушиваясь и вглядываясь в ночной мрак и немедленно поднимать тревогу при любых подозрительных обстоятельствах (для этой цели над входом в каждую башню был подвешен звонкий сигнальный колокол).

Таким образом отряд Чурилы добрался до угловой Юго-Западной башни и повернул от нее на восток, все время продвигаясь по боевому ходу стены. Гоннар ждал, когда Чурила назовет его имя, однако оказалось, что детской наметил для него самый последний участок стены на полпути к Южным воротам.

- Тебе я выбрал место поинтереснее, чем другим, - с усмешкой сообщил он. – Считай это за знак доверия. Хоть ты из столичных щеголей, но, кажется, немного послужил на границе?

- Было такое, - сдержанно согласился Гоннар. Он был уверен, что Чурила прекрасно осведомлен о его истории. Да тот и сам не стал этого скрывать.

- Только ты исчез из наших краев как-то уж очень неожиданно. Я слышал, виной всему какая-то темная история – то ли вы с конунгом перепутали в темноте своих женщин, то ли это женщина конунга перепутала вас.

— Все это в прошлом, - сказал Гоннар.

- Истории, в которых замешаны женщины и конунги, никогда не принадлежат прошлому, воранг, - все так же усмехаясь заметил Чурила. – Впрочем, мне все равно. Советую держать ухо востро. Если куны и предпримут попытку скрытно пробраться в город, так именно здесь. И не высовывайся. Кунские лучники забираются на деревья и караулят наших дозорных. У них рысьи глаза и уши как у сов. Они пускают стрелы в темноте, ориентируясь на звук шагов так же метко, словно видят тебя целиком среди бела дня. Уже несколько раз мы находили здесь мертвых часовых со стрелой в горле. Никто не удивится, если это произойдет вновь.

Дозорные удалились. Гоннар слышал, как скрипели под их ногами ступени на лестнице в башне. Потом все стихло. Юноша остался один. Он подошел к стене и осторожно выглянул из-за зубца. Участок, где ему пришлось нести дозор, действительно был одним из самых удаленных. Густой лес подходил здесь почти к самому валу, что позволяло неприятелю скрытно приближаться к укреплениям. Задумай куны ночной штурм, лучшего места для того, чтобы накопить необходимые силы, трудно найти. Сделав такое заключение, Гоннар решил не пренебрегать советом Чурилы, пусть даже он был дан не с лучшими намерениями. Ведь первая задача, стоявшая перед нападавшими, заключалось в том, чтобы убрать часового. Не один, а целая дюжина метких стрелков могла прятаться в кронах деревьев и стеречь каждый его шаг. Но пока ничего подозрительного Гоннар не замечал. Выглянув из-за облака, месяц посеребрил верхушки деревьев, хотя и не открыл того, что скрывается под их пологом. Все было тихо и спокойно.

Гоннар несколько раз прошел из конца в конец галереи, от одной башни до другой. То и дело, прикрывшись щитом, он замирал у амбразуры, внимательно всматриваясь и вслушиваясь в ночь. Никаких посторонних шумов, всполохов огня или быстрого движения теней, свидетельствующих о приближении врага. Похоже, что куны сегодняшней ночью не предполагали никаких враждебных действий. Гораздо больше звуков долетало с противоположной стороны – из вежей и слободок Тумаша. Пару раз он отмечал передвижение по дороге небольших отрядов воинов. Но, по-видимому, в осажденном городе это было обычным явлением.

Участок стены, вверенный охране Гоннара, был совсем небольшим. Всего семьдесят шагов между двумя башнями. Та башня, что была ближе к Южным воротам, именовалась Пучайской, а та, что с противоположной стороны – Кузнечной. Над дверями в обоих башнях темнели прорези узких амбразур, из которых, в случае прорыва противника, можно было обстреливать тех, что взобрался на галерею. Укрыться здесь от лучников не представлялось возможным.

Когда Гоннар шагал в сторону Пучайской башни, ему показалось, что он заметил в амбразуре блеснувшие доспехи. Мог ли там скрываться кто-нибудь из дозорных? Насколько было известно ворангу, - нет. Гоннар прошел до Кузнечной башни и вновь, соблюдая всяческую осторожность, направился к Пучайской. В голове у него вертелись слова Чурилы: «Уже несколько раз мы находили здесь мертвых часовых со стрелой в горле». И ему очень не хотелось оказаться в их числе. Благодаря обострившемуся чувству опасности он и сумел уловить слабый звук из башни, на который при других обстоятельствах, может быть, и не обратил бы внимания - звук, который издает туго натянутая на лук тетива, когда ее трогают ногтем. В следующую секунду послышался свист летящей стрелы. Но Гоннар уже был наготове и быстро загородился щитом. Раздался звонкий удар – стрела вонзилась в верхний левый сектор щита (как раз напротив сердца) и застряла в нем. Только наконечник ее, пробив доску и несколько слоев кожи, показался с противоположной стороны.

- Проклятье! – выругался Гоннар и почувствовал, как в душе его закипает гнев.

Он уже готов был броситься вперед на поиски неведомого убийцы, но в этот момент случилось то, чего он не ожидал. Вновь раздался легкий свист, и вторая стрела вонзилась ему в незащищенную спину. К счастью, его отделяло от Кузнечной башни достаточно большое расстояние. На галерее было темно, и неведомый лучник не имел возможности хорошо прицелиться. Стрела пробила кольчугу на левом плече и пронзила насквозь тело. Ее смертоносное острие показалось спереди. Гоннар нащупал его под кольчугой. Потом посмотрел на ладонь – она была вся в крови.

- Проклятье! – повторил он.

Послышался лязг замков. С грохотом распахнулись обитые железом дубовые двери в конце и в начале боевого хода. Из башен выскакивали люди. Послышался топот бегущих ног. Убийц было не меньше десятка. И Гоннар прекрасно понимал, что сладить с ними с раненой рукой, истекая кровью ему не удастся. Оставался единственный шанс на спасение. Совершенно ничтожный, но он все же решил им воспользоваться – приставил щит к стенке, поставил ногу на кожаный ремень, приподнялся на нем как на ступеньке и оказался на краю стены между двумя зубцами. Преследователи были уже рядом.

- Хватайте его! Что вы смотрите! – крикнул тот, что приближался от Кузнечной башни (Гоннар узнал голос Торокашки).

Однако схватить его не успели. Юный воранг быстро перекинул свои ноги на внешнюю сторону стены, оттолкнулся и рухнул с высоты пяти саженей в заполненный водой ров.

Удара о воду он почти не почувствовал. Просто его вдруг окружила кромешная темнота, и он потерял на несколько мгновений всяческую ориентацию. Выныривать посередине рва или у его дальнего откоса было опасно. Враги легко могли разглядеть беглеца со стены, и тогда метко пущенная стрела быстро положила бы конец его жизни. А вот в тени у самого основания стены заметить человека было гораздо труднее, особенно если он сумел ускользнуть с места падения. Гоннар нащупал слизкие бревна огромных срубов, составлявших основание стены, и поплыл вдоль нее на запад. Продвигаться вперед было невероятно тяжело. Каждое движение отдавалось в раненом плече острой болью (казалось, что в живую плоть вонзили раскаленный прут и ворочают его в ране). От шлема юноша избавился, но тяжелая кольчуга словно привязанный к шее валун тянула его на дно. Тем не менее, Гоннар сумел преодолеть с десяток саженей. Он держался под водой до тех пор, пока перед глазами не появились кроваво-красные круги. Лишь тогда он осторожно высунул голову на поверхность и стал жадно хватать открытым ртом воздух. Левая рука отказывалась действовать. Правой ему удалось ухватиться за кромку нависавшего над водой пропуска (выступавшего из сруба поперечного бревна) и таким образом сохранять полную неподвижность. Сверху доносились тревожные голоса его преследователей. С наложенными на лук стрелами в руках они перегибались через стену, стараясь высмотреть во рву ускользнувшую от них добычу.

- Ушел треклятый воранг! – воскликнул Торокашка. – Опять ускользнул.

- Успокойся, друг, - отвечал ему второй предводитель убийц, в котором Гоннар узнал Чурилу. – Куда ему скрыться со стрелой в спине? Как рухнул вниз, так и пошел камнем на дно.

- Хорошо если так, но он живучий, собака. Коли доберется до Славяты, нам конец. Ярл и так вам не доверяет.

- Для этого ему надо сначала забраться на стену и пройти через весь город незамеченным. С его раной это невозможно. Говорю тебе – он свое отбегал. Может быть, через две недели его распухший труп всплывет на поверхность, но тогда до него уже никому не будет дела. Кульдюрей наведет здесь свой порядок.

- Я бы чувствовал себя спокойнее, если бы увидел этот труп до завтрашнего утра. Как ты мог его упустить!

- Что теперь о нем толковать? Лучше нам разойтись. Слышишь, как собаки разбрехались? Не ровен час, Дюк или Потаня явятся проверять посты. Как ты с ними будешь объясняться?

Угроза подействовала. Головы исчезли. Где-то далеко звякнули запоры. Наступила тишина. Но Гоннар продолжал неподвижно висеть еще с четверть часа. На тот случай, если у амбразуры в башне оставили лучника. Второй раны он бы точно не пережил. Наконец, когда стихли все звуки, он оставил пропуск и тихо поплыл вдоль стены…

Глава 47. Мертвецы и убийцы

Боль донимала все сильнее, кровь продолжала струиться из раны и с ней вместе уходили силы. Впрочем, плыть пришлось недалеко. За Кузнечной башней, у подножия Красной Горки стена поднималась по склону, уровень воды во рву понижался, а ближе к угловой Юго-Западной башне он и вовсе делался сухим. И это было хорошо, потому что Гоннар совершенно обессилел. Последние сажени он плыл как в бреду, не осознавая себя. Начал даже тонуть, но тут ощутил под ногами вязкое дно. Вода сначала была по грудь, потом – по пояс. Наконец юноша выбрался на сухое место и просидел несколько минут в изнеможении. Придя понемногу в себя, он дотянулся правой рукой до спины, нащупал стрелу, сжал зубы и обломил ее у самого основания. Во время этой операции накатила внезапная дурнота, так что он едва не лишился сознания. Наконечник от стрелы оставался в теле. Извлекать его Гоннар не стал, опасаясь, что кровотечение из открытой раны резко усилится.

Передохнув, он поднялся и побрел дальше по дну рва. В первые дни осады куны предприняли несколько отчаянных штурмов тумашских укреплений и один из них как раз вблизи Красной Горки. Хан рассчитывал на успех, однако здесь, как и везде, наступавшие натолкнулись на жестокий отпор. Напоминанием об их неудаче служили десятки брошенных без погребения тел кунских воинов. Одни были сражены стрелами и скатились вниз с вала, другие погибли уже во рву, пораженные тяжелыми камнями и бревнами, третьих зарубили на стене во время штурма. Все эти жертвы жестокого и бессмысленного боя, перепачканные землей, устилали теперь основание рва и сами постепенно превращались в землю. От разлагающейся плоти поднимался густой тяжелый смрад. От него, а также от усталости и постепенно усиливающейся слабости у Гоннара кружилась голова. Он брел в темноте, спотыкаясь о тела убитых и больше всего боялся потерять равновесие и упасть. Ему казалось, что костлявые руки мертвецов немедленно вцепятся в горло и ни за что не позволят встать на ноги. Иногда юноша поднимал лицо и видел высоко над головой верхнюю кромку стены. Если он не найдет способа добраться туда до рассвета, его, скорее всего, ждет плен у кунов или смертоносная стрела, пущенная одним из его тайных врагов. Как избежать этой участи, Гоннар не знал. Поэтому он молил Геревита о помощи.

И бог его услышал! Гоннар понял это, когда наткнулся на штурмовую лестницу, одну из тех, что куны принесли с собой в день приступа. Очевидно, она была не единственной. Остальные отступавшие прихватили с собой. А эта так и осталась лежать у основания стены. Теперь следовало установить ее в вертикальное положение и, по возможности, сделать это как можно тише. Гоннар ухватился за перекладину, потянул вверх и едва сумел оторвать ее от земли. В глазах потемнело от напряжения. Что за наваждение? Неужели, владычица мертвых не желает выпускать его из рва? Гоннар стал ощупывать в темноте тетивы и ступени. Вскоре он понял, что его предположение не лишено основания. Сверху лестница была придавлена мертвыми телами. Может быть, потому её и не заметили? Ощупью Гоннар находил во мраке трупы и оттаскивал их в сторону. В конце концов он сам провонял мертвечиной и чувствовал себя так скверно, словно уже наполовину лишился жизненной силы. Покончив кое-как с эти делом, воранг отошел к дальнему краю рва и стал прислушиваться, стараясь понять: ходит по галереи часовой или нет? Никакого движения ему уловить не удалось. Что его ждет наверху, оставалось неясным, но отступать было некуда. Гоннар приподнял дальний конец лестницы, положил его на здоровое правое плечо и, наклонив голову, точно вол, стал продвигаться в сторону Юго-Западной башни, постепенно воздвигая лестницу и вознося над землей ее край. Он старался делать все как можно тише, но понимал, что не сможет совершить всю работу незаметно. Часовой, если он находился на стене, конечно же, давно его заметил. И если он задумал его прикончить, то имел все шансы осуществить свой замысел. Оставалось надеяться на чудо.

Последняя сажень далась Гоннару особенно тяжело. Приходилось прилагать все силы, чтобы удержать тяжелую лестницу и не допустить ее падения. Наконец верхняя перекладина достигла зубцов. Первую половину задачи он выполнил! Лестница стояла прочно, не скользила. Гоннар прислушался. Сверху по-прежнему не доносилось никаких звуков. Покинул часовой свой пост, заснул или затаился, ожидая подходящей минуты, чтобы нанести смертельный удар? Последнее было самым вероятным. Гоннар стал медленно взбираться по ступенькам. Левая рука совсем отказалась действовать, каждое движение ею сопровождалось мучительной болью, от которой Гоннар невольно скрежетал зубами. Но он все-таки добрался до конца, с трудом перевалился через бруствер и присел на корточки.

Поначалу ему показалось, что поблизости никого нет, но, увы, чуда не случилось. В следующее мгновение Гоннар увидел занесенное над его головой копье.

- Надо же, - сказал дозорный, - а Чурило был уверен, что ты утонул.

Гоннар узнал гридня, одного их тех, с кем он вместе явился сегодня на дежурство. И прежде, в период своей службы на границе, он несколько раз видел его в Тумаше, хотя близких отношений между ними не возникло. Знал только, что его зовут Кутулом. Он стоял перед ним настороженный, в полном вооружении, но, кажется, не ожидая серьезного боя. Верхние крючки его кольчуги были расстегнуты.

- Чурило предатель, - сказал Гоннар. – Он хотел меня убить. Видишь эту стрелу? Его работа.

- Да, отделали тебя знатно, - поцокал языком Кутул. – Видок отменный, да и несет от тебя так, словно ты выходец с того света.

- Мне с трудом удалось уйти, - продолжал Гоннар. – И, если ты меня выдашь, меня убьют.

- А если не выдам, то убьют меня, - возразил Кутул. – Что бы ты выбрал на моем месте?

- Торокашка и Чурила предатели, - повторил Гоннар. – Не сегодня так завтра, они постараются сдать город кунам. Если ты помешаешь мне сообщить о них ярлу, ты тоже проявишь вероломство.

— Все это твои выдумки, - усмехнулся Кутул. – Дело не в предательстве. Просто на тебя имеет зуб кое-кто очень влиятельный. И он не хочет, чтобы ты сегодня вернулся с дежурства в свою казарму. Поэтому зря, приятель, ты лез на эту стену. В лагере у кунов тебе было бы гораздо безопаснее.

- Ты ошибаешься, - стоял на своем Гоннар. – Дело гораздо серьезнее. Ты должен мне помочь.

- Я ничего тебе не должен, - ответил Кутул. – Иметь Чурилу и Торокашку в числе своих врагов дело очень опасное. Не говоря уже о конунге. И ради тебя с ними сорится я точно не буду. Поэтому, будь добр, медленно сними с себя меч и отбрось его подальше. Только не дергайся. Я знаю, ты отменно владеешь оружием. Тут с тобой мало кто сравнится. Поэтому мне придется прикончить тебя, едва заподозрю что-то неладное. Но на самом деле у меня нет никакого желания тебя убивать. Пусть это делают те, кому заплатили.

Гоннару ничего не оставалось, как подчиниться. Стиснув зубы, он перетащил правой рукой перевязь меча через голову.

- А теперь оттолкни его, - приказал Кутул. Наконечник его копья по-прежнему нависал над головой Гоннара. Воранг повиновался. Он с силой пихнул меч правой ногой, и тот отлетел к противоположной стенке галереи. Следя за отброшенным оружием, Кутул ненадолго выпустил противника из поля своего зрения. Этого мгновения Гоннару хватило, чтобы скользнуть правой рукой в сапог, выхватить оттуда нож и метнуть его прямо в горло Кутулу. Гомол в свое время потратил немало сил, отрабатывая со своим учеником этот коварный бросок. И теперь он спас Гоннару жизнь. Кутул выронил копье, с хрипом опрокинулся на спину и через мгновение затих.

- Я тоже не хотел тебя убивать, - сказал Гоннар. – Но ты не оставил мне выбора.

Он поднялся на ноги, подобрал меч и прислушался. Похоже, шум схватки не привлек чужого внимания. Но никакого облегчения это открытие Гоннару не принесло. Из слов Кутула выходило, что в отряде дозорных, отобранных для полуночной стражи, не было ни одного достойного доверия человека. Задумав его убийство, Торокашка и Чурила постарались окружить себя верными людьми. Только благодаря ночному мраку и, быть может, покровительству богов он до сих пор жив. Но что же ему делать дальше? Гоннар снял с головы убитого шлем, закутался в его плащ и поднял копье. Щит он брать не стал из-за раненой руки, да и сил таскать его с собой у него уже не было

Доковыляв до башни, Гоннар толкнул дверь в конце галереи. Она была не заперта, и он оказался на круглой площадке. Отсюда можно было пройти на следующую галерею, подняться наверх или спуститься в город. Гоннар последовательно взвесил все варианты и нашел их одинаково опасными. Всюду его могли поджидать убийцы, и где бы он их ни встретил, шансы остаться в живых казались ничтожными. Взвесив в уме все «за» и «против», он решил искать спасение в городе. Однако, добравшись до конца лестницы, понял, что в нижнем помещении башни кто-то есть. Не было слышно разговоров, но до его слуха доносился звук шагов и негромкое позвякивание кольчуги. Сквозь узкие щелки пробивался слабый свет – значит в очаге горел огонь. Если возле него грелся кто-то из людей Чурилы, Гоннар мог попрощаться с жизнью. Но ничего другого он сделать уже не мог. Силы его окончательно покинули. Сознание то и дело угасало. В любую минуту он мог лишиться чувств.

Гоннар толкнул дверь и буквально ввалился в караульное помещение. Заслышав его шаги сидевший у очага, быстро обернулся. Это был Потаня! Он тотчас понял, что с Гоннаром что-то не так и вскочил на ноги.

- Что-то произошло? – спросил он.

- Ничего особенного, если не считать, что Торокашка и Чурила попытались меня убить.

Гоннар пошатнулся и чуть не упал. Потаня успел поддержать его.

- Ты ранен?

Вместо ответа Гоннар скинул с плеча плащ и повернулся к Потане спиной.

- Негодяи! – пробормотал воевода. – Но рана не смертельная. Мы тебя вылечим. Просто большая потеря крови.

- Они хотят сдать город Кульдюрею, - сказал Гоннар. - Я слышал их разговор. Мне надо тебе обо всем рассказать…

- Погоди, - остановил его Потаня. – Расскажешь, но только не здесь и не сейчас. Тебе надо укрыться, и я даже знаю где… А как тебе удалось спастись?

- Прыгнул в ров. Они посчитали меня погибшим…

- Погибшим? Это хорошо! Пусть и дальше так думают.

- Не выйдет, - покачал головой Гоннар. – К стене прислонена лестница. Они обо всем догадаются.

- Не беда, - ответил Потаня. – Лестницу я сброшу на дно рва. Будет лежать, где лежала.

- И еще там труп Кутула. Он все видел и хотел донести… Мне пришлось убить его.

- Труп — это хуже, - задумчиво проговорил Потаня. – Но не фатально. В подвале этой башни устроен дровяной склад. Я спрячу пока тело там. Надеюсь, никто на него не наткнется. Погоди, я быстро.

Гоннар кивнул. Он медленно сполз по стене на пол и уронил лицо на колени. Вот так, не двигаясь, он чувствовал себя лучше. Потаня быстро поднялся наверх. Спустя несколько минут. Гоннар вновь услышал его шаги. Потаня вернулся с телом Кутула на плечах, прошел мимо Гоннара и стал спускаться по лестнице, которая вела к основанию башни. На этот раз он отсутствовал чуть дольше. Только четверть часа спустя его голова показалась над полом.

- Я прикрыл тело дровами, - сообщил Потаня. – В дальнем углу. Надеюсь, в ближайшие два дня его никто не найдет.

- Хорошо, что я тебя встретил, - сказал Гоннар.

— Это так, - согласился Потаня. – Иначе, как бы ты мог сообщить о заговоре? А теперь пошли. Идти-то можешь?

- Если только недалеко.

- Да здесь рядком. Я тебе пособлю.

Потаня помог ему подняться и вывел под руку на улицу. Они свернули в ближайший темный переулок, потом вышли на дорогу. От напряжения и тряски рана опять разболелась. Гоннар почувствовал дурноту. Он остановился и оперся на копье.

- Далеко ещё?

- Видишь крышу впереди? Тут храмина тумашской чаровницы Яки-Куло. Ну, ты знаешь! – подмигнул он. – Там тебя и схороним.

Через несколько минут они оказались возле высокого забора. Потаня стукнулся в калитку. Открылось окошечко, показалась привратница с огарком свечи в руках.

- Старуха у себя? – спросил он.

- А тебе-то что? – отвечала привратница не очень любезно.

— Значит дело есть, раз спрашиваю. Я просто так по ночам не шляюсь. Человека вот привел. Помочь надо. Ярл потом отблагодарит.

Упоминание Славяты подействовало. Привратница отошла, чтобы запереть собак. Звякнул запор, калитка отворилась, и они вошли внутрь…

Глава 48. Лекарка

Все, что происходило дальше, Гоннар представлял смутно и нечетко. Разбирая позже свои впечатления, юноша с трудом отличал явь от снов. Помнил, что его провели в светлую горницу, куда явились за ним три или четыре девушки-тумашки, все как на подбор красавицы. Руководила ими высокая статная женщина лет сорока, судя по ее внешности – склавка. Это была главная жрица Яки-Куло, которую Потаня почему-то называл старухой. Первым делом она занялась раной Гоннара. Юного воранга разоблачили от кольчуги и прочей одежды. Главная жрица откусила большими медицинскими кусачками острие стрелы, а потом извлекла из плеча обломок древка. Сразу хлынула кровь, которую с трудом удалось остановить. Когда рану наконец обработали и перевязали Гоннар совсем ослаб и впал в полубредовое состояние. Он видел себя в чудном нереальном мире, где ему отовсюду грозили чудовища, плевавшиеся кипятком и пускавшие в него отравленные стрелы. Стараясь укрыться от них, он оказался в каком-то топком месте, заваленным мертвецами, брел и брел неведомо куда по колено в зловонной жиже, ощупью находя дорогу, а мертвецы тянули к нему свои костлявые руки и старались ухватиться за край одежды. И так продолжалось до самого утра…

Наконец Гоннару с трудом удалось вырваться из липкого, пропитанного смертным духом мира нави. Когда юноша открыл глаза, было уже светло. Он лежал в постели, укрытый до подбородка одеялом. Рана в плече болела, но уже не так сильно. Однако по всему телу разливалась сильная слабость. Попытавшись приподняться, Гоннар вынужден был тотчас опустить голову на подушку, так как комната закружилась у него перед глазами.

Скрипнула дверь, послышались легкие шаги. Гоннар собрался с силами и вновь открыл глаза. Перед кроватью стояла молодая жрица в простой льняной сорочке без рукавов. Руки ее были обнажены до самых плеч, длинные волосы не заплетены в косу.

- Проснулся? – спросила жрица.

- Да, вроде как, - сказал Гоннар. - А где мой меч?

- Тилена забрала его к себе.

Гоннар нахмурился.

- Тилена?

- Наша главная жрица. Она сказала, что здесь властвует Яки-Куло. И все, включая отважных джигитов, должны следовать ее законам.

- Я не джигит, - сказал Гоннар, - и я не служу богине любви. – А те, кто придут сюда, чтобы взять мою жизнь, тоже не блюдут ее законов. Мне было бы спокойнее, если бы мой меч лежал рядом со мной.

- Все подчиняются богине любви, - возразила жрица. – И даже ты, воранг! Разве ты не скакал, охваченный страстью за той, которая избрала тебя у священного огня Охану-Галы, и разве ты не принял тогда дар богини среди речных вод?

- Принял, - согласился Гоннар. – Но только это ничего не меняет.

- Принявший дары Яки-Куло находится под ее покровительством. Доверься ей и мудрой Тилене. Они защитят тебя лучше любого меча. К тому же твоя рана не даст тебе им воспользоваться. Как ты, кстати, себя чувствуешь?

- Так, словно гэномы утащили меня на свои игрища и всю ночь пинками гоняли по полю вместо мяча. Мне кажется, на моем теле не осталось живого места.

- Ты образно выражаешься, и это хороший знак, - сказала жрица. – Выпей лекарство, которое приготовила для тебя Тилена, и ты сделаешь еще один шаг к своему выздоровлению.

Гоннар с трудом поднялся и сел в постели. Голова опять закружилась, однако он принял чашу из рук девушки и сделал несколько глотков. Питье было чуть горьковатое, но приятное на вкус.

- Что это? – спросил он.

- Какая тебе разница? Раз ты уже доверился нам вчера? Тилена искусная врачевательница. Она знает толк в разных травах.

Гоннар допил чашу до конца. Лекарство подействовало на него благотворно. Головокружение прошло.

- Послушай, - сказал он, - раз уж ты взялась меня опекать, может, подскажешь… Мне надо…

- Все нормально. Поднимайся, я тебя провожу. Здесь недалеко.

- И что я пойду прямо так? Дай мне хотя бы штаны.

Жрица рассмеялась.

- Кого ты боишься смутить своим видом, воранг? В обители Яки-Куло – это лучшая из всех одежд. Моя богиня не знает лицемерия.

Ее смех рассердил Гоннара. «И в самом деле, - подумал он, - раз этой девице все без разницы, глупо мне краснеть и смущаться больше, чем она».

- Ну и шут с вами! – пробормотал он, - раз у вас здесь такие порядки, не мне их менять.

Он встал на ноги и покачнулся. Жрица крепко обхватила его за талию.

- Обопрись на мое плечо, воранг, - сказала она. – Не бойся, я не сломаюсь. Мне не впервой принимать на себя вес мужчины…

Когда они вернулись, Гоннар чувствовал сильную усталость. Жрица помогла ему лечь в постель и хотела уйти.

- Погоди, - сказал Гоннар, - ты сказала, что тебе известно про меня и Чернаву. Откуда?

- По-моему, об этом известно всем и каждому в этом городе.

- Известно да не все. Откуда ты узнала про «речные воды»?

- От дочери ярла, разумеется.

- От дочери ярла? Чернава рассказала вам, но почему?

- Потому что она была одной из нас. Мать привела ее к Тилене, когда девочке едва исполнилось пять лет. Она была больна, и мать посвятила свою дочь богине. Десять лет она провела в нашей обители, постигая мудрость и искусство Яки-Куло. И хотя она отказалась принимать обет и становиться жрицей, все-таки она наша плоть от плоти.

— Вот, оказывается, что, - пробормотал Гоннар. – А я этого не знал!

Теперь ему стали понятны многие странности в поведении Чернавы. В том числе те, которые отличали ее от других Ее свобода в отношениях с мужчинами, та легкость, с которой она с ними сходилась. И, наконец, спокойное отношение ко всему этому Славяты, чья терпимость к своеволию дочери временами казалась Гоннару необъяснимой. Но раз девочка едва избегла царства Кошмы, раз Яки-Куло избавила ее от смерти, он утратил над ней родительскую власть. Теперь Тилена пользуется большим влиянием, чем отец. А как он сам должен к этому относиться? Прислушавшись к своим внутренним чувствам, Гоннар с удивлением обнаружил, что испытал явное облегчение. Ведь то, что он раньше принимал за порочность, оказывается имело совсем иное объяснение. Чернава была такой, какой ее воспитали. Ему надо либо принять ее, какая она есть. Либо отказаться от нее навсегда, потому что другой она просто не может быть.

Как ему поступить? Размышляя над этим, Гоннар вновь погрузился в сон. Сколько он проспал на этот раз, для него осталось неизвестным. Пробудило его мягкое касание ко лбу. Открыв глаза, он увидел сидящего рядом с кроватью Славяту.

- Как ты, парень? - спросил ярл.

Гоннар согнул руку. Несмотря на боль она действовала. Голова больше не кружилась, да и слабость как будто отступила.

- Вроде бы, получше, - сказал он.

- Благодари Тилену. Без нее проваляться тебе в кровати недели две, не меньше. Мог и вообще на тот свет отправиться.

- Мне повезло, что я оказался здесь, - согласился Гоннар.

- Тебе вообще крупно повезло, парень, - заметил Славята. - Зачем ты вернулся сюда? Мало тебе было прошлого раза?

- Ты же знаешь, зачем, - сказал Гоннар.

- Ладно, - вздохнул Славята, - каждый сам выбирает судьбу. Два раза избежал смерти, но в третий раз может не получиться. Не хватало тебе рассориться с конунгом, ты еще и Сарычана сделал своим недругом. Я даже не знаю, кто из них опаснее.

- Один другого стоит, - сказал Гоннар.

- Пока что ты в безопасности. Все решили, что ты погиб. Мы так и объявили.

- Всем? - спросил Гоннар.

- Без исключения. Только я знаю и Потаня.

- Поверили?

- Чурила как будто поверил. Но Торокашка хитрый бес. Его трудно провести. За что он на тебя так взъелся?

- Потому что я могу свидетельствовать против него и обвинить в измене.

Славята нахмурился.

— Это очень серьезное обвинение. Оно требует веских доказательств. Надеюсь, они у тебя есть?

- Неопровержимых доказательств у меня нет. И суд вряд ли примет мои доводы. Но мы не в таком положении, чтобы пренебрегать косвенными уликами. Я уверен, что наш позавчерашний разгром не случайное дело. Торокашка и Сарычан приложили к этому свою руку.

- Каким образом?

- Сообщили Тюпраку о нашем приближении. Куны не просто так оказались рядом с Тумашем. Они знали про обоз. Ты скажешь, что вести могли дойти до них разными путями. Но я уверен, что о нашем приближении рассказал им Торокашка в ту ночь, когда мы освободили от осады Витичь.

И Гоннар рассказал о дозоре, который они несли в степи, о неожиданном появлении Торокашки и о том, как тот отправился в степь за цепь дозорных. Славята выслушал его рассказ очень внимательно.

- Ты прав, - сказал он, - суд едва ли примет твои показания, но я согласен, что в целом поведение Сарычана выглядит подозрительным. И то, как он взъелся против Сотана…

- Конечно, он надеялся, что караван погибнет целиком. Но благодаря Сотану изрядное число повозок, а также немалая часть солдат все-таки оказалась за стенами. Осада Тумаша теперь затянется. А пока куны не возьмут Тумаша, они не продолжат своего наступления.

— Все это похоже на правду, - согласился Славята. – Но только Межамир нам ни за что не поверит. Он ведь привык доверять Сарычану. Хересир и прежде имел на него большое влияние, а теперь он пользуется его полным и исключительным доверием. Конунг скорее поверит в мою неверность, чем в его.

- Если все обстоит так, как ты говоришь, - заметил Гоннар, - Тумаш недолго протянет. Когда осадой руководит человек неопытный, а в главных советниках у него состоят предатель – дни города сочтены.

- А меня, значит, ты ни во что не ставишь? – усмехнулся Славята. – Меня, Дюка, Потаню и сотни других порубежцев?

- Не знаю, что вы сможете против кунских ханов. Не могу пока ничего сказать про Кульдюрея, но Тюпрак и его сын за последний месяц разгромили нас дважды – под Велижем и Серенском, а теперь еще и здесь – под Тумашем.

- Да хоть десять раз! Тут на границе по-иному и не бывает – то они нас, то мы их. Люди здесь особенной породы – они гнутся, да не ломаются. И чем больше их бьют, тем крепче они становятся. И знаешь почему? Потому что им некуда отсюда податься! Либо победить – либо стоять до конца и умереть. Конечно, скверно, что не Годамир руководит сейчас обороной, а его племянник. Но и в этом при известной ловкости можно найти свои положительные стороны. Сарычан будет ковать измену, но мы сумеем обернуть эти происки против него самого. Пусть он и хитер, но посмотрим, чего он стоит против нас с Потаней!

Слова Славяты показались Гоннару несколько заносчивыми, но все-таки они немного его успокоили. Наконец ярл ушел, строго наказав молодому ворангу сохранять тайну своего спасения и никому не показываться на глаза. Гоннар после этого заснул и проспал как убитый почти до самого вечера.

Глава 49. Перед лицом богини

Пробудился Гоннар освеженный, окрепший и с удовольствием ощутил, что к нему возвращаются силы. Когда жрица принесла ужин (овощи и кусок вареного мяса), юноша с аппетитом все это съел.

- Ну вот, - сказала она, - вижу, что наши молитвы и лекарства Тилены делают свое дело. Еще немного, и общими усилиями удастся поставить тебя на ноги.

- Я уже и сейчас достаточно окреп для того, чтобы немного пройтись.

— Это плохая идея, - возразила девушка. – Если будешь разгуливать по святилищу, тебя увидят младшие жрицы или (что еще хуже) кто-нибудь из посторонних. Пойдут слухи. А в осажденном городе они распространяются с необычайной быстротой. Оглянуться не успеешь, как вести дойдут до твоих врагов, и они явятся сюда, чтобы довершить начатое. Лекарство Тилены окажется потраченным без толку.

- Я себе не враг, - ответил Гоннар. – И я обещал ярлу сидеть тихо. Так что нет никакой нужды держать меня голым взаперти. Можешь выпустить ночью, когда все лягут спать.

- Хорошо, воранг, - согласилась жрица, - я подумаю над твоими словами.

Гоннар был готов отправиться на прогулку сразу после заката солнца. Он лежал в светелке, нетерпеливо ожидая своей исцелительницы и стражницы. Однако прошел час, другой, а она все не появлялась. Через три часа Гоннар решил, что она совсем не придет, но тут послышались ее легкие шаги.

- Заждался, воранг? - спросила жрица, появляясь на пороге. – Извини раньше было опасно. Ученицы внизу щипали корпию и варили зелья для раненых. Теперь все улеглись. Одевайся!

Она бросила на постель ворох принесенной с собой одежды. Это были штаны, рубаха, фуфайка, онучи, сапоги и плащ Кутула. Все вещи были выстираны, высушены и даже заштопаны.

Юноша стал торопливо одеваться.

- Можешь поблагодарить меня, воранг, - заметила жрица. – Ведь я своими руками отстирала твою одежду прошлой ночью, а это оказалось непросто, столько грязи и крови на ней было.

- Конечно. Я тебе очень благодарен, - кивнул Гоннар.

Жрица тихо рассмеялась.

- Ты совсем наивный, воранг, даже забавно, что такие, как ты, еще есть на земле. Служительниц Яки-Куло не благодарят словами. Потому что слова, на самом деле, не имеют в их глазах никакой цены.

Она обвила его шею руками и приблизила свое лицо к его лицу. Гоннар почувствовал невольное волнение от ее близкого тела, прикрытого только легкой сорочкой, хотя и подозревал, что жрица, скорее всего, лишь подсмеивается и дразнит. И действительно, едва губы их встретились, девушка сразу отстранилась.

- Не буду воровать чужие поцелуи, - шепнула она, - тем более, когда их хозяйка всего в шаге от нас.

- Что? О ком это ты? – воскликнул он и почувствовал, как сердце сначала словно замерло, а потом гулко толкнулось в его груди.

- А ты словно не понял, - усмехнулась жрица, - о дочери ярла, конечно. Она здесь в святилище, одна…

- Зачем?

- Неужели и вправду не понимаешь? У Чернавы ведь был дружок. А его подстрелили накануне во время дежурства. Даже тела не нашли. Думаешь, ей не горько?

- Так что же мы стоим! – воскликнул Гоннар. – Надо пойти к ней…

Но жрица с неожиданной силой схватила его за руку. – Ты же поклялся ярлу, поклялся мне… Она не должна тебя видеть. Ты обещал!

- Да, это так, - вынужден был согласиться Гоннар.

Он замер на месте, не зная, что ему делать. Некоторое время они стояли молча. Потом шею Гоннара вновь обвили девичьи руки. Он почувствовал на щеке горячее дыхание жрицы.

- Представляешь, - шептала она, прильнув к нему всем своим телом. – Она ведь считает тебя мертвым! И теперь пришла облегчить свое сердце перед богиней. Какой удобный случай! Можно узнать, что она о тебе думает. Представляю, сколько ты мучился, пытаясь постичь душу Чернавы. И каждый раз суть ее ускользала от тебя, словно лунный блик с поверхности воды. Она ведь – одна из нас, а мы никогда не раскрываем сердце перед мужчиной! Но богине она врать не посмеет… Что? Хочешь подслушать?

- Хочу, - без обиняков ответил Гоннар. – Сможешь меня провести?

В ответ послышался уже знакомый тихий смех.

- Я-то смогу, а ты готов потом со мной расплатиться? Я ведь просто так влюбленным не помогаю.

- Ведьма! – пробормотал он. – Настоящая ведьма. А хоть бы и так! Пусть будет, по-твоему. Только проведи в святилище.

- Хорошо! – согласилась она. – Но помни про свою клятву. Ты не должен себя обнаруживать, что бы не случилось. Ты обещаешь?

- Обещаю!

- Тогда пошли!

Вместо того, чтобы спускаться вниз, жрица увлекла своего спутника в коридор. Тот вывел их на открытую галерею, огибавшую бревенчатое здание жреческого корпуса, располагавшееся на краю просторного двора. Двор окружал высокий дощатый забор, вдоль которого тянулись службы и сараи. Жрица и Гоннар обошли здание кругом. С противоположной стороны им открылся еще один двор правильной треугольной формы, обнесенный помимо внешнего забора, невысоким частоколом чуть меньше человеческого роста, обозначавшем границы священной территории. В основании этого треугольника возвышалась стена дома, а в вершине находилось изваяние богини. Лицезреть его могли только женщины и лишь очень немногие из посвященных мужчин. Гоннару доводилось слышать, что изваяние это очень древнее и очень простое – оно представляло собой овальный камень, которому каменотесы придали обобщенный облик женской фигуры без лица, но с рельефно выступающей грудью. В нижней части идола было просверлено большое круглое отверстие, сквозь которое можно было просунуть руку. Но ничего этого Гоннар не увидел из-за темноты. Впрочем, будь сейчас даже ясный день, он все равно бы отвел взгляд в сторону, опасаясь гнева богини, поскольку та могла лишить его мужской силы и всякой удачи в любви.

- Теперь не шуми, чтобы она нас не заметила, - прошептала жрица.

Они вошли внутрь здания и спустились по винтовой лестнице на первый этаж. Лестница была довольно крутая, без перил и двигаться приходилось в полной темноте. Тем не менее, им удалось каким-то образом не свернуть себе шею. На улице было светлее, однако жрица тотчас опустилась на колени и поползла по траве в сторону священной ограды. Гоннару пришлось повторять все ее движения. Так, соблюдая всяческую осторожность, они добрались до узкого прохода, образованного с одной стороны забором, а с другой – частоколом священной ограды. Здесь они уселись, прислонившись спиной к частоколу, и приготовились слушать.

Гоннар не видел Чернавы, но чувствовал ее близость и представлял, как она сидит, скрестив ноги, перед изваянием богиней и шепчет свои молитвы. Только Чернава ничего не шептала. Вместо слов до них долетали тихие всхлипывания. Слезы настолько не вязались с образом его всегда насмешливой возлюбленной, что Гоннар поначалу не поверил своим ушам. Конечно, дочь Славяты могла иногда всплакнуть по своим девичьим делам, но то, что она будет всерьез оплакивать именно его смерть невероятным. Однако Чернава вскоре заговорила, и все его сомнения отступили. Ее монолог был чем-то вроде речитатива и сопровождался аккомпанементом неведомого Гоннару музыкального инструмента, издававшего тихие, исполненные грусти звуки.

«Я очень грешна перед тобой, о Великая, - тихо начала свою исповедь Чернава. – Ты послала мне свой дар, а я пренебрегла им. И теперь уже ничего не могу поправить. Этот мальчик, он был такой чистый, такой прекрасный, такой преданный. А я постоянно играла с ним, дразнила его, заставляла мучиться. И не потому, что я злая и бесчувственная. Нет! Я с самого первого мгновения поняла, что это мой мужчина. Уже тогда, когда уронила ему под ноги свой платок, я знала, что передо мной твой избранник. Только мне казалось унизительным так вот просто принять то, что есть. Я полагала, что его век будет долгим, что впереди у нас годы и годы. Кто же мог знать, что Кошма похитит его так рано, что он лишь промелькнет перед моим взором и уйдет в небытие? Как такое могло случиться, о Великая? Разве я не одна из твоих преданных служанок? С рождения отданная под сень богини любви, как могу я быть несчастной в любви? И что мне делать теперь, когда его больше нет, в ком искать для себя опоры?»

Голос стих. Сердце Гоннара было полно сочувствия. Приди он сюда один, юноша, возможно, не удержался бы и обнаружил свое присутствие. Но рядом находилась жрица, бдительно следившая за каждым его движением.

Наконец, Чернава успокоилась. Гоннар услышал, как она кладет земные поклоны, а потом тихо пятится задом прочь из святилища. Скрипнула калитка. Чернава выскользнула наружу. И тут же до Гоннара донеслись ее удивленное восклицание и глухой шум борьбы, словно девушка пыталась освободиться из чьих-то цепких рук. Гоннар чуть было не бросился на помощь, однако жрица была настороже и удержала его рядом с собой. К тому же вскоре обнаружилось, что Чернава сама может за себя постоять.

- Какая дерзость, Межамир! - воскликнула она, не скрывая своей ярости. – Не хочешь оставить меня в покое даже здесь, в женском храме!

- Я – конунг и могу проходить куда мне угодно, - надменно отвечал молодой человек. – Слава богам, никто не может мне этого запретить.

- Если люди бессильны остановить твою наглость, не значит, что и боги будут такими же беспомощными, - зло отвечала Чернава.

- Пусть это тебя не беспокоит. Мои дела с богами я как-нибудь улажу сам. Скажи лучше, что ты сама здесь делаешь?

- С каких пор я должна перед тобой отчитываться? Я даже перед отцом своим отчетов не делаю. А ты мне кто? Брат или, быть может, муж?

- Я знаю тебя чуть не с рождения. И если бы ты не была по жизни такой стервой, мы бы могли, на крайний случай оставаться друзьями. А этот беглый воранг без роду и племени кто он тебе вообще? Что ты в нем нашла? Что ты вцепилась в него? Чем он тебя приворожил?

- Иди ты к Кошме, Межамир, - не проговорила даже, а прошипела Чернава. – Я не собираюсь с тобой это обсуждать.

- Да мне и не нужно твоего желания. Я слышал, как ты голосила по нему, словно мартовская кошка. Хотелось бы только знать, достоин он этого или нет. Не удивлюсь, если твой Гоннар просто бежал к кунам после того, как они посулили ему пару-тройку золотых.

- Сколько бы ты не старался его оболгать, тебе это не удастся. В чем в чем, а в доблести Гоннара никто не посмеет усомниться.

- Много надо было доблести для того, чтобы сберечь кусок стены, на который, к тому же, никто не нападал.

- А кровь на полу галереи?

- Если здесь и были враги, то они никого, кроме твоего Гоннара не тронули.

- Твои клевреты и есть самые опасные враги! – с убеждением произнесла Чернава. - Уж и не знаю, с кем хуже иметь дело – с ними, или с кунами. Чует мое сердце, что кто-то из них приложил руку к смерти Гоннара.

- Надо же, как ты заговорила! Значит это я во всем виноват? А хоть бы и так! Не пойму, почему эта мысль не пришла мне в голову раньше. Глядишь, у наглеца отпала бы охота преследовать тебя на праздниках.

- Не удивлюсь, когда узнаю, что так оно и было! – воскликнула Чернава. – Но только ты напрасно надеялся, что я его после этого забуду! С этой минуты держись от меня подальше, Межамир!

И оттолкнув конунга, Чернава быстро скрылась в доме.

- Пошли, - сказала жрица, когда все успокоилось.

Они молча вернулись в светелку.

- Тилена не будет тебя бранить? – поинтересовался Гоннар.

- За что?

- За то, что позволила все это услышать.

- Тилена сама этого захотела, чудак.

- Для чего?

- Чтобы вы, наконец, объяснились!

Едва жрица удалилась, к Гоннару явился Потаня. Вид он имел задумчивый и даже озабоченный.

- Я вижу, ты уже начал поправляться, - сказал он, - не удивительно, раз за тебя взялась старуха.

- Она старается, как может, - согласился Гоннар. – А у вас как дела?

- Пытаюсь разрешить проблемы, которые ты создал. А вместо этого проблем делается все больше и больше. Когда ты берешься за дело, то на половине не останавливаешься.

- Извини, я что-то плохо сегодня соображаю, - сказал Гоннар. – Ты вообще, сейчас о чем?

- О трупе, который мне вчера пришлось припрятать до лучших времен, чтобы скрыть твое возвращение.

- Кстати, как Торокашка и Чурила отнеслись к исчезновению Кутула?

- Плохо отнеслись, хотя вопросов я им не задавал, но о замыслах их могу судить не с чужих слов. И замыслы эти самые черные. Суди сам.

И Потаня принялся рассказывать о том, как, взяв с собой четверых самых верных приятелей, отправился сегодняшней ночью за трупом Кутула.

- Пробираться на дровяной склад я посчитал опасным, - объяснил Потаня. – Да я и с самого начала не собирался этого делать. Поэтому спрятал труп у дальней стенки. Мы забрались в соседнюю клеть, которая была отделена от сарая срубом, заполненным землей. Отодрали пару досок, чтобы образовался лаз. Потом прокопали проход к противоположной стороне. Оставалось только разобрать переборку, осторожно затащить труп внутрь сруба и там похоронить. Клянусь Геревитом, более надежной могилы трудно себе представить. Даже если бы Сарычан дал приказ всем своим ищейкам, они бы не отыскали тела до конца времен. Но все сорвалось.

- Почему? – спросил Гоннар.

- Потому что едва мы просунули в щель лом и отогнули доску, как до нас долетели голоса. Конечно, я ожидал, что на складе кто-нибудь окажется. Поэтому мы действовали со всей возможной осторожностью – не шумели, не стучали, не использовали пилу.

- Кто же там мог быть? Неужели Торокашка с Чурилой. Или сам Сарычан?

- Сарычана там, конечно, не оказалась. Таскаться по дровяным подвалам – не его уровень. Но, зато его предательские замыслы присутствовали там целиком и полностью. Что касается Чурилы, то именно он всем и заправлял, а насчет Торокашки я не разобрал. Видеть мы никого не видели, а голоса до нас долетали не очень отчетливо.

- И, о чем они совещались?

- О чем можно совещаться, укрывшись от всех добрых людей? Ты говорил что-то о предательстве и заговоре. Теперь я смог убедиться, что наши парни далеко продвинулись по этому пути. По ночам они обмениваются с кунами стрелами с привязанными к ним записочками. Сговариваются за нашей спиной, как лучше нас погубить.

- Ничего конкретного пока не придумали?

- Полагаю, что один замысел у них уже готов. Хотят во время штурма открыть ворота.

- Разве это возможно?

- Если в заговоре участвует десятка два смелых бойцов (а судя по всему, столько у них есть), то вполне. Главное выбрать нужный момент, напасть неожиданно и действовать твердо. На часах у ворот обычно дежурит воинов восемь, не больше.

- И что вы сделали, когда узнали о заговоре? – спросил Гоннар. – Арестовали негодяев?

- Арестовать мы их успеем. В конце концов Торокашка и Чурило не такая уж крупная дичь.

- Через них можно добраться до Сарычана!

- Эта добыча получше. Но теперь, когда мы знаем их планы, а им наши планы неизвестны, можно сорвать куш покрупнее.

— Это как?

- Пока сам не знаю, но я обязательно придумаю.

Глава 50. Военный совет

Утром следующего дня Славята в сопровождении Дюка и Потани отправился в обход по крепостным стенам города. Эти обходы он старался совершать ежедневно, внимательно наблюдая за всеми изменениями в стане осаждающих. Благодаря наметанному глазу ярл безошибочно определял места, где враги сосредотачивали силы для очередного штурма, готовились установить катапульты или начать подкоп. Но сегодня никакой особенной проницательности и не требовалось. Даже неопытному человеку с первого взгляда становилось ясно, что куны затевают что-то нешуточное. Несмотря на ранний час, никто в их лагере уже не спал. Во всех станах курилось множество дымков, скакали в разные стороны гонцы. Особенно заметное движение наблюдалось в лагере напротив Западных ворот, где, как хорошо было известно всем тумашцам, располагалась ставка самого Кульдюрея. Место это и в самом деле казалось наиболее уязвимым во всей обороне города. Стена здесь была самая древняя и недостаточно высокая, ров сухой и тоже недостаточно глубокий. Вал уже частично срыли в предыдущие дни осады, и он не мог служить серьезным препятствием для наступающих колон.

Предводители поднялись на вершину самой высокой башни и некоторое время всматривались в царившую в Кульдюревом стане суматоху.

- Лестницы сбивают, — заметил Дюк.

- Вижу.

— Значит кун ноныча прямиком от ставки подступать будет, - поддержал Потаня.

- Встретим, не впервой, - спокойно отозвался Славята и повернувшись к сотнику, руководившему воями на западном участке стены, распорядился:

- Объявляй общий сбор, Лебедян. День будет жаркий. Пусть все выходят, даже легкораненые. Смолу варите, стрелы готовьте. Чтобы было, чем гостей попотчевать.

- Пусть приходят, а мы поприветствуем как обычно, - отозвался сотник. – Накормим и напоим до смерти. За нами не задержится.

Славята двинулся дальше. Оживление среди теснившихся у южной стены кунов было заметно меньшим. Да и на самом деле, серьезных нападений отсюда, вроде бы, ждать не приходилось. Стена, обращенная к Пучаю, была самой мощной и хорошо укрепленной. Глубокий ров заполоняла вода, что еще более затрудняло осадные работы. К тому же на небольшом пространстве крутого берега трудно было накопить силы для успешного штурма. Вблизи укреплений все они сразу попадали под прицельный обстрел с башен и стен.

Воеводу, поставленного руководить защитой южной стены, сопровождало несколько дружинников. В их компании оказался также Торокашка. Потаня приветствовал его как старого приятеля:

- Здравствуй, паренек, - сказал он. – Решил сегодня поразмяться? Дело стоящее, да только здесь я большой драки не жду.

- Мне тоже так кажется, - согласился Славята.

Воеводе он приказал:

- Ставь на стену каждого третьего. Но остальные пусть тоже готовятся. Используем их, где потребуется. Дело для всех найдется.

Двинулись дальше, и как только остались одни, Потаня сказал:

— Все это не спроста! Кульдюрей именно этого от нас и ждет – что мы снимем лишних людей с южной стены.

- Определенно, - согласился Дюк. – Если Торокашка действительно планирует открыть кунам ворота, то лучше всего проделать это с Южными.

- Я бы на месте Кульдюрея тоже их выбрал, - отозвался Славята.

Степь, лежавшая перед восточной стеной, была ровная как стол. Вследствие этого именно тут Кульдюрей приказал строить осадные башни. Хотя стена здесь была высокая, возможность придвинуть башни вплотную к укреплениям, давала надежду на успех. Однако после того, как Инегельд сжег старые башни, опасность с этой стороны уменьшилась. Теперь у восточной стены расположились воины Кумбала. Восстановлением башен они пока не занимались, зато усиленно укрепляли палисадом свой лагерь. Действительно, при удачной вылазке осажденные могли иметь успех, и Кумбал старался обезопасить себя от подобных эксцессов.

Славята долго рассматривал вражеский лагерь с высоты башни у моста. Здесь тоже были замечены штурмовые лестницы, два тарана и связки фашинника.

- Кумбал, конечно, не останется в стороне, - сказал ярл.

- Ударит обязательно, - поддержал Дюк. – Мало нам не покажется. Воинов у него много и все рвутся в бой.

- Не битые еще, - заметил Потаня. – Ничего – и до них очередь дойдет.

Славята только угрюмо покачал головой.

- Готовься! – приказал он воеводе. – День будет трудный. Если совсем худо станет, подмогу пришлю, но на многое не рассчитывай. Не те времена!

Завершали обход по северной стене. После южной она была самой крепкой. К тому же степь с этой стороны пересекало несколько глубоких балок, из-за чего к укреплениям затруднительно было придвинуть башни или машины. Осаждавших здесь оказалось меньше, и с их стороны не было заметно никаких особенных приготовлений к штурму.

- Тишь и благодать, - поделился своим впечатлением Потаня и, обратившись к воеводе, отметил: - Денек у тебя, парень, ожидается не шибко горячим. Отдохнешь чуток.

- Поставишь каждого четвертого, - решил Славята. – Остальных мне отошли. Но бдительности не теряй. Кумбал – хитрая бестия. Жди от него подвоха каждую минуту.

Едва ярл закончил обход, явился посол от конунга с извещением, что Сарычан и другие хересиры уже собрались в тереме. Пора начинать военный совет. Славята велел подать коней. Все трое поскакали в детинец.

Межамир сидел в теремном зале на обитом бархатом резном кресле. До него это место занимали многие из его прославленных родичей. Почти все представители династии в разное время управляли Тумашем. В молодости несколько лет здешний стол занимал Велемир. Годамир почти десять лет распоряжался на границе, успел обрести за это время громкую славу и большое уважение местных жителей. Два или три года провел в Тумаше отец Межамира, нынешний хакан Осломысл. Особо славных деяний он за это время не совершил, однако, и крупных поражений за ним не числилось. Межамир тоже пока ничем не отличился. Впрочем, и времени на это судьба ему не отпустила. До начала нынешней войны он принял участие в двух или трех небольших походах в степь. Благодаря опытности Славяты, неизменно сопровождавшего конунга во всех предприятиях, все они завершились успешно. Еще более роль Славяты усилилась с началом осады. Теперь, когда пришлось забыть о дальних походах, набегах и добыче, все дела решались на стенах, где с утра до вечера с осаждавшими рубились тумаши и местные посадские. Дружинников конунг держал при себе, отправлял их в ночные дозоры или посылал изредка на те участки стены, где складывалась особенно опасная и напряженная ситуация. Сам Межамир в этих схватках участия не принимал, считал, что они далеки от настоящей доблести и сродни, скорее, мужицким потасовкам. Несколько раз он предлагал Славяте устроить вылазку хотя бы для того, чтобы помешать осадным работам. Однако ярл, выдвигая различные аргументы, искусно уклонялся от этих рискованных затей. Межамиру ни разу не удалось его переспорить, и это вызывало у него досаду. В глубине души он полагал, что ярл заносится сверх всякой меры и не считается с его мнением, что он присвоил верховную власть, которая на самом деле является его прерогативой. Однако как вернуть ее себе конунг не знал. Дружина его была невелика, без тумашей он не мог решиться ни на одно серьезное предприятие. А тумаши признавали только одного вождя – Славяту, которого знали ни один год и за которым готовы были идти в огонь и в воду. Поэтому Межамира очень обрадовало появление Сарычана с большим отрядом воинов. Сарычан не подчинялся Славяте и мог принимать независимые от него решения. Теперь сбор военачальников по утрам действительно становился военным советом.

Когда все стали рассаживаться, Сарычан занял место по правую руку от конунга, а Славята – по левую.

- Время дорого, господа хорошие, - сказал Межамир. – Сегодня не обойдется без штурма. И дело будет серьезным. Врагов прибыло. Придется отбиваться.

- Я жду приступов с восточной и западной стороны, - сказал Славята. – Хотя нельзя поручиться и за другие места. Надо распределить всех воинов по стенам, чтобы исключить всякие неожиданности.

- Воинов на стенах и так, довольно, - возразил Сарычан. – Какой смысл держать десять человек там, где по силам управиться пятерым? К тому же, сидя за стенами, мы никогда не одолеем Кульдюрея.

- Одолеть Кульдюрея нам все равно не под силу, - сказал Славята. – Лучше думать о том, как уберечь город. И ждать помощи от хакана.

- Ждать помощи от хакана не мудреное занятие. К несчастью, явится она теперь не скоро. Мы должны подумать, как себе помочь.

- Конечно! – подхватил Межамир, - я и сам не раз говорил об этом ярлу. Надо сделать вылазку.

- Вылазка в нашем положении предприятие рискованное, - не согласился Славята. – Успех ее сомнительный, а потерять можем столько, что потом не под силу будет удерживать стены.

- Старая песня! – пробормотал конунг.

- Если у хересира есть план, мы готовы его выслушать, - сказал Дюк.

- Мой план прост, - отвечал Сарычан. – Дождаться, когда штурм захлебнется, и ударить по кунам через Северные ворота. Я готов бросить в дело всех своих людей.

- А я своих! – поддержал Межамир.

- Поступайте, как считаете правильным, - сказал Славята. – А мы поддержим вас со стан.

- Этого недостаточно! – возмутился Межамир. – Несколько сотен всадников будут полезнее за стенами, чем на них.

- У меня нет лишних людей! – отрезал Славята. – Но в случае чего, мои тумаши прикроют ваше отступление.

Этим обещанием Межамиру пришлось удовлетвориться.

- Я прикажу собрать всех дружинников у Северных ворот, - сказал он.

- А я пойду разводить своих по стенам, - ответил Славята, поднимаясь. – Боюсь, у нас нет больше времени совещаться.

Выйдя из терема, он сказал Потане:

- Возьмешь на себя Южные ворота. Может так случиться, что именно они сыграют в сегодняшней битве ключевую роль.

- Не беспокойся, - заверил его Потаня, - мы с Дюком все время будем поблизости. Мы с этих ворот ни на мгновение глаз не спустим.

Глава 51. Западня

Предчувствия не обманули Славяту. Кульдюрей действительно предпринял в этот день штурм города. Помощь, присланная Тюпраком, позволяла ему начать наступление сразу с двух сторон.

Не успели воеводы взойти на стены, как со стороны кунских лагерей призывно загремели барабаны. Бийи гнали в бой всех, никому не позволяли оставаться в шатрах. Как и предвидел Славята, штурмующие одновременно устремились на западную и восточную стены. Впереди выступали щитоносцы с высокими, в человеческий рост и плотно сдвинутыми деревянными щитами. За ними прятались юркие лучники, каждый с тремя или четырьмя колчанами полными стрел. Следом двигались отряды обнаженных по пояс пленников, подгоняемых уколами копий, и толкавших перед собой повозки со связками фашинника. А дальше плотными колоннами наступала кунская пехота. Все воины были в кольчугах, на шее у каждого, прикрывая грудь, висел небольшой баклер. Над рядами, поддерживаемые множеством рук, тянулись длинные штурмовые лестницы с железными крючьями на верхней перекладине. Шествие замыкали трубачи, готовые в любой момент передать сигналы полководца, и барабанщики, задававшие темп всему войску.

Защитники встретили врага во всеоружии. Они хорошо понимали: чем больше кунов останется лежать в поле на подходе к валу, тем меньше их поднимется потом на стену. Тысячи стрел устремились навстречу наступавшим. Лучники выискивали любую щелку в их импровизированной переносной стене или пускали стрелы в плотные штурмовые колонны. Еще опаснее для наступавших были болты аркбалист, насквозь пробивавшие легкие защитные приспособления кунов словно те были тонкими полотнами кожи.

Дойдя до вала, щитоносцы утвердили свои щиты, как бы воздвигнув перед кунским строем невысокое дощатое укрепление. Прячась за ним, лучники завязали ожесточенную дуэль с тумашами, стараясь отвлечь на себя их внимание. Тем временем в приоткрывшиеся проходы между щитами устремились пленники. Подбегая к валу, они заступами быстро выкапывали ступеньки, а поднявшись на вершину, сваливали в ров связки фашинника.

Когда ров был завален, под громкий бой барабанов в атаку устремились штурмовые колонны. Добравшись до основания стены, куны устанавливали свои лестницы, стараясь зацепиться крючьями за верхние бревна между зубцами. А потом с криками устремлялись по ним на стены.

Тумаши отчаянно оборонялись. Сверху в нападавших летело все, что попадалось под руку: камни, бревна, утыканные острыми гвоздями доски, мешки со щебнем. Кто-то пускал во врага стрелы, другие лили на их головы расплавленную смолу. Когда атакующие добирались до верха, их разили копьями, наотмашь рубили секирами. Убитые и раненые валились сверху, словно комья земли в засыпаемую могилу. Но те, что находились на нижних ступеньках, спешили занять место погибших.

Кое-где кунам удалось взойти на стену. Однако здесь им пришлось вступить в схватку с воинами, превосходящими их в вооружении. У кунов были только легкие щиты и мечи, а тумаши встречали их копьями и рогатинами. За спинами тяжеловооруженных защитников скрывались лучники и метатели дротиков, без промаха поражавшие врагов с близкого расстояния.

С огромными потерями кунам Кумбала удалось захватить участок восточной стены между двумя башнями. Однако развить успех у них не получилось. Славята лично повел в атаку находившийся в резерве отряд воев. Тумаши ворвались на верхнюю галерею и в жестокой схватке изрубили всех врагов. Пало не менее сотни кунов. Остальные попрыгали со стены в наполовину заваленный фашинником ров. Выбраться из него смогли далеко не все. Многих сразили смертоносные стрелы, со свистом рассекавшие во всех направлениях воздух. Штурм захлебнулся. Началось отступление. Именно этого момента с нетерпением ожидал Межамир, собравший у Северных ворот свою дружину. С высокой Северо-восточной башни он внимательно наблюдал за разворачивающимся у стен сражением. Заметив в рядах противника смятение, конунг сбежал во двор, застегивая на ходу шлем.

- Всем по коням! – крикнул он. – Открывайте ворота!

Загремели цепи. Стремительно опустился подъемный мост, после этого створки ворот распахнулись, и конные дружинники по восемь в ряд стали выдвигаться из города. Небольшой заслон, оставленный Кумбалом, не смог их задержать. Когда противники сошлись в рукопашную и над головами засверкали сабли, степняки предпочли ретироваться. Их легкая конница откатилась к восточному лагерю.

Развернувшись лавой, дружинники обрушились на расстроенные ряды отступавших от стен кунов. Те бросали лестницы, щиты и спешили укрыться за палисадом. Кое-кто из пленников воспользовался неразберихой и успел проскользнуть через распахнутые ворота в город. Впрочем, смятение продолжалось недолго. Кумбал имел большой численный перевес над осажденными и в резерве у него оставалось достаточное количество свежих всадников. Вскоре на защиту пехоты подоспел большой конный отряд, засыпавший дружинников Межамира тучей стрел. Тем пришлось сдвинуть ряды, чтобы лучше противостоять нападавшим. Завязалась упорная конная схватка. Врагов становилось все больше. Другой отряд обошел дружинников с тыла и попытался отрезать им дорогу к воротам.Межамир приказал трубачам подать сигнал к общему отступлению. Однако оторваться от преследователей оказалось не простым делом. Едва склавы и воранги поворачивались к врагу спиной, как куны с громкими криками начинали наседать на их последние ряды. Раскосые всадники ловко метали дротики. Некоторые, изловчившись, набрасывали на отступавших петли аркана и стаскивали свои жертвы с седел на землю. Дружинники, которые останавливались, чтобы дать отпор, отставали от отряда и сразу оказывались в окружении врагов. Ситуация складывалась опасная. Межамир несколько раз приказывал трубачу подавать сигнал к отступлению. Чтобы поспеть к воротам прежде кунов пришлось скакать во весь опор. Поспешное отступление вскоре стало походить на бегство. Но вблизи рва куны попали под сильный обстрел из города и поневоле стали сдерживать коней. Славята, помня свое обещание, вывел на стены все свои резервы, и это спасло многим всадникам жизнь. Межамир первый проскакал через ворота. За ним проследовала большая часть его отряда. Но затем подкатил вал кунской конницы, готовой прорваться внутрь укреплений. Ввиду этой опасности Славята приказал поднять мост и закрыть ворота. Несколько десятков дружинников Межамира, отставшие от основных сил, были окружены в поле, частично пленены, а частично перебиты на глазах у конунга, который в бессильной ярости наблюдал со стены за их бесславным разгромом.

- Степная нечисть! – крикнул он, сжимая кулаки, - Кумбал мне за это заплатит!

- Может и заплатит, - хмуро отозвался Славята, - да только когда это будет? А этих людей нам уже не вернуть. Я ведь предупреждал…

- Слушай, не начинай по новой, - сердито воскликнул конунг. – Я помню, что ты мне говорил… Не надо об этом десять раз напоминать.

Спустившись со стены, Межамир вскочил на коня и ускакал в свой терем. Славята хотел вновь подняться на стену, но в этот момент его внимание привлекли громкие удары в било, доносившиеся с противоположной стороны города…

Южная стена оставалась единственной, где не происходило никаких серьезных событий.Хотя и здесь что-то явно намечалось. Наблюдая за лесом на берегу реки, Потаня по некоторым признакам заключил, что тот медленно заполняется вражеской конницей. Делалось это осторожно, чтобы не привлечь внимания дозорных на стенах. Но все равно внимательный наблюдатель мог заметить небольшие отряды всадников, мелькавших между деревьев.

— Вот оно! – сказал себе Потаня. Теперь он стал более внимательно присматриваться к тому, что происходило внутри стен. Хотя звуки битвы то и дело долетали до этой части города, в целом на улицах возле Южных ворот сохранялось мирное спокойствие. Однако за высоким забором во дворе дома, располагавшегося напротив ворот, Потаня заметил явное оживление. Здесь собралось не менее двух десятков воинов в полном вооружении, и к ним продолжали присоединяться новые.

- Не знаю этих парней, - пробормотал Потаня, - но, клянусь Геревитом, они сильно смахивают на заговорщиков.

Его опасения подтвердились. Вскоре к воротам приблизилось восемь дружинников во главе с Чурилой. Из сторожки выглянул детской.

- В чем дело? – спросил он.

- Приказ ярла, - отвечал Чурила. – Он распорядился удвоить караулы.

- Зачем? Вроде, у нас все спокойно.

- Начальству виднее!

Чурила приподнял копье, будто взвешивая его в руке, и внезапно метнул в грудь детского. Не ожидая нападения, тот не успел загородиться щитом и в ту же минуту рухнул на землю, истекая кровью.

- Измена! – крикнул один из часовых.

Чурила и его спутники, выхватив мечи, набросились на стражу. Из соседнего дома им на помощь бросились остальные заговорщики. Противостоять такому дружному и согласованному натиску стоявшие на посту дружинники не смогли. Все они до последнего были перебиты. В ожесточении поединка никто не заметил, как Потаня незаметно спустился с башни и нырнул в пустую клеть неподалеку от ворот. Подойдя к двери, он постучался условным стуком. Дверка приоткрылась, и показалось лицо Дюка.

- Чурила начал, дядя, - сообщил он. – Приготовьтесь! Надо сработать очень аккуратно, чтобы нам не пожалеть потом о нашем предприятии.

- Главное, ты не пропусти решающий момент, - сказал Дюк. – Ярл готов нас поддержать?

- В любую минуту.

- Тогда наблюдай дальше.

Между тем события у ворот стремительно разворачивались.

- Опускайте мост, - приказал Чурила, - открывайте ворота!

Его приказы выполнялись без промедления. Завертелось подъемное колесо, зазвенели цепи, и мост быстро опустился на противоположный край рва. Затем распахнулись внутренние и внешние ворота.

Внезапно наступившую тишину разорвал громкий стук копыт. В открытые ворота ворвался кунский отряд в пять или семь десятков копий. Остановившись на пустой улице, всадники стали оглядываться. Как видно, это были разведчики.

- Все в порядке, - сообщил Чурила, - никто ни о чем пока не догадался. Но хану лучше поторопиться, а то, не ровен час, все изменится.

Часть всадников ускакала. Потом снова послышался стук копыт, и в ворота стали быстро вливаться все новые и новые отряды кунов. Одни во весь опор помчались по улицам, другие устремились к лестницам, которые вели на стены.

Затем в движении войск наступил перерыв. В открытые ворота на великолепном трумском жеребце въехал сам Кульдюрей. Его сопровождало пять ближайших бийев. При виде хана заговорщики низко поклонились.

- Мы сделали все, как обещали, государь, - сказал Чурила по-кунски. – теперь главное не упустить момента. Один хороший удар и город будет твоим. Если повезет, сможем захватить и детинец.

- Ты оказал мне большую услугу, склав, - торжественно произнес Кульдюрей, - и моя награда будет ей соразмерна.

Он отъехал в сторону и стал наблюдать за тем, как в ворота плотными рядами вливаются его воины. Внезапно на вершине башни кто-то силой ударил в било. Хан поднял лицо и прислушался.

- Нас обнаружили! – сказал он.

И тут, словно подчиняясь единому призыву, из клетей вблизи ворот стали выскакивать вооруженные воины. Галерея также заполнилась множеством лучников. Сверху в кунов полетели стрелы и дротики. Не прошло и минуты, как повсюду завязался упорный бой. К воротам делая огромные прыжки уже мчался исполинский воин с огромным мечом. Размахивая им, он на ходу наносил страшные удары, каждый из которых повергал на землю очередного врага.

— Это же Дюк! – воскликнул Чурила, — вот демон! Надо его остановить.

Но проще было сказать, чем сделать. Дюк ворвался в ряды заговорщиков, сплеча сразу зарубил троих, а еще пятерых или шестерых сбил с ног. Никто не осмеливался преградить ему дорогу. Следом за ним бежали копьеносцы и лучники. В узких воротах возникла заминка, и в этот момент Потаня, находившийся на втором этаже, перерубил канат и обрушил сверху тяжелую металлическую решетку-герсу. Куны снаружи отчаянно визжали от ярости и, кружа вблизи открытых ворот, поднимали на дыбы коней. Со стен на них градом посыпались тяжелые камни.

- Навались! – приказал Дюк.

Общими усилиями внутренние ворота были вновь затворены, а Дюк задвинул засов.

Но когда он огляделся по сторонам, оказалось, что его сопровождает всего десяток верных воинов. Откатились и шарахнулись куны не столько от стрел и дротиков, сколько от его грозного вида.

- Геть, - крикнул Чурила, - пропусти добром, все равно ведь не остановишь. Мы уйдем, никому ничего не сделаем.

- Уходи, если сможешь, - с недоброй усмешкой ответил ему Дюк.

- Если мы его не убьем, - обратился Чурила к своим сообщникам, - то сами к вечеру лишимся голов.

В Дюка со всех сторон полетели стрелы. Но никто из врагов, страшась огромного Дюковского меча, не решался к нему приблизиться. Уже не меньше десятка стрел впилось в щит, но ни одна не смогла его поразить.

- Этого стрелами не возьмешь! - проворчал Чурила. – А ну изготовились! Бросаем по моей команде. Давай!

И в Дюка полетело сразу пять копий. Четыре не причинили ему вреда. Пятое, брошенное сильной рукой Чурилы, поразило богатыря прямо в грудь. Дюк покачнулся, но устоял. Грозный меч в его занесенной руке не дрогнул. И хотя рана была смертельная, никто из врагов не осмеливался приблизиться к умирающему богатырю. Они медлили и упустили последнюю возможность выскользнуть из города.

Между тем к Дюку уже спешила подмога. Со стены по лестнице во главе двух десятков воинов скатился Потаня.

- Эх, дядя, - чуть не плача сказал он, - как же тебя угораздило.

- Видишь, как раздался, - ответил Дюк. – Мудрено было промахнуться.

- Обопрись о меня. Дай я тебя поддержу.

Дюк послушно опустил руку на плечо друга. Силы быстро покидали его, ноги подгибались.

- Сейчас, сейчас, - повторял Потаня. – Сейчас Славята подойдет.

И в самом деле, куны, пустившиеся грабить близлежащие дома, повсюду натолкнулись на ожесточенное сопротивление. Улицы, до того казавшиеся пустыми, мгновенно запомнились множеством вооруженных людей. Только теперь стало понятно, что вторжение через Южные ворота не стало для осажденных неожиданностью. Что они ждали врага и сумели хорошо подготовиться. Осознав это, куны бросились назад, но, увидели, что ворота закрыты, а на стенах тоже теснятся воины.

- Измена! Измена! – кричали степняки. – Нас предали!

- Ты ведь клялся мне, что сохранил наш замысел втайне, - сказал хан Чуриле.

- Так и есть, господин! – растеряно отвечал тот. - Жизнью клянусь! Ума не приложу, откуда они узнали…

- Поздно клясться, пес, твоя жизнь тебе уже не принадлежит.

Один из телохранителей Кульдюрея вскинул к плечу заряженный арбалет и в упор выстрелил в лицо предателю. Тяжелый болт выбил глаз и глубоко погрузился в мозг. Отброшенный мощным ударом, труп Чурилы рухнул на землю, словно подрубленное дерево, несколько раз дернулся и затих. Впрочем, никто уже не обращал на него внимания.

- Что нам делать, господин? – спросил один из бийев.

- Ждать! – ответил хан. – Нас перехитрили. Кто умеет побеждать, тот должен уметь проигрывать.

Кульдюрей молча сидел в седле, когда перед воротами появился Славята.

Куны окружили своего повелителя и прикрыли его щитами. Некоторые наложили на свои луки стрелы, готовясь вступить в бой.

- Эй! – крикнул ярл, - вы окружены! Нет смысла проливать кровь. Я бы хотел поговорить с ханом.

- Пусть подойдет, - разрешил Кульдюрей.

Славята приблизился и отвесил почтительный поклон.

- Дела пошли не так, как ты рассчитывал, - сказал ярл по-кунски. – И теперь, как мне кажется, лучшее, что ты сможешь сделать, это сдаться. Я обещаю, что твоей жизни и твоему достоинству ничего не угрожает. Все остальные, если сложат сейчас оружие, также могут не опасаться за свою жизнь.

- Я не могу верить твоим словам, - ответил хан. - Судьба сына убедила меня, что речи ворангов всегда полны лжи.

- То, что произошло с твоим сыном, вызвано злосчастным стечением обстоятельств, - возразил Славята. – Когда хакан обещал Бахмету безопасность, он не мог знать, что на него падет подозрение в убийстве.

- Твои слова — это только твое мнение. Пусть лучше обещает тот, над кем не властны другие начальники.

Славята не стал спорить и согласился тотчас послать гонца в детинец.

Тот вскоре вернулся с ответом Межамира. Молодой конунг подтверждал все обещания, которые дал Славята. От себя он прибавил: «Если хан пообещает не делать попыток к бегству, я поселю его в своем тереме. Он может взять с собой одного прислужника».

Когда Кульдюрею сообщили эти условия, он только покачал головой.

- Нельзя сказать, что это очень щедрое предложение. Однако я понимаю Межамира – в его положении лучше не рисковать. Пусть будет так, как он решил.

И, обратившись к своим воинам (число их простиралось до трех сотен), хан приказал всем сложить оружие.

Глава 52. Вече

Конец дня для осажденных определенно был лучше, чем его начало. С утра они ожидали тяжелого штурма, чуть ли не падения города. Однако штурм благополучно отбили. Кунов отбросили от стен и нанесли им большой урон. И в довершение торжества в руках у защитников оказался сам предводитель осаждавших. Пленение Кульдюрея вообще походило на чудо. Всем хотелось услышать подробности происшедшего. И когда пришло извести, что Славята собирает у подножий Детинца вече, в назначенное место явился весь город. На своих постах остались только дежурившие на стенах воины. Если бы куны рискнули предпринять новый штурм, они бы вполне могли добиться успеха. Однако куны о вече ничего не знали и предпочли залечивать раны в своих шатрах. Никто кроме хана не смог бы их увлечь в этот день в новое сражение.

Вече началось, как только Межамир занял свое место в кресле на склоне холма. Рядом с ним стояли Сарычан и Славята, а за спиной – все остальные военачальники.

- Возблагодарим богов, мои славные воины и доблестные горожане! - обратился конунг к толпе. – Мы показали сегодня гордым кунам, что им далеко до нашей доблести. В следующий раз трижды подумают прежде, чем лезть на стены. Все хотят передохнуть после трудного дня, но ярл уговорил меня созвать вас на собрание. Послушаем, что он хотел нам сообщить.

-Да, боги оказали сегодня городу великую поддержку, - заговорил Славята, – выдали нам с головой главного супротивника. Они же помогли расстроить козни заговора и пресечь на корню тяжкую измену.

Вести об измене и о подавленном заговоре уже распространялись по городу в виде противоречивых слухов, в которые многие отказывались верить. Но теперь, после слов Славяты, сомневаться в очевидном факте не приходилось. Все осажденные – тумаши, вои-ремесленники и дружинники – были не на шутку взволнованы этой новостью.

- Кто предатель? – спрашивали они друг у друга. – Кто продался поганым?

- Известие о заговоре принес нам воранг Гоннар, - продолжал Славята. – Многие из вас, конечно, слышали накануне о его внезапном исчезновении. Полагали, что он погиб. Мы не противились распространению этого известия. Таким образом удалось спасли Гоннара от мести заговорщиков, в планы которых он проник. Но теперь, когда угроза миновала, объявляем, что Гоннар только ранен.

- А мне ты ничего об этом не сказал, - заметил Межамир, сердито кусая губы, хотя я должен был знать правду.

- Тому была своя причина, государь, - невозмутимо отвечал Славята. – Я не мог поступить иначе, и ты сам поймешь сейчас, почему. Пусть прежде выслушают Гоннара.

Межамир был принужден согласиться.

Гоннар, которого предупредили о предстоящем разбирательстве, заранее покинул храм и находился в ближайшем доме. Выйдя перед собравшимся народом, он поклонился ему в пояс. Его приветствовал шум одобрения. Стоявшие в задних рядах поднимались на цыпочки, стараясь рассмотреть одного из главных виновников одержанной победы. Многие тумашцы знали о размолвке между Гоннаром и Межамиром и теперь с любопытством поглядывали на молодого конунга, стараясь понять, как он относится к происходящему. Впрочем, Межамир даже не пытался скрыть свою досаду. Обратившись к молодому ворангу, он строго спросил:

- Почему ты бросил свой пост и покинул стену?

- Потому что получил стрелу в спину с той стороны, откуда не ждал, - смело отвечал Гоннар. – И задержись я хоть на мгновение, убийцы не замедлили бы отрубить мне голову.

— Хочешь сказать, что во время дежурства на тебя совершили нападение?

- Да, государь, так оно и было.

- И тебе известно, кто на тебя покушался?

- Стрелу в меня пустил слуга хересира Сарычана Торокашка. А на пару с ним выступал дружинник Чурила.

Слова Гоннара вызвали оживление среди собравшихся. Торокашку, который прибыл только накануне, знали далеко не все, но зато имя Сарычана было, конечно, знакомо каждому защитнику города.

Межамир недоверчиво пожал плечами.

- А почему они хотели тебя убить? - спросил он.

— Мне это неведомо, государь. Но что бы не послужило причиной нападения, потом они должны были убить меня просто из чувства самосохранения. Ведь из разговоров, которые они вели, считая меня мертвым, стало очевидно, что эти люди - заговорщики.

- О чем же они говорили?

- Чурила выразил уверенность, что Кульдюрей скоро окажется внутри города, а Торокашка с этим согласился.

Отвечая Межамиру, Гоннар не спускал глаз с его лица. Он не сомневался, что убийцы покушались на него с ведома конунга (да и мало кто в этом сомневался). Но то, что Чурила с Торокашкой оказались к тому же предателями-заговорщиками, ковавшими измену против самого Межамира, стало для конунга неожиданностью. Гоннар понял это, когда увидел тень растерянности, пробежавшую по его лицу. Однако это было лишь минутное чувство. Ненависть к счастливому сопернику и ревность вновь овладели Межамиром. К тому же нападать на людей, выполнявших его волю, он теперь не мог, несмотря на их измену. Ему поневоле приходилось их защищать.

— Значит, они предполагали передаться кунам и ввести их в город? Тем более следовало сообщить об этом кому-нибудь из военачальников! – воскликнул Межамир сердито.

- Не беспокойся, государь, - сказал Славята, - Гоннар исполнил свой долг. Раненный, он тем не менее сумел взобраться обратно на стену, хотя его жизнь постоянно находилась под угрозой. Еще до рассвета он сообщил нам о своем открытии. Чтобы не спугнуть заговорщиков, мы поддержали известие о смерти Гоннара и стали исподволь наблюдать за ними. Вскоре их замыслы были раскрыты.

Славята вывел к народу Потаню. Тот поклонился собравшимся и стал рассказывать, как ему удалось подслушать, о чем совещались изменники.

- Тут речь шла уже не о покушении на убийство, - заметил Потаня. – Эти изверги метили выше – задумали открыть во время боя ворота перед врагом и ударить нам в спину. Они надеялись погубить нас всех. Да только мы оказались не так просты и столкнули их в ту самую яму, которую они откопали для нас.

Наблюдая за Потаней, Гоннар отметил про себя происшедшую с ним перемену. Говорил дружинник медленно, взвешивая каждое слово, голос звучал резче, чем обычно. Свойственный ему полушутливый тон был отброшен. Гоннар этому не удивился. Хотя Потаня казался спокойным, он тяжело переживал смерть Дюка, с которым его на протяжении нескольких лет связывала крепкая дружба. Закончив свое повествование, Потаня обвел стоявших перед ним людей тяжелым взглядом и сказал:

— Вот так все и произошло. Вопрос лишь в том, действовали эти злодеи по собственному почину, или же исполняли приказ человека более высокого?

Последнее предположение Потани вызвало новое оживление среди собравшихся на вече горожан. Подозрение, что заговорщики имели вождя из числа руководителей обороны, предавали всему делу новый оборот. Межамир нахмурился.

- Ты сейчас высказал просто подозрение или у тебя есть прямые улики? – спросил он.

- Пока что только одни подозрения, государь, - смиренно произнес Потаня. – Но подозрения эти тяжкие. И я прошу тебя тщательно расследовать дело. Торокашка не такой человек, чтобы за просто так ввязаться в опасное предприятие. Либо ему посулили большие деньги за измену, либо он исполнял приказ.

- Чей приказ он мог исполнять, если я его не отдавал? – недовольно спросил Межамир. - Что ты крутишь вокруг да около? Если намекаешь на хересира Сарычана, то так и говори. Но только тебе придется привести очень веские доказательства, чтобы я поверил. А по всему видно, что таких доказательств нет.

- Их и не может быть, государь! – возмутился Сарычан. – Я никогда не участвовал ни в каких заговорах. Да и как я мог злоумышлять против тебя, сына моего любимого господина и повелителя? Я не приказывал Торокашке сноситься с врагами и открывать ворота. Да он и не замешан в этом преступлении! Разве он находился среди предателей? Или он участвовал в их сборищах? Кто-нибудь из пленных уже указал на него, как на своего сообщника?

- Почти все заговорщики погибли, - сообщил Славята, - а те, что захвачены, не торопятся давать показания.

— Значит, никто имя Торокашки не называл?

Ярл покачал головой.

– А ты, - продолжал хересир, указывая на Потаню, - говоришь, что проник на совещание заговорщиков и слышал каждое их слово. Был ли среди них Торокашка?

- Я никого не видел, - ответил Потаня, - до меня доносились только голоса. – Должен признать, что Торокашкиного голоса я среди них не разобрал.

- Зато я своими ушами слышал, как он говорил с Чурилой о сдаче города Кульдюрею! – воскликнул Гоннар.

- Да что ты мог слышать, сидя во рву со стрелой в спине? – отмахнулся Сарычан. – К тому же ты так зол на Торокашку, что повесишь на него любую напраслину. Надо, чтобы кто-то подтвердил твои слова! Иначе, они ломанного гроша не стоят.

- Хересир прав! – тотчас поддержал Сарычана Межамир. – Такое серьезное обвинение должно быть надлежащим образом засвидетельствовано.

- И вы должны об этом знать! – сердито бросил он Славяте. – Раз учинили следствие за моей спиной и без моего ведома.

Почувствовав поддержку конунга, хересир воспрянул духом.

— Вот и выходит, что все ваши обвинения, - сказал он Славяте, - держатся на показаниях этого вот воранга. Да только он в такой ситуации, что ему впору подумать о собственной защите. Его поведение во всей этой истории более чем двусмысленно.

Гоннара охватил гнев, но он сдержал себя.

- Хересир считает мое поведение двусмысленным? – сказал он. – Что он имеет в виду? Кучка наемных убийц, которыми верховодил его доверенный слуга, и которые, как теперь доказано, оказались к тому же предателями и заговорщиками, задумала меня прикончить. Конечно, если бы я стоял, как баран, и позволил бы себя подстрелить, мое поведение не было бы двусмысленным. Но поскольку я сумел себя защитить и избег верной смерти, это вызывает подозрения. И теперь мне надо доказывать собственную невиновность. С каких это пор жертва преступления ставится у нас на одну доску с преступниками? Считаете, моих показаний недостаточно, чтобы изобличить Торокашку в предательстве и вероломстве? Ну, а для того, чтобы обвинить его в покушении на мою жизнь их достаточно? Государь, я требую справедливого суда!

Межамир с ледяным лицом выслушал обращенную к нему просьбу о справедливости. Не глядя на Гоннара, он распорядился:

- Приведите сюда обвиняемого!

Молодой дружинник, оставив щит и копье товарищам, добежал до ближайшего дома, где находились все арестованные по подозрению в заговоре. Вскоре ворота открылись и показались двое конвоиров, сопровождавших закованного в ручные кандалы Торокашку. Тот был одет в обычное домашнее платья – явное свидетельство того, что ни в каком сражении он сегодня не участвовал. Действительно, в отличие от остальных заговорщиков, Торокашку задержали совсем недавно в доме своего господина. И поскольку его не застигли на месте преступления, вина его по закону должна была быть доказанной. Держался Торокашка спокойно, даже с вызовом. Представ перед народом, он быстрым взглядом обежал толпу и усмехнулся. Потом повернулся к конунгу и поклонился ему одному.

- Ты знаешь этого человека? – спросил Межамир, кивнув в сторону Гоннара.

- Приходилось с ним встречаться, - ровным голосом произнес Торокашка. – Но близко с ним не сходились. Знаю, что заносчив очень. Чуть что, лезет в драку. Я от таких шальных молодцов стараюсь держаться подальше.

По толпе пробежали смешки, да и сам Межамир, не скрываясь, одобрительно усмехнулся.

- Этот воранг – дружинник моего брата Годамира. И он утверждает, что позапрошлой ночью, когда он стоял на посту, на него злодейски напало несколько наемных убийц, от которых он едва сумел отбиться. В бою воранг получил рану, и он утверждает, что она нанесена твоей рукой.

Торокашка пожал плечами.

- Не могу сказать, государь, почему меня решили оклеветать. К счастью, эти нелепые обвинения легко опровергнуть. Позапрошлую ночь я провел в тереме, в своей постели. В моей комнате ночуют еще четверо слуг. Все они подтвердят, что я никуда не отлучался. Но даже если вообразить невозможное, что я каким-то образом оказался в другом месте, с какой стати мне нападать на этого человека? Между нами были ссоры? Я ему где-то угрожал? Или, быть может, я видел в нем какую-то угрозу для себя? Пусть он назовет хотя бы одну причину, которая бы заставила меня оставить теплую постель и тащиться в глухую ночь на край города с намерением его убить. Или он вообразил себя важной птицей и решил, что такой приказ отдал мой господин? Пусть объяснится. Только я подозреваю, что его милость Сарычан до сегодняшнего дня вообще не подозревал о существовании этого воранга. Дружинники Годамира ему не подчиняются.

- Что ты на это ответишь, воранг? – спросил Межамир, поворачиваясь к Годамиру.

- Тоже, что говорил до этого! – гневно воскликнул Годамир. - Позапрошлой ночью мне в спину пустили стрелу. Только боги спасли меня от верной смерти. Потом, скрываясь во рву, я явственно слышал голоса моих убийц. И Торокашка был среди них!

- Правильно ли я понял, что ты не видел лица того человека, который покушался на твою жизнь. Ты вообще никого не видел. Сидя во рву, раненный и оглушенный падением, ты только слышал какие-то голоса. И тебе кажется, что один из этих голосов принадлежал Торокашке.

- Мне не кажется, - возразил Гоннар. – Я уверен, что Торокашка точно был той ночью на южной стене.

- А если четыре свидетеля подтвердят, что он всю ночь проспал в тереме?

- Я больше верю своим ушам, чем каким-то слугам, которые скажут то, что прикажет хозяин!

- Хозяин? Значит, ты все-таки настаиваешь на том, что хересир замешан в эту историю? Что это он приказал тебя убить?

- Я этого не говорил, - ответил Гоннар, немного подумав. – У меня есть сильные подозрения против хересира, но за руку я его не поймал и изобличить не могу.

- Ну, может быть, ты знаешь хотя бы из-за чего Торокашка решил тебя убить? У тебя были с ним ссоры?

- Нет, открыто мы с ним не враждовали, хотя и приязни между нами никогда не было.

- Раньше он когда-нибудь злоумышлял против тебя?

- Не исключено, но я об этом ничего не знаю.

- Тогда, может быть, кто-то другой об этом знает? – обратился конунг к толпе, возвысив голос.

Гоннару было известно, что этот вопрос является чистой формальностью. Межамир должен был задать его ради исполнения формы склавского правосудия. И, конечно же, он не надеялся, что кто-то вдруг поддержит его подозрения. Однако, против ожидания, из задних рядов донесся голос:

- Я знаю!

Конунг тоже, по-видимому, был удивлен таким поворотом событий, но не подал вида.

- Выйди сюда и назови свое имя! – приказал он.

Любопытные вытягивали шеи, стараясь разглядеть нового свидетеля. Гоннар узнал Улеба. Тот встал перед креслом конунга и поклонился собравшимся.

Глава 53. Новые обстоятельства

- Ты утверждаешь, - начал допрос конунг, - что этот человек, которого зовут Торокашка, - строил тайные козни против присутствующего здесь воранга по имени Гоннар?

- Да, государь, - подтвердил Улеб. - Полгода тому назад, когда конунг Годамир отправился в степь, чтобы сосватать дочь хана Кульдюрея, мы останавливались на ночлег в Тумаше. И этот человек, которого зовут Торокашка, потребовал, чтобы я тайно выкрал из колчана присутствующего здесь воранга по имени Гоннар стрелу с красным оперением, а потом передал эту стрелу ему.

- Выкрал стрелу? – удивился Межамир. – А зачем ему это потребовалось?

- Ты, наверно, запамятовал, государь - вступил в разговор Славята, - что во время сватовства неизвестный злоумышленник стрелял из лука в Кульдюреева сына Бахмета и ранил его стрелой, у которой было красное оперение. Из-за этого покушения у конунга были большие неприятности. Насколько я понимаю, речь идет как раз об этой стреле?

- Именно так! - подтвердил Улеб. - Бахмета ранили стрелой, которую я тайком вытащил из колчана Гоннара.

- И что? – нетерпеливо спросил Межамир. – Что все это значит?

- Торокашка хотел, чтобы подозрения пали на Гоннара. Так бы оно и случилось. К счастью, в момент покушения Гоннар находился совсем в другом месте, где его видели многие уважаемые люди. Обвинить его в злодеянии, которого он не совершал, оказалось невозможно. Но я уверен – Торокашка уже тогда злоумышлял против Гоннара и хотел его смерти.

В толпе послышался ропот. Хотя события, о которых говорил Улеб, произошли несколько месяцев назад, история со стрелой еще не была забыта.

- А какие отношения связывали тебя с Гоннаром? – спросил Межамир.

- Дружеские, государь, - ответил Улеб.

- Почему же ты согласился украсть стрелу у своего друга?

Прежде, чем ответить, Улеб поднял глаза на Гоннара, на которого прежде избегал смотреть, и сказал:

- Прости, Гоннар. Знаю, тебе больно слышать мое признание. Я бы сам хотел навсегда укрыть эту тайну в своем сердце. Но я действительно хочу тебе помочь.

Гоннар вспомнил то утро в Тумаше, о котором вскользь упомянул Улеб. Проснувшись, он не застал тогда своего приятеля и встретил его на улице разговаривающим с Торокашкой. Видимо, тогда они и договорились о стреле. Он вспомнил также, сколько раз обсуждал с Улебом это странное происшествие, стараясь понять его смысл. И вот теперь оказывается, что человек, которого он искренне считал своим другом, с самого начала знал ответы на все его вопросы.

- Но почему, - воскликнул Гоннар, - почему ты согласился?

- У меня не было выбора, - грустно улыбнулся Улеб. – Сарычан узнал про меня и про Домну. Стал говорить, что она шпионит за конунгом. Что госпожа с позором прогонит ее из терема. Ты же знаешь, как Домна дорожит всем этим? И ради нее я согласился исполнять некоторые поручения Сарычана.

- Только не надо меня впутывать в эту историю! – возмутился хересир. – Кажется, все сегодня задались целью опорочить мое доброе имя. Так вот, я заявляю сразу, что ни о каких стрелах с красным оперением я ведать не ведаю. Я понятия не имею откуда она взялась и для чего потребовалась моему слуге. Не знаю и знать не хочу!

- А я, как видно, слеплен из другого теста, - заметил Славята. – И раз эта история неожиданно всплыла из забвения, мне любопытно узнать, кто же все-таки стрелял той ночью в Бахмета. Это сделал ты, Торокашка?

- Чепуха, конечно же нет, - спокойно отвечал слуга хересира, которого, казалось, очень мало взволновали обвинения в новом преступлении. – Мне незачем было рисковать. У Бахмета имелись враги в собственном стане. Стрелу я передал одной из его рабынь по имени Кагамата.

- А почему именно ей? Когда ты с ней успел познакомиться?

- Ярла разбирает любопытство, - обратился Сарычан к Межамиру. – Это понятное чувство. Но хочу напомнить, что мы собрались здесь по другой причине. К тому же с тех пор многое переменилось. Бахмет сидит в тюрьме в Велигарде. И обвиняют его ни больше ни меньше, как в убийстве хакана Велемира.

— Это так, - согласился Межамир. – Сейчас не время копаться в прошлом. Но когда осада завершится, и я встречусь с моим братом Годамиром, мы вернемся к этой истории со стрелой и расследуем ее более тщательно. А пока вот мое решение. Воранг Гоннар! Твои обвинения против хересира Сарычана мы признаем несостоятельными. Однако поведение его слуги внушило нам подозрение. Приказываю заключить его в подземелье и содержать под строгим надзором до выяснения всех обстоятельств или до завершения осады. Никто не должен с ним встречаться, и ему запрещается передавать из тюрьмы письма, либо устные сообщения. А теперь все могут расходиться.

Сарычану тотчас подали коня, и он ускакал в Детинец. Торокашку конвоиры повели к Северо-Западной башне, в подземелье которой располагалась тюрьма. Межамир вскочил в седло и также собирался уезжать, но его задержали Славята и Потаня.

- Государь, - сказал ярл, - хотя ты оправдал Сарычана, я хочу откровенно сказать, что я и прежде не доверял ему, а теперь доверяю еще меньше.

— Это твое дело, - ответил конунг.

- Ты не раз говорил мне, что он верный слуга и помощник твоего отца. Но не думаю, что наш хакан как-то замешан в эту историю со стрелой, ранением Бахмета и попыткой похитить Камосу.

- Конечно же он не имеет к ней никакого отношения! – надменно ответил Межамир. – И тот, кто утверждает обратное просто опасный глупец.

- Если Сарычан затеял эту интригу по своему почину, это о многом говорит. Я бы на твоем месте обращался с ним осторожно.

- Не учи меня жить, ярл! Ты мне не дядька, а я не твой воспитанник.

- Я это к тому, - спокойно продолжал Славята, пропуская мимо ушей грубый ответ конунга, - что по приказу Сарычана арестован и брошен в тюрьму наш дружинник Сотан. Хересир выдвинул против него страшные и совершенно нелепые обвинения. Уверяю тебя – эти обвинения безосновательные. Позволь его освободить.

- Хорошо, - подумав, согласился Межамир. – Пусть выходит, но под твою ответственность. Помни, что ты за него поручился!

- Парень в последнем сражении держался молодцом, - сказал Потаня. – Говоря, по совести, его наградить надо, а мы в подземелье гноим.

- Наградить? – переспросил конунг, и по губам его скользнула злая усмешка. – Нет у меня для него награды. Пусть радуется, что легко отделался.

И стегнув коня, Межамир ускакал в Детинец.

- Тоже, верно, - подытожил Потаня. – Свобода – лучшая награда.

Гоннар тем временем подошел к Улебу.

- Не могу поверить! – сказал он, - что ты стоял за всей этой историей со стрелой! Что ты не только знал, но и сам все подстроил.

- Ничего я не подстраивал, - устало ответил айст, - я был такой же пешкой в чужой игре, как и ты.

- Однако, когда тебе пришлось выбирать между Домной и мной, ты предпочел подставить меня.

- Да, я тебя подставил, но я же тебя и спас.

- Спас? Каким интересно образом? Если бы не эта история с похищением, меня бы схватили как убийцу!

- Верно! А почему ты оказался рядом с Камосой? Это ведь я заставил тебя за ней следить. И только благодаря мне ты оказался в нужное время в нужном месте. Думаешь, это произошло случайно?

- Причем здесь ты? Скорее мне Сотана надо благодарить. Это ведь он хотел затеять переполох и бежать?

- Бежать хотел. Только тихо. Никакой переполох ему для этого не требовался. Но я-то не глупый. Когда отдавал стрелу Торокашке, догадался, что в этот день нам переполоха не миновать.

- Но ты ведь сам мне сказал, что он собирался произвести какую-то суматоху.

- На самом деле он ничего такого не говорил. Я тебя обманул. Камоса, как я понимаю, должна была явиться на место свидания, но только позже. Кто-то выманил ее обманом, и она ушла из своей юрты раньше назначенного срока. Потому и оказалась в руках похитителей.

- Как же так? – Гоннар застыл на месте, пораженный рассказом Улеба. Ввиду новых подробностей эта старая история приобретала совсем другое звучание.

- А вот так, - ответил айст, - я тебя, как ты говоришь, подставил, но я же всю эту интригу расстроил. Если бы тебя схватили как убийцу, а Камосу похитили, свадьба бы не состоялась. Союз между Кульдюреем и Велемиром не сложился бы.

- Может быть, это было бы и к лучшему, учитывая все, что произошло потом, - заметил Гоннар.

- Для кого-то, может быть и лучше, - согласился Улеб, - но точно не для тебя. Подумай об этом прежде, чем рвать со мной.

Улеб ушел, а Гоннар еще некоторое время стоял на месте, погруженный в свои мысли. Наконец он очнулся и тоже хотел отправиться в Детинец, но тут заметил знакомую жрицу, которая поманила его к себе.

- Ты, наверно, куда-то торопишься, воранг? – спросила она.

- Думал вернуться в казарму.

- А мне сдается, что ты еще не покончил со всеми делами в храме. Может быть заглянешь, к нам на часок?

- Загляну, раз ты просишь, - усмехнулся Гоннар.

Он пошел вслед за ней, еще не догадываясь, чего она от него хочет. Но едва вошел в свою светелку, сразу все понял. Чернава была здесь! Она сидела на кровати, крепко сжав между коленями свои руки. Губы ее были плотно сжаты, а большие черные глаза полны слез. Увидев, Гоннара, она порывисто вскочила, сделала несколько быстрых шагов навстречу и буквально упала в его объятия. Крепко обхватив его руками, она прижималась своей грудью к его груди.

- Как же ты меня напугал, - говорила она, - как же ты меня напугал! Ведь я тебя на самом деле, по-настоящему похоронила.

- Ну же, ну, - отвечал он, смущенный и пораженный силой ее чувства. – Все закончилось. Все благополучно закончилось!

Он все крепче обнимал её, и вдруг сразу, как в прошлый раз на берегу реки, ощутил ее всю целиком – от кончиков пальцев до кончиков волос. Почувствовал кожей, зрением, обонянием, слухом. Развернув лицо, он впился губами в ее губы. От этого поцелуя, страстного, исполненного неистовой силы, Чернава вдруг задрожала, глаза ее широко раскрылись, бледная кожа порозовела.

- Соскучился, соколик мой? - шептала она ему в ухо. – А я-то как соскучилась! Никакими словами мою страсть не выговорить.

- Что же встретила меня так холодно, когда приехал?

- От глупости и от гордости своей, - говорила она. – Ты и представить не можешь, какая я скверная, какая непостоянная. Все мне казалось, что тебя одного мало, что чем больше мужчин по мне с ума сходят, тем лучше. Но богиня – она справедливая и жестокая - богиня меня проучила. Она меня к бездне подвела, и я в эту бездну заглянула. И открылось, что без тебя все остальное – одна только суетливая блажь.

- А для меня с самого начала никого, кроме тебя не существовало!

- Тогда держи меня крепче, сын Фруди, держи и ни за что не отпускай. В лихое время свела нас богиня. Не знаю, даст ли она нам долгого счастья. Надеюсь, но чувствую – едва ли! Однако все, что она мне отпустит, все-все, до самого последнего денечка, я хочу отдать тебе!

ЧАСТЬ IV. Глава 54. Разговор по душам

Великая радость, охватившая осажденных тумашцев после удачно отбитого штурма и пленения хана Кульдюрея, оставалась с ними на протяжении целого месяца. В эти дни во всех сердцах пробудилась вдруг надежда, и многим казалось, что тяжелая осада вот-вот завершится полной победой. Невесть откуда проникли за стены и пошли гулять по городу обнадеживающие слухи. Говорили о великой силе, которую собирает Осломысл, о помощи, оказанной ему подвластными племенами. Толковали даже о победе, одержанной над страшным Тюпраком и о том, что хан поспешно отводит своих кунов из Порубежья. Однако, день за днем проходили недели, а победоносного войска все не было видно.

Между тем, лето окончательно уступило свои права осени. Минули безвозвратно веселые солнечные деньки. Все чаще небо застилали тяжелые свинцовые облака, изливавшие на землю унылый, холодный дождь. Воспрянувшая было надежда постепенно угасла, на место прежнему подъему пришли тревога и тоскливое безразличие. Впрочем, в стане осаждавших настроение было не лучше. Исчерпав силы в безуспешных штурмах и не добившись хоть сколько-нибудь заметных успехов, куны приуныли и все свои надежды возложили на осаду. Чтобы обезопасить себя от вылазок, Кумбал велел воинам выкопать на безопасном расстоянии от города ров и возвести свой вал. Кое-где опасные места были укреплены частоколом. После этого под Тумашем осталась лишь половина от прежних сил. Остальные куны отправились осаждать соседние городки. И действовали они под ними заметно успешнее. То и дело до осажденных доходили известия об их новых победах. Сначала, спускаясь по Пучаю, Кумбал захватил Волкарёв. Потом взял Бруж на берегу Славонны. Затем пришло известие о падении Лядова на Сарачи и терентеевского Клеча на Клечи. Держался только Тертеров несмотря на то, что осаду его вел сам Тюпрак.

Но еще больше, чем внешний враг тяготила осажденных угроза голода. Подходили к концу запасы, заготовленные Славятой на случай осады. Иссякало продовольствие, доставленное в город Ингельдом. У многих жителей не осталось в домах никакой еды, и они всецело зависели от пайков, которые выдавали всем воинам, поставленным на довольствие. Размеры их постоянно урезались. Это был пока еще не голод, но его грозный призрак уже маячил впереди. К счастью, дожди помогли наполнить подземные цистерны, так что, по крайней мере, питьевой воды должно было хватить надолго.

До последней возможности тумаши берегли своих коней. Пока зеленела трава, те, хотя и с трудом, находили пропитание на городских пустырях. Но с приходом холодных дождей и распутицы в Тумаше не осталось ни одной травинки. Словно призраки, худые лошади бродили по улицам, обгладывали края досок на заборах, а, увидев прохожих, жалобно ржали, выпрашивая кусочек хлеба.

Наконец, Славята созвал к себе сотских и, хмуро глядя в землю, сказал:

- Лошадей надо забить.

Никто ему не возразил, но и слов поддержки он не услышал.

- Надо забить, - повторил ярл, - потому что толку от них в бою все равно теперь нет. Пропустим время, начнется падеж, придется все трупы в землю зарывать. А так конины засолим и накоптим. Голод идет, скоро людям нечего будет есть. Тогда вспомним о конине, да поздно будет.

Сотские молчали, сознавая его правоту. Они вынуждены были согласиться, хотя и с тяжелым сердцем, ведь кони были для них не просто рабочей скотиной. Кони были их боевыми товарищами, не раз выручавшими в тяжелых обстоятельствах, понимавшие их с полуслова.

В тот вечер по всему городу слышалось громкое, отчаянное ржание напуганных лошадей. Утром задымились костры, над домами поплыл резкий, чуть сладковатый запах. Люди коптили и солили конину. Потом на протяжении двух или трех недель взгляд постоянно натыкался на развешенные под каждым навесом конские шкуры, да на очищенные лошадиные черепа, насаженные на колья частоколов. После этого на улицах больше не встречали боевых коней. Лишь в конюшне при тереме уцелело несколько тяжеловозов, на которых перевозили грузы слуги конунга. Сено для них заготовили заранее, и его должно было хватить до середины зимы.

За обложными дождями пришли первые заморозки. Вместе с ними внезапно нагрянула беда, давно уже с тревогой ожидаемая, и все равно внезапная.

Уже больше месяца из Велигарда не доходило никаких вестей. Никто не знал, чем занимаются Осломысл и Годамир, как они сдерживают наступление захватчиков и как собираются возвращать утерянное Приграничье. И само это отсутствие новостей нагоняло на людей унынье. Многим начинало казаться, что хакан смирился с поражением и готов признать новую границу по Непре.

Чтобы совсем не терять связи с внешним миром, Славята разрешил пленному Кульдюрею поддерживать отношения со своими подданными в лагере. Каждый день он отпускал из города нескольких пленных кунов (их все равно нечем было кормить) и получал в обмен некоторое количество зерна, а также блюда, приготовленные для хана. Занимавшиеся этим обменом тумаши хорошо говорили по-кунски. Заговаривая с вражескими солдатами, они узнавали от них о последних кунских победах. Делать это было нетрудно, так как все куны были склонны к хвастовству и постоянно бахвалились своими подлинными или мнимыми успехами. Именно таким образом в один холодный, ненастный день в город пришло печальное известие: «Тертеров пал! Его гарнизон капитулировал!» И хотя этой вести ждали, она глубоко поразила осажденных. Теперь Тумаш оставался единственным городом во всем Приграничье, продолжавшим оказывать сопротивление. А это означало, что вскоре под его стенами соединится вся огромная кунская армия во главе с сами Тюпраком!

Гоннар, как и все был встревожен пришедшими из-за стен новостями. В его памяти еще жива была картина страшного непрского разгрома. Он хорошо помнил несокрушимые ряды наступающих кунов и знал не понаслышке, что даже одно только имя Тюпрака воодушевляет степняков на бой, наполняет их сердца жаждой подвигов. Было очевидно, что, явившись перед Тумашем, хан не будет без толка топтаться под его стенами. Он постарается сломить противника без проволочек, при первой же представившейся возможности.

Дурные предчувствия не обманули горожан. Уже на следующий день к осаждающим стали подходить подкрепления. Первым делом появились большие отряды конницы, сопровождавшие повозки с захваченной добычей. Вновь прибывших было много, и они тотчас взялись за строительство ханской ставки на равнине, к северу от Тумаша. Быстро, как грибы, вырастали шатры и юрты. Их было так много, что площадь, ими занимаемая, сравнялась вскоре с территорией самого Тумаша.

Утром под грохот барабанов и рев труб появился еще один отряд крепких, статных воинов на могучих трумских скакунах. Впереди него ехал невысокий мужчина лет сорока пяти в наброшенной на плечи бурке и простом халате. Лицо у него было сумрачное, неулыбчивое, движения – спокойные и уверенные. Вся его фигура как бы олицетворяла власть и могущество.

- Кто это? - просил Гоннар.

- Тюпрак, - ответил Сотан, знавший кунского владыку в лицо.

Тысячи глаз в эту минуту были устремлены на великого хана. На него смотрели воины, ополченцы, их жены и дети. И хотя это были во многом несхожие между собой люди, все они испытывали одно и тоже чувство – отчаяние. Несмотря на все тяготы осады, неисчислимые утраты, смерть близких, голод и неустроенность в сердцах защитников продолжала жить надежда, если не на победу, то на благополучное завершение осады. В день прибытия Тюпрака эта надежда умерла. Даже для людей непроницательных достаточно было одного взгляда на хана, чтобы понять: отныне железная воля этого человека, все усилия его изворотливого ума и вся его огромная власть будут направлены к одной единственной цели – к разрушению их города и к полному истреблению всех его защитников. И чтобы не случилось, какие бы препятствия ни возникли на его пути, Тюпрак с непреклонным упорством будет двигаться к этой цели и в конце концов обязательно ее достигнет.

В то время как все тумашцы с ужасом и каким-то болезненным любопытством наблюдали за великим ханом, отмечая про себя каждое его движение, сам Тюпрак, казалось, совсем о них не думал. В окружении свиты он быстро промчался вдоль западной стены, бросив в сторону осажденного города лишь один рассеянный взгляд. После этого он укрылся в своем шатре и больше не показывался на улице. Через некоторое время разошлись собравшиеся на стенах люди.

Наступившая вскоре ночь прошла в целом спокойно. Но уже утром началась совсем другая жизнь. Прибытие великого хана всколыхнуло кунский лагерь и положило конец царившему в нем сонному оцепенению. На следующий день могучие тяжеловозы стали подвозить из-под Тертерова детали разобранных на части осадных машин: бревна, доски, рычаги, огромные колеса и противовесы. Куны с воодушевлением взялись за работу. С утра из всех их лагерей стал доноситься стук множества топоров, не смолкавший потом на протяжении нескольких суток. Мастера знали свое дело. Уже к вечеру в поле напротив западной стены стали подниматься четыре мощных передвижных осадных башни. Их окружала дюжина новеньких катапульт. Работы не прекращались даже ночью при свете множество факелов.

Спустя несколько дней сборка катапульт была завершена, и их тотчас применили в деле. Вновь, как и два месяца назад, через стены полетели тяжелые камни и (что еще хуже) горшки с горящей нефтью. Учитывая густоту застройки и тесноту, каждый такой выстрел мог закончиться тотальным пожаром. Чтобы избежать беды Славята организовал несколько подвижных пожарных команд, которым было наказано неустанно следить за огнем. Едва занимался дом или хозяйственная постройка, появлялись пожарные и быстро гасили пламя, засыпая его песком.

Защитники стен также не знали покоя. Ушли в прошлое безмятежные дни, когда за все время от восхода до заката враги едва обменивались несколькими выстрелами из арбалетов. Теперь сильные отряды кунов сосредотачивались то против одного участка стены, то против другого. Подступая почти к самому рву, они засыпали осаждавших стрелами, метко били по бойницам.

Между тем продолжалось строительство осадных башен, которые должны были сыграть ключевую роль в скором штурме города. Судя по тщательности, с какой его готовили, этот штурм обещал стать самым страшным и самым тяжелым из всех, что пережил Тумаш за время осады.

Сотана, вскоре после его освобождения, ярл Славята назначил пятидесятником, поручив ему оборону одного из участков северной стены. По долгу службы молодому тумашу приходилось теперь чаще заглядывать в детинец и терем конунга. В каждую такую поездку Сотан расспрашивал прислугу о Кульдюрее. Узнал, что пленного хана содержат в заключении в одной из комнат на верхнем этаже. Впрочем, Кульдюрей проводил в ней под замком только ночь. Днем ему было позволено свободно перемещаться по всему терему. А если он желал пройтись по двору или посидеть в маленьком садике позади терема, то никаких препятствий к этому не чинили. Вызнав все детали, Сотан специально приехал к ярлу в то время, когда Кульдюрей имел привычку совершать прогулку. Решив все вопросы в ярловой башне, юный тумаш спустился в сад и увидел Кульдюрея, сидевшего на топчане возле садовой ограды под живым пологом, образованном ветвями разросшейся сливы.

Вид у хана был усталый и нездоровый: борода и волосы совсем побелели, под глазами набрякли мешки, плечи поникли. Трудно было поверить, что это тот же самый мужчина, что несколько месяцев назад принимал гостей в своей ставке и готовился выдать дочь за хакана Славии.

- Господин! – позвал Сотан.

Хан поднял голову и посмотрел на гостя долгим взглядом. Видно было, что он его не узнает.

- Мое имя Сотан, сын Ахера, - поспешно представился юноша и, опустившись на колени, низко поклонился пленнику. – Позволь мне поговорить с тобой.

- Я рад тебя видеть, благородный юноша, - сказал Кульдюрей. – У меня нет причин отказывать тебе в беседе. Ведь когда-то ты был другом моей дочери.

- Я был и остаюсь ее другом! – горячо произнес Сотан. – С той самой поры, когда ты, великий хан, почтил мою мать великой честью, сделав ее кормилицей твоего младшего сына.

— Это было давно, - произнес хан с печалью. – Хорошее было время. Не сравнишь с нынешним. Садись рядом юноша.

Заметив, что Сотан замер в нерешительности, Кулюдюрей настойчиво произнес:

- Садись! Не стоит привлекать к нам внимание земными поклонами. К тому же, какой этикет в осажденном городе? Не забывай, что я всего лишь пленник.

Юноша опустился на корточки и, не спуская глаз с лица старика, быстро заговорил:

- Я давно хотел рассказать тебе, господин, о Камосе и Бахмете.

- Ты был в Велигарде, во дворце хакана, когда все это случилось?

Сотан кивнул:

- Я все видел, господин. Это было преступление! Тщательно спланированное, наглое преступление. Они все продумали до мелочей.

И он принялся рассказывать про взаимные тосты, про то, как Камоса передала чашу с отравленным вином своему мужу, про смерть Велемира, про обыск, про склянку с ядом, про то, как как Сарычан неожиданно напал на Бахмета и ударил его ножом.

Кульдюрей слушал его с жадным вниманием, не перебивая. Когда Сотан закончил, он вздохнул и, глядя куда-то вдаль полными слез глазами медленно произнес.

— Это я виноват. Я сам отправил на смерть своих детей. Прежде я никогда и никому не доверял. А тут на старости лет вдруг доверился словам конунга. Но ты ведь знаешь: Годамир, когда хочет, может выглядеть очень искренним. И я так ему поверил, что даже это таинственное происшествие с покушением на Бахмета и похищением Камосы меня не насторожило.

- Не думаю, что Годамир хоть как-то причастен к этой истории! – с жаром произнес Сотан. – Если кто и сохранил благородство в нашем подлом мире, так это конунг! Не ведаю, как у вас ладится с Межамиром. Рассказывал он тебе, что открылось недавно? О первом покушении на Бахмета?

- Историю красноперой стрелы? Да, он упоминал о ней. Я бы, конечно, хотел знать больше (все-таки речь о заговоре против моего сына и наследника), но я не в том положении, чтобы настаивать. Пока что я знаю только одно: Бахметова наложница Кагамата замешана в этом деле!

- И не в нем одном, господин! Тогда, в Велигарде она тоже находилась поблизости. Не удивлюсь, что она приложила руку и к тому злодеянию.

- Бахмет пригрел на своей груди змею! – воскликнул Кульдюрей. – Хотя это не удивительно – она ведь трумянка! Мой сын дважды совершил ошибку – первый раз, когда приблизил ее к себе, а второй, когда, порвав с ней, оставил распоряжаться в своем доме. Змея не может не кусаться, вот она его и ужалила.

— Все это было затеяно ради мести Бахмету?

- А разве можно подумать иначе?

- То, что Бахмета задумали тогда убить, в этом я не сомневаюсь, - согласился Сотан. – Жизнь его висела на волоске. Чудо, что он уцелел. Но хотела ли его смерти Кагамата? Думаю, что нет! Она желала уничтожить Камосу.

Услышав имя любимой дочери, хан поник головой.

- Ты растревожил кровоточащую рану в моем сердце, сын Ахера, - тихо произнес он. – В конце концов, Бахмет воин. Смерть и так подстерегает его в каждом сражении. Камосе предназначалась совсем другая судьба. Никогда не думал, что, устраивая брак с владыкой склавов, я стану виновником ее гибели.

- Гибели? Не произноси этого слова, господин! – воскликнул Сотан. – Слова притягивают судьбу! Надо верить в лучшее. Я сам поверю в смерть Камосы только тогда, когда увижу ее бездыханное тело. Но боги не допустят этого. Она не станет безвестной жертвой. Я уверен, что твоей дочери предназначена иная судьба.

- Боги? – переспросил Кульдюрей. – Я слышал, что во имя своих богов воранги чуть было не похоронили мою дочь вместе со своим умершим повелителем. Только чудо спасло ее.

- Чудеса бывают в детских сказках, - возразил Сотан. – Ее спасли моя любовь и доброта хаканесы.

- Я об этом догадался, - кивнул хан. – Значит, ты и есть тот юноша, который вывел мою маленькую Косо из дома смерти? До нас доходили противоречивые слухи об этой истории. Но никто не знает ее конца. Что же случилось дальше?

- Я ее потерял, - грустно произнес Сотан. – Война нас разлучила.

Не вдаваясь в подробности, молодой тумаш быстро рассказал о том, как бежал с Камосой на юг, как искал для спутницы безопасное убежище и спрятал ее у своих родичей, как был захвачен потом вихрем начавшейся войны и потерял ее след.

- Но я знаю, что Камоса жива, - убежденно повторил Сотан. – Я бы почувствовал, обязательно почувствовал, что ее больше нет.

- В твоих словах слышен голос великой любви, - сказал Кульдюрей. – Но, когда же родилось это чувство?

- Оно было со мной всегда! С самого детства, когда я в первый раз увидел Камосу. И с тех пор до сегодняшнего дня в моем сердце не было места для других женщин.

- А она? Как она к этому относилась?

- Наша любовь была взаимной. Я знаю, что прогневаю тебя своим признанием, но все равно признаюсь. В тот день, когда Годамир сосватал Камосу для своего отца, она хотела бежать со мной. Все было готово для побега, но вмешались враждебные силы, и наши планы расстроились. Она готова была все оставить, все бросить, лишь бы быть со мной. Увы, все пошло не так, как мы хотели.

Сотан с тревогой ждал, как воспримет Кульдюрей его признание. Хан долго молчал, погруженный в свои мысли.

- Не знаю, что и сказать тебе, сын Ахера, - произнес он наконец. – Много было у меня мыслей и планов относительно судьбы моей маленькой Косо. Однако, признаюсь тебе, никогда я не видел ее женой простого тумаша, вроде тебя. Была ли это слепота? Или боги помутили мне разум? Больше всего я хотел сделать её счастливой. А что получилось в результате? Я обрек свою Камосу на муки и страдания. Может быть, даже на смерть. Все, что происходит с нами теперь, и моя собственная незавидная судьба – следствия того неразумного решения.

- Позволь мне не согласиться с тобой, великий хан, - возразил Сотан. – Людей, вроде тебя, окружают не только преданные друзья, но и тайные враги. И некоторые из них весьма могущественны. Это как в игре: на каждый твой ход, соперник двигает свою фигуру. Только в шахматах ты видишь игру противника, а в жизни он зачастую остается от нас скрытым. Несчастья, о которых ты говоришь, — следствия козней твоих тайных врагов.

- И кто же они? – спросил хан. – Кагамата? Торокашка? Сарычан? Неведомый проповедник?

— Это всего лишь фигуры на доске, великий хан, - возразил Сотан. – важны не они, а рука, что ими двигает.

- Чья же это рука? Не думаю, что это император Трума.

- Конечно же нет. Твой самый опасный враг находится гораздо ближе. И мы оба знаем, как его зовут.

Глава 55. Перемены

Жизнь в осажденном городе шла прежним чередом, однако в положении Гоннара произошли перемены, причем достаточно существенные. Поскольку история его приключений (или злоключений) была известна теперь всем без исключения горожанам, он, сам не желая того, сделался человеком известным. Проходя по улице, юноша постоянно ловил на себе любопытные взгляды. С ним здоровались или приветствовали кивком головы даже незнакомцы. Если случался общий разговор, стоило Гоннару открыть рот, другие собеседники замолкали, чтобы услышать его мнение. Но важно было даже не это. Гоннар знал, он чувствовал, что в бою, многие из этих отважных людей без колебания примут его точку зрения, последуют за ним, хотя они старше его летами и, возможно, даже опытнее в военном деле.

Где-то с неделю Гоннар прожил при храме Яки-Куло, где Тилена делала ему перевязки и отпаивала лечебными зельями. Когда она бывала занята, заботу о раненом, как и прежде, брала на себя Злата (так звали подружку Чернавы, проявлявшую к Гоннару неподдельный интерес). Между ним и девушкой сохранялись шутливые и несколько двусмысленные отношения, поскольку Злата постоянно позволяла себе в разговорах вольности и намеки, словно между ними и в самом деле существовали любовные отношения. Наконец Тилена решила, что рана достаточно зарубцевалась, и Гоннар не нуждается больше в постоянном надзоре. Тогда молодой воранг вернулся в казарму. Бои в это время ограничивались легкими перестрелками. Днем на стенах оставались одни только часовые. Впрочем, ночью число дозорных удваивалось или даже утраивалось. Выздоровевший Гоннар тоже принимал участие в ночных дежурствах. Как-то утром, спустившись с одной из башен восточной стены, с высоты которой вёл в течение ночи наблюдение за лагерем Кумбала, Гоннар оказался на нижней галерее в окружении нескольких десятков дружинников – как уже сменившихся, так и тех, кому только предстояло заступить на пост. Воины вели неторопливый разговор, обменивались впечатлениями, шутили и смеялись. В это время появился Славята в сопровождении Потани и нескольких хересиров. Они совершали ежедневный обход стен. Заметив Гоннара, Славята широко улыбнулся и протянул руку для рукопожатия.

- Доходили до меня вести, что поправляешься, - сказал ярл, - но рад убедиться в этом собственными глазами. Уже на посту?

- Что толку валяться? – ответил воранг. - Для боя рука, может быть, еще не до конца выздоровела, но дозор нести могу.

— Вот, что значит молодость, друг, - сказал Славята Потане. Я в его годы тоже не любил лечиться. Чуть рана затянулась, и уже на ногах.

- Старуха творит чудеса, - ответил Потаня. – Тебе, повезло, что она взялась за тебя.

- Повезло, - не стал спорить Гоннар.

- А после того ночного боя робости перед врагом не появилось? – спросил вдруг Славята.

- Какой такой робости? – удивился Гоннар.

Заметив в глазах ярла лукавую усмешку, он нахмурился и сердито обрубил:

- Нет у меня никакого страха перед кунами. Нет и никогда не было. Где бы ни встретился с ними, буду биться до последнего вздоха.А что?

- Был у меня сотник хороший Орей на южной стене между Пучайской и Кузнечной башней. Надежный парень. Из тех, на кого можно положиться как на себя. В последнем бою ранили его серьезно. Думал оклемается, да нет – гангрена началась. Отняли сегодня ногу выше колена. Похоже отвоевал свое Орей. Одна надежда, что в живых останется.

- Паренек надежный нужен на замену, - сказал Потаня. – Вот мы с ярлом думали с утра, кого на Пучайскую сотником поставить. Решили, что ты, вроде, подходишь. Пойдешь?

- Пойду, - тотчас согласился Гоннар.

- Тогда ступай с нами, - решил ярл. - Я приказал людям собраться. Представим тебя. Заодно с пятидесятниками потолкуешь.

Славята двинулся дальше по стене, а Гоннар присоединился к его свите.

Хотя куны в то время вели себя спокойно и не показывали намерения штурмовать стену, ярл проводил осмотр с исключительным вниманием, подолгу рассматривая кунские укрепления и лагеря. В последнее время Славята больше, чем решительного приступа опасался тайного подкопа. Поэтому во всех слуховых ямах у него сидели разведчики. Приложив к ушам воронки, они внимательно вслушивались в царившую под землей тишину, стараясь уловить едва различимый шум подземных работ.

Принимая доклады сотников и пятидесятников, Славята дошел до конца восточной стены и повернул на южную. Еще издали Гоннар увидел у подножия Пучайской башни большой отряд человек в 400. Кто-то прохаживался вдоль стены, кто-то сидел на толстом, обитом железом бревне – захваченном во время прошлого штурма кунском таране. Заметив ярла, воины (в большинстве своем это были скуластые тумаши; склавов и айстов оказалось менее сотни) быстро встали в строй. Славята, спустился с галереи на землю, поздоровался за руку с пятидесятниками, а потом вывел вперед Гоннара.

- Орей ранен и к вам уже не вернется, - сказал он, - а дело требует толкового начальника. Конунг разрешил выбрать его из числа дружинников. Вот, привели к вам одного из лучших. Гоннар, хоть и молод, не раз проявил себя в бою. Его меч сослужит вам хорошую службу в трудную минуту, а его голова убережет в опасных переделках. Слушайтесь его, и удача вас не покинет.

Представив нового сотника, Славята вернулся на стену и продолжил свой обход, а Гоннар остался один перед своими новыми подчиненными. Минута была волнующая, но молодой воранг не подал вида. С непроницаем лицом он прошелся вдоль строя, цепким взглядом осматривая оружие. Как он вскоре убедился, в этом отношении дела обстояли хорошо. Все его воины, без исключения, были облачены в кольчуги и шлемы. Многие имели хорошие трумские и склавские мечи, а также копья, секиры, луки. У нескольких десятков были закинуты за спину фрязские арбалеты. Солдаты в большинстве своем собрались опытные, бывалые, почти все старше нового сотника. Юноши попадались редко, да и те, судя по повязкам и шрамам, уже прошли испытание битвой. Гоннар остался доволен увиденным.

- Орея жаль, - сказал он. – Но что толку сожалеть об ушедших? Я постараюсь заменить его, а вы мне поможете. Будем держаться друг друга и не пропустим кунов на нашем участке.

- Так оно и будет, воранг, - сказал крепкий высокий склав лет сорока. Он стоял несколько впереди остальных, положив левую руку на рукоять огромного меча. У него было твердое, решительное лицо и длинные, тронутые сединой волосы.

- Я рад, что ярл прислал нам тебя, - продолжал он. – Раз уж мы лишились Орея, Славята должен был дать в замену лучшего, из тех, что у него есть.

- «Верно!», «Правильно говоришь, Сегеня!» - послышались голоса за его спиной.

Гоннар движением руки отпустил воинов, но попросил задержаться пятидесятников. Вскоре возле башни остались только Сегеня и трое тумашей. Еще один пятидесятник, получивший во время последнего штурма удар саблей, лечился дома. Впрочем, как заверил Сегеня, дела у него быстро шли на поправку, и он надеялся, что через неделю – другую тот вернется в строй.

- А пока, - сказал склав, - я распоряжаюсь его полусотней.

Они поднялись на стену и прошли от одной башни к другой. Гоннар в первый раз после ранения оказался в месте, где его хотели убить и где он был как никогда близок к смерти. С тех спор мало что изменилось, только деревья лишились большой части своих лиственных уборов, так что теперь сквозь голые ветви и стволы кое-где проглядывал высокий берег реки.

- Сколько времени потребуется, чтобы собрать всех людей в случае штурма? – спросил Гоннар.

- Очень немного, - ответил Сегеня. – Все живут в домах поблизости и ложатся спать не раздеваясь. Первые появятся уже на пятом десятке ударов в било, а последние прибегут до того, как ты насчитаешь сто.

- Хорошо, - кивнул Гоннар. – Я тоже поселюсь рядом с башней. Можешь найти для меня какую-нибудь каморку или юрту?

- Есть у меня одно местечко на примете.

- Я буду с вещами после полудня.

Гоннар отправился в детинец за своими пожитками и своим оружием. Мысль, что теперь он не просто рядовой дружинник, но начальник над четырьмя сотнями воинов была ему приятна. Он был рад, что эти суровые люди, не раз смотревшие смерти в глаза, без колебаний приняли его как своего, как человека достойного ими командовать. Теперь он должен был доказать, что они в нем не ошиблись.

В детинце Гоннар первым делом зашел к интенданту. Приказ о его назначении был уже известен, так что он мог теперь получать свой паек со склада в южной части Тумаша. Потом Гоннар отправился в казарму, уложить вещи. Но прежде заглянул к Улебу, в сотне которого до сих пор числился.

- Приказ ярла мне передали, - сказал айст. – Я рад за тебя.

- Я тоже рад, - ответил Гоннар. – Даже если бы меня не перевели, я бы сам попросил отправить меня служить в другое место.

Они посмотрели друг другу в глаза. По лицу Улеба пробежала тень.

- Что ж, - сказал он. – Я тебя понимаю. То, что, между нами случилось, простой размолвкой не назовешь. Ты вправе делать свои выводы.

- Да, - согласился Гоннар. – И я их сделал. Прощай!

Они расстались, не сказав больше друг другу ни слова.

Взвалив на плечи тяжелый вещмешок и захватив запасное копье, Гоннар вышел из казармы и зашагал к спуску с горы. У ворот детинца он неожиданно столкнулся с конунгом. Межамир был верхом в сопровождении двух конных дружинников (во всем городе только он и его охрана сохранили боевых лошадей). Место было узкое. Гоннар отступил в сторону и поклонился, но Межамир проехал мимо даже не взглянув в его сторону, словно он был пустым местом. Воранга позабавила такая реакция. Он продолжил свой путь и, спускаясь с горы, подумал, что Славята, возможно, не случайно вспомнил о нем, когда подыскивал замену для Орея. Он хотел убрать Гоннара из Детинца, чтобы он пореже попадался на глаза мстительному конунгу. Предосторожность, может быть, не лишняя, но недостаточная, учитывая, что Чернава продолжала жить вместе с отцом в Ярловой башне. Сталкиваясь каждый день с предметом свой прежней любви, Межамир, конечно же, вспоминал о сопернике, и эти мысли должны были вливать в его сердце новые порции яда. Едва ли можно было надеяться, что ревнивый конунг когда-нибудь забудет нанесенную ему обиду. Его месть рано или поздно настигнет врага, где бы он ни находился. В этом Гоннар не сомневался. Другое дело, что после прошлой неудачи он уже не сможет действовать так открыто и нагло, да и вряд ли он отыщет в осажденном городе, где все друг у друга на виду, человека готового сразиться с Гоннаром или пустить ему в спину стрелу. Теперь, когда Гоннара будут постоянно окружать преданные ему люди, сделать это еще труднее. Но, понятно, что Межамир не остановится. Он будет искать другие пути для сведения счетов. А если все же получится, если он сумеет довести свою месть до конца, как поведет себя Чернава? Неужели опять сойдется с его убийцей? Гоннар задал себе этот вопрос и без колебания ответил: нет! Чернава могла сомневаться до какой-то решительной минуты. Но, сделав свой выбор, она уже не вернется назад. Межамир для нее – безвозвратное прошлое. Смерть Гоннара только ожесточит ее сердце. И конунг знает об этом. Может быть, поэтому он и не спешит убирать соперника сам, возлагает надежды на кунские стрелы? «Потому он и не возражал против моего назначения, - решил Гоннар. - Ему это тоже на руку».

Сегеня ждал нового сотника возле башни и сразу повел в небольшой домик, располагавшийся неподалеку. Его хозяин-гончар сложил голову во время одного из приступов еще в самом начале осады. Осталась вдова с двумя малолетними детьми, которая перебивалась как могла. За потерю кормильца город выдавал ей небольшой паек, однако еды катастрофически не хватало. В конце концов женщина решила перебраться в детинец, где у нее имелись какие-то родственники, но не знала, что делать с домом. Так что предложение Гоннара пришлось очень кстати. После коротких переговоров уговорились, что постоялец будет отдавать ей пятую часть своего пайка. Молодой воранг легко согласился на эти условия, прикинув, что в связи с новой должностью, размер его жалования должен несколько увеличиться.

Хата была небольшая, но чистая и теплая с печью-каменкой в углу (в городе ограничения на разведение огня были не такими строгими, как в крепости). Вместе с домом Гоннару досталась поленница заготовленных еще в мирное время дров и три корзины с каменным углем – немалое богатство накануне зимы в запертом со всех сторон городе.

Устройство не заняло много времени. Гоннар развесил на стене свое оружие, покрыл постель теплой буркой, да запер в сундуке небольшой запас принесенной провизии. Покончив с хозяйственными хлопотами, он, не раздеваясь, лег в постель и тотчас заснул – сказывалась бессонная ночь, проведенная на дежурстве. Сон продолжался три или четыре часа и был прерван тихим стуком в дверь. Хотя стук был едва слышен, юноша тотчас проснулся.

- Кто здесь? – спросил он.

Дверь отворилась и вошел Сотан.

- Узнал о твоем назначении и решил заглянуть, - сказал тумаш. – Здорово, что ярл выбрал на это место тебя.

- Почему?

- Мы ведь теперь с тобой соседи. Ты разве не знал?

- Нет, - удивился и искренне обрадовался Гоннар, - я еще не успел здесь как следует осмотреться. Значит, стена между Кузнечной и Водовозной башней – твой рубеж? Ты здесь распоряжаешься?

- Уже целую неделю.

Сотан прошел в комнату, скинул с плеча сумку и достал из нее деревянный жбанчик.

- Моя хозяйка варила хорошую медовуху, - сказал он, - кое-что из довоенных запасов у нее еще осталось.

— Это ты хорошо придумал, - оживился Гоннар. – Не уверен только, что у меня найдется вторая кружка.

Он порылся в сундуке, достал ржаную лепешку и кусок сушенного мяса. После непродолжительных поисков отыскалась и вторая кружка. Молодые люди сели за небольшой столик у окна и разлили медовуху.

- Я тоже рад, что мы оказались рядом, - сказал Гоннар. – В бою надежный сосед – лучшая поддержка.

- Не будем загадывать, - ответил Сотан. – Кто знает, как все сложится. До сих пор здесь было тихо, но не поручусь, что так будет и дальше. С приходом Тюпрака все переменится.

- Да, он не будет терять время даром. К тому же теперь у кунов такие силы, что они смогут штурмовать наши стены без перерыва, сменяя друг друга.

- Пленив Кульдюрея, мы оказали Тюпраку большую услугу.

- Похоже, что так, - согласился Гоннар. – Велемир вел правильную игру, но после его смерти все пошло наперекосяк. Даже, если Кульдюрей сумеет выкупиться на свободу, сможет ли он восстановить прежнее влияние?

- Без нашей помощи вряд ли, - сказал Сотан.

Гоннар удивленно поднял глаза.

- Что же, все вернется к тому, с чего начали?

- Сейчас трудно загадывать. Поживем – увидим.

- Увидим, если доживем, - усмехнулся Гоннар. Улыбка у него вышла грустная.

- Я недавно разговаривал с ним, - сообщил Сотан.

- О чем?

- О разном, но больше всего о Камосе. Я для того и встретился, чтобы рассказать.

Они надолго замолчали, медленно и тщательно пережевывая жесткое мясо.

Гоннар ждал, когда Сотан продолжит, но тот молчал. Тогда он спросил сам:

- А что ты ему сказал о Камосе?

- Правду: что я потерял ее след, что не знаю где она теперь. Знаю только одно – что она жива. И я буду твердо верить в это, пока не увижу ее безжизненного тела.

Сотан не стал продолжать, но Гоннар уже сам обо всем догадался.

- Постой! - воскликнул он, - так ты Камосу искал тогда в Серенске?

Тумаш кивнул.

— Значит, она там скрывалась, у твоих родственников, а потом…

- Одни боги знают о том, что случилось потом.Эх, надо ее искать, а я здесь заперт, и когда освобожусь – неведомо. Иногда по ночам она является ко мне во сне, и когда я просыпаюсь, мне бывает очень тяжело…

Сотан вздохнул. Потом крепко сжал губы. В уголках его рта обозначились две резкие морщинки. Гоннар положил руку ему на плечо.

- Не переживай! Все мы сейчас в таком же положении. Всем эта осада поперек горла. Но она не может продолжаться вечно. Глядишь, что-то изменится к лучшему. И тогда я тебе помогу. Да что я! Конунг тебе поможет, вот увидишь! А вместе мы быстро ее отыщем. Не иголка все-таки – живой человек. Главное, чтобы она была жива!

- Да, главное, чтобы была жива, - как эхо повторил Сотан.

Мясо было съедено, медовуха выпита, и тумаш засобирался к себе.

- Пора! – сказал он. – Тебе ведь надо выспаться. Кто его знает, что куны учудят ночью.

Сотан ушел. Гоннар не стал его задерживать, потому что в глубине души надеялся на другое свидание. И предчувствия его не обманули. Когда, после непродолжительных сумерек, на город опустилась темная осенняя ночь, вновь послышался легкий стук. Гоннар отворил дверь, и тотчас вокруг шеи у него обвились две девичьи руки. Хотя в маленьких сенях было темно как в погребе, Гоннар, конечно, сразу узнал Чернаву. Звук ее дыхания, аромат, шедший от ее волос, гибкое сильное тело, которое он всегда остро чувствовал сквозь одежду и еще десятки других едва уловимых признаков, скрытых от других, но очевидных для чувств влюбленного, не дали бы ему спутать ее ни с кем другим. Склонившись, Гоннар нашел в темноте ее лицо, а она тотчас припала своим жадным ртом к его губам с такой страстью, словно хотела выпить своим поцелуем его душу. Подхватив на руки, Гоннар внес Чернаву в горницу, освещенную слабым светом лучины, и уложил на кровать…

Это свидание было таким же страстным, иступленным и неистовым, как и все их короткие встречи после выздоровления Гоннара. А встречались они далеко не так часто, как бы им хотелось. В городе, забитом людьми, оставалось очень мало мест, где бы двое влюбленных могли уединиться. Хорошо еще, что Злата по старой дружбе пускала их иногда в храм, сопровождая свое благодеяние двусмысленными шутками и намеками. Поскольку их любовная история получила после вече широкую огласку и была известна буквально всем, встречаться в другом месте просто не получалось. Стоило им появиться где-то вместе, как все головы поворачивались в их сторону, и Гоннар постоянно чувствовал десятки устремленных на них глаз. Это внимание раздражало их, но избавиться от него они уже не могли.

Однако теперь у них появилась собственное жилище. Когда утих первый порыв страсти, Чернава села в постели, натянула на грудь бурку и осмотрелась. Обстановка в горнице была самая непритязательная: земляной пол, печь, топившаяся по-черному, узкая кровать, две лавки, сундук, да трехногий столик у закрытого волоконного окошка. Потолка над головой не было. Крытая дранкой крыша скрывалась изнутри под толстым слоем копоти. Но все это нисколько не смутило Чернаву. Она осталась довольна увиденным и с улыбкой стала расспрашивать Гоннара, когда он думает справлять новоселье. Какое новоселье? – отмахнулся он. Некогда, да и не с кем.

— Вот только Сотан перед тобой заходил, - сообщил он. – Мы теперь с ним оборону вместе держим, он и пришел разведать мое житье-бытье.

- Я видела его недавно возле терема, - сообщила Чернава. – Он о чем-то говорил с ханом и кланялся ему до земли. Я даже заволновалась: вдруг, кто увидит. Дойдет до Сарычана, а тот и так на Сотана зол.

- Кланялся, значит так надо было, - ответил Гоннар. – Они ведь о Камосе говорили.

Чернава видела Камосу только раз, когда она по дороге к своему жениху остановилась на одну ночь в Тумаше. Девушки успели тогда обменяться несколькими словами. Но Чернава с тех пор живо интересовалась судьбой юной хаканесы. От Гоннара она позже узнала, кто на самом деле пользовался расположением дочери Кульдюрея. После этого Сотан также стал для нее интересен. Услышав, что он уже успел побывать в гостях у ее возлюбленного, она стала выспрашивать подробности и не успокоилась, пока Гоннар не передал содержание всего их разговора.

- Что ж, - сказала она, Бог вам в помощь. Конечно же, Камосу надо разыскать. Кто знает, может быть, Сотан приступит к поискам даже раньше, чем он думает. Еще до наступления холодов.

- Скажешь тоже, - усмехнулся Гоннар. – Кто же ему позволит? Пока осада не закончится, об этом и думать глупо. А, когда она закончится, никому не ведомо. Но думаю, что до холодов-то мы продержимся, недолго осталось.

- Кому надо, тому ведомо, - загадочно усмехнулась Чернава. – В тереме давно думают, как положить ей конец. Прежде об этом говорил один только Сарычан. Но после того, как у нас поселился старый хан, разговоры о сдаче стали вести чаще. Конунг сначала отмахивался, но теперь прислушивается к Сарычану более внимательно. И даже мой отец не чурается больше этих бесед.

Если бы Гоннару сказали, что детинец, располагавшийся на высокой горе, за одну ночь скрылся под землей, он и тогда не был бы так удивлен.

- Как ты сказала? – переспросил он, не веря своим ушам, - старый хан, Сарычан и конунг ведут разговоры о капитуляции, а твой отец спокойно слушает эти нелепицы?

- Вовсе не о капитуляции, а о почетной сдаче города, - возразила Чернава. – И что в этом такого нелепого? Если условия будут хорошие, почему их не принять? Или ты хочешь, чтобы с Тумашем произошло тоже, что с Серенском? Чтобы все мужчины пали в бою, а все женщины сгинули от рук насильников?

Глава 56. Слово Кульдюрея

Спустя два дня Потаня в сопровождении нескольких хересиров во время обычного утреннего обхода укреплений, заглянул в Пучайскую башню, где в это время завтракал Гоннар.

- Ну, докладывай, - сказал он.

- По всему видно, куны готовятся к новому приступу. И дело, кажется, будет очень жарким, - сообщил Гоннар.

- Не ты один это почувствовал, - сказал Потаня. – И в других местах тоже насторожились.

- Силы они накопили немереные. Против одного нашего будет десяток кунов.

— Это как раз больше всего и беспокоит нашего конунга.

- Он боится, что мы не выдержим?

- Честно говоря, он полон сомнений. И это очень плохо. Потому что вождь должен источать уверенность и непоколебимую твердость. Ничего так не расхолаживает воинов, как его колебания.

- Самое скверное, - продолжал Потаня, - что Межамир вновь попал под влияния Сарычана. Мне казалось, что мы уже покончили с его интригами, однако он опять завел ту же песню.

- На что же он надеется? – удивился Гоннар. – Ведь в случае капитуляции нашим уделом будет рабство.

- Пусть меня похоронят живьем, если он не надеется на долю получше. Он то и дело уединяется с Кульдюреем. Один Геревит знает, о каких вещах они ведут переговоры. Не удивлюсь, если им удалось договорится. Сарычан оказывает хану услуги сейчас, а тот наверняка пообещал ему что-то в будущем.

- Когда мы взяли его в плен, я надеялся, что это улучшит положение города, - сказал Гоннар, - а теперь оказалось, что хан разлагает наши силы изнутри.

- К сожалению, у нас уже нет возможности ему помешать! Конунг тоже ухватился за эту мысль, и теперь разговоры о сдаче ведутся в тереме чуть ли не в открытую.

- До меня доходили кое-какие слухи на данный счет, - признался юноша, - но, честно говоря, я не поверил.

- От кого доходили? – спросил Потаня. - Впрочем, можешь не объяснять. Да и не важно. Ведь шила в мешке не утаишь. Скоро об этом будут болтать повсюду.

Со стены Потаня отправился на военный совет, который устраивался каждый день на сенях терема. Во дворе к нему присоединился Славята.

Конунг Межамир встретил их с мрачным лицом. Он как раз принимал доклады от начальников отрядов.

- Наше положение хуже некуда, - заявил он, когда те закончили. – Тюпрак очень серьезно готовится к штурму. Напротив восточных ворот собирают штурмовые лестницы. Кроме того, там оковывают в железо огромное заостренное бревно. Не сегодня, так завтра у них будет новый таран. И, боюсь, что перед таким напором наши старые ворота не устоят.

- Надо укрепить ворота с противоположной стороны камнями и бревнами, - сказал Славята. - Тогда кунам не удастся их быстро разломать.

- Все равно нам их не удержать. Рано или поздно куны прорвутся в город и устроят здесь страшную резню. Мы должны подумать, как этого избежать.

- Если к нам не придет помощь, - заметил Сарычан, - избежать смерти можно только чудом. Но я не верю, что в ближайшее время нам смогут помочь.

- Отец бросил нас на произвол судьбы, - сказал Межамир. – В то время как мы, превозмогая тысячи невзгод и напрягая последние силы, бьемся каждый день с кунами, в Велигарде, наверное, даже думать о нас забыли.

- Этого не может быть, - твердо возразил Славята. – Годамир не может про нас забыть. Я уверен, что он постоянно ищет возможности, как победить Тюпрака.

- Да хоть бы и так, - сказал Сарычан. – Он может искать еще месяц или два, а нас здесь тем временем всех перебьют. А если не перебьют, так уморят голодом. Продовольствия на складах осталось на две недели. Что нам делать потом?

- То же, что и сейчас – держаться до конца! – твердо произнес Славята.

- Не ты один такой храбрый! – поморщился Межамир. – Но если умирать, то надо делать это с толком и пользой. Какая польза Склавии будет от того, что куны нас всех перебьют? Ради чего мы вообще сейчас сражаемся? Все городки захвачены. Все, кто мог оказать сопротивление, перебиты. Мы в глубоком тылу. И ничего не защищаем, кроме собственных жизней. А если речь идет только о наших жизнях, можно найти лучший способ ими распорядиться.

- Какой же это способ? – воскликнул Потаня. – Вымолить себе жизнь, чтобы нас развезли по невольничьим рынкам?

- Никто не говорит о рынках, - возразил Сарычан. – Я не раз рассуждал на этот счет с Кульдюреем. Он уже давно мне предлагал посредничество в переговорах с Тюпраком.

- Ради чего он так старается? Что хан потребует взамен?

- Свою свободу, разумеется, чего же еще? Мы отпустим его на волю, а он поручится за Тюпрака, что тот пропустит нас в Склавию, не причинив вреда.

- Как отпустит? Какой ему смысл?

- А какой смысл ему губить свое воинство? Ведь если дело дойдет до штурма, падут не сотни, а тысячи. Может быть, даже десятки тысяч. И все ради чего? Чтобы получить руины Тумаша, которые больше ни на что не годны? Куда разумнее, пропустить нас за Непру вместе с женами и детьми. Силы у нас не такие большие. Даже если все доберутся до Велигарда, войско хакана заметно не увеличится.

Славята задумался.

- И это предлагает Кульдюрей?

- Я же об этом и толкую.

- Он обманет, - возразил Потаня. - Стоит нам выйти из города, нас всех перебьют.

- Нас и так перебьют, - сказал Сарычан. – А тут есть возможность спастись. Кульдюрея не обязательно отпускать сразу. Пусть сопровождает нас до Непры. Освободим его лишь после того, как переберемся на другой берег. А до этого Тюпрак будет знать, что при малейшей попытке нарушить договор, мы его убьем.

- Тюпрак нас обманет! – убежденно повторил Потаня.

- Обманет, если очень захочет, - согласился Сарычан. – Да только какой ему от этого резон? Большой славы такой поступок не принесет, а он о славе больше, чем о чем-либо другом думает.

Потаня посмотрел на Славяту.

- Что же, попробовать можно, - сказал ярл. – Только прежде надо убедиться, что сам Кульдюрей настроен честно. Не знаю, какие у них там… с Тюпраком дела.

- В случае чего, - заметил Сарычан, сбавляя голос, - он рискует поболее нашего. – Что, что, а горло мы ему всегда перерезать успеем.

- Я велю его позвать, - решил Межамир.

Как уже говорилось, в последнее время Кульдюрей жил в тереме, в специально устроенном для него чертоге. Комната была вполне себе комфортабельная, вся завешанная коврами, с печкой, однако окна ее были забраны в решетки, а дверь запиралась снаружи на крепкий засов. Часто хана приглашали к конунгу обедать. Зная все это, Потаня решил, что вопрос со сдачей крепости, видимо, уже неоднократно обсуждался за столом, быть может, в присутствии Сарычана. То, что об этих переговорах решили сообщить теперь ярлу, без формального согласия которого никак не обойтись, означало, по-видимому, лишь то, что все детали уже давно обговорены.

Кульдюрей появился в сопровождении двух дружинников и своего слуги.

- Ступайте! – махнул конунг рукой, отпуская стражников. Кульдюрея посадили за стол, и Межамир сказал:

- Я рассказал ярлу о твоем предложении. Он все знает. Вот, решил сам с тобой поговорить.

Конунг обращался к пленнику по-склавски, которым, как оказалось при ближайшем знакомстве, Кульдюрей владел достаточно сносно. Что до Межамира, то он так и не выучился кунскому языку.

- Правильно решил, - согласился хан. – Спорные дела лучше всего решать за доброй беседой. Я никогда не был сторонником кровопролития. Если дело можно закончить полюбовно, то лучше договориться.

- В твоем положении, достопочтенный, это действительно лучший выход, - согласился Славята. – А насчет нашего, я так не уверен.

- Зачем сомневаешься? – спросил хан. – Все продумано. Будет хорошо для меня, для тебя, для всех.

- А для Тюпрака?

- Тюпрак что? Ему крепость нужна, ему победа нужна. Лишняя кровь ему не нужна. Мы заставим его поклясться. И вы поклянетесь, и я поклянусь. Пусть боги будут судьями в этом деле. А боги не потерпят вероломства.

- Тюпрак знает о твоих предложениях? – спросил Потаня.

- Обо всем с ним не говорили. Но о главном мои послы с ханом перемолвились. Тюпрак – умный человек. Зная о главном, он обо всем остальном догадался сам.

- И что же, согласится он нас пропустить?

- Если ты будешь просить или конунг, то откажет. А если переговоры с ним начну я, должен согласиться.

- Как же ты будешь переговариваться? Со стены что ли?

- Нет, - спокойно отвечал хан. – Такие разговоры со стен не ведутся. О таких вещах надо келейно договариваться, за чашей кумыса. Мы должны в глаза друг другу глядеть. Он должен меня чувствовать, а я его. Он должен поверить, что я по доброй воле говорю, что никто меня не принуждает.

- Как же нам такой разговор устроить?

- А ты не понимаешь? Тюпрак к нам не приедет. Значит я к нему должен ехать. Если он меня в своей ставке как равный равного примет, он свое слово сдержит. Я Тюпрака знаю.

- А мы что же? – рассердился Славята, - должны во всем вам довериться? Твоим словам безоговорочно поверить? А вдруг обманешь?

- Мой сын в ваших руках. Зачем мне обманывать?

- Кто разберет, что у вас на уме.

Кульдюрей усмехнулся.

- Пошли со мной умного человека, которому доверяешь. Вот его пошли, – указал он на Потаню. При нем разговор с ханом вести будем.

- Если пожелаешь, так ты и при нем сговоришься.

- К чему все эти пререкания? – перебил Сарычан. – Если хан берет на себя посредничество, нам же лучше.

- Ты чего не слышал? Он же сам хочет ехать. А если не вернется, у Тюпрака останется, что тогда твой план? Чем хана приневоливать будешь?

- Хан правду говорит, - сказал Межамир. – Его сын и наследник в руках у моего отца. Пусть Тюпрак пропустит нашего гонца в столицу. Я письмо напишу, расскажу, что и как. Если какое вероломство случится, он первый голову сложит.

- Я не обману, - отвечал Кульдюрей, презрительно пожимая плечами. – Я слово даю. А мое слово крепко, как булат.

- Ну, что, Славята? – спросил конунг. – Попытаем счастье?

- Не нравится мне все это, - покачал головой Славята. – Слишком сильно мы от Тюпрака зависим. Я бы предпочел с ним через стену переговариваться. Но если вы больше биться не желаете, давайте попробуем разрешить дело мирно.

- Хорошо, хан, - сказал Межамир. – Пиши свое письмо. Я его прочитаю и отправлю с твоим человеком. Прямо сегодня и начнем переговоры.

Письмо вскоре было написано, переведено на склавский, прочитано на военном совете и одобрено всеми его участниками. Кунский воин, прислуживавший Кульдюрею, отправился в ханскую ставку.

После этого наступило тягостное ожидание. Потаня видел со стены, как Тюпрак, сидя на высоком кресле, принимал прислужника и выслушивал его с непроницаемым лицом. Не дав никакого ответа, он удалился в свой чертог и не выходил из него до самого вечера. Наконец уже на вечерней заре, прислужник Кульдюрея вернулся в город и проехал сразу в терем к Межамиру.

- Ну, что? - спросил тот. – Хан написал ответ?

Прислужник покачал головой.

- Тюпрак ничего писать не стал.

- А на словах он что-нибудь передал?

- Передал, но только моему господину.

- И что же он сказал? – спросил Кульдюрей.

- Велел передать тебе, господин, одно только слово: «Приезжай!»

Глава 57. Переговоры

Кульдюрей отправился на переговоры на другой день ближе к полудню. Славята, не доверявший кунам, не разрешил открыть Западные ворота целиком. Хана выпустили через небольшую калитку. Вместе с ним во вражеский лагерь отправились Потаня и Сотан. Мост через ров также не стали опускать. Послы добрались до его противоположного края по связкам фашинника. Здесь два дюжих куна молча протянули им древки копий и помогли выбраться на поверхность. Они же провели Кульдюрея и его спутников в лагерь.

Появление пленного хана не произвело того впечатления, которого ожидал Сотан. Нет, внешние проявления почтительности имели место – встречные низко кланялись Кульдюрею. Некоторые бийи произносили приветственные фразы. Однако какого-то ликования, бурной радости по поводу того, что хан жив, здоров и вновь находится среди них – ничего подобного Сотан не увидел.

Но вот они вошли в шатер, где Кульдюрея почтительно приветствовал молодой кун в богатой одежде, с черной густой бородой.

- Долгие лета тебе, господин! – обратился он к хану по-кунски. - Счастлив привечать тебя под сенью моего недостойного жилища.

- Все в порядке, Арапша! - сказал Кульдюрей по-склавски, как бы напоминая этим о своем несвободном положении.

Арапша бросил быстрый взгляд на его спутников, указал им место на подушках и больше уже не глядел в их сторону. Сотан осмотрелся. Обстановка была богатая, если не сказать, роскошная. Чувствовалось, что Арапша (который считался молочным братом хана Бахмета), имел большой достаток. Половина шатра была отгорожена плотным занавесом из ковровой ткани.

- Великий хан сейчас придет, - сообщил Арапша. – У него совет с военачальниками. Но он просил известить, когда ты появишься в ставке.

- Совет с военачальниками? – переспросил Кульдюрей. – А мой сын Алдорех тоже там?

- Алдорех? Нет, – отвечал Арапша. – Хан отправил его с отрядом к Красену.

- Может быть, на совете его брат Сатмаз?

- Его давно нет в лагере. Тюпрак отослал его осаждать Витичь.

- А Бастий?

- Бастий сейчас в Серенске.

- Выходит, что Тюпрак, принимая решения, не советуется ни с кем из моих сыновей? Кто же тогда собрался на совете?

Арапша стал перечислять имена бийев, военачальников Тюпрака, и лицо Кульдюрея становилось все более задумчивым.

- Все эти люди, которых ты назвал, - сказал хан, - никогда мне не служили. Это приближенные Тюпрака.

- Тюпрак принимает теперь решения и за себя, и за тебя, - сказал Арапша. – Он выбирает тех советников, которые его устраивают.

«Так-то оно так, - подумал Сотан, - да только самого Кульдюрея, похоже, это не очень устраивает. – А чего же он хотел? Что Тюпрак будет считаться с ним пленным, так же как он считался со свободным?» Юноша понимал, что сделанное открытие очень тревожно для Кульдюрея. Силы последнего, насколько он мог судить, оказались разбросаны и рассеяны по дальним гарнизонам в то время, как у самого Тюпрака они были собраны в единый кулак. В результате значение последнего теперь необычайно возросло, а значение самого Кульдюрея упало.

Ожидание Тюпрака несколько затянулось. Нет, он не заставил их ждать слишком долго, свернув совет. Но все-таки он не пришел сразу, а еще продолжал обсуждать какие-то вопросы, показав таким образом, что у него есть важные дела, и разговор с Кульдюреем в их числе не на первом месте.

Наконец послышались громкие голоса, откинулся полог, и Тюпрак, пригнувшись, вошел под сень шатра. Потаня и его спутник низко поклонились. Однако хан едва обратил на них внимание. Подойдя к шагнувшему навстречу Кульдюрею, он крепко его обнял.

Хану было под пятьдесят. Черты его лица выглядели не совсем правильными – глаза и без того небольшие, близко посаженные, казались еще меньше из-за глубоких впадин и широких, тесно сходившихся над переносицей бровей. И тем не менее, взгляд у Тюпрака был выразительным, твердым. Мало кто из собеседников выдерживал этот взгляд и не спешил отвести глаза в сторону. Та же твердая властность чувствовалась в резких складках, обозначившихся вокруг широкого, приплюснутого носа, и в крепко сжатых губах большого рта (вообще, нижняя часть превалировала над верхней). Подбородок Тюпрака был скрыт под редкой, короткой бородкой, но это нисколько не меняло общего выражения лица – властного и упрямого. Такому человеку нельзя было не подчиняться, хотя в целом в его фигура не имела в себе ничего выдающегося. Тюпрак был невысок ростом, сух и, по-видимому, не очень силен. Носил простой стеганный бешмет из темного сукна со стоячим воротничком. Голову прикрывала остроконечная шапочка из серо-бурого куньего меха.

- Здравствуй, брат! – сказал Тюпрак по-кунски. Рад убедиться, что ты бодр и здоров. Они все-таки отпустили тебя?

- Не прежде, чем я поклялся своей жизнью и жизнью своих детей, что вернусь еще до заката солнца.

- Слава богам, твои сыновья здоровы, и воранги не властны над их жизнью и смертью. Их угрозы ничего не стоят

- Ты забываешь о моем старшем, - напомнил Кульдюрей.

- А-а, Бахмет, - пожал плечами Тюпрак. – О его жизни ты будешь говорить не с теми, кто тебя сегодня отпустил, а с другими – с хаканом и его двоюродным братом. И тогда будет совсем другой разговор. Не вижу, что тебя может связывать с этими обреченными.

«Тут он прав, - подумал Сотан. – Никакого влияния на судьбу Бахмета мы оказать не можем. Жить ему или умереть - решать не нам, в то время как наша судьба находится целиком в руках Тюпрака».

- Я все-траки дал им слово и намерен его исполнить, - сказал Кульдюрей. – Не гоже показывать, что я, великий хан, цепляюсь за свою жизнь, словно какой-нибудь жалкий поденщик из неверных.

Тонкая улыбка скользнула по губам Тюпрака.

- Ну, как знаешь, - произнес он холодно. – В этом деле я тебе не указчик. Если ты дал слово и намерен его исполнить, значит так тому и быть.

Они уселись на подушки перед невысоким столиком, и красивая рабыня подала им чаши с вином. Тюпрак пригубил свою и спросил:

- Так чего хочет конунг?

- Он считает, что пролилось уже достаточно крови. И нет нужды проливать новую, если есть возможность решить все спорные вопросы миром.

- Решить миром? Что ж изволь. Я хочу, чтобы вся степь принадлежала тем, кто имеет власть и право ею владеть. Чтобы она принадлежала кунам – тебе и мне. Чтобы все эти жалкие перебежчики, все эти терентеи, тумаши и вонглары убрались с нашей земли.

- Межамир не имеет полномочий подписать такой договор, - сказал Кульдюрей. – Но он не намерен и мешать нам. Он готов отступить за Непру и увезти с собой всех своих людей.

- Он этого действительно хочет? По его действиям такого не скажешь. Он продолжает занимать наш город, а когда мои люди пытаются войти в него, он чинит всякие препятствия. Да что я рассказываю тебе? Разве ты не стоишь уже три месяца под его стенами?

- Он готов уйти, - повторил Кульдюрей, - и он уйдет. Но ему нужно твое слово, брат. Твое обещание, что ты не тронешь ни его самого, ни его людей. Что дашь им спокойно отступить в свои земли.

- И он надеется на это, после того как его люди умертвили тысячи кунов? Воистину, я должен покарать его за кровопролитие.

— Они вели честную войну, - сказал Кульдюрей. – И теперь хотят уйти. Если ты их не пропустишь, они будут биться насмерть. Падет еще множество наших воинов, а в результате ты получишь то же самое, что они и так готовы передать тебе по договору. Мне кажется, мы должны хорошо подумать над их предложением.

- Я получу город, но там не будет их трупов. Они уйдут в Велигард и умножат число наших врагов, - возразил Тюпрак. – Нам все равно придется их убить. Если не сейчас, так потом.

- Той битвы, о которой ты говоришь, может и не быть, - заметил Кульдюрей. – Если хакан согласится на мир.

- Вовсе не обязательно добивать их штурмом, - усмехнулся Тюпрак. – Я знаю, что у них осталось совсем мало еды. Достаточно подождать немного, и голод сделает то, чего вы не смогли добиться мечом и копьем.

- Они вполне смогут продержаться еще месяц, - не согласился Кульдюрей. – Я знаю. А значит нам придется продолжать осаду. Через месяц наступит зима, ударят морозы. И нам придется биться среди снегов. А если мы примем их условия, город достанется нам уже завтра.

- Я вижу, брат, что ты находишь их предложение выгодным, - сказал Тюпрак. – А что они обещали тебе?

- Свободу. Они отпустят меня, когда будут считать, что находятся в безопасности.

- Твоя свобода – давняя мечта всех кунов, - ответил Тюпрак. – Если ты считаешь, что другого способа получить ее, у тебя нет, то мы, конечно же, должны согласиться. Итак, ты ждешь моего слова? Что ж, ради тебя я готов вступить в соглашение с неверными и гарантировать им неприкосновенность. Пусть спокойно уходят в свою Склавию. Я их не трону.

Услышав эти слова, Кульдюрей встал и поклонился Тюпраку.

- Спасибо, брат, - сказал он. – Спасибо, что откликнулся на мою просьбу. И спасибо за вино. Давно я не вкушал такого славного напитка.

- Я пришлю своего сына. Он обговорит детали, - сказал Тюпрак, поднимаясь и поворачиваясь к спутникам Кульдюрея. – Когда вы оставите город?

- Можем начать отступление завтра с утра, - сказал Потаня.

Хан кивнул и вышел. Вскоре в шатер явился Кумбал. В следующие полчаса Потаня подробно обговаривал с ним план завтрашней эвакуации. Договорились, что тумаши будут выходить через Северные и Восточные ворота. Взять с собой разрешалось только те вещи, которые жители смогут унести на себе. Впрочем, мужчины могли забрать все оружие. Но тетивы с луков должны были быть сняты. Раненых позволялось погрузить на телеги. Но более никаких вещей и оружие на телеги класть было нельзя. Кульдюрей должен был сопровождать уходивших до самой Непры, но на тот берег не переходить. После того, как все переправятся на левый берег, Межамир должен был освободить хана и отпустить в степь.

- Хорошо! – отвечал Потаня. – Если вы свое слово сдержите, то и за нами не задержится.

- Мой отец, - сказал Кумбал, - свое слово никогда не нарушал. – А кто посмеет усомниться в этом, тот будет иметь дело со мной.

- Зачем же мне сомневаться? – спросил Потаня. – Я очень даже рад, что твой отец всегда был человеком слова.

Когда все было обговорено, Кульдюрей и его спутники отправились обратно в город. Они уже дошли до границы лагеря, когда их догнал какой-то кун с полным мехом на спине.

— Это от хана, - сказал он, - великий Тюпрак посылает в подарок вино, которое так тебе понравилось, господин.

- Передай ему мою благодарность, - ответил Кульдюрей.

Глава 58. Вероломство

Слух о достигнутом соглашении быстро распространился по городу, а вскоре о нем объявили официально. Всем было велено собираться в дорогу и готовиться к завтрашнему выступлению. Известие о сдаче города одних наполнило болью, других – надеждами. Для местных тумашей, многие из которых родились и всю свою жизнь провели в Тумаше, мысль о предстоящей разлуке была горькой и печальной. Уходя, они оставляли здесь весь нажитый скарб и могилы своих предков. А что их ждало впереди? Только бедность и скитания. Ведь, покидая родную степь, тумаши в грядущем имели мало надежды вернуться обратно. Все Приграничье уже перешло под власть кунов, и те, конечно, не собирались уступать свою добычу.

Напротив, для дружинников и воинов, явившихся на границу в отряде Ингельда, капитуляция означала конец бесконечной, надоевшей войне, скорое возвращение в родные леса или к радостям столичной жизни. Но Гоннар, с которым Чернава встретилась вечером, никакой радости по поводу скорых перемен не высказал. Он был печален и задумчив.

- До сих пор не могу поверить, что ярл одобрил этот договор, - сказал он. – Мне почему-то казалось, что Славята скорее умрет, чем подастся на уговоры.

- Отец не приветствовал это соглашение, - возразила девушка. – Но последнее слово принадлежит не ему. Ведь в конце концов оборону города хакан поручил своему сыну.

— Это все происки Сарычана, - проворчал Гоннар. – Если бы не он, конунг никогда не решился бы оставить город без приказа.

- Наши жертвы имеют смысл только в том случае, если хакан намерен вновь утвердиться на Пучае. Если же он готов уступить домогательствам Тюпрака, то смысла в дальнейшей войне действительно нет.

— Это как посмотреть, - не согласился Гоннар. – Если бы город оставался в руках хакана, то он мог бы добиться более выгодного мира.

- Тюпрак это понимает, - сказала Чернава. – Потому он и согласился нас отпустить.

По всем домам шли сборы. В первую очередь выгребали остатки продовольствия. Ведь предстоял долгий пеший переход через степь. Да и после трудно было рассчитывать, что на берегу Непры они найдут большие запасы провианта. Брали с собой также теплую одежду, серебро и меха, которые можно было обменять на необходимые вещи. Все остальное бросали, оставляли врагу.

Поздно ночью город угомонился. Все легли поспать перед дальней дорогой. Только часовые мерили шагами стены и напряженно вслушивались в тишину. Впрочем, все тревожные ожидания оказались пустыми. Куны не предполагали нарушать достигнутого соглашения и мирно спали в своих шатрах.

Утром еще до рассвета народ начал собираться у ворот, назначенных для выхода. Дружинники разбирали завалы из бревен и камней.

После восхода солнца к Восточным воротам стали прибывать вожди. Появился Сарычан. Пришел Славята с дочерью. Гоннар также привел к этим воротам своих людей. Половину его воинов сопровождали жены и дети, все тепло укутанные, с котомками за плечами.

Кульдюрей появился после остальных. Сам он шел пешком, но его слуга вел под уздцы коня, нагруженного мешками с провизией и походной палаткой. Помимо прочего к седлу был приторочен мех с вином, полученный вчера от Тюпрака.

- Я пойду посмотрю, как там жрицы, - сказала Чернава. – Догоню вас по дороге.

Она скрылась, прежде чем Гонар успел ее остановить.

Все ждали Межамира, который должен был возглавить колонну отступающих.

- Я так и думал, господин, - сказал слуга Кульдюрея, - что будет задержка. Зря мы торопились. Можно было перекусить на дорожку.

- Не беда, - ответил хан. – Дай мне сухарь и нацеди немного из меха. Заодно узнаем, какое вино преподнёс мне вчера Тюпрак.

Слуга исполнил его приказание. Кульдюрей хлебнул из кружки и одобрительно кивнул.

- Хорошее вино, - сказал он.

Появился Межамир в окружении своих дружинников. Он был бледен и молчалив.

- Как там куны? – спросил он.

- Построились за стенами и ждут нас, - сообщил Славята.

- Много их?

- Немало. Тысяч пятнадцать не меньше. Если разом навалятся, нам с ними не справиться.

- Тюпрак дал слово, - заметил Кульдюрей.

- Так что, открываем? – спросил ярл.

- А чего ждать? – ответил Межамир. - Раньше выйдем, раньше доберемся до места.

Загремели запоры и цепи. Стражники опустили подъемный мост, потом открыли ворота.

- Тронулись! – отдал команду Межамир.

- Пусть люди двигаются плотным строем, - приказал Славята. – В случае чего выстроимся в каре.

Межамир первый вышел из ворот и огляделся. Тюпрака он нигде не заметил. Это ему не понравилось, хотя по договору с Потаней хан и не обещал присутствовать при капитуляции. Тогда он обратился к Кумбалу, который в окружении сотни конных телохранителей расположился по другую сторону рва.

- Я Межамир, сын хакана Осломысла, - сообщил конунг. - Твой отец подтверждает наше вчерашнее соглашение?

- Ни о каких подтверждениях речи не велось, - ответил хан по-склавски.

Ответ прозвучал двусмысленно. Межамир задумался на мгновение. Однако отступать от намеченного было уже поздно.

- Тогда мы уходим, как обещали, - сказал он.

Осажденные стали выходить из ворот. Кульдюрей шел рядом с конунгом. Внезапно он покачнулся и схватился за сердце.

- Что с тобою, хан? – с тревогой спросил Межамир.

- Жжет внутренности огнем и в глазах темнеет, - воскликнул Кульдюрей.

Тело его вдруг сотрясла сильная судорога. Он ухватиться за уздечку своего коня, но не удержался и упал на землю.

Несколько кунов тотчас подбежало к лежавшему. Один из них заглянул в остекленевшие глаза Кульдюрея, приложил пальцы к шее и закричал:

- Хан убит! Хан убит! Неверные отравили его!

- Кульдюрей мертв! Его убили! – подхватили сотни голосов. Всадники схватились за оружие, над головами взметнулись копья и мечи.

- Смерть! Смерть тумашам! – кричали куны.Бейте их!

— Измена! – воскликнул Славята. – Все в город! Все в город! Отходим!

Межамир в недоумении оглядывался по сторонам.

— Это ошибка! Никакой измены нет! Мы все объясним!

Несколько кунов окружили его. Один из них схватил лошадь под уздцы.

- Отходим! Отходим! – кричал Славята.

Куны между тем стремительно бросились в открытые ворота в надежде ворваться через них в город! Но Гоннар был настороже.

- Мечи наголо! – крикнул он своим людям! Закрываем ворота, быстрее!

Он сам навалился плечом на тяжелую створку и стал толкать ее вперед. Другая створка так же двинулась навстречу.

Куны встретили яростный отпор. Их вероломство не на шутку возмутило защитников города. Славята схватил копье и дважды сделал выпад в сторону нападающих. Оба его удара достигли цели, повергнув на землю кунских воинов. Ворота почти сошлись, осталась только узкая щель.

- Быстрее! Быстрее! – торопил Гоннар. Славята повернулся к нему. И в это мгновение кто-то из кунов пустил ему в спину стрелу. Гоннар подхватил раненого под руки и втащил в город. Ворота захлопнули и задвинули тяжелый засов.

- Всем на стены! – распорядился Гоннар. – Сейчас будет приступ.

Он не ошибся. Куны действительно попытались забраться на стену, но были сброшены вниз. Ни тарана, ни штурмовых лестниц у них под рукой не оказалось, так что атака быстро захлебнулась.

Когда приступ был отбит, Гоннар подбежал к распростертому на земле телу Славяты и приложил голову к его груди.

- Жив! – обрадовался он. – Осторожно поднимайте ярла и несите в дом.

Глава 59. Новые вожди

Несколько сильных рук подняли Славяту, перенесли в ближайшую хату и положили на широкую лавку, застеленную одеялом из волчьих шкур.Сегеня, которого Гоннар послал за лекарем, вскоре вернулся с Тиленой.

Жрица велела всем выйти и на пару со Златой, приступила к операции.

Когда Злата, спустя какое-то время, вышла на улицу, руки у нее были в крови. Гоннар, поливая воду из кувшина, помог ей умыться. Поймав его вопросительный взгляд, девушка покачала головой и отвела глаза в сторону.

- Рана глубокая, кровь остановить не удалось, - устало произнесла она. – Хорошо, если часа два протянет, а там…

- Бедняжка, Чернава! – сказал Гоннар. – Даже представить страшно, как она переживет смерть отца.

- Ты хочешь сам сообщить ей?

— Это мой долг, как её друга. Где она?

- В храме задержалась с послушницами.

Гоннар отправился разыскивать свою возлюбленную. На прилегающих к воротам улицах царило необычайное оживление. Молодой воранг повсюду наталкивался на вооруженных мужчин, на женщин с мешками за спиной, на плачущих детей и на телеги, где вповалку лежали раненные. Все находились в возбуждении и недоумении. Слух, что куны внезапно напали на выступивших из города тумашей, в также о том, что многие из них остались за стенами, уже разнесся по городу. Говорили о пленении конунга и о ранении Славяты. Эта новость многих повергла в уныние. Призрачная надежда на скорое окончание боевых действий развеялась без следа. Все понимали, что ожесточенное противостояние теперь уже невозможно остановить.

Чернава первая заметила Гоннара. Она протолкалась к нему через толпу и схватила за руку.

- Что? Что случилось? – с тревогой спросила она.

- Куны напали на нас, едва мы оказались за воротами, - сказал Гоннар.

- А как же вчерашний договор?

- Очевидно, он действовал только до смерти Кульдюрея. А поскольку великий хан умер…

- Боже! Неужели Кульдюрей умер?

- К сожалению, это так! Он скончался на моих глазах после того, как выпил вино из подаренного Тюпраком меха. Не сомневаюсь, что оно было отравлено. Куны тотчас напали на нас и многих захватили в плен. Конунг тоже оказался в их руках.

- Ужасная история! А мой отец?

- Славята ранен, и это самое скверное из того, что с нами произошло.

- Отец ранен? Тяжело? – бледнея, спросила она.

- Увы, - вздохнул Гоонар, который посчитал невозможным скрывать правду.

- Я должна увидеть его!

- Пошли. Я провожу.

Они вернулись к городским воротам. За время отсутствия Гоннара сюда успели принести два или три десятка раненных, и теперь это место походило на импровизированный госпиталь.

Гоннар и Чернава, не задерживаясь, прошли внутрь дома.Славяту они нашли в небольшой горнице, куда его перенесли после перевязки. Он лежал бледный, с закрытыми глазами, но оставался в сознании. Рядом с ним сидела Тилена.

Чернава бросилась к отцу и упала перед лавкой на колени.

- Он очень плох, - сказала жрица Чернаве, - хочет поговорить с тобой. Не утомляй его сверх меры - может не выдержать.

Славята открыл глаза, посмотрел на Гоннара, который стоял рядом с Чернавой и усмехнулся одними губами.

— Вот и все! - проговорил он сдавленным голосом. - Пришел и мой конец.

- Ах, отец, - воскликнула девушка. – Не теряй надежды. Тилена очень искусная врачевательница.

- Нет никакой надежды, - ответил ярл. – Я знаю, как только из моей груди вынут эту стрелу, я умру. И это хорошо. Смерть принесет мне успокоение от боли. Я покорно сносил ее только потому, что хотел дождаться тебя. Прощай, дочь! Теперь ты останешься совсем одна. Прежде мне было страшно сознавать это. Но теперь я более или менее спокоен.

Славята перевел взгляд на Гоннара:

- Ты ведь не бросишь ее, воранг? – спросил он, вкладывая в эти слова всю еще сохранившуюся в нем силу.

- Никогда! – твердо отвечал Гоннар. – Я люблю твою дочь, и хочу, чтобы она стала моей женой.

- А ты хочешь этого? – спросил ярл у Чернавы.

- Да отец!

— Это правильно! Грядут тяжелые времена. Очень тяжелые! Держитесь друг друга. А теперь прощай, Гоннар! Хорошо, что ты с нами.

Юноша вышел из дома и присел на завалинке.

Чернава появилась только через полчаса часа. Глаза у нее были заплаканные.

- Отец умер, - сказала она. – Он ушел. Больше я никогда его не увижу.

Гоннар молча обнял ее и прижал к себе.

- Мой отец погиб, Кульдюрей умер, Межамир в плену. Что нас ждет?

- Осада продолжится, - ответил Гоннар. – У Тюпрака теперь развязаны руки. Со смертью Кульдюрея он остался единственным великим ханом.

- А кто будет командовать у нас?

- Потаня, кто же еще? – сказал Гоннар не задумываясь. – Лучше него никто не справиться.

Чернава встала.

- Я должна позаботиться о похоронах и поминках по отцу. Нужно достать дрова, немного зерна и мяса для тризны.

- Не беспокойся. Потаня обо всем позаботится.

На следующий день все население города, кроме тех, кто нес дозор на стенах, собралось у подножья детинца, чтобы проводить в последний путь погибшего Славяту. Тумаши очень любили своего ярла, под командованием которого совершили много славных дел. Горе их было искренним и сильным. Когда запылал погребальный костер, зажженный Потаней, многие женщины принялись оплакивать Славяту, и даже в глазах суровых воинов были видны слезы. Вечером над костями ярла насыпали высокий курган, как будто он был конунгом.

- Завтра будет военный совет, - шепнул Потаня Гоннару. – Созывают всех сотских. И ты тоже приходи!

Утром хересиры и сотские собрались в тереме. Межамира не было, и кресло его оставалось пустым.

- Конунг пленен, ярл убит, - сказал Потаня. – Тюпрак не сдержал взятого слова. Поэтому осада будет продолжаться. Может быть, кто-то считает, что мы должны сдаться?

Задав этот вопрос, Потаня обвел долгим взглядом сидевших в зале людей, задержав его на Сарычане. Но все молчали.

- Тогда давайте решать, кому руководить обороной.

- Хакан послал меня с войском, - напомнил Сарычан.

- Так-то оно так, хересир, - отвечал Потаня, - да только он ведь не приказывал тебе с кунами пересылаться. А ты это делал за нашими спинами. Какое к тебе доверие? Впрочем, если кто тебя поддержит, можно обсудить.

Однако, когда стали спрашивать каждого из сотских и хересиров, никто за Сарычана не высказался. Даже собственные его офицеры, отводили глаза и молчали.

- Весь вчерашний конфуз из-за тебя, - сказал один из них. – Ты конунга смущал своими посулами. А что вышло в результате?

На самом деле Сарычан не сильно настаивал. Руководить обороной и по-настоящему биться с кунами ему не хотелось.

- Что нам долго рассуждать? - сказал один из хересиров. – Потаню здесь каждая собака знает. Не раз он уже показал на что способен. Ему и командовать!

Послышались крики одобрения. Предложение всем пришлось по сердцу. Потаня встал и поклонился.

- Ценю ваше доверие и принимаю ношу сию, хотя с удовольствием остался бы на своем прежнем месте. Да видно по-другому нельзя. Если боги будут ко мне благосклонны, обязательно освобожу вас от осады. А если неблагосклонны, то паду на стенах вместе со всеми!

Слова Потани были приняты с воодушевлением.

- Ты теперь наш ярл! – воскликнул один из хересиров, - и пока мы живы, будем служить тебе до последнего вздоха.

Едва покончили с формальностями, новый ярл начал военный совет.

- Нам надо укрупнить отряды на стенах, - сказал он. – Многие из прежних сотников и пятисотников в плену, а Тюпрак готовит генеральный штурм. Куны будут биться жестоко, полезут всем скопом. Остановить их будет непросто. Я за всем не услежу. Поэтому пусть на каждом полустенке значится свой предводитель. У него будут резервные отряды и продовольствие.

По утверждении этого решения, Потаня стал назначать новых воевод. Когда дошло дело до южной стены, он сказал Гоннару:

- Давай, возьмешь под свое начало стену от Южных ворот до угловой Юго-Западной башни. Это теперь твоя линия обороны, и ты мне за нее отвечаешь. За другую половину пусть отвечает Сотан.

- Сделаю все, что смогу, - пообещал Гоннар.

Хотя внешне он вида не подал, но в душе был польщен оказанным доверием. А Сотан ничего не сказал. Только молча встал и поклонился.

Они дожидались, пока Потаня не дал каждому воеводе свои наставления, а потом пошли осматривать их стену.

Сотан был задумчив и печален.

- Хан умер, - сказал он, - никто не обратил на это внимания. Люди еще не поняли, кого лишились.

- Дружбы с ним не получилось, - ответил Гоннар. – А враг он был опасный. Как думаешь, кому его смерть была на руку?

- Трудно сказать. На первый взгляд, как будто, Тюпрак выиграл. Сыновьям Кульдюрея не просто будет оспаривать у него власть над степью. Но только я почему-то не верю, что он пошел на такой шаг.

- Кого же ты подозреваешь?

- Мех с вином прислал не Тюпрак. Про то, что вино понравилось хану, знал Арапша и, быть может, кто-то еще, кто скрывался за занавесом в шатре. Арапша молочный брат Бахмета и считается его другом. Но я Арапше не верю. Мутный он человек.

Он с минуту помолчал, а потом добавил:

- Для Камосы это будет тяжелый удар!

Возле Южных ворот друзья разошлись каждый на свою часть стены. Под началом Гоннара оказалось пять башен и четыре простенка между ними. Он приказал бить в било, призывая всех защитников на общий сбор. А когда народ сбежался к своим местам, прошел по всему боевому ходу, здороваясь с каждым и присматриваясь к своим подчиненным. Большинство оказалось местными тумашами. Помимо них было достаточное число склавов, пришедших вместе с Ингельдом. Хотя в прошедших боях полегло немало тех и других. Всего под началом Гоннара по бегло проведенным подсчетам оказалось немногим более тысячи человек. Были среди них люди пожилые и настоящие старики, но оказалось также немало крепких молодцов и джигитов.

- Все не так плохо, как может показаться, - говорил Гоннар, - сил и провианта у нас пока достаточно, стены крепкие. Даже если куны попрут всем скопом, мы отобьемся, как уже не раз бывало. А там, глядишь, - зима. Мы-то у себя дома. Отсидимся! А для них – зимовка на Пучае испытание не из простых. Начнут уходить из-под города к берегам моря на зимние пастбища. К тому времени хакан разберется со своими врагами и явится к нам на помощь. Как санный путь ляжет, так и ждем его!

Словам нового воеворды не то, что верили, но принимали их с надеждой. То, что конунгов план сдачи города не осуществился, многим тумашам было даже в радость. Здесь, в своем родном городе они готовы были биться до конца.

Сделав смотр наличным силам, Гоннар всех отпустил по домам, оставив только двойные караулы на стенах. Дозорным он повелел внимательно следить за каждым шагом осаждавших и немедленно прислать за ним, если откроется какое-нибудь подозрительное движение.

Подходя к своему дому, Гоннар еще издали увидел возле двери женщину, закутанную в длинную теплую вотолу. Она сидела на крылечке, положив руки на коленях и опустив на них свое лицо, неподвижная и одинокая, словно изваяние скорби. Рядом лежал узелок с вещами.

Конечно же это была Чернава. Гоннар медленно подошел к ней и нежно провел ладонью по ее волосам. Девушка подняла лицо. В глазах у нее застыли слезы, но она силилась улыбнуться:

— Вот, пришла к тебе, - сказала Чернава тихо, - потому что не хочу больше расставаться. Ни на день, ни на час…

- Я тоже не хочу, - ответил Гоннар.

Он наклонился, легко подхватил ее на руки, отворил ногой дверь и вошел внутрь. В маленькой хатке было темно и холодно, но место это вдруг показалось ему самым прекрасным и самым желанным на земле. Они стояли обнявшись, а Чернава говорила, прижавшись лбом к его груди:

- Я ведь много что поняла после той страшной ночи, когда пришла весть о твоей смерти. Я подумала и ужаснулась, сколько времени теряю в пустых разговорах, кокетстве, игре. Все это суета! Но теперь я буду возле тебя, буду с тобой, не упущу больше ни единого мгновения! Стану для тебя женой и подругой. Хочешь?

- Очень хочу! – ответил он. – Ничего другого я так не желал в своей жизни.

И он еще крепче прижал ее к себе.

— Вот так, - шептала Чернава, - вот так! Когда ты меня так обнимаешь, я чувствую, что живу по-настоящему!

- Мы с тобой только так теперь и будем жить, - пообещал Гоннар.

- Столько, сколько отпустят нам боги, - как эхо отозвалась она.

Глава 60. Старградский терем

Большинство городков в Порубежье не имели внутри своих укреплений изящных построек. Их жители мало задумывались о красоте. Гораздо больше они были озабочены крепостью стен и высотою башен. Исключение встречались редко. Небольшой терем был построен в Тумаше, игравшем роль политического центра всего Пограничья. Но это была скорее походная резиденция, необходимая местным конунгам, чтобы устраивать пиры и военные советы.

Более роскошный и богатый терем, значительно превосходивший размерами тумашский, располагался в Старграде. Построенный в свое время архитектором-трумлянином, он имел высокое белокаменное крыльцо и красные, украшенные изразцами кирпичные стены. Узкие оконные проемы были застеклены витражами. Тяжелые дубовые двери стягивали снаружи толстые железные полосы. Плоская крыша имела бруствер в человеческий рост и могла быть использована во время штурма для размещения большого отряда воинов. С севера к терему примыкала кирпичная башня, куда мог отступить гарнизон в случае, если бы оборона не увенчалась успехом.

Правда, все это не сыграло никакой роли в нынешней войне. Куны взяли Старград в результате внезапного налета и (как говорили) измены. Ворота города оказались открыты, так что кешик Тюпрака овладел им внезапно с первого приступа. Поскольку другие ханы не участвовали в этом предприятии, Тюпраку и его сыну не пришлось делиться добычей. Других кунов сюда не пустили, повальных грабежей в Старграде не было. Только место тумашей, ворангов и склавов на стенах заняли ханские гвардейцы.

Обходя захваченную крепость, Кумбал заглянул ненадолго в терем, но не нашел здесь ничего привлекательного. Уже много лет конунги останавливались в Старграде лишь проездом. В чертогах царило запустение. Мебель почти всю вывезли. Окна были закрыты ставнями. Несмотря на тщательный обыск, люди хана не обнаружили в тереме ни золотых кубков, ни серебряных блюд, ни сундуков, набитых трумским монетами. В клетях не было мехов, в оружейной не оказалось ни мечей, ни доспехов, а в подвалах – бочек с заморским вином или сладким медом, которыми куны очень любили лакомиться на пирах.

Таким образом, терем, несмотря на свой роскошный внешний облик, принес захватчикам одни разочарования. Останавливаться они здесь не собирались, и поэтому в первые месяцы войны терем пребывал в таком же заброшенном состоянии, в каком его застали победители в день падения города. Однако затем ситуация переменилась.

Вскоре после взятия Серенска ханский бий, распоряжавшийся в Старграде от имени Тюпрака и Кумбала, разослал по городу своих воинов. Те отправились по соседним дворам, повсюду извещая о ханском повелении. Повинуясь ему, на следующий день к терему собралось четыре десятка женщин с ведрами, тряпками и щетками. Двое рабов привезли с реки большую бочку воды и под наблюдением жены бийя женщины взялись за дело. В короткий срок из всех углов была выметена паутина, полы и окна вымыты. Слуги бийя доставили целый воз ковров, которые украсили стены и полы в нескольких чертогах на третьем этаже. Кое-какие работы были проведены во дворе, а также в закрытом садике с задней стороны терема. Ясно, что все это делалось неспроста. Женщины, трудившиеся в тереме, решили между собой, что здесь скоро поселится сам хан или кто-либо из его семейства. Но день проходил за днем, а хан в Старграде так и не появился.

Однако терем недолго оставался необитаемым. По многим признакам соседи заключили, что он обрел, наконец постоянных жильцов. После генеральной уборки ставни на верхнем этаже больше не закрывали. Правда днем через маленькие окошки невозможно было ничего разглядеть, но зато по вечерам хорошо были видны ярко горевшие в чертогах лампы и свечи. Иногда на какую-нибудь штору падала тень, словно кто-то осторожно выглядывал из-за нее на улицу. Кроме того, в тереме появились три кунские служанки, выполнявшие необходимые по дому работы. Над трубой теперь часто вилась струйка дыма – явный признак, что внутри топят печи. Во дворе то и дело видели старика-тумаша, который привозил в терем дрова, воду, а также закупал на рынке продукты. Вот только кому они предназначались, оставалось тайной. Знала об этом только полная жена бийя по имени Чуруная…

Первые две ночи в Старграде Камоса провела в каком-то маленьком доме на окраине города у самой стены. Наружу ее не выпускали. Все время рядом с ней находилась высокая и сильная кунка, которую представили ей как служанку. Она действительно готовила для Камосы еду, выполняла кое-какие мелкие поручения. Однако дочь Кульдюрея нисколько не обманывалась на ее счет. Камоса понимала, что находится под неусыпным надзором, и в случае чего будет вынуждена подчиниться этой женщине как своей тюремщице. Она попыталась выведать у нее, какие распоряжения были отданы относительно нее ханом, но никаких разъяснений не получила. Кунка оказалась неразговорчивой. Иногда она отвечала на вопросы своей хозяйки, но чаще пропускала их мимо ушей, словно не слышала. Ночью она, словно сторожевая собака, спала возле ее кровати. Не было никакой возможности обмануть ее бдительность. Впрочем, даже если бы это удалось, положение Камосы и тогда бы не поменялось, так как снаружи дома постоянно находился кто-нибудь из двух рослых кунов, сопровождавших ее в поездке.

От этого постоянного надзора, от тесноты, недомолвок, а пуще всего от безделья Камоса совсем пала духом. От нечего делать она то и дело мысленно повторяла свой разговор с сыном Тюпрака и гадала, в каком месте она совершила ошибку. Проверить подлинность ее слов было совсем нетрудно. То, что Кумбал отказался это сделать, настораживало. Если он действительно не поверил ей, то зачем ему ее прятать от чужих глаз? А если поверил, то почему не отвез к отцу? Сама собой приходила мысль, что скрывают ее именно от Кульдюрея, а также от всех его подданных, которые могли бы узнать ее в лицо, а затем сообщить близким о месте, где ее прячут. Это объяснение казалось самым правдоподобным. Но причину такого поведения союзника отца Камоса понять не могла. Если Тюпрак друг Кульдюрея, как он говорит (и как считают все), то он должен был в тот же день послать гонца в его лагерь. Он ведь не может не знать, как сильно отец ее любит и как волнуется о ее судьбе. То, что Кумбал поступил противоположным образом, свидетельствовало, что он ведет какую-то свою хитрую игру, и, скорее всего, игра эта направлена против Кульдюрея.

На третий день в положении Камосы вновь произошла перемена. Один из кунов-охранников подогнал к дому возок и велел ей сесть в него.

- Куда ты собираешься меня везти? - спросила Камоса. – Какая в этом нужда?

- Не беспокойся, госпожа, - отвечал он ей. – Это совсем рядом. Рукой подать. Мы подготовили для тебя более просторное жилище. Тебе там будет удобнее.

Обещание вселяло надежду на близкую перемену в ее положении. Причем перемену к лучшему. Камоса не стала спорить и исполнила, что от нее требовали. Служанка села рядом, после чего куны опустили полог, чтобы никто не мог увидеть их спутницу.

Переезд и в самом деле оказался недолгим.

На этот раз Камосу высадили посередине широкого двора, вымощенного дубовыми плашками. Было уже темно, провели ее быстро. Однако Камоса успела окинуть взглядом высокий фасад здания и сразу догадалась, что это старградский терем. Все его окна были темные, только на самом верху пробивался сквозь шторы слабый свет.

Куны-охранники проводили Камосу до маленькой дверцы черного хода, но дальше за ней не пошли. Впереди по скрипучим ступенькам поднималась ее служанка с масляным фонарем в руках. За ней следом шли еще две женщины с какими-то тюками и корзинами. На самом верху Камосу дожидалась пожилая полная кунка в бордовом чапане. Голову, шею и грудь ее покрывал белый, украшенный вышивкой и разноцветной тесьмой имешек.

Незнакомка почтительно наклонила голову и грудным певучим голосом произнесла:

- Проходи, госпожа, надеюсь, тебе у нас будет хорошо.

Такое начало понравилось Камосе, и она сразу прониклась к встречавшей ее женщине симпатией. Открывшийся за дверью чертог понравился ей еще больше. Пол и стены его были завешены коврами. С потолка свисала медная лампа на цепочке. Вдоль стен были расставлены диваны с яркими разноцветными подушками, а перед ними – низкие круглые столики из бронзы. В нише под дымоходом стояла бронзовая жаровня. У противоположной стены, где не было окон, красовалось несколько больших, расписных сундуков.

Полная женщина приказала служанкам принести воды и полотенце, помогла Камосе умыться, а потом усадила ее на диван рядом со столиком, а сама уселась напротив.

- Меня зовут Чуруная, госпожа, - представилась она. – Мой муж – бий Осолук. Всемогущий Тюпрак поставил его управлять этим городом, так что, проживая здесь, ты пользуешься его и моим гостеприимством.

- Так я все-таки в гостях? – спросила Камоса. – Сказать по правде, Чуруная, мне кажется, что я пленница. Последние два дня меня держали взаперти в какой-то жалкой каморке. Очень своеобразное гостеприимство! И это несмотря на то, что я сообщила хану о том, чья я дочь. Мне кажется, меня не восприняли всерьез.

- Признаюсь сразу, госпожа, - сообщила Чуруная, доверительно наклоняясь к гостье, словно хотела сообщить ей какой-то секрет. – Высокородный Кумбал, да продлят боги его дни, считает, что мы по-прежнему должны скрывать место, где ты находишься. Он передал нам, что ты называешь себя дочерью великого Кульдюрея. Но он никак не выразил своего отношения к твоим словам. Однако мы с мужем решили принимать тебя как ханскую дочь. К сожалению, у нас нет достаточных средств, чтобы окружить тебя подобающим почетом, но мы сделаем все, что в наших силах, дабы ты ни в чем не нуждалась. А сейчас позволь подать ужин.

- Хорошо, - ровным голосом произнесла Камоса, — значит я все-таки пленница, хотя и почетная.

- Надеюсь, - с запинкой произнесла Чуруная, - что потом, когда дела примут обычный оборот, и ты займешь подобающее положение рядом с твоим великим отцом, ты не затаишь в своем сердце гнев против меня и моего мужа. В конце концов, люди мы подневольные и не всегда свободны в своих действиях.

- Подавай свой ужин, - сказала Камоса, - а об остальном поговорим чуть позже.

Жена бийя сделала знак, и тотчас столик перед Камосой стал заполняться разнообразными блюдами. Здесь были и мягкое утиное мясо, и вареная крупа, салаты из свежих овощей, острые закуски и разнообразные сладости. Все это они запили прохладным щербетом. Видно было, что Чуруная готовилась к приезду гостьи и действительно старалась не ударить перед ней в грязь лицом. Сама по себе она оказалась женщиной обходительной, отзывчивой и отнеслась к своей гостье (или, если хотите, пленнице) с большим вниманием. Разговаривая с ней о разных посторонних предметах, Камоса почувствовала, что раздражение постепенно покидает ее сердце. В конце ужина она призналась:

- Ты хорошая хозяйка, Чуруная. Я рада, что хан поручил тебе опекать меня.

Собственно, никаких серьезных перемен в положении Камосы не произошло. За каждым шагом ее внимательно наблюдали, отец ее так и остался в неведении относительно местоположения своей дочери и никакой возможности сообщить ему об этом у Камосы не было. Однако тюрьма ее стала теперь значительно обширнее и приятнее. Вместо тесной и бедной хижины, в ее распоряжении оказались два обширных чертога, обставленные удобной мебелью. Чуруная достала для своей гостьи полдюжины хороших платьев и различные украшения, так что Камоса могла наряжаться и украшать себя, сколько душе угодно. Но только ей некого было покорять своей красотой. Ведь кроме жены бийя, двух своих служанок и старика-слуги она никого не видела. Прежняя ее надзирательница по имени Сарык тоже поселилась в тереме, но теперь попадалась на глаза гораздо реже. Она ездила вместе со слугой на рынок и занималась стряпней. Горничными ханской дочери и ее собеседницами стали две молодые кунки. Чуруная также постоянно находилась рядом и старалась разнообразить время и стол своей гостьи. По нескольку часов в день они проводили за пяльцами и разговорами. Камоса, находившаяся долгое время в изоляции внутри осажденного города с большим вниманием слушала рассказы о боевых успехах кунов. Чуруная с искреннем восхищением говорила о победах Тюпрака и Кульдюрея, сумевших поколебать военную славу ворангов. Вскоре Камоса узнала, где находятся и какими отрядами командуют ее братья. Все они, к счастью, были здоровы. На самом деле с гораздо большим вниманием она выслушала бы рассказ о другом мужчине. В своих мыслях дочь Кульдюрея постоянно обращалась к Сотану и гадала, где он может сейчас находиться. Однако получить ответ на этот вопрос от Чурунаи она вряд ли могла.

Покидать свои чертоги Камосе было запрещено. Ей оставалось только одно – коротать время возле открытых окон. Переходя от одного к другому, молодая женщина вскоре обнаружила запущенный садик с задней стороны терема и поспешила узнать у жены бийя, можно ли ей совершать в нем прогулки.

- Увы, - отвечала Чуруная, - хан строго запретил тебе выходить за двери. Боюсь, что это невозможно. Однако, у этого терема плоская крыша. Она расположена прямо над нами, и хан ничего не говорил мне на ее счет. Если ты, госпожа, дашь мне слово, что не будешь привлекать к себе внимание, мы сможем по вечерам дышать совершать небольшие прогулки под открытым небом.

Камоса охотно дала требуемое обещание и на другой день, как только на улице стало достаточно темно, они вдвоем поднялись на крышу. Ночь была теплая и звездная. Камоса с наслаждением вдыхала воздух, напоенный ароматами степных трав. С одной стороны она видела за стенами полноводную Славону, с другой – величавый Пучай. Обе реки сливались в полумиле от городских стен.

- Я, пленница, дышу воздухом свободы, - сказала Камоса. – Никогда и нигде я не была так счастлива, как в своей юрте среди привольных степей. Дворцы, как бы ни были они прекрасны, делают меня несчастной.

- Я тебя понимаю, госпожа, - откликнулась Чуруная. – Я сама ощущаю то же самое. Эти низкие потолки и стены давят на меня. Мне кажется, что я не свободна.

Они помолчали.

- Как ты думаешь, - осторожно спросила Камоса, - как долго Кумбал будет держать меня взаперти? Когда он наконец отпустит меня к отцу?

- Мне это неведомо, госпожа, - отвечала жена бийя. – Думаю, наш хан имеет относительно тебя какой-то план и теперь ждет удобного момента, чтобы его осуществить. Подождем и мы. Когда-нибудь этот момент обязательно наступит.

Но ждать пришлось долго. Один день сменялся другим, а хан все не вспоминал о своей пленнице. А потом пришла новость, но совсем не та, какой она ожидала.В Старграде узнали о пленении Кульдюрея. Известие это поразило всех своей неожиданностью. Как такое могло произойти среди чреды сплошных побед, которые выпали на долю кунов с самого начала войны? То, что осажденные прибегли к какой-то военной хитрости, было очевидно. Но как отец, известный всем своей проницательностью и мудростью, мог попасть в расставленные сети? Это оставалось для Камосы непостижимым.

- Главное, что хан жив, - постаралась успокоить ее жена бийя. – Тюпрак обязательно постарается освободить его из неволи. Не пройдет и недели, как Кульдюрей выйдет из Тумаша здоровый и невредимый.

Возможно, Чуруная говорила искренне, и Камоса очень хотела бы ей поверить, но у нее не получалось. Она уже не была теперь той наивной девочкой, что прибыла в Склавию несколько месяцев назад. Она понимала, что союз между двумя великими ханами носил временный и даже вынужденный характер. Он не мог быть прочным. И далеко не всегда то, что было хорошо ее отцу, могло быть хорошо для Тюпрака. Также и собственное положение не располагало ее доверять Тюпраку и его сыну. Если бы они были искренними друзьями Кульдюрея, то разве стали бы держать в неволе его дочь?

Глава 61. Вестник смерти

Дурные предчувствия не обманули Камосу. Неделя проходила за неделей, а известий об освобождении ее отца все не было. И не видно было, что Тюпрак особенно старается о своем союзнике.

Но изменения все-таки происходили. В один из дождливых осенних дней в Старград неожиданно явился большой отряд кунов. Они проехали во двор терема, после чего на нижних этажах началась суета. Откуда-то прибыло несколько телег, нагруженных мебелью. Ею обставили два или три чертога.

- Что бы это могло значить? – недоумевала Чуруная.

- У Тюпрака и Кумбала новый знатный пленник, - предположила Камоса. Хан всех их отправляет в Старград, так как это единственное место во всем Приграничье, где еще можно устроиться хоть с каким-то комфортом. Все остальные города сожжены и уничтожены.

На следующий день жена бийя сообщила Камосе:

- Ты оказалась права! У тебя во дворце скоро будет сосед. И знаешь, кто это? Сын хакана!

- Межамир? – удивилась Камоса.

Ей довелось только один раз увидеть молодого конунга во время ее летней поездки в Велигард. Межамир поразил ее тогда своей красотой и надменностью. С ней он держался чопорно и официально, так что они обменялись всего несколькими дежурными фразами. Честно говоря, Камоса приняла его за простого щеголя. Тем удивительнее были поступившие позже известия, что Межамир упорно и с большим искусством держит оборону в Тумаше, так что куны, несмотря на свою многочисленность, ничего не могут поделать с этой крепостью. И вот теперь Межамир в плену! Более того, они оказались в общей тюрьме! Но что же такого могло произойти в Тумаше, что предводитель осады оказался в руках врагов, в то время как вверенная ему крепость продолжает оказывать сопротивление?

С недавних пор все, что было связано с Тумашем, вызывало у Камосы живейший интерес. И не только из-за того, что там томился в плену ее отец. Сердце и рассудок подсказывали девушке, что с этим городом связана судьба еще одного дорогого ей человека. В самом деле, все говорило за то, что Сотан должен принимать участие в обороне своего родного города. И что он, находясь на стенах, не прячется, конечно, за чужие спины и каждый день рискуют своей жизнью. Когда Камоса размышляла об этом, сердце ее наполнялось тревогой и болью. Неожиданный поворот в судьбе Межамира с новой силой всколыхнул в ее голове тревожные мысли. Она не сомневалась, что в Тумаше произошло какое-то важное, быть может, трагическое событие, имевшее к ней непосредственное отношение.

День прошел в неизвестности и тревожных думах. Ночью Камосу одолевали мучительные сны. Утром, когда дочь Кульдюрея вышла к завтраку, оказалось, что Чуруная также пребывает в задумчивости и тревоге.

- Хан приедет сегодня в Старград, - сообщила жена бийя, когда Камоса стала расспрашивать о причине ее волнения.

- Тюпрак?

- Нет, всего лишь его сын. Но и это не мало! Кумбал останется ночевать. Скорее всего, он захочет поужинать с пленным конунгом. А приготовить пир для хана и его спутников – это совсем не пустяк! Я уже попросила мужа прислать мне своих людей. К сожалению, в этом городе не так много расторопных женщин, которых можно использовать в качестве прислуги.

- Я с удовольствием поддержу тебя, Чуруня, - предложила Камоса. – Правда, я не очень хорошо готовлю, но могу помочь на кухне и с сервировкой блюд.

- Бог с тобой, госпожа! - замахала руками жена бийя. – Твое ли это дело возиться на кухне? И подавать блюда на стол нельзя, ведь хан сразу тебя узнает. А что подумает твой отец, когда проведает, что его дочь разносит тарелки, словно простая служанка?

- Старый хакан, за которого он меня выдал замуж, совсем не считал это занятие унизительным.

- Конечно, ведь он был ворангом, а не куном!

Весь обычный распорядок дня оказался нарушенным. Никто из служанок не пришел днем в ее чертог, чтобы заняться вышиванием. Впрочем, сама Камоса тоже не могла заставить себя сесть за пяльцы. Ей очень хотелось послушать, о чем будет говорить сын Тюпрака. То, что Межамир ее узнает, Камосу не беспокоило. Напротив, именно этого она и добивалась. Ведь, если конунг назовет ее дочерью Кульдюрея, у Кумбала не будет формального повода и дальше относиться к ней, как к самозванке.

Придя к такому заключению, Камоса решила действовать решительно и обязательно пробраться сегодня вечером в пиршественную залу. Но осуществлять свой замысел надо было осторожно, чтобы Чуруня ни о чем не догадалась и не заперла ее в покоях. Весь день жена бийя провела в хлопотах, а Камоса, чтобы усыпить ее бдительность, старалась не показываться на глаза.

Присланные бийем слуги спешно готовились к пиру: ощипывали кур, разделывали туши баранов, потрошили больших осетров, мыли овощи и мололи зерно. Но, как это часто бывает, к прибытию гостей было готово далеко не все. Многие блюда находились еще на стадии варки или жарки, когда дежуривший на крыше мальчик громким криком оповестил обитателей терема:

- Едут!

Камоса бросилась к окошку и успела разглядеть, как через южные ворота в город проехала кавалькада всадников человек в пятьдесят. Впереди скакал Кумбал, за ним его кешик – человек десять телохранителей. В середине, окруженный со всех сторон вооруженными всадниками, ехал пленный конунг. Дочь Кульдюрея уселась за пяльцы и с притворным усердием принялась работать иглой. Забежавшая на минутку Чуруня застала ее за этим занятием и одобрительно покачала головой.

- Правильно, госпожа, не отвлекайся по пустякам.

- Узор хочу закончить, - сообщила Камоса. – Поработаю до темноты, а там спать лягу.

Чуруня удалилась и больше не показывалась наверху. Камоса оставила двери открытыми. Работая у светильника, она внимательно прислушивалась к звукам, доносившимся изнутри и снаружи. Прошло немного времени, и послышался стук копыт о мостовую. Это отряд Кумбала въезжал во двор терема. Потом в общий шум вплелись удаляющиеся голоса – хан распустил лишних людей, отправил их в город искать себе ночлег, а сам с телохранителями прошел внутрь терема. На некоторое время крики и громкие разговоры смолкли – прибывшие устраивались и отдыхали с дороги. Зато часто были слышны торопливые шаги на лестницах – это сновали вверх и вниз слуги, выполняя распоряжения бийя и его жены.

Гася в сердце порывы нетерпения, Камоса продолжала сосредоточенно работать. Наконец снизу, с первого этажа донеслась музыка – знак того, что Кумбал занял свое место за пиршественным столом.

Камоса выдержала еще полчаса, посчитав, что гости успеют утолить за это время свой голод, а хозяева доделать самые неотложные дела. Когда установленное время прошло, она выбрала самое простое и неприметное из своих платьев тумашского покроя и повязала голову платком. Потом прошла через комнаты прислуги и стала тихо спускаться по черной лестнице. Камоса рассудила, что у входа в пиршественную залу наверняка стоит стража, но ставить гвардейца возле кухни, когда терем тщательно охраняется снаружи, вряд ли кому придет в голову. Так оно и оказалось.

Не встретив никакого препятствия, Камоса спустилась на первый этаж и вышла прямо на кухню. Здесь дым стоял коромыслом. В двух печах пылал жаркий огонь. Повар-кун и до полудюжины его помощников суетились вокруг них, наблюдая за готовкой сразу нескольких блюд. В прилегавшей к кухне холодной комнате при свете факелов несколько склавок под руководством дюжего куна занимались приготовлением полуфабрикатов. Готовые блюда относили из кухни в другую комнату, по соседству с пиршественной залой, где происходила сервировка блюд. Там распоряжалась незнакомая Камосе пожилая склавка. Ей помогали двое тумашек и одна вонгларка. Но, как видно, этого было недостаточно. Увидев вошедшую Камосу склавка явно обрадовалась.

- Наконец-то! – воскликнула она, - бий соблаговолил откликнуться на мою просьбу! Тебя ведь прислали на помощь?

- Да, госпожа, - ответила Камоса.

- Тогда начинай резать овощи, а потом поможешь мне с блинами.

Камосса тотчас взяла нож и встала у стола поближе к пиршественной зале и спиной к двери, чтобы Чуруня или кто-нибудь из ее служанок не узнали ее сразу, если заглянут в сервировочную.

В пиршественной зале было шумно и многолюдно. Гости утолили первый голод и уже осушили по чарке вина. Теперь пошли разговоры между соседями. Прибывшие обменивались новостями с принимающими. Но тут из кухни принесли большую запеченную свинью, начинённую колбасками из конины и густой пшеничной кашей. Вокруг нее на блюде лежали четыре зажаренных молочных поросенка. Гости встретили новое блюдо приветственными возгласами.

- Подайте нож бийю Осолуку, - распорядился хан. – Мы знаем, что лучше его никто не сможет разделать эту красавицу. И пусть каждый получит кусок по его заслугам.

- Благодарю, господин, - отвечал бий, - что доверил мне решать в таком щекотливом и спорном деле. Как же мне не сплоховать и воздать всем по их делам? Если что вдруг напутаю, да простит государь мою темноту и неосведомленность.

В зале повисла тишина. Гости замерли, готовые разразиться приветственными криками и смехом. Это была старая кунская забава. Каждую часть свиньи (голова, зад, лопатка, бок, шея, брюхо) связывали с каким-то достоинством или, наоборот, недостатком и, предлагая ее гостю, разделывающий тушу обычно намекал на его качества или поступки. Выбор его полагалось принимать без обид, хотя, понятное дело, некоторые чувствовали себя задетыми. Но, судя, по одобрительным крикам, бий справлялся со своим делом хорошо.

- А лопатку ты отсылаешь не тому, кому следует, - вмешался вдруг Кумбал по-склавски. – Сын Осломысла заслужил ее больше.

- Благодарю тебя, хан, - ответил Межамир.

- Да, мы оказываем тебе эту честь, - продолжал сын Тюпрака, - хотя в нынешней битве ты не успел себя показать. Но мы помним, что у тебя бывали и лучшие дни. Куны отважные воины и поэтому они уважают отважных врагов. Они понимают, что удача может отвернуться от каждого…

В это время из кухни принесли жареных гусей. Их быстро разложили на серебряных блюдах, украсив каперсами и морковью.

Оглядевшись по сторонам, пожилая склавка приказала Камосе:

- Оставь пока нож. Бери блюдо, неси в зал, поставь на стол между ханом и конунгом.

Сердце в груди у Камосы сильно забилось. Все складывалось наилучшим образом – именно так, как она рассчитывала. Дочь Кульдюрея быстро подхватило тяжелое блюдо и шагнула в дверь.

За узкими застекленными окошками уже начинали сгущаться осенние сумерки. Однако просторная зала, с расписным потолком и высокими, завешенными коврами стенами, была ярко освещена. Помимо факелов здесь горело множество толстых восковых свечей. Спутники хана и люди бийя – всего около сотни человек – заполняли ее почти полностью. Часть гостей сидела на лавках за высокими столами (как до них сидели здесь дружинники хакана), но таких было меньше половины. Остальные в живописных позах возлежали на коврах за невысокими пиршественными столами, как это было принято в их родных степных юртах. Сам Кумбал восседал на почетном месте, которое в прежние славные годы занимали врангские конунги. Слева от него располагался бий Осолук в роскошном синем кафтане, а справа – высокий красивый юноша, в котором Камоса узнала конунга Межамира. С тех пор, как они виделись в последний раз, прошло менее полугода, однако конунг сильно изменился. Его лицо потемнело и обветрило, черты лица стали резче. Помимо усов Межамир обзавелся аккуратной короткой бородкой и сразу сделался на вид несколькими годами старше. Держался он замкнуто и отчужденно, так что можно было сразу догадаться – ханский пир ему совсем не в радость, и он бы с удовольствием уклонился от этой сомнительной чести, да только подневольное положение не позволяло ему распоряжаться собой. За спиной у него стоял высокий склав в белой домотканой рубахе и, наклонившись к уху, что-то нашептывал. Очевидно, это был переводчик. Но вслушивался ли Межамир в его слова? Он сидел, опустив глаза в тарелку и не заметил вошедшую в зал Камосу. Кумбал тоже не обратил на нее внимания. Подняв кубок, он продолжал речь, начало которой застало Камосу еще в сервировочной:

- …Все мы во власти богов, и каждому предназначена своя судьба. Сегодня ты всесильный конунг или великий хан, а завтра – пленник в стане врагов или, хуже того, покойник. Судьба нашего друга и старшего брата Кульдюрея свидетельствует об этом весьма красноречиво.

Упоминание о Кульдюрее заставило Межамира очнутся от своих мыслей. Выслушав, что шептал ему на ухо переводчик, он поднял глаза на хана и медленно произнес:

— Это правда! Еще сегодня утром он был крепок и здоров. И ничто не предвещало беды. А через два часа он лишился жизни. Каждый, кто видел его смерть, испытал трепет и потрясение…

Конунг хотел еще что-то сказать, но его речь неожиданно была прервана истошным женским криком. Потом послышался звон упавшего на каменный пол тяжелого серебряного блюда. Все гости вскочили со своих мест. Межамир быстро обернулся и увидел молодую женщину, стоявшую в трех шагах от его стола. В лице ее не было ни кровинки, и на нем застыло выражение муки и ужаса. Хотя голова ее была покрыта платком, конунг тотчас ее узнал.

- Хаканеса! – воскликнул он и сделал шаг навстречу. Однако Камоса отшатнулась, словно он был выходцем с того света. С конунга она быстро перевела взгляд на хана (ее широко раскрытые глаза казались безумными) потом закрыла лицо руками и быстро выбежала из залы. Стоявшие возле дверей стражники не сделали попытки ее задержать.

- Проклятье! – воскликнул Кумбал и яростно посмотрел на бийя. – Кто пустил сюда эту женщину? Она должна была сидеть в своей комнате и никуда не выходить. Разве я не ясно выразил свою волю?

- За пленницей следила моя жена, господин, - пролепетал бий. – Но, как видно, твой приезд, хлопоты сегодняшнего дня отвлекли ее… Прости нас господин…

- Пленница? – переспросил Межамир, внимательно вслушиваясь в то, что ему шептал переводчик. – Ничего не понимаю.

- А тебе и не надо ничего понимать, - ответил по-склавски Кумбал. – Это наши дела. Все произошло так быстро, что ты, наверно, не успел разглядеть лицо нашей служанки.

- Напротив, - твердо ответил конунг, глядя прямо в глаза хану, - я очень хорошо его разглядел. Более того, я ее узнал. Это бывшая хаканеса, дочь Кульдюрея и вдова моего дяди Велемира. Но ты говоришь, что она твоя служанка, твоя пленница? Неужели она скрывала свое имя?

- Совсем нет, - произнес Кумбал со злой улыбкой. – Мы захватили эту женщину в Серенске. Она пыталась убедить нас, что является дочерью Кульдюрея. Но кто мог поверить ее речам? Подумали, что она самозванка. Я приказал держать ее пока в Старграде под присмотром. Однако, раз ты утверждаешь, что это действительно пропавшая дочь Кульдюрея, мы будем теперь относиться к ней соответственно ее высокому рождению.

Глава 62. Тягостные воспоминания

Всю ночь Камоса проплакала, уткнув лицо в подушку. Внезапная смерть отца поразила и потрясла ее до глубины души. Матери своей она почти не помнила. Кульдюрей всегда был бесконечно добр к ней – любил и баловал, называл своей ненаглядной. То, что он вот так неожиданно и нелепо, в рассвете сил ушел из жизни, казалось ей ужасно несправедливым и жестоким.

К искренней скорби примешивались и другие чувства. В любой тяжелой ситуации она привыкла полагаться на отца. Даже если он был далеко, даже если он ничем ей на самом деле не мог помочь. Сердце грела сама мысль, что он есть на свете, что он думает и горюет о ней. Теперь этой защиты и опоры у нее больше не было. И если прежде Камосе казалось самым важным добраться до ставки Кульдюрея, то теперь она вдруг с необычайной остротой ощутила свое одиночество. След Сотана она потеряла, не знает даже, жив ли он. Единственный ее единоутробный брат томится в плену в Велигарде, а кроме них, кто ее еще любит? Кто ее защитит? Правда, у Камосы имелось немало единокровных братьев, но с ними у нее никогда не было тесных, задушевных отношений. Теперь, когда больше нет власти отца, а власть старшего брата-наследника сделалась призрачной и почти что нереальной, между остальными сыновьями, скорее всего, вспыхнет междоусобная свара. И в этой кровавой борьбе для женщин уготована только одна роль – служить разменной монетой в различных политических комбинациях.Камоса понимала это, и поэтому она плакала также о своей несчастной сиротской доле, о своем одиночестве и своей неприкаянности.

Только под утро ей удалось заснуть. Однако сон ее был тревожным и недолгим. На рассвете поднялся Кумбал, который собирался еще до полудня вернуться в лагерь под Тумашем. Но прежде, чем уехать, он пожелал поговорить со своей пленницей. Испуганная и обиженная Чуруня (накануне хан, не стесняясь в выражениях, ругательски изругал ее и мужа за нераспорядительность, неожиданный и дерзкий поступок Камосы сильно его разгневал) кое-как натянула на свою подопечную платье и вытолкала в соседний чертог, по которому нетерпеливо расхаживал Кумбал. Впрочем, с самой Камосой хан говорил сдержанно, не допуская никаких грубостей.

- Твои слова подтвердились, - сказал он. – Приходится признать, что ты дочь Кульдюрея. Но, увы, твой отец умер, и обратно его не вернуть.

- Как это произошло? – спросила Камоса.

- Смерть хана была внезапной, неожиданной. Некоторые полагают, что его убили ядом.

- Кто его мог отравить?

- Я бы заподозрил Межамира, - подумав, сказал Кумбал. – Да только ему смерть твоего отца была совсем невыгодной. Бьюсь об заклад, она стала для него такой же неожиданностью, как и для всех нас. Иначе бы он сумел подготовиться и не попал бы так нелепо к нам в плен.

- Что же теперь будет?

- Мы тебя больше не задерживаем, можешь уехать, если хочешь, да только я тебе не советую так поступать. Лучше подожди здесь, пока не кончится война и не решится судьба твоего брата. Я приказал слугам исполнять твои желания. Ты ни в чем не будешь нуждаться.

Камоса смотрела в глаза Кумбала и не верила ему. Однако, все взвесив, она приняла его предложение, ясно сознавая, что в ее положении в действительности мало что переменится. Увы, но ей в самом деле некуда было податься.

Уезжая, Кумбал пообещал прислать Камосе служанку, которая помогала бы ей заниматься хозяйством. Дочь Кульдюрея поначалу не поняла для чего он это делает, но днем она узнала, что Чуруню отсылают из Старграда в степь. Она сама сообщила ей об этом.

- Хан не простил мне, что ты появилась на пиру, и твое пребывание здесь теперь невозможно скрыть от других.

- Мне жаль, что моя выходка поссорила тебя с Кумбалом. То, как он с тобой поступает – несправедливо.

- Стоит ли толковать о справедливости, когда мир далек от совершенства? – отвечала жена бийя. - К тому же я рада, что для тебя все так закончилось. Не знаю, какие планы на твой счет были у Кумбала прежде, но, я думаю, он в любом случае не должен был лишать тебя свободы. Если бы хан сразу отправил тебя к отцу, все могло быть иначе.

«И мой отец был бы сейчас жив», - сказала себе Камоса. Ей захотелось заплакать, но она сдержалась. «Что толку каждую минуту лить слезы, - подумала она. – Кого это может смягчить или разжалобить? Надо привыкать к тому, что я теперь одна, и никто не постоит за меня, кроме меня самой».

Чуруня собиралась уехать на другой день утром, но еще прежде, до заката солнца явилась присланная ей на смену женщина. Камоса стояла на крыше и видела, как она въезжала во двор терема. Сеял мелкий дождик. На вновь прибывшей была теплая бурка с меховым капюшоном, не позволявшим разглядеть черты ее лица. Тем не менее, движения и походка гостьи, когда она, отдав коня конюху, пересекала двор, показались Камосе знакомыми. Дочь Кульдюрея поспешила сойти вниз, чтобы встретить свою компаньонку. Входя в чертог, та отбросила капюшон назад. Белокурые волосы рассыпались по ее плечам.

- Кагамата? Это ты? – удивилась Камоса.

- Хан отправил меня тебе в помощь, госпожа, - сообщила трумлянка. – Он посчитал, что тебе будет лучше с человеком, которого ты хорошо знаешь.

Рабыня хотела поклониться в знак приветствия, но Камоса не позволила и крепко ее обняла.

- Я очень рада, Кагамата, - сказала она. – Я уже стала сомневаться в добрых намерениях Кумбала. Но теперь вижу, что он действительно думает о том, как мне помочь.

Кагамата удивленно посмотрела на свою собеседницу.

- Да, конечно… госпожа, - произнесла она с запинкой. – Я тоже очень рада служить тебе. Когда я узнала, что ты, наконец, нашлась, что ты живешь под ханской защитой в Старграде, сердце мое наполнилось радостью. Ведь с тех пор, как ты бежала из Велигарда, о тебе не было никаких известий. Ходили разные слухи. Один страшнее другого. Но мы не теряли надежды, госпожа. Жаль, что великий хан не дожил до этой минуты. Вот он бы обрадовался…

- Боги лишили его этой радости, - с горечью произнесла Камоса. – Нам остается только принять их волю.

Кагамата заняла комнату уехавшей Чуруни и быстро вошла во все дела: она распоряжалась служанками, вела домашнее хозяйство, а по вечерам развлекала Камосу своими беседами. Трумлянка была хорошо осведомлена, находилась в курсе всех новостей и ей было, что рассказать. К тому же многие ограничения, прежде тяготевшие над Камосой, теперь были отменены. Она могла не только гулять по саду, но и выходить в город. Однако в этом случае ее должны были сопровождать вооруженные охранники. Подобная свита была Камосе не по душе, и она редко пользовалась своим правом, предпочитая прогулки на крыше. Терем был высокий, с него открывался прекрасный вид, так что Камоса могла наблюдать все подробности городской жизни.

Казалось, что Кагамата целиком и полностью погрузилась в заботы своей госпожи, что она предана ей душой и телом. Однако на самом деле ее беспокоило и занимало совсем иное. Дня через четыре после своего переселения в Старград Кагамата вечером покинула терем под предлогом того, что ей надо навестить портного. Удалившись на достаточное расстояние от центральной площади, трумлянка свернула в узкий, кривой переулок, где не было мостовой и где ей пришлось идти по щиколотку в грязи. С освещением здесь тоже оказалось худо. Так что любопытному соглядатаю (если бы такой вдруг нашелся) было трудно проследить, куда и с какой целью на самом деле она отправилась. Пройдя шагов тридцать, Кагамата внезапно исчезла, словно растворилась в быстро темневшем воздухе.

На самом деле девушка юркнула в узкую, едва заметную калитку в длинном глухом заборе, которая тотчас за ней затворилась. По ту сторону ограды было еще темнее, чем в переулке, но зато здесь имелась узкая дорожка, вымощенная толстыми дубовыми полешками. Кагамата прошла по ней несколько шагов и уперлась в стену дома. Пошарив, она нашла другую дверцу и через минуту оказалась внутри полуземлянки, почти невидимой за забором.

В маленькой горнице с белеными стенами и земляным полом помещались только несколько перевернутых бочонков, две лавки и простой, сколоченный из досок стол. В углу у задней стены располагалась печь-каменка. В печке пылал жаркий огонь, отчего в горнице было тепло и достаточно светло. На одной из лавок, положив локти на стол и утвердив на переплетенных пальцах свой подбородок, сидел высокий, грузный мужчина в овчинном полушубке. Услышав шум открывающейся двери, он поднял голову и сказал:

- Добрый вечер, сестра!

Кагамата, не отвечая на приветствие, опустилась на лавку напротив и спросила:

- Зачем меня звал?

- Увидеться, узнать, как у тебя дела. Все-таки мы не чужие.

- Чужие или не чужие, но мои дела тебя не касаются. Также, как твои меня. Если это все, то мне пора.

- Погоди! – остановил ее Григор. – Как ты всякий раз торопишься от меня уйти!

- Ты ведь не сам по себе, ты при своем хозяине. А от него лучше держаться подальше.

- Прошлая встреча тебе пришлась не по вкусу? - усмехнулся Григор.

- Я от нее ждала большего.

- По-моему, все вышло, как ты желала. Хаканесу поймали за руку на месте преступления.

- Поймали, да только не удержали. Она вновь госпожа, а я ее рабыня. Ничего не переменилось.

- В этом нет вины моего хозяина, - ответил Григор.

- Может быть, хотя он-то как раз добился всего, чего хотел. А я, хотя и рисковала всем, не получила ничего.

- Так бывает, когда в людские дела вмешиваются боги. Мой хозяин говорит, что в подобном случае надо просто принять происшедшее как неизбежность.

- Принять на время – это одно, а смириться навсегда – совсем иное. Впрочем, нет нужды спорить об этом дальше.

- Не будем спорить, - согласился Григор, - тем более, это действительно не мое дело. Одного не пойму, за что ты так ненавидишь свою госпожу. Она обманула, предала тебя? Сделала козлом отпущения, воспользовалась твоим зависимым положением?

- Она сделала гораздо худшее: она оболгала меня перед господином.

- Перед ханом Бахметом?

Кагамата кивнула.

- Она излила на его голову целые потоки лжи против меня! Нет, она никогда впрямую меня не обвиняла. Только исподволь плела против меня тайные интриги. Она делала это так тихо и незаметно, что даже я не сразу заметила опасность, а когда спохватилась, было уже поздно.

- Что же такого произошло? – спросил Григор.

- Господин отказался от меня, отдалил от себя, переселил под благовидным предлогом в отдельную юрту и больше никогда не искал со мной близости. Тебе не понять, что это такое, поэтому не буду тратить слов. Но поверь, это все равно, что тебя вдруг объявили дурной старухой, для которой отныне все кончено.

— Все это, конечно, плохо, - неуверенно произнес Григор. – Плохо, что она с тобой так обошлась. Только зачем ей было так поступать?

- Из-за наложницы.

- Какой наложницы?

- Год назад у хана появилась новая зазноба. Выскочка из тех, что прикидываются нежными голубками, но прячут когти подлиннее, чем у коршуна. По правде сказать, я ее недооценила. Думала она простушка, пустышка – ничего, кроме смазливого личика. Иногда приходится делить с такими сердце господина, чтобы он острее чувствовал, кто есть кто. Она поначалу была счастлива каждой крошке, которую я позволяла ей взять с моего стола. Говорила, что рада быть при Бахмете приблудной кошкой, лишь бы он иногда ронял на нее свой взгляд. Но метила-то она гораздо выше. И когда ей посчастливилось забеременеть, она сразу сменила тон.

Кагамата замолчала. Взгляд ее был грозен. Глаза потемнели.

- И что? – спросил Григор.

- Ничего! Боги посылают нам дары, а потом забирают обратно. И с выскочками это случается чаще, чем с другими. Произошел выкидыш. Она сначала лишилась ребенка, а потом своей красоты. На нее напала жестокая лихоманка, замучили кровотечения, за несколько месяцев она пожелтела и усохла, словно старуха. Господин, хотя и жалел ее, должен был от нее отказаться. И все бы хорошо, да только наш врач заподозрил, что в питье, которое он готовил этой выскочке, кто-то подмешал сильнодействующее лекарство. Сам он боялся доложить о своих подозрениях, ведь заподозрить могли его самого. И тогда это сделала Камоса. Не знаю, что доподлинно она сказала господину, но только после этого он навсегда отказал мне от своего ложа. Он отверг меня, не сказав ни единого слова, не выслушав моих оправданий, словно между нами не было нескольких лет любви. И, конечно, это произошло не просто так, а из-за происков его сестрицы. И ты хочешь, чтобы я забыла об этой обиде? Да скорее солнце спалит землю и превратит ее в обугленную головешку, чем я смирюсь со своим положением.

- Но ведь сейчас у тебя есть могущественный покровитель. Конечно, это не хан, но, я знаю, он пользуется доверием и дружбой Кумбала, а это не мало.

- Ты говоришь об Арапше? - спокойно произнесла Кагамата. – Далеко не всем известно, что он оказывает мне свое покровительство. Об этом не кричат на улицах, и не болтают в кабаках. Узнать об этом мог только тот, кто специально собирал обо мне сведения и не скупился на расходы, чтобы развязать языки.

- Мой господин и не скрывал никогда, что ты его интересуешь. Я тебе говорил об этом еще прежде.

- И что ему нужно от меня на этот раз?

- Сущую безделицу. Он хотел бы прочитать несколько проповедей в Старграде. И хотел бы заручиться поддержкой какого-нибудь влиятельного человека. Арапша более других ему симпатичен. И если ты устроишь их встречу и окажешь содействие в их сближении, мой господин будет должен тебе услугу.

- Я не нуждаюсь в его покровительстве, - высокомерно произнесла Кагамата.

- Зачем ты торопишься оттолкнуть дружескую руку? Мой господин пользуется влиянием в Труме. Сам император благоволит ему. Никто не знает, как сложится будущее. Может быть, ты вернешься на родину. Тебе потребуется убежище и помощь могущественных покровителей. Мой господин никогда не забывает тех, кому был обязан, так же, как и тех, кто отверг его предложение.

Кагамата задумалась.

- Хорошо, - согласилась она. – Никогда не думала, что скажу это, но ты умеешь иногда быть убедительным. Я замолвлю за него слово и устрою встречу, о которой он просит. Надеюсь, что смогу ему помочь.

Глава 63. Ночной бой

…Их разбудил сильный стук в дверь.

Гоннар вскочил с постели и выглянул в открытое окошко. Темная безлунная ночь. Но мрак не был сплошным. На юге разгорался пожар – из-под основания высокой Сигнальной башни вырывались и взлетали ввысь яркие языки пламени. Часть стены тоже была объята огнем. В дверь продолжали барабанить.

- Что случилось? – крикнул Гоннар.

- Штурм. Куны пошли на штурм, - послышался в ответ взволнованный мужской голос. – Прут, как бешенные.

Гоннар узнал Сегеню и отодвинул засов.

- Иду! – сказал он. – Уже иду.

Выхватил из печки уголек и засветил лучину. Чернава, закутавшись в одеяло, сидела в кровати. Она была бледна, но спокойна.

Сегеня вошел внутрь, бросил беглый взгляд на девушку и отвернулся.

Глядя на одевавшегося и вооружавшегося Гоннара, он быстро докладывал:

- Свалились как снег на голову. Только что никого не было и вдруг полезли со всех щелей.

- Много их?

- Сколько прежде не бывало. На всех стенах бьются.

- А у нас как?

- Народа маловато, но пока сдерживаем.

«Вот оно! – подумал Гоннар. – Проворонил! Потаня мне поручил следить во все глаза, а я не доглядел, не заметил готовящегося штурма». От ярости он заскрипел зубами.

- С башней что?

Спросил, набрасывая на плечи кольчугу.

- С башней тоже вышла незадача. Куны подкопались. Закатили бочки со свиным салом и подожгли. Одно хорошо – дров внутри уже не осталось; вчера последние вывезли.

«Слабое утешение! - подумал Гоннар. – Теперь пошло полыхать – не остановишь».

Быстро подойдя, к Чернаве, он крепко обнял ее и сказал:

- Дело серьезное, но мы их отбросим!

- Держись, милый, - прошептала она. – Я буду молиться за вас.

Гоннар выбежал из дома. Спустя несколько минут он добрался до стены и окинул ее внимательным взглядом. На галереях кипел бой. Хотя на момент атаки здесь оказалось не более трети наличного состава обороняющихся, бились они хорошо. Кунам удалось закрепиться лишь в одном месте – слева от горящей башни. Со всех сторон побегали поднятые по тревоге воины. Все торопились занять свои места.

- Сюда! – крикнул Гоннар. – Строиться возле меня!

Однако голос его тонул в общем гуле и криках.

Гоннар сунул в руки Сегене сигнальную трубу.

- Играй сбор! – приказал он. – Пусть собираются здесь.

Сегеня приложил к губам горн и принялся выдувать хорошо знакомые звуки команды. Услышав призыв, защитники окружили Гоннара и замерли, ожидая его распоряжений.

Не менее сотни кунов успели взойти на стену, и теперь отчаянно рубились с защитниками. Последние медленно отходили к соседней Водовозной башне. Гоннар распределил своих людей у подножия двух лестниц, ведущих на верхнюю галерею. Один отряд возглавил сам, другой отдал под начало Сегене

- Вперед! – крикнул он.

Противостоять их дружному натиску враги не смогли. Взбежав на галерею, Гоннар схватился сразу с двумя кунами. Одному, обменявшись с ним несколькими ударами, он отсек ниже колена ногу, а потом ударом щита перебросил раненого через бруствер. Другому вонзил меч в горло и уложил на месте. Его соратники действовали не менее решительно. Несмотря на яростное сопротивление, часть кунов была перебита. Другим пришлось прыгать со стены обратно ров. Когда с врагом было покончено, Гоннар приказал Сегене:

- Возьми полсотни человек и ступай тушить пожар. Огонь в подвале надо засыпать землей.

Пятидесятник исчез, а Гоннар, кликнув другую полусотню, отправился по боевому ходу в сторону Юго-Западной башни. Несколько раз они задерживались на критических участках, помогая защитникам там, где враг особенно наседал. Отразив атакующих, двигались дальше, пока не добрался до начала западной стены. Штурм удалось отбить во всех пунктах. Куны оставили ров и откатились в рощу под защиту деревьев. Не добившись успеха в результате первого отчаянного натиска, когда на их стороне был фактор внезапности, они растеряли половину своей храбрости. Теперь им предстояло вновь взбираться на стену, имея против себя гораздо более сильного противника. Гоннар расставил дополнительные отряды на участках, которые казались ему уязвимыми, а с десятком высвободившихся воинов поспешил на помощь Сегене. Его люди при помощи больших политых водой шкур сумели сбить пламя со стен, но пожар внутри башни продолжался, хотя и был уже не таким сильным.

- Землю, землю! Сыпьте землю! – повторил свое распоряжение Гоннар.

В ход пошли мешки с глиной и щебнем, заготовленные против штурмующих (те, что собирались скидывать сверху им на головы). Когда они закончились, несколько человек схватили лопаты и с лихорадочной быстротой принялись наполняли землей новые. Благодаря дружным усилиям пожар в конце концов потушили.

- Хорошо! – сказал Гоннар утирая пот с лица, - еще повоюем.

Он быстро поднялся на вершину Сигнальной башни и огляделся. Со стороны реки отступившие куны пока только собирались с силами. Яростные крики доносились с восточных укреплений. Часть стены там была охвачена огнем и в свете этого пламени мелькали фигурки защитников, отчаянно рубившихся с наступавшими кунами. Однако торжествующих врагов Гоннар нигде не приметил. На стену им взобраться не удалось. Что происходило в северной части города, трудно было разобрать из-за большого расстояния. По крайней мере, тревожных звуков набата оттуда не доносились. Значит, враги и там не добились решительного перевеса.

А вот происходящее на западе внушало тревогу. Ров здесь уже давно был засыпан, вал срыт и нападавшие легко продвигали свои осадные орудия к самым стенам. Вот и сейчас кунам удалось подвести к западным воротам высокую осадную башню. На ее нижнем ярусе располагался таран, а на верхних площадках укрылось до сотни хорошо вооруженных воинов. Когда башня оказалась вблизи укреплений, с нее выдвинули абордажный мостик, и атакующие хлынули по нему на крепостную стену. Под натиском кунов защитники стали поддаваться и уступать.

- Похоже, у соседей дело не клеится! – воскликнул Гоннар. - Надо их поддержать!

Во главе отряда в четыре сотни копий он поспешно двинулся к Западным воротам. Куны сумели завладеть здесь простенком между башнями, порубали и сбросили вниз защитников. На помощь тем, что укрепились наверху, по лестницам лезли свежие воины, готовые резать и жечь. Люди Гоннара одновременно в нескольких местах поднялись на галерею и завязали с нападавшими жестокую сечу. Бой вышел упорный и кончился не в пользу осаждавших. Плотно сдвинув щиты, Гонар и его воины шаг за шагом оттесняли врага, постепенно очищая галерею. Не зная, куда скрыться от разивших их со всех сторон копий и мечей, куны вновь отступили к башне. Защитники города попытались их преследовать, однако натолкнулись на хорошо организованное сопротивление. Оказалось, что у осаждающих, копья чуть ли не вдвое длиннее. И они действовали ими с необычайной энергией и искусством. Кроме того, на площадке башни оказалось два десятка искусных метателей дротиков. Едва атакующие заняли верхнюю галерею, в них полетели разнообразные метательные снаряды. Сам Гоннар едва не был убит брошенным сверху дротиком.

- Лучников сюда! – крикнул он. – Надо скинуть этих мерзавцев.

Однако лучников под рукой не оказалось. Из-за царившей вокруг неразберихи все отряды перепутались. Отпрянувшие было куны приободрились. На помощь им поднимались новые воины. В самом низу в раскачку били тараном в ворота.

В этот момент в окружении большого отряда появился Потаня.

- Ты что здесь делаешь? – спросил он строго.

- Помог кунов отогнать, - объяснил Гоннар. – Уж больно нагло лезли. Еще немного, и наши могли не устоять.

- Устояли бы, - уверенно отвечал Потаня. Я держу в резерве полторы тысячи стрелков. На восточной стене было сейчас жаркое дело. Но мы их отбросили. Так побили, что мало не покажется. Весь ров трупами завален.

- А с башней как быть? – спросил Гоннар. – Если сейчас не отгоним, они ведь опять атакуют.

- Пускай попытаются! – уверенно возразил Потаня. – Со мною полсотни факельщиков. Сунутся – сожжем всех живьем!

- Тогда удачи!

Гоннар кликнул своих людей и повел их обратно на южную стену. И как раз вовремя! Из-за деревьев показались плотные ряды кунов, идущих на новый приступ.

- Тюпрак сегодня не в духе, - заметил Гоннар Сегене. – Ни минуты передышки нам не дает. Чего он добивается?

- Хочет всех к бойницам привязать, - сказал пятидесятник. – Чтобы каждый дрался и на соседей не оглядывался. Тогда хан найдет в обороне слабое место и ударит туда!

- Коли найдет – пускай ударяет! – проворчал Гоннар. – Долго ему придется искать!

Он стал подниматься по лестнице и тут увидел на втором ярусе галереи Чернаву. Вокруг нее лежали раненые, и она занималась их перевязкой.

- Зачем пришла? – спросил он обеспокоено. – Куны опять подступают. Того гляди, прорвутся. Отправляйся лучше в госпиталь.

- Не пойду! – тряхнула головой Чернава. – Здесь я нужнее. Пока раненых донесут до Детинца, все кровью изойдут.

«Упрямая! - подумал Гоннар. – С ней спорить – только время терять». Вслух он сказал:

- Наверх не смей подниматься! Я тебе запрещаю. Пусть раненых приносят сюда.

Сам он отправился дальше. Небо начало светлеть и в сумеречном утреннем свете видны были густые ряды надвигавшихся от реки кунов. Наступавшие несли с собой лестницы и мантелеты (большие осадные щиты). Вперемежку со штурмовиками двигались лучники. Выхватывая на ходу стрелу за стрелой, они посылали их в бойницы и в просветы между зубцами. Ко многим стрелам были примотаны пучки горящей пакли. Казалось, что, сверху бесконечным звездопадом на защитников скатываются ночные светила. Вдали, на самом берегу были расставлены катапульты. То одна, то другая метала через головы наступающих тяжелые валуны. Часть их, не причинив вреда, перелетела через стену, другие, направленные более меткой рукой, разнесли в щепки часть крытой галереи возле Кузнечной башни.

Гоннар выдвинул к амбразурам лучников и приказал им бить по передним рядам наступавших, которых прикрывали дюжие щитоносцы.

- Смолу подавайте! – крикнул он хлопотавшим внизу у больших чанов женщинам. – Гости близко. Самое время попотчевать их вашим варевом. Эх, жаль, камней маловато…

Несмотря на прицельный огонь, наносивший врагу ощутимый урон, куны бодро приблизились к стене, опустили в ров штурмовые лестницы и полезли по ним вверх.

- Отталкивайте прочь! Не давайте им закрепиться! – кричал Гоннар.

Он сам схватил лежавшую наготове рогатку и вместе с тремя другими воинами уперся в верхнюю перекладину утвердившейся на зубцах лестницы. Вчетвером, дружно подавшись вперед, они оттолкнули от бруствера тяжелую лестницу, по которой карабкались наверх до полудюжины кунов. Лестница медленно отделилась от стены, замерла на мгновение в вертикальном положении, а затем опрокинулась назад на головы наступавших. Визг и громкие вопли свидетельствовали о том, что для кого-то это падение закончилось серьезными увечьями. Рядом двое воинов, приняв при помощи подвижных блоков поднятый с земли чан, лили через край парапета кипящую смолу. Несчастные, угодившие под этот страшный, все прожигающий ливень, с отчаянным криком валились с лестниц и катались по земле срывая с себя липкую, дымившуюся одежду.

И все же остановить врага не удалось. Против стены, где распоряжался Гоннар, Тюпрак бросил свой кешик. Ни град стрел, ни камни, ни потоки смолы не смогли остановить этих могучих бойцов, все сокрушающих на своем пути. Гоннар ждал их наверху и немедленно вступил в бой. Двух или трех гвардейцев он сбросил мощными ударами щита вниз. Но потом его атаковал здоровенный кун, вооруженный булавой. Гуннар смело вступил в схватку, полагая, что имеет над врагом преимущество в оружии. Однако он недооценил своего противника, который был необычайно силен. Полупудовая бронзовая булава летала в его руках, словно птица. Кун ловко парировал все рубящие и колющие удары. А когда Гоннар на мгновение открылся во время выпада, противник обрушил свое тяжелое оружие прямо на его плечо, угодив по едва затянувшей ране. Кольчуга и фуфайка лишь отчасти смягчили удар. Молодой воранг почувствовал острую боль. В глазах у него потемнело. Кун воспользовался его замешательством и нанес следующий удар прямо по шлему. Пробить его он не пробил, но оглушенный Гоннар рухнул на пол галереи и лишился сознания…

Глава 64. Последний штурм

Падение Гоннара, смутило защитников и заставило их отступить с верхней галереи. Но своего предводителя они не бросили. Сегеня вместе с двумя товарищами подхватили раненого, снесли его по лестнице вниз и положили на землю. Спустя несколько минут Гоннар пришел в себя и с трудом поднялся на ноги. В голове его стоял гул, в ушах звенело. За то время, пока он был контужен и выведен из строя, положение на стене в корне изменилось. Куны оседлали галерею и завладели всем верхом стены. Жестокий бой шел на втором ярусе и на лестницах.

Около сотни тумашей сгрудились у подошвы стены и обстреливали атакующих из луков.Гоннар направился к ним.

- Так их не остановить! – морщась, сказал он. – Надо атаковать!

- А мальчишка-то жив, - радостно отозвался один из воинов. – А мы думали ты уже отправился навстречу с богами.

— Это вы поторопились! – возразил воранг.

- Все равно кунов уже не отразить, - посетовал кто-то. – Они добились своего.

- И что? – воскликнул Гоннар. – У тебя с ними готово мирное соглашение? Они пообещали не трогать ни тебя, ни твоей жены? Бежать из города некуда. Все, кто попытается это сделать, умрут еще до полудня. Но если мы сейчас незаметно поднимемся через башню и ударим, они не устоят. Вперед! Я поведу вас.

И он, прихрамывая, двинулся к Кузнечной башне. Сил бежать у него уже не осталось. Поднявшись на второй этаж, Гоннар столкнулся с другим отрядом тумашских воинов, численностью около полусотни, В их числе оказалась и Чернава. Увидев Гоннара, она бросилась ему на шею и крепко обняла:

- Жив! А мне почудилось, что тебя убили.

- Все в порядке, - сказал Гоннар. – Только чуток оглушили. Кто там снаружи?

- Куны. Мы от них заперлись.

- Открывайте! Нас теперь столько же, сколько их. Если дружно ударим, они не устоят.

Предсказание Гоннара оказалось справедливым. Распахнув железные двери, его воины неожиданно набросились на врага. Началась ожесточенная рубка. Кунов секли мечами или сбрасывали на землю. Там врагов добивали легковооруженные. Часть нападавших устремилась на верхнюю галерею. Атакованные со всех сторон, куны попятились и стали поспешно перелезать обратно через бруствер. Гоннар зарубил одного врага, сбросил в ров другого. Но потом на него напал здоровый кун с секирой в руках. Когда топор обрушился на щит, от сильной отдачи Гоннар почувствовал острую боль в левом плече и едва не пропустил следующий удар, который должен был положить конец его жизни. В последнее мгновение он сумел отвести топор в сторону, а потом нанес колющий удар в грудь.

Через четверть часа все было кончено. Стена вновь вернулась под контроль тумашей.

- Дай, я посмотрю, что с твоей рукой, - сказала Чернава.

- Зачем ты здесь? – сердито ответил он. - Я же запретил тебе подниматься наверх.

- Внизу опасность ничуть не меньше, - возразила Чернава. – Меня там едва не зарубили. Хорошо, что я умею постоять за тебя. Лучше буду держаться поблизости от тебя.

Она ощупала руку и плечо Гоннара. Тот морщился от боли.

- Сильно болит? Вроде, все кости целы. Просто сильный ушиб.

- Грудь болит, - пожаловался Гоннар.

- Сквозь кольчугу не разберешь. Возможно, сломал ребро.

- Ладно. Потом разберемся.

Гоннар поднялся и пошел вдоль стены. Вся верхняя галерея была завалена трупами. После двух штурмов количество его людей сократилось наполовину. Из оставшихся многие были ранены.

- Держитесь, - говорил Гоннар. – Враги измотаны больше нас. Надо еще немного потерпеть.

- Не похоже, что куны отступят, - возразил один из воинов, - напротив, они всерьез готовятся к новому штурму.

- Тем хуже для них! – ответил Гоннар.

Он готовился к отражению атаки с юга, со стороны реки, но ситуация неожиданно резко переменилась. Рассвет быстро вступал в свои права, и было хорошо видно, как по серому осеннему небу над городом проплывают свинцовые облака. Возле западной стены продолжалось упорное сражение. Нажим кунов неуклонно возрастал. Вскоре после рассвета им удалось завладеть надвратной башней. Потаня стянул отовсюду резервы и попытался отбить ее обратно. Однако осаждавшие держались крепко. Тогда ярл распорядился зажечь башню в надежде, что огонь перекинется с нее на осадную башню кунов. Так в конце концов и произошло. Но из-за жаркого пламени защитники тоже не могли приблизиться к опасному участку. Между тем, несмотря на пожар в верхних ярусах башни, таран продолжал делать свое дело. Через три часа после восхода солнца Западные ворота были разбиты. Массы кунов ворвались через них в город. Дружина под командованием Потани некоторое время сдерживала напор. Тем не менее, кунам удалось овладеть примыкавшими к воротам стенами. Их отряды быстро преодолевали укрепления и разливались по городским улицам.С каждой минутой врагов становилось все больше.

Гоннар между тем продолжал удерживать вверенный ему участок стены, хотя понимал, что его усилия потеряли теперь всякий смысл.

- Передайте по цепи, - распорядился он. – Вторые и третьи номера уходят! Всем пробиваться в Детинец. Остальные пока остаются. Мы должны задержать кунов, чтобы прикрыть отступление.

Защитники стали быстро покидать галерею. Все, кто имел возможность, бежали в сторону Детинца. Те, кто остался, готовились встретить наступающего врага. Гоннар заглянул в Кузнечную башню, где по его приказу устроили лазарет, и сказал Чернаве:

- Еще есть время. Если поторопишься, успеешь добраться до Детинца. Я пошлю с тобой провожатых.

- А ты? – спросила Чернава.

- Я должен пока остаться на южной стене. Мой рубеж тут, а не там.

— Значит и мой тоже здесь, - твердо произнесла девушка. – Я поклялась богине, что больше никогда с тобой не расстанусь. Если нам суждено сегодня погибнуть, я хочу быть в эту минуту рядом с тобой.

- Поменьше думай о погибели, и она тебя минует, - ответил Гоннар. Он понимал, что, находясь в гуще боя, каждое мгновение рискует жизнью, но все равно не верил в возможность своей смерти.

Выйдя из башни, Гоннар увидел плотные колоны подступающих к городу врагов.Основной удар, как можно было заключить, они направили против Южных ворот.

- Сколько у нас в резерве? – спросил он у Сегени.

- Мало. Хотя человек пятьдесят, может быть, наберется.

- Поднимай всех. Я поведу их к Надвратной башне. Там, похоже, будет самое жаркое дело. А вы держитесь еще четверть часа и отступайте к Детинцу.

Сегеня отправился выполнять приказ, а Гоннар, проходя через башню, бросил Чернаве, заканчивавшей перевязку раненого в живот дружинника:

- Я к воротам! Ступай за мной!

- Иди! Сейчас догоню! – ответила она и сделала знак двум легкораненым, ожидавшим у стены с носилками.

Гоннар задержался возле бойницы, и увидел, как с берега из-за леса вылетел тяжелый камень. Описав кривую над головами наступающих, он с грохотом врезался в Южную надвратную башню двумя венцами выше ворот. Удар был такой силы, что несколько бревен разнесло в щепки. В стене образовалась внушительная дыра.

- Опять из катапульт стали бить, - заметил один из тумашей.

— Это ненадолго, - ответил Гоннар. – Как начнется приступ, побоятся своих зацепить.

Он дождался, пока соберутся три десятка резервных воинов, и быстро зашагал в сторону ворот. Прежде, чем пройти в следующую башню, оглянулся. Чернава как раз выбежала из Кузнечной башни и помахала ему рукой.

Передовые отряды кунов уже подходили к воротам.

-Поспеши! - крикнул Гоннар и зашагал дальше.

Чернава, закинув за спину котомку с бинтами и корпией, бросилась следом. Она успела преодолеть половину галереи, когда новый камень, пущенный катапультой, ударился в бруствер прямо за ее спиной и выворотил из сруба несколько бревен. Одно из них при падении зацепило концом девушку и сбило ее с ног. С высоты нескольких саженей она рухнула на землю, почувствовала острую боль и лишилась чувств. Однако Гоннар этого уже не увидел…

Молодой воранг прибыл к воротам одновременно с передовым отрядомштурмующих. Он подоспел как раз вовремя, так как сотник, которому была вверена оборона Надвратной башни, смущенный многочисленностью врагов, готовился сдать свою позицию без боя и отступить к Детинцу. Гоннар приказал всем оставаться на местах. Его люди заняли места у бойниц. В наступающих полетели стрелы и дротики, а когда они, приставив лестницы, полезли на стену, их встретили мечи и копья. Штурм захлебнулся. На самом деле, это не имело теперь большого значения. В то время как вокруг Южных ворот кипел упорный бой, куны бурным потоком вливались в город через Западные. Часть, сминая защитников, наступала по стенам, другие стремительно атаковали их с тыла. Больше сотни лучников, укрывшись в ближайших к воротам домах, засыпали людей Гоннара стрелами. Он колебался, какое решение в этих условиях ему следует принять, когда прибыл гонец от Сотана.Тот велел передать: «Мы в Секретной башне. Если хочешь, присоединяйся».

Секретной была следующая к востоку башня, располагавшаяся прямо за Южной Надвратной.

- Отходим туда! – решил Гоннар.

Надвратную башню он покинул последним. Пропуская своих людей вперед, Гоннар напрасно ожидал Чернаву. Она так и не появилась. Между тем, куны, овладевшие многими участками стены, наседали со всех сторон. Бежать разыскивать девушку было поздно. Гоннар с тяжелым сердцем присоединился к своим товарищам. Все, кто был с ним, вошли в Секретную башню и захлопнули железные двери прямо перед носом преследовавших их врагов.

Глава 65. В окружении

В башне Гоннара встретил Сотан. Он был без шлема, с перевязанной головой. Его фуфайка под кольчугой и штаны казались бурыми от крови. Однако лицо, хотя и уставшее, со следами бессонницы, оставалось спокойным и невозмутимым. Они обнялись.

- Как вы? – спросил Гоннар.

- Пока нормально. Если выбьем кунов с первого этажа, сможем еще чуток продержаться.

Гоннар кивнул.

- Сколько у тебя людей?

- Четыре десятка наберется, не считая раненных. Меньше сотни на двоих.

- На троих как раз сотня выходит, - поправил Сотан.

- А кто третий?

Не отвечая, тумаш повел его за собой через дверь на другую половину. Здесь сидели и стояли три десятка дружинников. Их предводитель в дорогом доспехе поверх красного кафтана осторожно выглядывал через бойницу наружу. Когда он снял шлем, Гоннар узнал Улеба.

- А ты здесь откуда? – удивился он.

- Потаня отправил с отрядом на помощь.

Обниматься они не стали, но руки друг другу пожали.

- Куны собираются вокруг башни, - сообщил айст. – Если с первого этажа их не выбьем, они нас потом быстро достанут. Нужно прямо сейчас.

- Дело! – одобрил Гоннар.

- Тогда пошли, - отозвался Сотан. Но прежде он велел собрать все оставшиеся стрелы и расставил возле бойниц лучших лучников.

- Держите тех, что снаружи, на расстоянии, - приказал он. – Чтобы они голову высунуть из-за щитов не могли. А мы пока с остальными разберемся…

Завязавшийся внизу бой, вышел хоть коротким, но кровавым и чрезвычайно ожесточенным. Особенно в подвале, где тумашам пришлось драться в темноте и ужасной тесноте. Размахнуться мечом для удара не получалось. Противники резались ножами и крушили друг друга кулаками. Сцепившиеся, катались по каменному полу, кусались, выдавливали друг другу глаза и старались дотянуться до горла. В конце концов все куны (не менее двух десятков) были перебиты. Подвал оказался забит трупами. Гоннар выбрался наверх с окровавленными руками, усталый, морщась от сильной боли.

- Ты ранен? – спросил Улеб.

- Новых ран, вроде, нет, но мне и прежних хватает. Нет времени долечиться.

- Ступай наверх. Там жрица. Она посмотрит.

- Жрица?

Робкая надежда шевельнулась в сердце Гоннара. Он быстро поднялся на третий этаж башни, превращенный в походный лазарет. Возле лестницы на жидкой соломенной подстилке укрытые плащами лежало человек восемь тяжело раненых. Жрица, присев на корточки, делала перевязку одному из них. На короткое мгновение Гоннар почти поверил, что это Чернава.

- Эй! – тихо позвал он.

Девушка обернулась. Гоннар узнал Злату. Как и все, она была измучена тяжелыми боями и бессонной ночью. Но лицо ее тотчас озарила улыбка.

- Привет тебе, воранг! Судьба опять свела нас вместе. И теперь, как видно, нам не разлучиться до самой смерти. А где Чернава?

- Не знаю, - сухо отвечал он.

Злата поняла. Опустившись на колени, она продолжила перевязку.

- Не хорони ее раньше времени, - сказала она, не поднимая головы. – Чернава так просто не уйдет. А ты как, ранен?

- Сам не пойму. Грудина болит, рукой двигать тяжело.

- Снимай кольчугу, я посмотрю.

Гуннар повиновался. Расстегнул и стащил с себя кольчугу, снял фуфайку и рубаху. На груди у него оказался огромный фиолетовый синяк. Обследовав место удара, Злата сказала:

- Ушиб сильный и ребро треснуло. Но ничего серьезного. Две недели покоя и все пройдет.

- Две недели? – усмехнулся Гоннар. Если протяну до утра, то обязательно последую твоему совету.

- Погоди, не одевайся. У меня есть мазь. Помочь не поможет, но боль поутихнет.

Она достала из своей котомки берестяной туесок, подошла к нему вплотную и стала втирать в кожу холодную мазь. Гоннар почувствовал прикосновение ее пальцев и горячее дыхание. Процедура немного затянулась.

- Все что ли? – спросил он.

- Да, уже закончила, - сказала Злата. Вопреки обыкновению, она не подсмеивалась, а была, напротив, необычайно серьезна. Гоннару даже показалось, что, убирая обратно в котомку туесок, она смахнула с глаза слезинку.

- Ты чего?

- Так, пустяки. Хотела еще раз прикоснуться… Напоследок.

- Напоследок? – поморщился он. – Ты меня тоже раньше времени не хорони. На этой войне стрелы и копья попадают в цель чаще, чем хотелось бы. Еще дырок понаделают. А как новая будет, обязательно к тебе приду. Так что не унывай.

Злата ничего не ответила. Одевшись и натянув на себя кольчугу, Гоннар отправился на второй этаж. Спускаясь по лестнице, он отметил про себя, что ушиб беспокоит его меньше. «Видимо, мазь помогла», - с благодарностью подумал он.

Сотан и Улеб сидели на опрокинутых бочонках и тихо разговаривали. Тумаш сделал Гоннару знак присесть рядом и сообщил:

- Я расставил наблюдателей, остальным велел пока отдыхать. Силы нам сегодня еще пригодятся. Еды нет совсем, но зато воды предостаточно. А если будут дожди, еще соберем.

- Всех, кто может сражаться, у нас 62 человека, - добавил Улеб.

- Не густо, - ответил Гоннар, - впрочем, какая разница.

Они помолчали.

- Продержимся до темноты, - сказал Улеб, - а ночью прорвемся к реке. Если будем действовать дружно и с умом, должно получиться

Гоннар рассеянно кивнул. Он думал о Чернаве.

- Ладно, - ответил Сотан, - сделаем все, что в наших силах, а там, как будет угодно богам. Лучники дежурят возле бойниц. Но я велел беречь стрелы, бить только наверняка, и не прежде, чем куны пойдут на штурм.

Все распоряжения были отданы. Теперь оставалось только ждать. Долгое время никто не старался завладеть их укреплением. Тумаш, так упорно противостоявший врагу, наконец оказался в руках осаждавших. Победители, заполнив улицы города, избивали последних защитников. Сопротивления им почти не оказывали, так как все, кто еще мог носить оружие, поспешили укрыться за стенами Детинца. С верхнего этажа башни Гоннар и Сотан видели, как победители постарались сходу овладеть крепостью, но были отброшены от ее стен. Крутые склоны холма сильно затрудняли штурм. Тогда, окружив Детинец отборными отрядами, Тюпрак отпустил остальных своих соплеменников грабить город. В разных частях Тумаша вскоре запылали пожары. Куны безжалостно убивали стариков и раненых, но молодежь и детей сгоняли вместе на огороженные участки. Всем этим пленникам предстояло отправиться на рынки рабов.

- До нас им дела пока нет, - сказал Гоннар Сотану.

— Это ненадолго, - возразил тот, - и до нас доберутся. Еще до вечера.

- Что же делать? Вырваться, похоже, не получится. Пока добежим до реки, всех перестреляют. Да и вода теперь холодная, особо не поплаваешь.

Хотя они говорили тихо, Злата, которая прикорнула на полу рядом с ранеными, слышала их разговор. Она поднялась и тоже подошла к бойнице. Протянув руку, жрица указала на Русалочий остров и спросила:

- Помнишь, воранг, как ты плыл за ней туда?

Гоннар кивнул.

- А за мной поплывешь?

- За кем угодно поплыву, если сумею добраться до берега, - ответил он. – Вот только не уверен, что у меня получится.

- Почему не получится?

Гоннар не стал объяснять, так как ответ был очевиден для каждого: пробиться сквозь толпы врагов к реке, которая находилась больше, чем в тысяче шагов, у них не было никаких шансов. Оставалось уповать на покровительство Геревита и необыкновенную удачу.

- Если у тебя припрятаны крылья, Злата, - сказал Сотан. – То ты нам сразу об этом скажи.

- Зачем крылья? У меня есть кое-что получше, - ответила жрица.

И, вновь обратившись к Гоннару, она спросила:

- Ты ведь помнишь, воранг, как вы тогда с ней расстались?

- Конечно, - сказал Гоннар. – Она попросила меня отвернуться, а когда я потом стал ее искать, она пропала. Как будто сквозь землю провалилась.

Он остановился, внимательно глядя на Злату. Жрица молчала.

- Сквозь землю, - повторил Сотан. – Ты хочешь сказать…

- В подвале есть лаз, - ответила Злата. - Он ведет к самому берегу реки. Мало, кто знает о нем, но жрицам он был известен с самого начала. С давних пор они пользуются им для своих обрядов.

- Подземный ход! – Гоннар и Сотан переглянулись.

- Днем не получится, - заметил тумаш, - но ночью можно рискнуть!

Однако они захотели убедиться в том, что лаз действительно существует, что он не выдумка. Для этого им пришлось спуститься в подвал башни. Небольшая дверка была искусно замаскирована в деревянной обшивке. Двигаться вперед можно было только согнувшись. Взяв факелы, Гоннар, Сотан и присоединившийся к ним Улеб прошли до самого конца. Лаз выводил в густые заросли орешника на берегу. Сверху он был прикрыт дерном. Отсюда до реки оставалось всего полсотни шагов. Никаких препятствий на этом пути они не заметили.

- Хорошо бы нас не тронули до ночи, - сказал Сотан, когда они вернулись в башню. – Тогда, быть может, удача нам улыбнется.

Однако этим надеждам не суждено было сбыться. Еще прежде, чем начало темнеть, куны прислали парламентеров.

- Эй! – кричали они. – Бросай оружие! Выходи!

- Не станем выходить, пока не пообещаете жизнь, - ответил Сотан.

Кунский тысяцкий, который хотел сохранить башню, завел было переговоры, но быстро сообразил, что осажденные только тянут время. Тогда он отозвал парламентеров и послал в бой воинов. Лучники из-за спин щитоносцев открыли жестокий огонь по всем бойницам, так что невозможно было даже приблизиться к ним. Тем временем другие куны подкатили таран и принялись ломать им железную дверь. Улучшив момент, Сотан, осуществлявший общее командование (ведь башня находилась на его участке стены), приказал внезапно распахнуть двери на первом этаже и сделать вылазку. В результате яростной схватки тумаши перебили два десятка кунов, а остальных заставили отступить. Сами осажденные потеряли не меньше, но поле боя осталось за ними.

Глава 66. Сделка

День падения Тумаша стал памятным не только для его защитников, но и для Межамира. Хотя начался он достаточно обыденно. После завтрака конунг от нечего делать пошел прогуляться по садику за теремом. День был пасмурный. Затянутое облаками небо хмурилось и грозило пролиться дождем. В саду было сыро, мокро, неуютно. Но возвращаться в свой мрачный чертог, где он чувствовал себя бесправным пленником, Межамиру тоже не хотелось. И он упорно шагал по дорожкам, то и дело возвращаясь к калитке (садик был небольшой, всего несколько десятков шагов в поперечнике).

Все последнее время Межамир был погружен в мрачные размышления. Причин для этого было две: его внезапный бесславный плен и измена Чернавы. Мысли конунга, сделав небольшой круг, неизменно возвращались к двум этим темам, также, как его тело к калитке. Межамир спрашивал себя, как он мог так нелепо попасть в расставленную ловушку и не находил ответа. Конечно, проще всего было списать все на коварство врага. Кульдюрей и Тюпрак сговорились и заманили его в западню. Но что-то подсказывало конунгу: в этой версии не все так очевидно. Внезапная смерть Кульдюрея наводила на мысль, что хан также стал жертвой чьей-то изощренной интриги. Межамир даже готов был поверить, что именно против хана она и была прежде всего направлена. Кто-то пожелал ликвидировать Кульдюрея и хладнокровно осуществил свой коварный замысел. Но кто это мог быть? Неужели Тюпрак? Как следует, все обдумав, Межамир решил, что это вполне вероятно. Он и сам на его месте постарался бы воспользоваться сложившейся ситуацией. Избавиться от чрезмерно независимого ненадежного союзника, прибрать к рукам его воинов, это ли не удача? И то, что смерть настигла Кульдюрея в тот момент, когда он находился в плену, позволяло ловко замести следы и свалить все на ворангов, то есть, на него, Межамира. А заодно отказаться от исполнения своих обещаний. Кто теперь обвинит Тюпрака в коварстве? Вероломным обманщиком скорее всего объявят его, Межамира. И показательно накажут, чтобы воины Кульдюрея испытали чувство удовлетворения. Самым невыносимым для Межамира было сознавать, что он позволил обвести себя вокруг пальца, словно глупый самонадеянный мальчишка. А теперь, скорее всего, его постараются сделать еще и козлом отпущения. Но этого-то он, по крайней мере, не допустит. Он покажет, что способен на что-то большее. И Межамир действительно сознавал, что способен на что угодно, даже не предательство, лишь бы не играть унизительной роли мальчика для битья в чужих честолюбивых замыслах.

Второй причиной его бесконечного раздражения оставалось, как уже было упомянуто, история с Чернавой. Он даже сам себе боялся признаться, насколько ее измена его уязвила. Мысль, что ему предпочли простого беглеца без роду и племени, что все его внешние данные, его знатность и богатство оказались бессильны перед обаянием Гоннара, жгла Межамира, словно огонь. Очевидно, какой-то бог покровительствовал этому проходимцу. Иначе, как бы он смог обходить все расставленные против него ловушки? Межамир ненавидел Гоннара и клял себя за то, что не избавился от него раньше, что не подослал к нему убийц еще летом, когда тот служил на заставе. Впрочем, он успокаивал себя тем, что сделать это никогда не поздно. Его чувства по отношению к Чернаве были намного сложнее. После памятной сцены в храме богини, когда Чернава резко и зло порвала с ним, он был так рассержен, что тоже решил отказаться от нее. Он не сомневался, что абсурдность и нелепость ее выбора вскоре сделается очевидной. Ведь пропасть между конунгом, будущим хересиром и простым гриднем огромна. Конечно же Чернава (он знал ее гордость и честолюбие) очень скоро осознает свою ошибку. Когда пройдет исступление страсти, которое порой накатывало на нее, делая слепой и глухой ко всяким доводам рассудка, она одумается и попытается вновь вернуться к прежнему возлюбленному. И тогда он сумеет поквитаться за обиду!

Межамир не сомневался, что так оно и будет и заранее предвкушал сладость мести. Однако неделя проходила за неделей, а Чернава даже не думала к нему возвращаться. И тогда на Межамира накатило другое всепоглощающее чувство, и это была ревность. Его сводили с ума сцены их близости, которые он рисовал в своем воображении (а то, что Чернава время от времени встречается с Гоннаром, было ему хорошо известно). Можно сказать, что эти видения доводили его до исступления, преследуя, как наваждение, лишая сна и аппетита. Вот тогда он вдруг с удивлением и яростью обнаружил, что Чернава занимала в его сердце гораздо больше места, чем он мог предположить. Хотя, возможно, как это часто бывает с себялюбивыми людьми, именно ревность разожгла в нем любовь. И если бы избранником Чернавы оказался не Гоннар, конунг смог бы гораздо легче пережить происшедший разрыв. Теперь же вся эта история заставляла его по-настоящему страдать. Но если благородные сердца душевные муки возвышают, Межамир, напротив, чувствовал, что приступы ненависти и ревности могут толкнуть его на такие поступки, которые он раньше бы себе ни за что не позволил.

В то утро, когда Тумаш переживал последний, роковой штурм, конунг, как уже говорилось, находился в самом мрачном расположении духа. Осенняя слякоть и вид уже изрядно надоевших ему кустов смородины только усиливали его раздражение. Но тут в терем неожиданно явился бий Осолук в сопровождении полусотни всадников и велел ему собираться. Спустя короткое время Межамиру подвели оседланного коня, после чего все немедленно отправились в путь. Хотя бий не указал конечную цель их поездки, юный конунг вскоре сообразил, что они возвращаются в Тумаш. Открытие это воодушевило и развлекло его. И не только потому, что его волновала судьба вверенного ему города, но и от того, что в этом городе оставалась Чернава. Так что каждый шаг в направлении Тумаша приближал его к ней.

Еще до того, как взору Межамира открылся осажденный город и кунский лагерь, по возбужденному виду своих спутников, по их быстрому обмену мнениями, конунг догадался, что происходит что-то необычное. Смысла кунских речей он не понимал, но зато вполне уловил их общий настрой и значение: его спутники пребывали в радостном возбуждении и предвкушают хорошую добычу. Об этом свидетельствовал жадный блеск в их глазах, нетерпеливые движения и какой-то новый, пренебрежительный тон, появившийся в их речах, когда они обращались к нему. Подобная ситуация, как быстро сообразил Межамир, могла быть только в одном случае – осада Тумаша подошла к концу. Это его не удивило. Он ведь хорошо знал положение дел в городе на момент своего пленения. Оно было отчаянным. С тех пор ситуация могла только ухудшиться. Межамир даже удивлялся, что тумаши продолжают успешно отбиваться, когда его с ними нет. Никакого сочувствия он к ним не испытывал. Напротив, это упорство вызывало чувство досады. Но теперь, похоже, конец все-таки наступил. А это значит, что он не ошибся, когда решил сдать крепость.

Не доезжая до городских ворот, конвоиры вместе с Межамиром поднялись на холм – тот самый, с которого полтора месяца назад обозревал вражеские позиции ярл Ингельд. Картина, открывшаяся конунгу, подтвердила его догадку. Восточные ворота уже были распахнуты настежь. Куны прорвались за городские стены, и теперь бой кипел внутри укреплений. В нескольких местах поднимались столбы дыма – знак того, что Тумаш переживает сейчас судьбу всех взятых штурмом городов. Кое-где еще завязывались отчаянные схватки, постепенно сменявшиеся грабежами и насилиями. Их сопровождали пожары – неизменные спутники войны. Впрочем, детинец, как убедился по некоторым признакам, Межамир, оставался в руках осажденных. Со стороны северных ворот, где располагался лагерь Тюпрака, уже потянулась в сторону Старграда вереница груженых повозок. Очевидно, старый хан быстро сворачивал свой лагерь, ведь нужда в его личном присутствии отпала.

У подножия холма был разбит большой шатер, в котором Кумбал устроил свой штаб. Вокруг него царили суета и оживление. К натянутому аркану было привязано два или три десятка оседланных лошадей. То и дело подъезжали всадники, как видно, с докладами. Другие стремительно уносились в сторону города, разнося ханские распоряжения. Сотня всадников оставалась в седлах. По дорогому оружию и доспехам Межамир признал в них ханских гвардейцев. Они находились в ожидании и имели вид людей, готовых отправиться в путь. Действительно, сам Тюпрак и его сын вскоре вышли из шатра, приветствуемые своими подданными. Старому хану подвели коня. Он легко вскочил в седло и поскакал на восток. Отряд телохранителей двинулся следом. Количество народа возле шатра заметно поубавилось.

- Поехали! – сказал бий.

Межамир ударил пятками своего коня. Легкой рысью они стали спускаться с холма. Кумбал еще издали заметил пленного конунга и остановился, ожидая его. За полсотни шагов все спешились часть конвоя осталасьс конями. Осолук подвел пленника к хану. Он и его сопровождающие низко поклонились. Межамир тоже поклонился, потому что знал о любви Кумбала к почестям и не хотел с ним ссориться.

- Я велел привезти тебя, чтобы ты увидал падение своего непокорного города, - сказал Кумбал по-склавски, - а также смерть своих людей. Все тумаши - отъявленные смутьяны. Поэтому с ними поступят не как с пленными воинами, а как с нашими беглыми рабами.

Межамир промолчал. Он был бледен, но казался спокойным.

- Ты тоже противился нашей воле, пытался помешать нашей победе. И если бы куны были злопамятными, они бы многое могли тебе припомнить.

- Я был не единственным вождем, - ответил конунг.

- Возможно, - согласился Кумбал. – Но и той властью, что у тебя была, ты пользовался во зло мне и моему отцу.

- Я собирался сдать город и выполнил все условия, о которых вы договорились с Кульдюреем, - напомнил Межамир.

- Да, все условия! – усмехнулся хан. – Только при этом отравил самого Кульдюрея.

- Я этого не делал. Да это было бы и глупо, ведь Кульдюрей оставался единственной гарантией нашей безопасности.

- Вижу, что у тебя на все готов ответ. Но не думай, что тебя спасут твои увертки. Мой отец намерен разобраться в этой темной истории. Можешь не сомневаться – он найдет виноватых.

- Очень хорошо, - спокойно произнес Межамир. – Я бы тоже хотел узнать их имена.

- Ты их узнаешь, - пообещал Кумбал и нехорошо усмехнулся.

Прежде, чем сесть на коня, он приказал:

– Приведите пленного воеводу!

Межамир оглянулся и увидел, что из шатра вывели Сарычана. Хересир скользнул хмурым взором по фигуре конунга, ничего не сказал и молча сел на подведенного ему коня.

- Поехали! – бросил хан.

Отряд тронулся с места и, спустя короткое время, въехал в поверженный город. Все пространство вокруг восточных ворот было завалено трупами. И мертвых кунов среди них было заметно больше. Очевидно, бой был упорным, и за победу Тюпраку пришлось уплатить немалую цену.

От ворот Кумбал повернул на север. Они проехалимимо разорённых домов, развороченных юрт и остановились на пустыре, неподалеку от городской стены. Здесь прямо на земле расстелили несколько больших рогож, на которых предполагалось собирать захваченную добычу. Судя по всему, победители надеялись сорвать хороший куш, который покроет все издержки осады. Расчет был верный, ведь Тумаш находился на перекрестке оживленных торговых путей (водного и сухопутного), его жители получали от этого неплохой доход. И ремесленники, и купцы, и воины Тумаша имели приличный достаток. Все они владели первосортным, дорогим оружием, да и денежки, как было известно Межамиру, у них водились. Но ему было также известно, что с началом осады, большинство горожан отнесли свои сбережения в сокровищницу при храме Геревита, который располагался в недоступном пока для кунов детинце.

Зато оружия, как и ожидал Межамир, оказалось много. Со всех сторон несли на пустырь мечи, доспехи, шлемы и щиты. Впрочем, поток добычи был пока не очень обильным, так как у кунов хватало других забот. Помимо детинца, в самом городе оставались места, где не стихали упорные схватки. Давняя вражда между ними и кунами не давала горожанам надежды на снисхождение. Они знали какая судьба ожидает их в плену и потому бились упорно, не на жизнь, а на смерть. Со всех сторон к Кумбалу скакали гонцы с докладами. Он вполголоса отдавал распоряжения. До Межамира долетали лишь отдельные слова. Да он особо и не прислушивался, погруженный в свои мысли. Больше всего ему хотелось сейчас оказаться в каком-нибудь другом месте подальше от Тумаша.

Неожиданно внимание Межамира привлекли три всадника-куна, появившиеся со стороны южной стены. Они гнали перед собой пленную девушку, подгоняя ее древками копий. Пленница шла с трудом, прихрамывая. Очевидно, она была ранена. Еще не разглядев ее лица, конунг почувствовал, что сердце его дрогнуло. Он узнал Чернаву!

Дочь Славяты была облачена в короткую легкую кольчугу, порыжевшую от пятен крови. Шлем она не надела или потеряла, и длинные волосы свободно рассыпались по плечам. Лицо было бледно, с пятнами грязи и копоти. По-видимому, кроме раны ее донимала сильная усталость.

Чернава тоже узнала Межамира, но, скользнув по нему взглядом, отвела глаза и больше не смотрела в его сторону.

Ее подвели к хану. Сарычан наклонился к уху Кумбала и что-то тихо сообщил ему. Межамир подъехал поближе. Он увидел, как на лице Кумбала появилась довольная, глумливая усмешка.

- Ты дочь воеводы? – надменно спросил он по-кунски.

- Зачем спрашивать о том, что тебе и так известно? – также по-кунски ответила Чернава.

Один из конвоиров с силой ударил ее древком копья по больному плечу. Чернава вскрикнула, ее лицо исказилось от боли.

- Я знаю, что женщины-тумашки распущены и дерзки, - сказал Кумбал. – Но сейчас тебе лучше попридержать язык и научиться почтительности.

- Я не тумашка, - ответила Чернава, глядя в глаза Кумбалу. – Моя мать была свободной кункой из знатного рода. А мой отец, ярл Славята пользовался уважением хакана.

- То, что в тебе течет кунская кровь, еще не делает тебя настоящей кункой. А то, что твой отец был в почете у Велемира, никак тебе не поможет. Ты всего лишь военная добыча, жалкая рабыня, с которой я могу поступить, как мне заблагорассудится. А я не собираюсь с тобой цацкаться. Ты знала, какая судьба тебя ждет. И если бы, ты действительно была одной из наших женщин, ты бы не позволила взять себя живой.

Чернава ничего не ответила.

- Где вы ее захватили? – спросил хан у конвоиров.

- У южной стены, господин, - ответил один из кунов. – Она была без чувств после падения. Думаем, ее сбило со стены ядром от порока.

- Поделом! Женщинам нечего делать на укреплениях. Уведите ее.

- Пошла! – крикнул конный кун и грубо толкнул Чернаву древком в спину.

Не удержавшись на ногах, она упала на землю.

- Прекрати толкаться, грубая скотина! – крикнул вдруг Межамир. Дав шпоры своему коню, он стремительно выехал вперед и встал между кунами и пленницей.

- Высокородный хан, - обратился конунг к Кумбалу. – Я хорошо знаю эту девушку. И она мне не безразлична. Я хочу знать, какой будет ее судьба.

- Ее судьба? – переспросил хан по-склавски. – Эта пленница, взятая в бою. Мы победители и делаем со своей добычей, что хотим. Я отдам эту девку на потеху своим воинам. И если она доживет до утра, мы продадим ее работорговцам из Трума.

- Отдай ее мне! Я заплачу больше, гораздо больше любого работорговца.

- Что ж, если таково твое желание, я пришлю завтра утром слугу. Он сговорится о цене.

- Я не хочу ждать до утра! Уступи ее мне прямо сейчас.

- Уступить тебе? – надменно переспросил Кумбал. – Кем ты себя возомнил, Межамир? Разве у тебя есть свои деньги? Ты такой же пленник, как она. Все что есть у тебя, все что на тебе надето, даже песчинки на подошвах твоих сапог принадлежат мне. И ты жив только потому, что мертвый стоишь дешевле, чем живой. Но можешь не сомневаться – я взыщу с твоего отца за каждый прожитый тобою день.

- У моего отца много денег, - хмуро произнес Межамир. – Он заплатит за меня и за нее.

- С какой стати? Только потому, что она была твоей любовницей?

- Какая тебе разница, почему он это сделает, если заплатят золотом?

- Нет! – отрезал Кумбал.

- Нет? Но я хочу знать почему. Если это всего лишь сделка, и все дело в деньгах, ты их получишь.

- Ты рассуждаешь, как торгаш, - презрительно бросил хан. – Иначе бы ты знал, что есть вещи, которые не продаются и не покупаются. Эта девка – часть военной добычи. Мой отец отдал город со всем, что в нем есть, своим воинам. До завтрашнего восхода они вольны делать тут все, что пожелают. И никто, даже я, не вправе лишать их положенной по закону доли. А теперь отойди в сторону и не мешай победителям. Когда-то ты распоряжался в этом городе, но теперь ты здесь никто.

Хан закончил говорить, и в воздухе повисла тягостная пауза. Чернава стояла, опустив голову. Конунг по-прежнему находился между ней и кунскими воинами, которые стали проявлять признаки нетерпения. Несколько мгновений Межамир молчал, о чем-то напряженно размышляя, а потом, словно решившись, тряхнул головой и вновь обратился к хану:

- Я верю в твою справедливость, Кумбал, - сказал он, - и потому прошу рассудить мой спор с этими людьми.

- Какой у тебя может быть с ними спор?

- Из-за этой девушки! Они хорошие воины и храбро бились с горожанами. Но все, что они сделали, ничтожно по сравнению с тем, что могу принести тебе я.

Слова Межамира озадачили хана.

- Ты готов оказать мне любую услугу, лишь бы я оставил тебе дочь воеводы? – спросил он. – Это, конечно, меняет дело, но все зависит от того, что ты сможешь нам дать.

- Я удвою твою победу. Ты получил сегодня один город. Я отдам тебе еще один. В придачу к Тумашу ты получишь Витичь. Дай мне две тысячи воинов, и завтра я передам им эту крепость.

- Витичь?

- Да, ты получишь его без единого выстрела, без пролития крови, только дай обещание, что гарнизон спокойно переправится на тот берег Славоны.

- Почему ты решил, что они тебя послушают?

- Я назначен конунгом всего Порубежья. Моя власть простирается до берегов Непры. Когда я отдам приказ, воевода не посмеет ослушаться.

- Если ты это действительно сделаешь, - торжественно произнес хан, - то ты окажешь нам большую услугу. Никто не станет тогда оспаривать твое право на часть добычи. Коли вернешься завтра с известием, что Витичь признал власть моего отца, можешь взять себе эту рабыню. Она будет находиться в твоей полной и нераздельной собственности. Хочешь - люби ее, хочешь - продай или убей. Я так сказал!

Глава 67. Смертельный путь

Получив жесткие отпор в открытом бою, куны отказались от новых приступов и стали подтаскивать к Секретной башне разнообразные горючие материалы. Осажденные, как могли, препятствовали их работе, пуская через бойницы меткие стрелы. Дело из-за этого затянулось до самого вечера. Тем не менее, несмотря на потери, осаждавшие довели задуманное до конца. К тому времени, когда начало темнеть, Секретная башня оказалась завалена вплоть до второго этажа хворостом и досками, оторванными от соседних домов. Потом в ход пошли горящие стрелы и пылающие факелы.

Башню охватило пламя.

- Отходим! – приказал Сотан.

Все, кто мог самостоятельно передвигаться (к вечеру таковых насчитывалось не более двух десятков), сбросили с себя тяжелые кольчуги и спустились в подземелье, по которому уже тянулись тонкие струйки дыма.

Перед тем, как нырнуть в лаз, Сотан отдал последний приказ:

- Кому посчастливится выбраться живым, встречаются на Русалочьем острове. Тогда и решим, что нам делать дальше.

Гоннар пропустил вперед Злату и двинулся вслед за ней. В одной руке он держал факел, в другой – лук. Готовясь к прорыву, Сотан поделил остатки стрел между передовыми бойцами, которые должны были завязать с кунами бой и отвлечь на себя их внимание. За Гоннаром шел дружинник с повязкой на руке, за ним – Улеб и остальные.

В конце прохода Сотан остановился и прислушался. Снаружи доносились приглушенные голоса кунов, наблюдавших за пылавшей башней. Судя по их репликам, они полагали, что все защитники уже сгорели заживо и никак не ожидали, что те находятся от них всего в нескольких шагах. Аккуратно сдвинув дерн, беглецы по одному выбрались наружу и, соблюдая величайшую осторожность, стали расползаться в разные стороны. Однако укрыться от вражеских глаз им не удалось. Неподалеку от места, где заканчивался подземный ход, горел большой костер, вокруг него теснилось не менее трех десятков спешившихся всадников. Пламя отбрасывало достаточно света на окружающие предметы. Один из кунов заметил выбиравшихся из-под земли тумашей и поднял тревогу.

- Вперед! – уже не скрываясь, громко крикнул Сотан. Его приказ послужил сигналом к общему прорыву.

Стрелы уже были наложены на тетивы. Беглецы вскинули луки и каждый выбрал себе жертву. Гоннар тщательно прицелился в толстого куна в дорогом плаще (как видно, это был бий) и послал стрелу прямо ему в грудь. Враг взмахнул руками и молча рухнул на землю. Гоннар быстро наложил вторую стрелу, взглядом выхватил из толпы молодого воина, с изумлением взиравшего на неведомо откуда взявшихся врагов, и выстрелил в него. Стрела пронзила юноше горло и уложила его наповал. Остальные тоже били без промахов. Со всех сторон доносились крики раненых и умирающих. Сгрудившиеся возле костра воины бросились врассыпную, открывая беглецам путь к реке.

- Бежим! – приказал Сотан и сам рванулся в сторону берега. Гоннар припустил следом.

- Эй! Эй – кричали сзади куны. – Лови их! Лови!

Перескочив через костер, Сотан обернулся и пустил еще две стрелы. Куны тоже стали отвечать. Со стоном упал дружинник с перевязанной рукой. Стрела вонзилась ему в спину между лопаток. Неожиданно споткнулся и рухнул рядом с Гоннаром рослый тумаш – пущенная в упор стрела пробила шлем и вонзилась ему в затылок. Гоннар отшвырнул свой лук и кинулся в спасительную темноту. А вот бежавший следом Сотан не спешил избавляться от оружия. Дважды или трижды по дороге к реке, улучшив минуту, он прятался за ближайшее дерево. Куны тоже замирали на месте. Их стрелы одна за другой поражали древесный ствол. Казалось, они стерегут каждое движение Сотана, но он всякий раз появлялся неожиданно со стрелой, уже наложенной на лук. Ему требовалось одно мгновение, чтобы прицелиться. Потом – раз! И стрела со свистом уносилась в направлении врагов. Сразу вслед за тем раздавался крик боли – знак того, что ни один из его выстрелов не оказался напрасным. Впрочем, куны тоже не зря взялись за свои луки. То одна, то другая их стрела достигала цели – путь от подземного хода до Пучайя был отмечен цепочкой мертвых тел.

Наконец, беглецы выскочили на высокий берег. Злата первой прыгнула с края обрыва в воду, Гоннар - за ней. Солтан нырнул последним, пропустив вперед Улеба и еще четверых оставшихся в живых дружинников. Куны высыпали на берег. Примчалось еще несколько конных, которые скакали на перерез, но не успели перехватить беглецов. Все они имели при себе луки. Дождевые облака скрывали луну. Однако охвативший город пожар давал достаточно света. Головы беглецов хорошо просматривались на речной глади. Стрелы защелкали по воде, догоняя уплывавших. Последние старались как можно дольше таиться в глубине. Но когда от недостатка воздуха начинало темнеть в глазах, они поневоле выныривали на поверхность.

Берег удалялся с каждым гребком. Но остров приближался не так быстро, как хотелось бы, поскольку приходилось преодолевать течение поднявшейся после дождей воды. «Неужели получится?» - гадал про себя Гоннар, веря и не веря в удачу. Сердце стучало в груди. Раненное плечо отчаянно ныло, а каждый гребок отдавался болью в разбитой груди. Между тем стрелы, словно смертоносный дождь, продолжали сыпаться на них сверху, и укрыться от них не было никакой возможности. Какой-то из кунов, упорно целился в Злату, которая плыла в двух шагах от Гоннара. И наконец его жестокое упорство было вознаграждено. Очертив по небу параболу, очередная стрела вошла в воду в пяти вершках от затылка. Послышался слабый вскрик, и голова девушки исчезла под водой.

- Злата! – вполголоса позвал Гоннар.

Не дождавшись ответа, он набрал полную грудь воздуха и тоже ушел в глубину, куда проникали только слабые отсветы огня. Внимательно вглядываясь в холодную темноту, молодой воранг с трудом различил тень медленно опускавшегося на дно тела, подхватил его и, энергично работая ногами, вынырнул на поверхность. Подъем дался ему с большим трудом. Но Гоннар все-таки вырвался из водного плена и сделал жадный вдох. Он уже достаточно далеко отплыл от берега, хотя считать себя находящимся в безопасности было пока преждевременно.

Поначалу Гоннару казалось, что из всего отряда в живых остался только он один, что все остальные перебиты, но потом заметил появившуюся и вновь скрывшуюся голову другого беглеца. Тот старался двигаться бесшумно и незаметно.

- Сотан, - окликнул плывущего воранг, — это ты?

- Я! И кроме нас, похоже, никого не осталось.

- Со мной Злата, - сообщил Гоннар. – Она ранена.

- Держи ее крепче. Мы уже подплываем!

И действительно, вскоре он услышал плеск воды, обтекавшей низкие берега острова, а потом почувствовал под ногами дно. Из последних сил юноша выбрался на сушу и рухнул на колени. Только теперь у него появилась возможность бросить беглый взгляд в сторону обреченного города. Открывшаяся картина поражала своей страшной и трагической красотой. Абрис городских стен отчетливо выделялся на фоне сплошного зарева пожаров. Казалось, что огонь охватил уже весь Тумаш. Однако, присмотревшись, Гоннар понял, что громада Детинца остается темной. Огней на горе не было видно. А это означало, что враги не смогли пока одолеть внутренние укрепления. Осада продолжалась.

Злата тихо застонала.

- Ты как? – с тревогой спросил Гоннар.

Девушка не ответила.

Подошел Сотан, заметил торчавшую из спины жрицы стрелу и сказал:

- Надо бы перевязать.

- Давай до леса сначала доберемся, - предложил Гоннар. – Ни к чему кунов дразнить. А то ведь поплывут следом.

- Вода ледяная. Вряд ли решатся

Сам Гоннар чувствовал, как от нестерпимого холода дрожит и трясется все его тело. Зубы во рту выбивали громкую дробь, и он никак не мог справиться с этой дрожью. Когда они добрались до деревьев, Сотан вдруг замер на месте и схватился за меч.

- Кто здесь? – позвал он.

- Не бойтесь, это я, - откликнулся из темноты знакомый голос.

- Улеб? Ты что ли? – обрадовался Гоннар.

- Я, - ответил айст, выступая из-за куста.

- Больше никого нет?

- Остальные либо лежат на берегу или покоятся на дне реки. Им повезло меньше, чем нам.

- Кто выиграл, а кто проиграл, мы узнаем, когда выпутаемся из этой переделки, - ответил Гоннар. – а пока я умираю от холода.

Они забрались подальше вглубь острова и обнаружили здесь небольшую полянку. Гоннар осторожно опустил тело девушки на землю.

- Надо костер развести, - сказал он.

- А это не опасно? – усомнился Улеб. - Хотя, все равно умрем от переохлаждения, если не обогреемся.

Гоннар отправился к ближайшим елям и негнущимися пальцами наломал еловых веточек, располагавшихся у самой земли и прикрытых от дождя верхними. Сотан достал огниво и трут, заботливо завернутые в несколько тщательно провощенных тряпиц, высек огонь и вскоре на сухих еловых ветках заплясало веселое пламя.

При свете костра они раздели Злату и осмотрели ее рану. Та оказалась тяжелой. Стрела вошла под лопатку, пробила легкое и вышло наружу под правой грудью. Жрица тяжело дышала. Кровавая пена пузырилась возле древка стрелы и у нее на губах. Девушку бил озноб. Она никак не могла согреться.

- Очень плохо! – покачал головой Улеб. – Нужен лекарь.

- Где же мы его найдем? – ответил Гоннар.

– Надо древко извлечь и рану перевязать, - повторил Сотан.

— Опасно трогать!

Но Злата, делая над собой усилие, прошептала:

- Пусть будет, как он говорит. Стрела в груди меня изводит.

Юноши стащили с себя мокрые нательные рубахи, изорвали их на полоски и наделали из них бинтов для перевязки. Сотан осторожно обломил оперение стрелы, потом ухватился за наконечник и с усилием вытащил из раны застрявшее острие.

Пока проходила эта мучительная операция, Злата, бледная как полотно, лежала на земле, изо всех сил сжав своей холодной ладонью руку Гоннара. Когда стрела была извлечена, она вскрикнула и лишилась чувств.

- Держи ее под голову, - распорядился Сотан.

Из обоих ран – на груди и на спине – фонтанчиками била кровь. Сотан стал торопливо накладывать повязку и как смог перетянул рану. После этого они тщательно отжали рубашку Златы, вновь надели ее на девушку, а ее саму уложили рядом с костром на еловые ветви, которые Гоннар нарубил своим мечом. Сверху раненную накрыли фуфайками. Сами, голые по пояс, дрожа от нестерпимого холода, беглецы уселись, скрестив ноги, у костра и протянули к огню руки.

- Не знаю, что дальше делать, - сказал Сотан. – На острове опасно оставаться. Куны обязательно приплывут завтра его обыскивать. А куда отсюда податься, ума не приложу.

- Злата не вынесет дороги, - заметил Гоннар. – Нам ее не донести.

Сотан и Улеб ничего не ответил. Некоторое время они молча сидели возле костра и глядели на огонь. Тишину нарушил голос жрицы:

- Гоннар! – позвала она.

Он склонился над раненой.

- Не беспокойся обо мне, - сказала она. – Я вас не свяжу… Я умру еще до рассвета.

- Держись, не поддавайся! – возразил Гоннар. – Мы спасемся все вместе.

Слабая улыбка тронула ее губы.

- Я умираю счастливой, потому что ты был со мной в последнюю минуту, - с трудом произнесла она. – Я бы хотела оказаться на месте Чернавы, да только не судьба. Поклянись, что ты разыщешь ее.

- Обязательно разыщу, - пообещал Гоннар. – Сделаю все, что смогу.

- Помни, что ты обещал, - повторила она. – А теперь дай мне твою руку и держи меня крепко… Не уходи… Теперь уже недолго…

Воранг сжал узкую девичью ладошку и склонился над Златой, всматриваясь в лицо. Она улыбнулась одними губами и закрыла глаза.

Медленно текло время. Гоннар сидел и прислушивался к дыханию умирающей, а оно становилось все тише и тише. Злата впала в забытье и, не приходя в себя, отошла.

Глава 68. Схватка в степи

Полночь Гоннар и его товарищи встретили на той же поляне острова, где остановились сразу после переправы. Молодой воранг сидел на земле, устремив взор на лицо Златы, освещенное слабым светом затухающего костра. Лицо было строгим и спокойным. Совсем не таким, как при жизни, когда его то и дело озаряла лукавая улыбка. И Гоннар с болью задавал себе вопрос: куда ушла та, юная, веселая девушка, с ее двусмысленными шутками и намеками, и что связывает ее с этой, лежащей перед ним и уже перешедшей черту между жизнью и смертью?

В нескольких шагах от костра Сотан и Улеб, вооружившись секирой, вдвоем рыли могилу. Сотан, нанося резкие удары, разрыхлял землю, а Улеб руками выгребал ее из ямы. Когда глубина достигла половины сажени, Сотан подошел к Гоннару.

- Давай! - сказал он. – Нам еще надо выбираться отсюда.

Гоннар взялся за плечи, Сотан за ноги и они вдвоем перенесли тело в могилу. Потом засыпали его землей и утвердили в головах длинную узловатую ветку. Обнажив головы, трое дружинников некоторое время простояли над могилой.

- Она была такая жизнелюбивая, - сказал Гоннар. - Не могу поверить, что ее больше нет.

- Злата всех нас спасла, - заметил Улеб. – Если бы не она, мы бы никогда не вырвались из этой проклятой башни.

- Пора! – мягко произнес Сотан. - Мы сделали для нее все, что могли. Теперь надо подумать о себе.

Беглецы осторожно добрались до северной окраины острова и затаились в кустах, наблюдая за кунами, которые продолжали грабить и опустошать поверженный город.

- Надо пробираться в Велигард, - сказал Улеб. - Мы здесь как в западне.

- В том-то и дело, - откликнулся Сотан, - утром явятся куны и обыщут каждый кустик.

- Я живым им не сдамся, - мрачно пообещал Гоннар.

- Я тоже не собираюсь. Поэтому и говорю, что следует на что-то решиться.

Однако, сколько они не думали, простого выхода из ситуации им не открывалось.

- Когда мы выбирались из воды, я заметил прибитое к берегу дерево, - вспомнил Сотан. – Втроем мы сможем оттащить его на глубину.

- А что дальше?

- Спрячемся в ветвях и поплывем вниз по реке. Минуем все посты. Вряд ли нас ночью разглядят среди ветвей.

- А брод?

- Из-за дождей вода поднялась. Минуем и не заметим.

- Вода холодная, - напомнил Улеб. – Окоченеем.

- Придумай что-нибудь получше.

- Совсем не обязательно плыть до Славоны, - сказал Гоннар. - Как увидим пустынное место, выберемся на берег.

- В нашем положении было бы лучше пробираться вверх по течению Пучая, - возразил Улеб. - А потом на север лесами.

- Лучше, - подтвердил Сотан, - но только дерево к верховьям реки не поплывет.

- Хорошо, - согласился Гоннар. – Сделаем так, как ты сказал.

Они вернулись на песчаную отмель вблизи западной оконечности острова. Леса здесь не было, и следовало соблюдать всяческую осторожность.

- Ну, - спросил Гоннар. – Где твое дерево?

- Погоди, - сказал Сотан. – Что это там в воде?

Он вошел в реку и вытащил на берег тело молодого куна, сраженного ударом копья.

- Зачем он тебе?

- Воспользуемся тем, что ему уже без надобности, - ответил Сотан.

Стащив с трупа овчинный полушубок, он бросил его Гоннару.

- Надевай! А Улебу отдай твою фуфайку. Я надену под свою ту, что осталась от Златы. Хоть она и порезана, все будет теплее плыть.

Натянув полушубок и подпоясавшись, Гоннар почувствовал, что ему действительно стало теплее.

Втроем они легко оттащили дерево на край быстрины и развернули его основанием ствола по течению.

- Я поплыву впереди, - сказал Сотан, - а вы держитесь за ветки сзади. Только прежде нам над лица землей испачкать, чтобы в темноте были не так заметны.

- Правильно, - согласился Улеб. – Это ты хорошо придумал.

Измазав лица, они устроились каждый на своем месте. Потом оттолкнули дерево от берега и поплыли вниз по реке. Ночь была темная, однако в кунском лагере горело множество костров, и их вполне могли заметить. С обоих берегов слышались голоса дозорных, которые иногда перекрикивались через реку. К счастью, никто из них не обратил внимания на плывущее дерево, так что беглецы благополучно миновали все посты. Гораздо больше неприятностей доставляла холодная вода. Наконец вражеский лагерь остался позади. Огни скрылись за деревьями. Со всех сторон их окружал темный лес.

- Ну как? – тихо позвал Гоннар. – Вроде, никого нет. Давайте выбираться на сушу.

Молодые люди пустились в плавь и поднялись через камыши на левый берег реки. Некоторое время все трое стояли неподвижно, внимательно вслушиваясь в ночную тишину. Не уловив никаких подозрительных звуков, друзья успокоились – переправа с острова, кажется, прошла успешно. Прежде, чем двинуться в путь, они тщательно отжали свою одежду. Потом стали совещаться.

- Будем идти вдоль Пучая на восток, - сказал Гоннар. – В лесу и в камышах всегда можно затаиться. Доберемся до устья реки, а там надо будет как-то через Славону переправиться. На левом берегу кунов, вроде, не должно быть. Дойдем до границы, а там видно будет.

Всю ночь беглецы бодро продвигались в намеченном направлении и успели пройти до рассвета пять или шесть миль. Быстрая ходьба позволила согреться, но зато их стал донимать сильный голод, ведь за весь прошедший день никому не удалось перекусить. Говорили шепотом, опасаясь кунских секретов. И сами напряженно вслушивались в ночную тишину. Дважды или трижды, заслышав издалека конский топот, беглецы прятались за деревьями и пропускали кунские отряды, скакавшие в сторону Волкарева и Старграда. Перед рассветом устроили себе схорон на берегу в густом кустарнике.

Спать решили по очереди. Гоннар заснул, но через какое-то время Улеб потряс его за плечо.

- Чу! Лошадь! – прошептал он

Гоннар различил в сумеречном утреннем свете неясный силуэт.

– Кажется, без седока, - сообщил Сотан. - Теперь главное не спугнуть. Стойте здесь.

Юноша исчез в сизой дымке поднимающегося утреннего тумана, но вскоре вернулся, ведя на поводу оседланного коня.

- Кунская упряжь, - сообщил он. – И полный набор. К седлу приторочено копье, лук и колчан со стрелами. На седле – кровь. Не иначе, всадника подстрелили в какой-то схватке.

— Очень даже кстати, - заметил Улеб. – А что лежит в седельной сумке?

Сотан поспешил проверить и обнаружил круг козьего сыра, кусок солонины, несколько пшеничных лепешек, да еще бутыль с кумысом.

Вскоре вся провизия была съедена до последней крошки. За едой вновь обсудили свое положение.

- С конем прятаться в лесу несподручно, - сказал Сотан. – Лучше держаться открытых мест.

- А что будем делать, если встретим кунов? – спросил Гоннар.

- Уже придумал! – ответил Сотан. – Я прилично говорю по-кунски, да по внешности меня не отличить от их джигитов. Потому мне лучше прикинуться кунским воином, а вы будете моими пленниками, которых я веду в Старград.

- А других идей у тебя нет? – спросил Улеб.

- Чем эта плоха?

- Опасно, да и не охота идти без оружия.

- Зато всегда можно объяснить, почему мы вместе и движемся в сторону Славоны.

После минутного колебания Улеб и Гоннар отдали Сотану свои мечи. Разыскав в седельной сумке обрывки веревки, тумаш связал им за спиной руки, но не стал затягивать узлы, чтобы они в любой момент могли освободиться.

Путешествие продолжилось. День выдался ясный, солнечный. Они шли по старой, тянувшейся вдоль реки дороге. Было тихо, только осенний легкий ветерок шуршал пожелтевшей травой. Сотан с высоты коня внимательно всматривался вдаль. Он первый заметил приближавшийся со стороны Славоны конный отряд.

- Куны! – предупредил тумаш. – Едут прямо нам навстречу.

- Сколько их? – спросил Улеб.

- Семеро. Все без броней.

- Справимся, если что, - решил Гоннар.

Вскоре он тоже увидел семерых всадников, которые легкой рысью приближались к ним со стороны Волкарева. Лишь у двоих в руках были копья. Столкнувшись с Сотаном и его спутниками, куны сбавили ход и перешли на шаг. Вперед выехал молодой, красивый джигит в дорогом халате. Через плечо у него была перекинута роскошная перевязь с мечом, рукоять и ножны которого украшала серебряная насечка.

- Здравствуйте. Да, просветят вас боги! – произнес он обычное кунское приветствие.

- И вас также, славные мужи! – ответил Сотан. – Да уберет великий Лу-Махор все невзгоды и преграды с вашего пути.

- Кто ты такой?

- Сотан, сын Ахера из Азвяковой тысячи, - назвал Сотан имя известного кунского военачальника из числа Кульдереевых бийев.

- А эти?

- Пленные из-под Тумаша. Бий приказал отвести их в Старград.

- Зачем?

- Он мне не объяснял. Велел держать под охраной до его приезда.

Предводитель отряда задумался. По его лицу Гоннар догадался, что слова Сотана зародили в его душе какие-то подозрения.

- А почему ты один? – спросил кун.

- Двое нас было, - ответил юноша, но товарищ мой поскакал назад сообщить, что видел на том берегу большой отряд тумашей.

- Тумашей? – недоверчиво переспросил кун.

- Мы судили по бончукам. Они двигались вверх по течению в сторону брода. Тысячи три не меньше.

— Это странно, - произнес предводитель с сомнением. – Такому большому отряду неоткуда здесь взяться. В любом случае, приказ кульдюреева тысяцкого не имеет силы. В Старграде распоряжается наш хан, а он запретил свозить туда простых пленных. Только знатных ярлов и хересиров.

— Вот как? – удивился Сотан. – Это для меня плохая новость.

- Если не хочешь возвращаться, отдай пленных нам, мы отведем их обратно в Тумаш.

- Отдать вам? – Сотан сделал вид, что размышляет над предложением.

И тут Улеб внезапно бросился вперед.

- Не верь ему, господин! – крикнул он по-кунски. – Этот лживый ублюдок тебя обманывает! Никакой он не кун. Это беглый тумаш. Позволь мне говорить!

Сотан и Гоннар замерли, пораженные таким неожиданным оборотом событий. Предводитель ничего не ответил, но позволил связанному, как он полагал, пленнику приблизиться к себе. Улеб неожиданно освободил руки и, ухватив куна за пояс, резким рывком повалил его с седла.

- Режь! – крикнул он Гоннару, который, откинув веревку, тот час бросился на помощь.

Нагнувшись над куном, он мгновенно выхватил из-за голенища свой нож и всадил его поверженному врагу прямо в сердце. Нападение оказалось для кунов полной неожиданностью. Один из копьеносцев занес было руку для удара, однако Сотан был начеку и первый ударил его копьем в грудь. Куны, хотя и лишились в мгновение ока двух своих лучших воинов, по-прежнему оставались в большинстве и не помышляли о бегстве. Они схватились за мечи. Беглецов могла спасти только стремительность. Пока Гоннар расправлялся с поверженным предводителем, Улеб вскочил на его коня и поднял подвешенный к луке седла щит. Один из кунов замахнулся мечом. Улеб ловко отразил удар и в свою очередь сделал выпад кинжалом, неожиданно выскочившим из его рукава. Метил он в горло, но не достал. Острие вонзилось в глаз. Кровь брызнула во все стороны. Раненый завопил дурным голосом. Второй копьеносец навис над Гоннаром, готовый пронзить его насквозь. Воранг успел вырвать нож из раны и метнуть его во врага. Сверкнув на солнце, нож вонзился куну в грудь.

Сотан, на которого напали сразу двое кунов, ранил одного из противников в правое плечо. Но второй, высокий и сильный, оказался к тому же проворным и ловким воином. Схватив обеими руками секиру, он первым ударом обрубил у Сотана наконечник копья, а второй намеривался обрушить ему на голову. Тумаш отразил его щитом. Обнажив меч, он стал защищаться от сыпавшихся на него мощных ударов. Завязалась ожесточенная схватка. Последний седьмой кун с мечом в руках напал на Гоннара. Тот уже успел вооружиться, выхватив меч из ножен поверженного предводителя. Им он успешно отбил два или три обрушившихся на него сверху мощных удара, а потом, улучшив момент, рубанул сверху вниз по левой передней ноге вражеского коня. Конь с яростным ржанием укусил Гоннара за плечо и вырвал кусок кожи из тулупа, но потом покачнулся и рухнул на землю, придавив своим телом куну ногу. Прежде, чем тот успел освободиться, Гоннар снес ему голову.

Покончив со своим противником, воранг быстро огляделся. Четыре куна уже лежали на земле мертвыми, один бился с Сотаном, а двое были – ранены. Тот, что лишился глаза, с проклятьями набросился на Улеба. Не имея возможности биться ножом против меча, айст пришпорил своего коня и поскакал в степь. Кун кинулся в погоню за обидчиком. Другой, раненный в плечо Сотаном, обронил меч и не помышлял больше о битве. Развернув коня, он поскакал в сторону Старграда. Мгновенно оценив обстановку, Гоннар решил, что Улеб более других нуждается в его помощи. Он подхватил валявшееся на земле копье и с силой бросил его вслед Улебову преследователю. Копье вонзилось куну между лопаток. Он вывалился из седла и рухнул на землю. В то же время воин с секирой пропустил колющий удар, который Сотан нанес ему прямо в лицо. Кун опрокинулся на спину и затих. Тумаш обтер о полу свой меч, вложил его в ножны и посмотрел вслед беглецу, который, настегивая коня, быстро скакал по берегу вдоль реки.

- Нельзя его упустить, - сказал Сотан.

- Достанешь стрелой? – спросил Гоннар.

- Попробую.

Сотан быстро извлек из сумки свой лук, на который заранее была натянута тетива, и наложил на него стрелу. Как обычно, он не промахнулся. Гоннар увидел, что кун взмахнул руками и упал на землю. Его конь поскакал дальше уже без седока…

Глава 69. Негаданная встреча

Гоннар и Сотан торопливо обыскивали трупы, когда к ним подскакал Улеб.

- Всех положили? – спросил он. – Отменно!

- Ты, однако, хорош! – неодобрительно произнес Сотан. – Зачем выскочил вперед?

- Без драки все равно бы не обошлось, - сказал Улеб. – Или ты хотел, чтобы они первые на нас напали?

- Запросто могли всех перерезать.

- Могли. Но ведь не перерезали.

- Что теперь спорить? - сказал Гоннар. – Дело сделано.

Они добили раненную лошадь и оттащили в кусты трупы убитых. В их седельных сумках нашли кольчуги и немного провизии. После этого стали решать, что делать дальше.

- По дороге опасно ехать, - сказал Улеб. – Можем опять нарваться на кунский отряд. Хорошо, если небольшой.

- У нас теперь шесть лошадей, - сказал Гоннар. – Дождемся ночи, а потом поскачем вверх по Сери прямиком через степь. Будем по ходу менять лошадей. День переждем в какой-нибудь балке, а завтра доберемся до Непры.

План был рискованный, но после обсуждения его приняли.

- Загоним лошадей в лес и стреножим, - решил Сотан. – Пусть пасутся на берегу до вечера. А как стемнеет, двинемся в путь.

Так они и поступили. За узкой полосой прибрежного леса у подножия невысокого мыска друзья обнаружили заливной луг с хорошей травой. Коней расседлывать не стали, чтобы в случае опасности можно было немедленно ими воспользоваться. Сотан нарезал мечом сосновых веток и устроил себе постель, а Гоннар и Улеб отправились на вершину мыска, откуда хорошо просматривалась река и оба берега. Улеб принес с собой пару ржаных лепешек и кусок сыра, чтобы подкрепить силы после боя. Некоторое время они сидели молча. Потом Улеб спросил:

- Ты ведь не держишь больше на меня зла, старина? Я могу считать тебя своим другом, как прежде?

- Я не знаю, - честно ответил воранг. – У друзей могут быть свои секреты. Но, если кому-то из них грозит беда, между ними не должно быть тайн.

- Так и есть, - согласился Улеб. – Поэтому я и выступил за тебя на суде.

- За это я тебе, конечно, благодарен. Но ведь ты сказал тогда не всю правду. Самое важное ты утаил.

- Почему ты так решил?

- Ты ловкий и изворотливый парень, Улеб, - вздохнул Гоннар. – Признаюсь, мне нелегко с тобой в этом тягаться. Но ведь и я не совсем дурак. Я тоже кое-что замечаю и делаю свои выводы. В тот день, когда произошло покушение, я столкнулся в твоем доме со слугой проповедника. Он заходил к тебе?

Лицо у Улеба потемнело. Он отвел глаза в сторону и пожал плечами.

— Нашел, о чем вспоминать! Дело давно прошедшее. Выкинул бы ты его из головы.

— Вот видишь! – сказал Гоннар, поднимаясь. – Дружба может быть только тогда, когда есть вера. А какая у нас с Сотаном может быть к тебе вера, если ты постоянно юлишь и двурушничаешь?

- Погоди, не уходи! – Улеб схватил Гоннара за полу полушубка. – Я скажу, хотя это и не моя тайна. Да, Григор приходил тогда ко мне. Намекнул, что его прислал Сарычан. Собственно, ему был нужен не я, а Домна. Я только должен был передать его слова.

- И что ему было надо от нее?

- Да сущий пустяк. Григор завел разговор о женщинах-друдах, явившихся в Велигард на поклон к Кошме. Некоторые из них подрабатывали в тереме поденной работой, и Домна могла бы, не вызывая подозрений, провести одну из них в терем во время пира. Ведь работы предстояло много. Лишние руки не помешали бы.

- Домна исполнила его просьбу?

- Разве она могла отказать Сарычану? Ты же знаешь… Эти друдки держатся особняком, мало кто замечает их лица. Мы, конечно, ничего плохого не могли подумать…

- Но потом, - глухо произнес Гоннар, - когда прошел слух, что конунг ищет неизвестную женщину, передавшую Камосе склянку с ядом, ты все понял?

- Потом мы все поняли. Да только ничего путного рассказать все равно бы не смогли. Женщина эта пропала без след. Где ее искать мы не знали. И потому решили молчать.

- Решили молчать! – с возмущением повторил Гоннар. – А то, что во всем обвинили хаканесу вам было все равно?

- Нет, нам, разумеется, было жаль Камосу. Она молодая, доверчивая и все такое. Но только ведь она все равно была обречена. Виновна она или нет, путь у нее был один – с мужем на костер. А нас с Домной притянули бы к ответу. Еще неизвестно, смогли бы мы оправдаться.

- Вы знали, что в этом деле замешан Копотопас! Что его не казнили только потому, что не нашли прямых улик. У вас была эта улика, но вы ее утаили от конунга.

- Да плевать нам было на проповедника! – с сердцем произнес Улеб. – Нам с ним детей не растить. Будь дело только в нем, мы бы ни мгновения не колебались. Но я же тебе сказал, что за всем этим стоял Сарычан! А кто стоял за Сарычаном даже подумать страшно. Ведь эта кошка, будь она неладна, так вовремя и так удачно оцарапала лицо Камосе, что поневоле задумаешься, случайно ли все это произошло. А Офимия – госпожа и покровительница Домны. Я, быть может, и мог бы о чем-то сообщить, но Домна ни за что бы против нее свидетельствовать не стала. Сам посуди, чем бы закончилось мое выступление? Сарычан бы вывернулся. А Офимию в чем можно обвинить? В том, что у нее кошка злая? Ничего бы из моих показаний не выгорело, а врагов бы мы нажили себе таких, что впору бежать без оглядки из страны. Вот мы и решили ни о чем не говорить. Да и откуда нам знать, что именно эта женщина передала Камосе яд? Я ее вообще в глаза не видел, а Камоса только раз с ней на ходу переговорила. Может быть, она здесь вообще ни при чем.

- Ловко у тебя выходит, - зло усмехнулся Гоннар. – Здесь спокойнее промолчать, там – не донести. Все равно, дескать, ничего не изменится! А то, что из-за этого невинных людей все считают злодеями и убийцами – ерунда!

- Ладно, - угрюмо проговорил Улеб, - давай так решим: если ты мне друг, я сделаю, как ты скажешь. Тем более, что Сарычан теперь уже далеко не в такой силе, как прежде. Но если ты решишь, что каждый сам по себе, то и мы с Домной будем думать прежде всего о себе.

Не глядя Гоннару в глаза, Улеб протянул руку. Гоннар поколебался одно мгновение, но потом все-таки пожал ее.

- Я поверю тебе в последний раз, Улеб, - сказал он. – Мне думается, что боевое братство для тебя не пустой звук. И никакие женщины, даже такие как Домна, между нами стоять не будут. Но только не забудь про свое обещание.

- Не бойся, друг, - с облегчением произнес Улеб, пожимая его руку, - я свое слово сдержу. Нам бы только до Годамира живыми добраться. Я конунгу все расскажу, что знаю. И Домна тоже все скажет, можешь в нас не сомневаться.

- Хорошо, - улыбнулся Гоннар. – А Сотану надо говорить, как ты думаешь?

- Как ты пожелаешь, - так я и поступлю повторил Улеб. – Не уверен только, что он после этого не захочет со мной поквитаться. Ты же знаешь, что Сотан к хаканесе неровно дышит. Тогда в Серенске, он ведь ее искал! Я сразу догадался, что никаким кунам он хаканесу не передавал, а спрятал у своей родни в крепости. Сотан до сих пор не знает жива она или нет. И решит, небось, что это мы с Домной во всем виноваты. А ведь мы, если во все беспристрастно вникнуть, вообще здесь самые крайние. Если во что и замешаны, так совсем чуть-чуть и то не по своей воле.

Гоннар, смотревший вдаль ничего не успел ответить.

- Корабль плывет, - тихо сообщил он.

- Какой корабль? Где? – встрепенулся Улеб

- За поворотом. Слышишь голоса?

Улеб прислушался.

- Слышу, - сказал он. – Вроде, по-склавски говорят.

- Мне тоже так показалось. Да только откуда здесь склавы?

- Надо посмотреть. Будить Сотана?

- Да! Сбегай за ним поскорее.

Улеб бросился вниз по склону и вернулся с Сотаном.

Вскоре из-за поворота реки показался неведомый корабль. Это была ладья на два десятка гребцов с высоким полуютом, поднимавшимся над палубой.

Гребцы старательно налегали на весла, но шли против течения не очень ходко. Гоннар всматривался в человека, стоявшего на полуюте. Его лицо показалось ему знакомым.

- Да ведь это же фрязский купец Олбьер, - с удивлением произнес Сотан. – Что он здесь делает? Не знает, что ли про кунов?

- Давай, спросим, - решил Гоннар.

Поднявшись из своего укромного места, он стал размахивать руками, а потом окликнул плывущих:

- Эй, на корабле!

Олбьер с удивлением посмотрел на появившегося неизвестно откуда незнакомца и велел своим гребцам грести в полсилы, чтобы ладья оставалась неподвижной на месте. Однако, к берегу он ее не направил. Более того, его люди схватились за оружие, а некоторые направили на Гоннара взведенные арбалеты. Видя это, Сотан так же вышел на берег и крикнул:

- Все в порядке, господин! Это я, Сотан! Ты ведь помнишь меня?

- Конечно! – ответил Олбьер. – Я узнал всех троих. Опустите оружие – это мои друзья. Откуда вы?

- Были в осажденном Тумаше, - сообщил Гоннар. – И чудом вырвались из города вчера, когда он был взят Тюпраком. А сейчас мы тайком пробираемся к Велигарду.

- О, да, - вздохнул фряз. – До меня уже дошли известия об этом прискорбном событии. Хакан отправил меня в ставку Тюпрака вести переговоры. Для Осломысла было бы большим подспорьем, если бы город продолжал обороняться. Но что случилось, то случилось.

- А ты сам-то как вдруг превратился в дипломата? - спросил Улеб. – Помнится, в прошлый раз, когда мы встретились, ты был пленником у кунов.

- С тех пор многое изменилось! Наша торговая компания сделала надлежащие выводы. С Тюпраком завязали переговоры и заключили договор. Хан выдал нам ярлык и любезно разрешил вести торговлю во всех своих владениях. Так что теперь я пользуюсь его покровительством и каждый, кто посмеет посягнуть на мою жизнь или имущество, ответит по всей строгости закона. Потому Годамир и отправил меня сюда. А вам, значит, нужна помощь?

- Если бы ты нам ее предложил, мы бы не отказались, - ответил Улеб.

- Я так и поступлю!

Олбьер отдал короткую команду гребцам, и те направили ладью к берегу.

- Мы сейчас! – крикнул Сотан.

Друзья собрали свои вещи и развязали ноги лошадям, чтобы они сами могли о себе позаботиться

Вскоре плаванье продолжилось, а Олбьер пригласил новых пассажиров к себе в каюту. Выслушав их короткий рассказ о падении Тумаша, он сказал:

- Хакан хочет завязать с Тюпраком мирные переговоры. Он специально выбрал меня для этой цели, так как наша компания имеет с кунами давние торговые отношения. Что касается вас, то с этой минуты вы находитесь у меня на службе. Я беру вас к себе гребцами. А когда переговоры закончатся, вернетесь вместе со мной в столицу.

- Спасибо, господин, - сказал Сотан. – Мы по гроб жизни будем твоими должниками.

- Чтобы куны не обратили на вас внимание, переоденетесь в костюмы моей челяди. Сможете сыграть эту роль?

- Думаю, что да, - сказал Улеб. – Я говорю по-фрязски, хотя и не очень чисто.

- А я говорю довольно прилично, - сообщил Гоннар.

- Я фрязского языка совсем не знаю, - признался Сотан. – Да, если бы даже и знал, по лицу всякий поймет, что я не фряз.

- Ничего, ты тоже переодевайся, - решил Олбьер. – Я скажу, что нанял тебя ухаживать за лошадьми и сделал своим слугой.

С этими словами Олбьер отпер большой сундук, служивший одновременно своему хозяину кроватью, и достал оттуда три рыжих кафтана, трое широких шаровар и три подбитых беличьим мехом шапки. Вскоре трое друзей ничем уже не отличались от остальных слуг Олбьера. Покинув каюту, они уселись на последних скамьях и стали усиленно работать веслами наравне со всеми.

Глава 70. Ожидания

Медленно двигаясь против течения, ладья Олбьера ближе к вечеру добралась до Тумаша. Возвращение в город, откуда они с таким трудом бежали накануне, пробудило в душе у Гоннара сложные чувства. С одной стороны, это место, с которым было связано столько радостных и тяжелых событий, властно влекло его к себе, словно он оставил здесь частичку своего «я». С другой стороны, его страшила неизбежная картина разгрома. Он боялся стать свидетелем окончательного поражения своих друзей и соратников. Однако оказалось, что все старания Тюпрака сломить мужество осажденных не достигли пока своей цели. Детинец держался несмотря на постоянные приступы. Стойкость осажденных порадовала также и Олбьера, поскольку укрепляла позиции на переговорах представляемой им стороны.

Когда ладья с поднятым на ней белым флагом появилась у стен Тумаша, Тюпрак уже знал о ее приближении от бийя Осолука, с которым посол хакана встретился накануне. По зрелым размышлениям хан решил не отказываться от переговоров. Война, хотя сам ход ее был успешен для кунов, явно затягивалась. Потери, понесенный при разгроме Порубежья, оказались весьма значительными. В виду этого Тюпраку пришлось скорректировать прежние планы. Перспектива зимнего наступления и осады скрытых в лесах и хорошо укрепленных городов склавов смущала сердца кунов. По-видимому, войско устало и мечтало о передышке. Тюпрак, конечно, мог проигнорировать эти чувства своих поданных, но он понимал, что, если они будут биться без прежнего воодушевления, опасность поражений резко увеличится. Все могло повернуться таким образом, что ему самому пришлось бы искать мира. То, что о прекращении боевых действий заговорили первыми его противники, заметно усиливало его позиции на переговорах. А этим преимуществом не стоило пренебрегать, так же как возможностью завершить боевые действия выгодным перемирием.

Следствием указанных размышлений стала достаточно приветливая встреча хакановых послов. Едва корабль причалил к берегу, на него поднялись два знатных бийя.

- Великий хан примет тебя сегодня же, - сказал один из них.

- Но прежде ты должен пообещать, что не возьмешь на свой корабль ни одного беглеца, а твои люди не будут искать добычи в стенах города. Впрочем, - добавил бий, - никому не возбраняется делать покупки на рынке.

Фрязский купец дал требуемое обещание, а когда бийи покинули его корабль, сказал Гоннару и Сотану:

- Ваше присутствие может помешать моей миссии. Придется вам все время оставаться на корабле. Ведь, если кто-нибудь вас узнает, как мне доказать, что вы сумели сами, без моей помощи скрыться из города?

- На корабле нас тоже могут узнать, - заметил Гоннар.

- Да, - согласился, подумав, купец, - хотя у меня есть одна идея. Во время прошлогоднего плавания я купил в Труме несколько фальшивых бород и усов, а также различные парики. Замечательная возможность изменить свою внешность!

- Мы ею воспользуемся, - тотчас согласился Гоннар, который хотел разузнать, по возможности, о судьбе Чернавы. Умом он понимал, что в момент штурма и разгрома города у нее было мало шансов уцелеть. Но в сердце продолжала теплиться надежда, что благодаря какой-нибудь счастливой случайности девушке все-таки удалось избегнуть смерти.

Олбьер принялся за дело. Вскоре, посмотрев на себя в зеркало, Гоннар сам не узнал собственного лица. Густая брода и длинные обвисшие усы состарили его разом на десять или пятнадцать лет.

- Теперь можно не бояться, - сказал он.

Купец взял с собой еще шестерых провожатых, и они двинулись в путь, предводительствуемые бийем и небольшим отрядом пеших кунов. От реки подошли к Южным воротам. Половина башен и часть стены были сожжены, всюду лежали тела павших воинов. Это зрелище тяжело отзывалось в сердце Гоннара. «Неужели все было напрасно? – думал он. – Недели голода, лишений, безумная отвага в бою, смерть Златы и еще многих тысяч других?» «Так оно и будет, - отвечал он себе, - если хакан примет требования Тюпрака».

Через разбитые ворота они вошли в город. Здесь также на каждом шагу встречались тела убитых жителей и следы пожаров. Смерть и разрушение наложили на каждую вещь свой неизгладимый отпечаток. Вместе с тем храм Яки-Куло уцелел. Проходя мимо дома богини, внутри которого он пережил самые счастливые и самые волнующие минуты своей жизни, Гоннар ощутил внутренний трепет. Больше всего ему хотелось сейчас войти внутрь и узнать, как отразились на судьбе жриц трагические события последних дней. «Хотя, какая разница, - пронеслось у него в голове, - ведь без Чернавы все это потеряло смысл». «Нет, не потеряло, - возразил он сам себе, - не потеряло до тех пор, пока продолжают сопротивляться защитники Детинца. Какая жалость, что я не с ними. Ах, если бы мы с Чернавой успели укрыться в крепости, тогда, быть может…»

Они миновали Западные ворота, также сожженные и разрушенные, вышли из города и оказались в ставке Тюпрака, возле его роскошной белоснежной юрты. После того как слуга доложил о прибытии посла, Олбьера и его приказчика, исполнявшего роль секретаря, немедленно допустили внутрь. Гоннар и пятеро его спутников остались на улице.

Глядя по сторонам, Гоннар неожиданно заметил знакомое лицо: трое кунов вели по улице Торокашку. Руки у Сарычанова слуги были связаны за спиной, однако шагал он уверенно, не испытывая, как видно, никаких опасений за свою дальнейшею судьбу. «Куны освободили его из тюрьмы!» - догадался Гоннар. А поскольку он оказался тамиз-за своей измены, бояться ему действительно нечего. Проходя мимо, Торокашка задержал на воранге свой взгляд, внимательно разглядывая его лицо. «Неужели узнал? - с тревогой подумал Гоннар. – Если выдаст, мне так просто не отвертеться». Впрочем, беспокоился он напрасно. Торокашка отвернулся и продолжил свой путь. А через несколько минут появился Олбьер и позвал их за собой. Переговоры продлились не более четверти часа. После чего купец и все, кто его сопровождал, вернулись на корабль.

– Нам следует известить хакана о достигнутом соглашении, - сказал Олбьер. - Прежде всего, о том, что Тюпрак избрал местом переговоров Старград. Хан выдал для моего посла свой ярлык. Думаю, у гонца не должно возникнуть никаких затруднений.

- Неужели Осломысл сам отправится на переговоры? – с сомнением заметил Гоннар.

- Едва ли, - усмехнулся Олбьер. – К тому же в последние месяцы ему сильно не здоровится. Полагаю, он уступит эту честь Годамиру.

В тот же день Олбьер отрядил в дорогу двух своих соплеменников-фрязов, вручив им запечатанный отчет и ярлык. Коней для поездки через степь дал им хан вместе с десятком своих джигитов, которые должны были оберегать послов от любых дорожных неприятностей.

- Ну, вот, - сказал Олбьер с удовлетворением, - моя миссия подошла к концу. Дальнейшие переговоры пойдут уже без нашего участия. Но я все равно решил задержаться на Рубеже. Дождусь конунга. Может быть, у него есть на мой счет какие-то планы.

Они двинулись в путь и к полудню следующего дня прибыли в Старград. Гоннару прежде не довелось побывать в этом городе, и теперь он с удивлением смотрел по сторонам. Как уже говорилось, крепость в устье Пучая перешла под контроль кунов без боя и здесь не было повреждено ни одно здание. Между тем, Старград не случайно считался жреческим центром. Еще в стародавние времена, когда место это не было обнесено валами и стенами, жрецы разных богов возвели поблизости друг от друга около десятка прекрасных храмов. С тех пор Старград сделался местом паломничества склавов и ворангов. Хаканы по нескольку раз в год отправляли сюда торжественные церемонии с богатыми дарами. Внутри крепостных стен проживали десятки жрецов. А поскольку они постоянно хлопотали об украшении своих храмов, в посаде обосновалось много искусных ремесленников. Когда началась война, какая-то часть из них успела уехать, но другие продолжали жить под защитой храмов, которым Тюпрак пообещал неприкосновенность. Однако прежде великий хан обложил жрецов высокой данью, которую те исправно выплатили. Таким образом, куны получили со Старграда солидный выкуп, а жрецы сохранили самую ценную утварь

Бий Осолук уже был извещен о том, что вверенный его охране город должен стать местом встречи и важных переговоров между двумя правителями. Он проводил Олбьера к просторному дому, принадлежавшему храму Геревита, и фряз договорился со жрецами, что именно здесь остановится посольство хакана. Покончив с делами, Олбьер со своими спутниками отправился на фрязский двор. Гоннар и Улеб сопровождали его. Не было только Сотана, который незаметно отстал, едва они оказались внутри городских стен.

По прибытии на фрязский двор (а он в Старграде был почти таким же обширным и богатым, как в Велигарде), Олбьер поселил троих друзей в одной из дальних комнат и посоветовал им пореже показываться на глаза кунам.

Что касается Сотана, то он явился только через час.

- Прости меня, господин, за задержку, - сказал тумаш купцу. – Я встретил своего родича Чубадая и посчитал, что полезно будет переговорить с ним.

- Ты открыл Чубадаю наше убежище? – спросил Улеб, когда Олбьер вышел.

- Я рискнул, потому что совершенно в нем уверен. Чубадай всегда был одним из самых преданных слуг Кульдюрея. Он не доверяет Тюпраку и может быть нам полезен. Но все это ерунда по сравнению с главным. Знаете, что он мне сказал?

- Что? – спросил Гоннар, который сразу заметил, что молодой тумаш сильно возбужден и едва сдерживает свое волнение.

- Камоса жива! Она здесь, в Старграде. Живет в тереме и, кажется, ни в чем не нуждается.

- Невероятно! Но как она тут оказалась?

- Пока не знаю. Да это и не важно. Главное, что она пережила падение Серенска. Боги уберегли ее от позорной смерти.

- И что ты будешь теперь делать? – спросил Улеб.

- Пока не знаю. Надеюсь, с помощью Чубадая мне удастся с ней встретиться или хотя бы передать весть о себе.

Через три дня в Старград пришло два известия. Одно из них касалось падения Витича. Эта мощная крепость сдалась кунам без боя. Весь гарнизон был выпущен из города с оружием. Куны не препятствовали его переправе на другой берег Славоны.

- Как же так? – недоумевал Гоннар. – Ведь там и осады по-настоящему не было!

- Говорят, что сдаче способствовал сам коннунг, - сообщил Олбьер. – Он обо всем договорился.

- Межамир? – но тогда все понятно. – Хотя я многого от него ожидал, но все-таки удивлен.

Другой важной новостью стало сообщение о том, что Годамир уже в пути, его флотилия достигла Велижа и находится в устье Непры.

- Жду не дождусь конунга, - признался Улеб, - мне кажется, с его прибытием наши дела сразу поправятся.

- Если бы он шел во главе войска, - сказал Сотан. – Но он предводительствует посольством, которое является в ставку торжествующего врага после того, как мы проиграли войну.

- И все-таки я на него рассчитываю!

- Увы, - вздохнул Гоннар. – Прочную победу одерживают не за столом переговоров, а на поле боя!

Он тоже не верил, что Годамиру удастся каким-то образом переломить ситуацию в свою пользу.

Глава 71. Наперсница

Чернаву разбудил шум, доносившийся со двора. Судя по скрипу колес, грохоту передвигаемых вещей, звону сваливаемого в кучу оружия и голосам людей, в Старград прибыл очередной обоз с награбленной добычей. «Похоже, богатства Тюпрака прирастают быстрее чем снежный покров в зимней степи», - подумала она. Все, что копилось десятилетиями, приобреталось в военных походах и выменивалось в результате торговли, стекалось теперь сюда в Старград, чтобы заполнить подвалы терема. Сколько людей в Приграничье лишились за последние месяцы всего своего имущества! И это была наименьшая из возможных потерь. Ведь другие утратили в этой войне своих близких, свободу, а то и жизнь!

От войны и ее последствий мысли Чернавы незаметно обратились к собственной судьбе. Она не переставала ее удивлять. При воспоминании о цепи нелепостей, приведших ее к плену, в сердце Чернавы закипала ярость. Надо же было так глупо подставить себя под ядро! Получить удар бревном, свалиться с трехсаженной высоты, оказаться в полной власти разнузданных молодчиков, которые легко могли воспользоваться ее беспомощностью, - такого она от себя не ожидала. Хорошо, что в последнюю минуту сознание все-таки вернулось к ней, и она смогла объяснить, что ее отцом являлся ярл Славята. Имя это было известно каждому куну, участвовавшему в осаде. Ее не посмели тронуть и повели на свидание к хану. То, что случилось потом, до сих пор приводило Чернаву в изумление. Одного взгляда на Кумбала было достаточно, чтобы понять – никакого снисхождения к ней не будет. К этому времени у нее отобрали все оружие. Не осталось даже маленького ножа, чтобы перерезать себе горло. Мысль, что свидетелем ее позора и унижения станет Межамир казалась особенно невыносимой. Зная его мстительный характер, его болезненное самолюбие, она не сомневалась, что картина ее поругания доставит конунгу жестокое удовольствие. Но случилось обратное. Межамир не пожелал ее уступать, не побоялся ввязаться в пререкания с ханом и в конце концов добился желаемого – заставил отдать пленницу себе. То, что ценой выкупа за нее стал целый город, поражало и кружило голову. В душе Чернава всегда немного презирала Межамира, даже когда уступала всем его желанием. В отличие от Годамира, от ее отца, в отличие от Гоннара юный конунг не был в ее представлении человеком поступка. В нем было много гонора, пустой надменности и рисовки, но за ним не числилось никаких дел. Даже в период долгой осады он как-то не сумел себя поставить, оставаясь всегда на вторых ролях. Однако в торге с Кумбалом Межамир неожиданно проявил твердость. И сделал он это из-за нее и ради нее! То, что она считалась теперь его рабыней, не очень сильно беспокоило Чернаву. Она всегда умела оставаться сама собой и надеялась, что ей удастся сохранить независимость, как бы ее ни называли. Впрочем, их будущие отношения, как и все ее будущее вообще, оставалось пока неясным. Однако от большой беды в прошлом Межамир сумел ее избавить, и за это она была ему благодарна.

После памятного торга конунг не сказал ей ни слова. Заключив сделку с Кумбалом, он тотчас уехал (к Витичу, как предполагала Чернава). Ее саму под конвоем доставили в старградский терем и поместили в одном из его покоев. Весь путь Чернава проделала верхом, в молчании стиснув зубы. От тряски у нее ужасно разболелась рука и грудь, так что сразу по прибытии ей пришлось лечь в постель. Вскоре пленницу осмотрела врач из ханского гарема и подтвердил диагноз, который она сама себе поставила: у нее были сломаны три ребра и вывихнуто плечо. Следствием удара и падения стали многочисленные ушибы (огромные синяки остались на боку и под левой грудью). Но все это были пустяки. Учитывая обстоятельства, в которых она оказалась, можно было считать, что Чернаве повезло. Врач вправила ей плечо, наложила плотную повязку и предписала покой.

Первый день и первую ночь плена Чернава провела в одиночестве, а следующий принес неожиданную перемену. Не успела она проснуться, как двери ее комнаты растворились, и вошла красивая, светлолицая девушка-кунка, в которой Чернава с изумлением узнала вдову прежнего хакана. До этого, точно так же как Межамир, дочь Славяты виделась с ней всего один раз (летом, несколько месяцев назад, когда Камоса остановилась в Тумаше по дороге в Велигард). С тех пор произошло много всяких событий. От Гоннара Чернава знала, что после своего бегства из Велигарда вдова хакана укрылась в Серенске и что потом ее след потерялся.

- Госпожа! – произнесла она в замешательстве, — вот уж не ожидала тебя здесь встретить. Все гадают о твоем исчезновении, а ты оказывается нашла приют в стане великого хана.

— Это не совсем так, - возразила Камоса. – До недавнего времени я была здесь такой же пленницей, как ты. Да и сейчас, полагаю, мое положение не сильно изменилось.

- А я знаю человека, который готов что угодно отдать, лишь бы разыскать тебя. Но он так и не смог напасть на след.

- Ты говоришь об отце? – громко произнесла Камоса и приложила при этом палец к губам призывая к молчанию.

Чернава сообразила, что они не одни и стала рассказывать о Кульдюрее, ни словом при этом не упомянув Сотана. Хаканеса слушала ее с жадным вниманием. Воспоминания об отце живо отозвались в ее сердце. Глаза Камосы увлажнились.

- До сих пор не могу смириться с мыслью, что отца больше нет, - с тяжелым вздохом произнесла она. Мы были так близко друг от друга, но не встретились. Наверно, прогневили кого-нибудь из богов.

Чернава поведала, как проходила жизнь хана в плену. Сама она, проживая рядом с теремом, видела его довольно часто, хотя возможности переговорить у них почти не возникало. Но Камоса все равно засыпала ее вопросами.

- Я рада, что ты оказалась здесь, - сказала она под конец. – Мы живем довольно замкнуто, и жизнь нашу не назовешь разнообразной. Когда почувствуешь себя лучше, можно будет погулять по крыше. Я захватила несколько своих платьев. Мне кажется, они подойдут.

Чернава, которую очень интересовало место, где она оказалась, стала расспрашивать о тереме, о Старграде и об установившихся здесь порядках.

- Вообще-то считается, что в этом тереме располагается ставка Тюпрака, - сказала Камоса, - но на самом деле хан и его сын не любят городов и предпочитают жить в своих юртах за стенами. Так что терем находится в распоряжении их пленников.

- И много их здесь?

- Я и молодой конунг. Ты будешь третьей.

- Едва ли для меня уготована почетная роль, - ответила Чернава. – Но я согласна, что мое положение могло быть гораздо хуже.

Больше она не успела ничего рассказать, так как в комнату вошла красивая белокурая женщина и сообщила, что хаканесу ожидает посыльный от хана Кумбала. Камоса вышла, а женщина прежде, чем последовать за ней, бросила на Чернаву внимательный испытующий взгляд, словно старалась понять ее место в сложившемся внутри терема мире. «Я для нее загадка, - сказала себе Чернава. – Она задается вопросом, на который я сама не знаю ответа. Действительно, кто я? Простая наложница, игрушка конунга? Или я смогу быть чем-то большим?» Обдумывая свое положение, девушка решила, что ей лучше держаться поближе к Камосе и воспользоваться ее расположением.

Чернава выбралась из постели и с трудом натянула на себя одно из подаренных платьев. Места ушибов болели, рука с трудом двигалась, но в общем, она чувствовала себя заметно лучше, чем накануне. Заботы врача и ее мази начали оказывать свое благотворное воздействие. Проходя по комнатам терема, Чернава отметила про себя некоторую необычность обстановки. Как видно, здание долгое время оставалось нежилым и здесь почти не сохранилось мебели. В последнее время недостаток старались исправить, заполняя терем всем, что попадалось под руку. Простые и непритязательные предметы местных мастеров соседствовали здесь с роскошными поделками из Трума, а вещи, обычные для юрты кочевника, с изделиями городского быта. Не трудно было догадаться, что все это было захвачено во время грабительских набегов или получено в качестве дани и подарков от соседних народов.

Камосу Чернава нашла в большой зале, где она отдавала распоряжения поварам и служанкам.

- Ты уже встала? – удивилась дочь Кульдюрея. – Разве врач не прописал тебе покой?

- Сколько можно валяться? – отвечала Чернава. – Я себя достаточно хорошо чувствую, чтобы заняться каким-нибудь несложным делом. Может быть, я могу быть тебе полезна?

- Ах, оставь, - сказала Камоса. – С некоторого времени Кумбал ведет себя так, словно я хозяйка этого терема. Не приезжает без предупреждения. Вот и сейчас прислал сказать, что будет к вечеру с несколькими гостями. Я, конечно, не очень заблуждаюсь на свой счет. К встрече подготовятся и без моего участия, но мне следует хотя бы сделать вид, что я здесь всем распоряжаюсь.

Камоса позвала поваров и служанок, раздала им приказы, а потом, когда работа закипела, обратилась к белокурой женщине:

- Проследи за всем, Кагамата! А я поднимусь на крышу, посмотрю, что творится в городе.

Чернава последовала за дочерью Кульдюрея и пошла с ней наверх. Ей доводилось в прежние годы не раз бывать в Старграде. Она привыкла к тому, что здесь всегда было достаточно людно. К воинам (ведь город находился на границе) и купцам (он располагался на пересечении двух оживленных торговых путей) добавлялись многочисленные паломники и религиозные делегации, прибывавшие из разных частей Склавии. Однако это прежнее оживление было ничто по сравнению с тем, что творилось на улицах города сейчас. Можно было подумать, что за несколько месяцев население Старграда удвоилось или утроилось. Впрочем, удивляться этому не приходилось. В городе было много кунов (хотя в большинстве своем они предпочитали жить снаружи за стенами), но еще больше было беженцев из различных городков Пограничья. Среди всеобщего разорения и войны Старград оставался своеобразным островком стабильности и покоя. Здесь, как в ханской ставке и в крепости, сдавшейся по договору, обеспечивался некоторый правопорядок, так что человека нельзя было просто так ограбить или убить. Что и привлекало новых жителей.

- Ну, вот, - сказала Камоса, остановившись у парапета - тут нас никто не подслушает.

- Ты не доверяешь своей компаньонке? – спросила Чернава.

- Конечно, не доверяю! Ведь ее приставил ко мне Кумбал. Не говоря уже о том, что я и прежде замечала за Кагаматой кое-какие грешки. Но речь сейчас не о ней. Кого ты имела в виду, когда говорила о человеке, который повсюду меня разыскивает?

- А ты не догадалась, госпожа? – усмехнулась Чернава. - После того, что случилось в ночь перед похоронами хакана, кто еще мог болеть о тебе душой?

- Я вижу, что слухи о моем счастливом избавлении дошли до самых окраин государства, - грустно улыбнулась Камоса.

- Теперь эту историю уже никогда не забудут. О ней будут писать стихи и слагать песни.

- Я бы предпочла, чтобы это случилось с кем-то другим. И давно ты видела Сотана?

- За несколько дней до падения города.

- И он говорил обо мне?

- Конечно же, нет, госпожа!

- Ты слышала, как он говорил обо мне с кем-то другим?

- Я редко присутствовала при его разговорах. Но не думаю, что он говорит о тебе с посторонними.

- Почему тогда ты решила, что он меня разыскивает?

- Есть один человек, который уже давно дружит с Сотаном. Он рассказал мне, как Сотан искал тебя в павшем Серенске.

И Чернава поведала историю о визите друзей в поверженный город, известную ей со слов Гоннара. Ее рассказ пробудил в сердце ханской дочери тяжелые воспоминания об осаде и пережитом тогда ужасе. Она тяжело вздохнула:

- Есть много вещей, о которых я бы хотела забыть. Несчастный Сотан! Он, конечно же, чувствовал себя в ответе за мою судьбу. Он ведь сам укрыл меня у своей родни, уверенный, что нашел надежное убежище. Кто же знал, что все так повернется? Но представь себе, дочь Славяты, я тоже о тебе кое-что слышала, когда жила в Велигарде. Жены хакана иногда упоминали тебя, когда речь заходила о молодом конунге.

- Воображаю, какими словами!

- Да, признаться, они не очень тебя щадили. Но сейчас, как я понимаю, все это в прошлом?

- Мне бы очень этого хотелось. Но какое же это прошлое, госпожа, раз Межамир вытребовал меня у хана? По вашим законам я теперь его рабыня. Он может делать со мной все, что пожелает.

- А ты сама этого не хочешь?

- Клянусь покровительством Яки-Кулы, нет!

- Хорошо. Посмотрим, чем я могу тебе помочь.

- Спасибо, госпожа!

Поглядев вдаль, Камоса сообщила:

- А вот и наши хозяева! Легки на помине.

Чернава посмотрела в конец улицы и увидела большой отряд кунских всадников. Впереди скакал Кумбал, за ним, немного поотстав, - Межамир. Его красивое лицо, раскрасневшееся от быстрой скачки, выражало нетерпение. Подъезжая, он внимательно вглядывался окна терема, словно стараясь кого-то разглядеть за частыми свинцовыми решетками. Наконец он поднял глаза к крыше и тотчас увидел Камосу с ее спутницей.

- На нас обратили внимание, - сообщила Чернава

Камоса не ответила. Обернувшись, Чернава заметила страшную бледность, разлившуюся по лицу ханской дочери. Губы ее были крепко сжаты, глаза, устремленные навстречу приближавшемуся отряду, горели недобрым огнем.

- Что с тобой, госпожа? – спросила Чернава.

Не дождавшись ответа, она вновь обернулась в сторону улицы и более внимательно оглядела кавалькаду всадников. Она хотела понять, чье появление могло так взволновать Камосу. Конечно, это не Межамир. И вряд ли это Кумбал, к его виду она уже достаточно привыкла. Тогда кто? Рядом с ханом она заметила черноволосого и бородатого мужчину, облаченного в черную сутану.

- А это кто? – спросила она. – Ты его знаешь?

- К несчастью, да, - глухим голосом произнесла Камоса. – Это мой злейший враг и убийца Велемира. Его имя Хопотопас. Он проповедник из Трума.

- Так это он пил с хаканом из одной чаши? До нас доходили слухи об этом человеке. Не думала, что когда-нибудь его увижу.

- Я тоже на это надеялась. Однако, боги не вняли моим мольбам. Пошли, нам предстоит сегодня нелегкое испытание.

Гости не сразу прошли к столу. Задержавшись на первом этаже, они умывались и переменяли пыльную одежду. Тем временем в большом зале наверху все было приготовлено для пира. По степному обычаю вдоль стен расставили низенькие столики, сидеть за которыми полагалось на жестких, набитых конским волосом подушках, сверху застеленных коврами. Поначалу в тереме не оказалось никакой посуды, но этот изъян был исправлен Кумбалом, который прислал достаточное число изящных серебряных блюд, кубков, чаш и соусников. Из соседней комнаты, где служанки занимались сервировкой, в обеденную залу проникал дразнящий аромат вареных и жаренных блюд. Отдельный столик Камоса велела накрыть для себя. По левую руку она усадила Кагамату, а по правую – Чернаву.

Не успели женщины занять свои места, как появились гости. Большинство своих спутников хан оставил внизу. На второй этаж он поднялся в сопровождении Межамира, Хопотопаса и еще пятерых бийев. Трех из них Камоса не знала, но два других оказались знакомыми. Хана сопровождали его любимец чернобородый Арапша и Чубадай. Последний был известен Камосе как один из самых преданных и разумных советников ее отца. Поэтому она приветствовала Чубадая с особенной теплотой.

Вид трех молодых женщин каждая из которых была отмечена своей особенной красотой, никого из мужчин не оставил равнодушным.

- Ну, вот видите, - обратился к спутникам Кумбал, - мы не зря проделали наш путь. Я знал, что Камоса встретит и угостит нас на славу.

- Рад видеть тебя, госпожа, - сказал Чубадай. – Мы бесконечно горевали, когда до нас дошла весть о твоей беде. Просто чудо, что претерпев столько испытаний, ты опять среди нас. Одно горько – твой отец не дожил до этого дня.

- Мы все много претерпели за прошедшие месяцы, - ответила Камоса. – Эта война сделала несчастными тысячи людей. Земля переполнена горем и страданием. Тем горше для меня видеть за столом виновника всех бед.

Камоса указала на Хопотопоса.

— Вот этот человек отравил моего мужа хакана Велемира. Мне тяжело, хан, находиться с ним в одной комнате.

- Не слабо сказано, проповедник, - с усмешкой отозвался Кумбал, - надеюсь у тебя есть, что ответить на это обвинение?

- Конечно, - спокойно произнес Хопотопас по-кунски. – Подобные речи я слышал уже не раз. Но от того, что их повторяют вновь и вновь, они не становятся более весомыми. Я понимаю твое горе, госпожа, и сочувствую ему. Однако позволь напомнить, что я не беглец, скрывающийся от правосудия. Меня выпустил из заключения сам хакан. А перед этим мое дело долго расследовали, но не смогли найти обличающих улик. Не смотря на то, что следствием руководил сам Годамир, сын покойного, которого никто не заподозрит в снисходительности.

- Хороший довод! – одобрил Кумбал.

- Все знают, что этот человек очень хитер и изворотлив, - сказала Камоса. Хотя ему удалось избежать наказания, божественное возмездие обязательно его настигнет.

- Подождем, когда это произойдет, - нетерпеливо произнес Кумбал, - а пока он мой гость, и к нему будут относиться с уважением. Я хочу есть, Камоса!

- Да господин, - тихо произнесла ханская дочь, опуская глаза.

По ее знаку служанки стали разносить блюда с угощениями. Сначала подали баранину. потом жирного гуся, нашпигованного черносливом с яблоками и обложенного жаренными куропатками. Все это запивалось кумысом и вином. Когда гости утолили первый голод, стали разносить пиалы с душистым травяным чаем и сладости. В заключении подали вино и фрукты.

- Я вижу, ты хорошо устроилась, госпожа, - сказал Чубадай, наклоняясь. – Всего ли у тебя в достатке? Если ты терпишь в чем-то нужду, мы постараемся разыскать все необходимое.

- Благодарю, светлый бий, - отвечала девушка. – Наш хан позаботился обо всем необходимом. Даже с некоторым избытком. У меня сейчас столько посуды, что ее негде хранить.

- Горю легко помочь, - сказал Чубадай. – Я на днях заходил во фрязскую лавку. Там есть очень хороший шкаф для посуды с резными дверками. Позволь привезти, госпожа! Тебе доставят его сегодня вечером.

— Это будет очень кстати! – воскликнула Камоса. – Буду ждать.

Межамир ел молча, то и дело поглядывая на Чернаву. Но она делала вид, что не замечает его и постоянно отводила взгляд в сторону. Эта скрытая борьба не ускользнула от внимания Кумбала и позабавила его.

- Конунг исполнил, что обещал в день падения Тумаша, - сообщил он Камосе. – В городе Витиче стоят теперь мои воины.

- Там расположился Сатмаз, твой брат, госпожа, - вставил Чубадай.

- Он мчался получить награду за свой подвиг, - продолжал хан, - я вижу его рабыня чувствует себя лучше.

— Это не так, господин, - возразила Камоса. – Врач считает, что пройдет не меньше недели, прежде чем к ней вернется здоровье. А на это время я хотела просить конунга уступить девушку мне. Я смертельно скучаю в этом дворце, словно птица, запертая в клетку. Чернава мне понравилась. Она меня развлекает. Пусть побудет со мной, пока окончательно не оправится от ран. Ты ведь не против, конунг?

- А что она сама об этом думает? – хрипло спросил Межамир, который не мог скрыть своего разочарования.

- Госпожа была очень добра ко мне, - сказала Чернава. – Буду рада, если смогу отплатить ей за доброту.

Кумбал расхохотался:

- Наша Камоса пошла в своего отца! Тот, говорят, тоже не мог пропустить красивого личика. Придется тебе уступить. К тому же, раз девушка больна, тебе все равно не будет от нее никакого проку.

- Хорошо, - мрачно произнес Межамир. Чернаве показалось, что он яростно скрипнул при этом зубами.

Глава 72. Великий хан и проповедник

По окончании застолья Межамир отправился в свои покои, а хан, взяв с собой нескольких всадников поехал в ставку отца, которую тот устроил на берегу Славоны. Его сопровождали Арапша, Хопотопас и Чубадай.

- Великий хан примет тебя сегодня, - сказал Кумбал проповеднику, - надеюсь, ты его не разочаруешь. Мой отец не любит пустых разговоров.

- Я всего лишь уста Дийосмена, господин, - ответил Хопотопас, смиренно опуская голову. – Я странствую среди народов, возвещая слова истины. Одни воспринимают их с трепетом, другие – со скукой.

- Не думаю, что отца занимают религиозные споры.

- Спорить о религии нелепое занятие, - я никогда не занимался подобными пустяками. Истина должна вызывать почтение. Она не рождается в спорах.

- И много было таких, кто пошел за тобой?

- В каждом месте, куда я приходил, у меня вскоре появлялись ученики и последователи. Но я не старался звать их за собой. Для меня важно, чтобы они продолжали служить Дийосмену, и после моего отъезда.

Разговаривая таким образом, всадники проехали через западные, Славонские ворота и оказались в новом городе, не уступающим размерами тому, что находился за стенами. Только вместо домов здесь были бесчисленные юрты, в которых жили слуги и воины Тюпрака. Собственный шатер великого хана размерами не уступал городскому терему и походил на походный дворец.

Кумбал вызвал дежурного бийя и приказал доложить отцу о прибытии проповедника.

- Ступай, - сказал он Хопотопасу. – Вечером расскажешь мне, как тебя встретили.

Трумлялнин соскочил с коня, низко поклонился Кумбалу, а потом отдал поводья стражнику и вошел вслед за бийем в ханский шатер. Внутри тот был разделен роскошными занавесями, расшитыми золотыми и серебряными нитями. В первом отделении сидело несколько вооруженных до зубов ханских кешиков в кольчугах и шлемах. Они тщательно обыскали Хопотопаса и только после этого позволили ему пройти за следующую занавеску. Глазам проповедника открылось просторное помещение, стены, пол и потолок которого образовывали дорогие ковры. Вдоль стен располагались великолепные отлитые из серебра ламподарии – длинная змея с красными рубиновыми глазами, обвивающая кольцами ствол дерева. Каждая из них держала во рту подвешенную за цепочку масляную лампу под стеклянным колпаком. Дорогое масло сгорало без копоти и давало ровный, немерцающий свет. Подобные роскошные светильники Хопотопасу доводилось видеть прежде только в одном месте – в покоях императора Трума.Среди пестрых ковровых узоров и ярких пятен света проповедник в первое мгновение не разглядел самого хозяина покоев, который являл своим внешним видом поразительный контраст роскоши окружавшей его обстановки. На хане был серый домотканый кафтан из грубой шерсти, кунья шапка и штаны из жеребячьей кожи. Тюпрак сидел на простом топчане. Перед ним на длинном невысоком столе были разложены какие-то свитки. С противоположного его края, скрестив ноги, притулилось двое писцов. Слушая распоряжения повелителя, они делали быстрые пометки на кусочках выделанной телячьей кожи. Двойной слой ковров глушил доносившиеся извне звуки, так что в кабинете было заметно тише, чем на улице.

Миновав занавеси, Хопотопас тотчас опустился на колени, коснулся лбом ковра и замер в такой позе, ожидая, пока Тюпрак разрешит ему приблизиться. Тот не сразу обратил внимание на гостя. Спокойным и твердым голосом хан еще некоторое время продолжал диктовку (все его распоряжения, насколько мог заключить проповедник, касались доставке продовольствия дальним кунским гарнизонам, занимавшим захваченные в последние месяцы городки). Наконец, покончив с делами, Тюпрак повернулся в сторону входа и сухо, без всяких эмоций произнес:

- Трумлянин? Подойди ближе. С чем явился?

Хопотопас медленно поднялся, сделал еще три или четыре шага и поклонился в пояс.

- Сын про тебя говорил, что много рыскаешь по свету, - продолжал Тюпрак, движением руки отпуская писарей (те попятились задом, поклонились перед уходом и бесшумно исчезли за занавесом), - откуда теперь к нам?

- Из Трумских пределов, государь.

- Императора видел?

- Не довелось. Дальше приграничных провинций я не уезжал.

- Что говорят про меня трумские чиновники?

- Они радуются твоим успехам, государь.

- Врешь, - спокойно констатировал Тюпрак. – Может, и порадовались за себя, что я отвел от ваших пределов войну, да только меня вы, трумляне, боитесь не меньше, чем ворангов, а, может, и больше.

- Всякий разумный правитель беспокоится о своих приграничных рубежах, - заметил Хопотопас, - император ничем от других не отличается. При прежнем хакане воранги и склавы искал наших владений, а ты заставил их позабыть о своей дерзости. И сам о походе пока не задумываешься. Значит, с тобой у нас есть общие интересы.

- Откуда ты знаешь о моих замыслах, проповедник? – усмехнулся хан. – Может быть, я думаю, замирившись с хаканом, повернуть после этого на юг, против вас?

- То, что ты думаешь о чем-то подобном, в этом я, господин, не сомневаюсь, - бесстрастно заметил Хопотопас, - да только возможностей у тебя для этого нынешней весной не будет.

- Почему? – нахмурился Тюпрак.

- Воины твои истомлены долгой войной. Хоть ты и добился победы, но далась она тебе нелегко. Добычи ты взял не так уж и много, да и сил у хакана еще достаточно, чтобы нанести ответный удар. Император времени тоже не терял, успел подтянуть к границам свежие полки. Ему есть, с чем тебя встретить. Поэтому тебе лучше не ссориться с ним, дабы не оказаться между двух огней, а, наоборот, крепить союз. Ведь трумляне кунам не враги. Ваши степи им без надобности. Если они и вступают с кунами в битву, так только ради защиты своих рубежей. А у ворангов руки длинные – они тянутся к морю и много раз уже устраивали против вас походы.

— Значит, ты явился сюда, как наш друг, проповедник?

- Как союзник, государь. Друзей в политике не бывает.

- И что ты хочешь сказать мне как союзник?

- Твоя сила в единстве кунских племен. Успехом этой кампании ты обязан тому, что Кульдюрей превратился из врага в твоего союзника. Но, увы, старый хан умер. Пока что его племена выполняют твои приказы, но что будет дальше, трудно предсказать.

- Не так уж и трудно, трумлянин, - ответил Тюпрак. Его сын и наследник Бахмет томится в плену у ворангов. Испытав на себе их вероломство, он едва ли захочет впредь водить с ними дружбу. Хакан знает об этом, и поэтому будет держать его в плену так долго, как сможет. А до его возвращения никто не посмеет восстать против моей власти. Единство кунов не будет поколеблено.

- Я тоже на это надеюсь, - согласился Хопотопас. – Однако пройдет немало времени, прежде чем этот союз войдет в привычку. А до этого многое может произойти. Ты же сам знаешь, что люди до смешного привержены различным фетишам. Верность своим природным вождям – один из них. Сам Бахмет, насколько мне известно, никогда не пользовался особенной популярностью. Но он из рода Альмидов, и многие могущественные бийи и ханы будут подчиняться ему только по этой причине.

- Мой род ничуть не хуже! – надменно произнес Тюпрак.

- И все-таки, если бы в жилах сыновей Кумбала текла кровь Альмидов, люди из орды Кульдюрея служили бы им с большей охотой. И право, государь, я не понимаю, почему ты до сих пор не воспользовался этой возможностью. Ведь дочь Кульдюрея находится в твоих руках.

- Ты имеешь в виду хаканову вдову Камосу?

- То, что она была женой Велемира тебе только на руку. Если бы она была старуха или дурнушка, я бы, может быть, задумался. Но она молода и хороша собой. И она совсем одна, рядом с ней нет ее братьев. На месте Кумбала я бы воспользовался представившимся шансом.

- Бахмет, скорее всего, не одобрит этот союз, а без его одобрения он не будет иметь силы.

- Ты же сам сказал, господин, что Бахмет в плену, - вкрадчивым голосом напомнил Хопотопас. – Конечно, вы будете молить богов о его скорейшем вызволении. Однако боги не всегда откликаются на наши просьбы. Может случиться так, что он вообще не выйдет на свободу. Все его братья находятся в твоих руках. Кто знает, что может с ними случиться…

- А что такого может с ними случиться? – с негодованием произнес Тюпрак. – Я хорошо понимаю, куда ты клонишь, трумлянин, да только вероломство не в моих привычках. Никто никогда не посмеет сказать, что я воспользовался обстоятельствами и погубил человека верой и правдой мне служившего. Я не сделаю этого даже за все блага мира, потому что не хочу держать ответ перед богами после смерти. Наши боги не прощают таких грехов. А тот бог, которого ты проповедуешь, все это позволяет?

- Дийосмен осуждает убийство в корыстных целях, - спокойно ответил проповедник. – Но он смотрит на эти вещи более широко. Ведь порою смертью одного человека можно купить жизнь многих тысяч. А эти тысячи обязательно погибнут, если вновь вспыхнут распри между кунскими племенами. Разве мудрый повелитель не должен заботиться о жизни своих подданных?

- Наши боги не делают никаких исключений. Лучше допустить гибель тысячи в честном бою, чем по своей воле совершить одно вероломное убийство. Сыновья Кульдюрея для меня все равно, что мои собственные сыновья. Ни один волос не упадет с их головы. И я не пожалею золота, если потребуется выкупать Бахмета. Я уверен, что он этого не забудет и именно поэтому в трудную минуту останется моим союзником. Но то, что ты сказал о Камосе не лишено смысла. Эта бедная девушка перенесла множество испытаний. Она осталась одна, без опеки. Мой долг, как друга Кульдюрея, позаботиться о ней. Быть может, даже взять ее в свою семью. В этом нет никакого греха. И напротив, такую заботу все воспримут как добродетель…

- Я восхищаюсь твоими словами, государь, - сказал Хопотопас. – Именно так должен рассуждать человек, заботам которого вверены судьбы многих тысяч. Конечно, мы живем в такое нелегкое время, когда невозможно не творить зло. Но кому же усмирять несправедливость и смягчать удары судьбы, как ни тебе?

- Какие твои дальнейшие планы, проповедник?

- В этом мире еще столько заблудших и блуждающих во мраке, что всех оставшихся мне лет не хватит, чтобы наставить их на путь правильной веры. Я бы хотел нести слова истины твоим подданным и рассказывать им о Дйосмене. Но если тебе вдруг потребуется моя помощь, я буду рад услужить тебе, государь.

- Мне кажется, я смогу извлечь пользу из твоего пребывания в Старграде. Как ты уже знаешь, намечаются переговоры. Сам Годамир плывет сюда, Я знаю, что он ловкий политик и дипломат. Возможно, нам будет еще о чем с тобой поговорить. Можешь попробовать силу своего красноречия. Хотя я не верю в то, что моим кунам будут интересны твои сказки про Дийосмена. Где ты остановился?

- Пока нигде, государь, но, если в здешнем тереме найдется для меня небольшая комната, я буду рад воспользоваться твоим гостеприимством.

- Насколько мне известно, там еще достаточно свободных покоев. Можешь занять один из них. Я распоряжусь, чтобы тебя приняли.

Хопотопас поклонился и молча вышел из шатра…

Хотя описанный разговор происходил без свидетелей, последствия его не замедлили проявиться, причем самым неожиданным образом. В тот же день вечером через маленькую калитку фрязского двора в Старграде вышел молодой мужчина с густой бородой и усами, судя по его костюму, слуга кого-то из фрязских купцов. Его сопровождал молодой кун, как видно побывавший недавно в хорошей переделке. Его левая рука была в лубках на перевязи, лицо также было перевязано. Никто, впрочем, не обратил на них внимания, так что незнакомцы быстро затерялись в многоязычной уличной толпе. Пройдя с десяток саженей по главной улице, соединявшей Северные и Южные ворота, двое мужчин свернули в узкий переулок. Здесь располагалась большая корчма. Они поднялись на второй этаж, а затем бородатый фряз, наклонившись к уху слуги, что-то прошептал ему на ухо. Тот понимающе кивнул и проводил их в небольшую каморку под самой крышей, где помещались только стол и четыре топчана. Здесь их ожидал молодой кун, коротавший время за чашкой кумыса.

Двое гостей уселись напротив, подождали пока за слугой закроется дверь, а потом наклонились поближе к любителю кумыса. Хотя, кроме них троих здесь никого не было, они старались говорить как можно тише.

- Ты от Чубадая? – спросил молодой кун с перебинтованным лицом.

- От него. А тебя зовут Сотан?

- Само собой это я, - нетерпеливо произнес молодой тумаш, - а это мой друг Гоннар, он из племени ворангов. Зачем Чубадай искал с нами встречи?

- Встречи мой хорзяин не искал, - возразил его собеседник. – Он только кое-что просил меня передать. Сказал, что эта новость может показаться вам важной. Чубадаю стало известно, что сегодня днем великий хан принял в своем шатре трумлянина Хопотопаса. Они проговорили некоторое время с глазу на глаз как хорошие друзья. Между прочим, трумлянин посоветовал отдать дочь покойного Кульдюрея в жены хану Кумбалу, Тюпракову сыну. И предложение это пришлось по сердцу великому хану. Кажется, он так и поступит.

— Это все? – спросил Гоннар.

- Мой хозяин обещал хаканессе небольшой подарок. Кое-что из мебели. Местные купцы уже получили его заказ. Он приедет за ним вечером. Не уходите со двора. Может потребоваться ваша помощь.

Сообщив, что требовалось, кун тотчас поднялся и вышел.

Оставшись вдвоем Гоннар и Сотан некоторое время сидели молча.

— Вот он удар, который я предчувствовал и который все равно разбил мне сердце, - с горечью произнес Сотан.

- Что-то подобное должно было произойти, - заметил Гоннар, - ты же знал, что она ханская дочь, и ее все время держат в запасе для всякого рода политических комбинаций. О тебе, как о муже ее родня подумает в последнюю очередь.

- Кульдюрей во время нашего последнего разговора выразился примерно также. Но все же, мне кажется, он понял, что единственная возможность сделать Камосу счастливой, это отдать ее мне жены. Какая жалось, что старый хан умер.

- Не терзайся этим, он мог еще десять раз передумать, - возразил Гоннар. Ты же знаешь, политика всегда берет вверх над чувствами.

- Нет, Кульдюрей бы не передумал. Впрочем, какая разница, ведь решает теперь не он.

- Что ты намерен сделать?

- Что я намерен сделать? Я намерен бороться за свою любовь. Как и тогда, когда Камоса была женой Велемира.

- Едва ли это разумно. Кумбал не Велемир, а ты теперь не княжеский дружинник, но всего лишь беглец, нашедший убежище в волчьем логове. Наша жизнь каждую минуту висит на волоске. А если в числе врагов окажется еще и сын великого хана, нам не прожить в этом городе и двух часов.

- Знаю, - упрямо произнес Сотан. – Но все равно не уступлю! Чубадай предлагает дождаться вечера. Может быть, он что-то задумал? Сделаем, как он просит.

Глава 73. Дрессер

Чернава не ошиблась: Межамир покинул описанный нами выше пир раздосадованным и уязвленным. Он ни минуты не раскаивался в сделке, которую заключил с ханом, поскольку его собственные прихоти и желания всегда стояли для молодого конунга на первом месте. О государстве он привык думать, как о собственной вотчине, а многочисленных подданых считал своими слугами. Поэтому, когда желание обладать Чернавой заглушило все остальные чувства, он не задумываясь сдал кунам важную крепость. Но, выполнив свою часть договора, Межамир надеялся на такую же честность со стороны Кумбала. На деле же вышло иначе. Камоса неожиданно завладела его законной добычей, а хан, который накануне торжественно поклялся отдать пленницу в его полную собственность, неожиданно поддержал внезапный и по-женски нелепый каприз хаканесы. Не менее возмутительным был предлог предававший всей этой махинации вид человеколюбивого поступка. Чернава больна? Пусть так (хотя на вид она вполне себе здорова), но что мешает ей пользоваться услугами врача, оставаясь его рабыней? Разве он собирался мешать лечению? Зачем прятать от него девушку, словно он какое-то животное, помышляющее только об удовлетворении своей похоти?

Но больше, чем вмешательство Камосы Межамира задела та готовность, с которой Чернава поспешила воспользоваться ситуацией, чтобы ускользнуть из-под его власти. Хотя конунг не желал признаваться в этом даже себе самому, в глубине души он надеялся на то, что, спасая Чернаву, вправе рассчитывать на ее благодарность. Ведь речь шла совсем не о пустячной услуге. Чернава должна была понимать, что ее бедственное положение во многом является следствием недальновидного и в высшей степени ошибочного выбора. Но нет! Дочь Славяты даже не пыталась быть приветливой и сбежала при первой возможности! Словом, Межамир чувствовал себя человеком, которого провели как последнего простака. И то, что он допустил подобную ситуацию, на самом деле, уязвляло его сильнее всего.

Однако конунг не собирался мириться с создавшимся положением. Ярость и досада требовали выхода. Поэтому, едва Кумбал, сопровождаемый его бийями и Хопотопасом, покинул терем, Межамир вышел из своего покоя и направился в комнату Чернавы. Дверь ее он нашел открытой. Ни самой девушки, ни ее вещей здесь не оказалось. Было очевидно, что она поспешила перебраться в покой к Камосе. Однако Межамира это не смутило. С решительным и мрачным выражением лица молодой конунг поднялся на третий этаж. К этому времени в положении Камосы произошли заметные изменения к лучшему. Дочь Кульдюрея занимала уже не два покоя, а четыре и все они были обставлены и украшены, если не пышно, то достаточно роскошно. К трем прежним служанкам добавились еще две, и это не считая Кагаматы. Значительно улучшился и ее стол. Теперь приготовлением пищи занимался пленный повар-трумлянин, а молчаливая Сарык выступала в роли его помощницы. Впрочем, перемена эта произошла больше в интересах Кумбала. Бывая в городе, он в последнее время часто заезжал к Камосе обедать. Стрепня Сарык хану не нравилась, и он постарался найти более искусного повара.

Первая, с кем столкнулся Межамир, пройдя на половину Камосы, была Кагамата. Она сидела возле окошка и проверяла какие-то счета. Увидев конунга, трумнянка поднялась и поклонилась.

- Я хочу встретиться с Чернавой, моей невольницей, - сообщил он без обиняков. Позови ее для разговора.

- Девушка, о которой ты говоришь, больна, - сказала Кагамата. – Врач предписал ей покой. Очевидно, она прилегла, и беспокоить ее мне запрещено. Но я могу передать твои слова.

- Послушай, голубушка, - с трудом сдерживая раздражение, произнес конунг. – Я не верю ни одному твоему слову. Все это пустые отговорки. Чернаву я сегодня видел и могу судить о ее болезни не с чужих слов. Она вполне может со мной поговорить. И не надо указывать мне на дверь. В конце концов эта женщина принадлежит мне, и я не позволю обращаться со мной, словно я какой-то жалкий проситель. Если ты немедленно не позовешь ее сюда, я сам пойду ее разыскивать.

Однако смутить Кагамату ему не удалось. Чуть прищурив глаза и смерив конунга твердым взглядом, она ответила:

- Я всего лишь ханская невольница и говорю то, что мне приказано. Ты можешь исполнить свою угрозу, государь, но, если Камоса поднимет крик, сюда прибегут с улицы гвардейцы, которым велено ее охранять. Не знаю, как они отнесутся к твоей дерзости.

Хотя Межамира душил гнев, он осознал, что пренебрегать прозвучавшей в словах Кагоматы угрозой в его положении не стоит. Нарушение неприкосновенности женских покоев считалось у кунов серьезным проступком. После этого хан скорее всего выселит его из терема и прикажет содержать в каком-нибудь частном доме. А это значит, что Чернава окончательно ускользнет из его рук. Поэтому Межамир решил действовать по-другому. Взяв себя в руки и с трудом растянув свои губы в кривую улыбку, он сказал:

- Я погорячился. Но и ты подумай хорошенько, чью сторону тебе лучше избрать. Не всегда я буду пленником. И я не забуду тех, кто был мне другом.

- Все говорят о дружбе в трудную минуту, - усмехнулась Кагамата, - и тотчас забывают о ней, едва положение поправляется. Я не верю в пустые обещания, государь.

— Это правильно, - согласился Межамир. – Ты умнее, чем показалось мне сначала. А как ты относишься к этому?

Конунг повертел в руках золотой трумский солид.

- Не бог весть какие деньги, - пожала плечами Кагамата, - но в нашем худом положении и такие сойдут.

Она взяла монету и, наклонившись к уху Межамира, прошептала:

- Как стемнеет, хаканеса пойдет гулять на крышу. Она всегда так делает, когда нет дождя. Чернава будет с ней.

А потом громко добавила:

- Не стоит тебе дальше здесь находится, государь, все равно госпожа не сможет тебя принять.

Межамир молча спустился в свои покои. Совет Кагаматы был неплох, и он решил им воспользоваться. Тем более, что на крышу легко было подняться по черной лестнице, минуя покои Камосы. Остаток дня, конунг провел в своей комнате, то шагая из угла в угол, то бросаясь в бессилии на свою постель. Мысль, что у него бесчестным образом отобрали его награду, хотя он и уплатил немалый выкуп, по-прежнему жгла Межамиру сердце. «Ну, погодите, - шептал он, грозя кому-то кулаком, - придет и мой час, и я со всеми вами поквитаюсь».

Между тем еще до наступления темноты случилось другое важное событие. Во двор терема въехала повозка, запряженная парой породистых сытых лошадей. На облучке сидели двое бородатых мужчин в фрязских кафтанах.

- Бий Чубадай купил сегодня этот дрессер в нашей лавке, - сообщил один из прибывших на ломаном кунском языке, - он просил доставить его прямо в покои хаканесы.

Начальник караула вышел во двор и внимательно осмотрел привезенный дрессер. Это был шкаф для посуды, сделанный из мореного дуба и украшенный роскошной резьбой. Поверхность окованных медными полосками дверок покрывала инкрустация из цветного стекла.

- Меня предупреждали об этом, - сообщил кун. – Только лишних людей сейчас нет. Тащите его сами на третий этаж.

Фрязы пробежали глазами по окнам третьего этажа, почесали затылки, но потом согласились.

- Надеюсь, госпожа не поскупится и заплатит нам за труды, - сказал один из них.

Ухватившись за шкаф, они затащили его внутрь терема и стали подниматься по лестнице. Хотя вещь была тяжелая, они быстро справились с работой и вскоре уже стучали в двери покоев ханской дочери. На этот раз ее отворила одна из горничных и побежала с докладом.

- Госпожа, - сообщила она, - привезли шкаф, о котором говорил сегодня важный бий.

- Пусть несут сюда! – распорядилась Камоса.

Приказ исполнили незамедлительно. Спустя короткое время двое фрязов втащили дрессер внутрь чертога и установили его в углу.

Камоса и Чернава подошли, чтобы осмотреть подарок.

- Красивая вещь! – сказала Чернава. – Фрязские мастера знают толк в мебели. Даже трумлянам до них далеко.

- Этот шкаф с секретом, госпожа, - сказал один из пришедших, - позволь мне показать тебе, чтобы никто не видел.

Услышав голос гостя, Камоса устремила на него изумленный взгляд, а потом дрогнувшим голосом приказала служанкам:

- Ступай! Я позову вас, когда потребуетесь.

Как только приказ был исполнен, Камоса схватила фряза за руку и повернула его лицо к свету.

- Сотан! – прошептала она, — это ты?

- Я, госпожа, - ответил тот по-склавски, - наконец-то я нашел тебя.

В это время другой фряз обнял Чернаву за талию и притянул к себе.

- Гоннар! – воскликнула она с изумлением и в следующее мгновение юный воранг (это действительно был он) уже заключил ее в свои объятия. Некоторое время они стояли молча, прижавшись друг к другу.

- Богиня услышала мои мольбы, - проговорила Чернава с волнением. – Второй раз возвращает милого из небытия. Я уже и не чаяла увидеть тебя живым.

- И я боялся, что потерял тебя навсегда. Просто чудо, что мы вновь встретились. И где? В этом вражеском городе. Как ты здесь оказалась?

- Долго рассказывать. Но вы-то как сюда попали?

- В двух словах не поведать. Мы теперь скрываемся на фрязском дворе.

— Это опасно!

- Не более опасно, чем тебе находиться здесь. Ведь и Межамир…

- Знаю! Он выкупил меня у хана. Я бы уже была в его руках, да только Камоса взяла меня под свою защиту. Надеюсь, все обойдется…

В это время Сотан быстро говорил Камосе:

- Я люблю тебя по-прежнему, госпожа, и предан тебе до гробовой доски. Да только обстоятельства опять против нас. Тюпрак решил женить тебя на своем сыне. Хочет через него завладеть властью и богатствами твоего отца.

- За Кумбала? – произнесла Камоса с ужасом. – Худшей доли не придумаешь.

- Не унывай, душа моя, - мы что-нибудь придумаем.

- Госпожа, - раздался из-за двери голос Кагаматы, - я могу войти?

- Быстрее! – прошептала Камоса, - она не должна вас увидеть! – уходите через черный ход.

Когда Кагамата вошла в комнату, двух друзей в ней уже не было.

- Кто здесь был, госпожа? – подозрительно спросила трумлянка.

- Всего лишь двое грузчиков-фрязов, - ответила хаканеса, - посмотри какую замечательную вещь прислал нам Чубадай.

Но Кагамата не глядела на шкаф, она искала глазами тех, кого, как ей сообщили, охрана пропустила внутрь терема. Сообразив, что неведомые гости уже покинули чертоги ее хозяйки, Кагамата хотела бежать следом, однако Камоса ее остановила.

- Несите сюда быстрее серебряные кубки, которые мы храним в корзинах, - распорядилась она. – Мне не терпится увидеть, как они будут смотреться в этом шкафу.

Пришлось Кагамате и другим служанкам приняться за работу. Двое друзей между тем, быстро спустились по черной лестнице и вышли на теремный двор. Их повозка по-прежнему стояла у стены. Ничего, как будто не изменилось.

- Мы исполнили поручение бийя, - сказал Гоннар начальнику караула. – Госпожа осталась довольна подарком. Теперь надо доложить хозяину.

- Езжайте, раз так, - ответил кун.

Молодые люди забрались в повозку. Сотан взял в руки вожжи. В это время во двор въехало еще двое всадников. Один из них был крупный и высокий, другой, напротив, сухой и маленький.

- Кто вы такие? – спросил стражник. – И какие у вас здесь дела?

- Я гость великого хана, - ответил тот, что пониже, - он любезно разрешил мне остановиться в этом тереме. Вот его ярлык.

По приказу начальника караула часовой поднес горящий факел и прочел при его свете предъявленный гостем кусочек кожи. Колеблющиеся языки пламени осветили лица.

— Вот некстати он явился! – проворчал встревоженный Гоннар. – принесла же нелегкая.

— Это верно, - согласился Сотан.

Он тоже узнал проповедника. Однако задерживаться дальше было неуместно. Тумаш дернул вожжи. Лошади тронулись с места, и повозка приблизилась к воротам. Проповедник повернул голову и внимательно вгляделся в лица и костюмы подъезжавших.

- Похоже старый терем превратился постоялый двор, - сказал он. – Вижу и фрязы нашли здесь прибежище.

— Это люди Олбьера, - сказал начальник караула. – Они здесь не живут, просто выполняли поручение одного из наших бийев.

- Ах вот как! Значит добрейший Олбьер тоже в Старграде, - оживился Хопотопас. – Я свел с ним знакомство, когда жил в Велигарде. Ведь ты увидишь его сегодня вечером?

Вопрос был обращен к Гоннару и ему пришлось ответить.

- Да, господин, - сипло, почти что шепотом произнес он. – Мы привезли для хаканесы кое-какую мебель. И господин ждет нашего доклада: все ли ей пришлось по вкусу.

Услышав голос, Хопотопас внимательно посмотрел Гоннару в лицо. Воранг выдержал взгляд, хотя сердце его забилось с учащенной силой. «Он меня узнал!» - пронеслось в голове у юноши. Он ждал разоблачения, но проповедник ограничился тем, что усмехнулся.

- Что ж, - сказал он, - передавай привет своему господину. – Скажи ему, что божий слуга Хопотопас помнит его и желает всяческого благополучия.

- Обязательно передам, господин, - пообещал Гоннар.

Повозка тронулась, и они выехали за ворота на улицу.

Глава 74. Уступка за уступку

Один из часовых проводил Хопотопаса в его комнату. Она была небольшая, с крохотным оконцем. Единственным предметом обстановки оказалась широкая кровать с альковом. Рядом располагался крошечный закуток для прислуги. Окинув беглым взглядом свое жилище, Хопотопас оставил Григора обустраиваться, а сам отправился осматривать терем. На лестнице он столкнулся с молодым куном, из числа тех, что были приставлены для услуг к пленному Межамиру, и заодно стерегли каждый его шаг.

- Конунг у себя? – спросил проповедник по-кунски.

Получив утвердительный ответ, он сказал:

- У меня к нему дело. Может Межамир меня принять? Я не займу много времени.

Слуга ушел и вскоре вернулся с утвердительным ответом. На самом деле Межамир, все мысли которого были заняты предстоящей встречей с Чернавой, не был сейчас расположен вести беседы с проповедником. Никакого интереса к его учению он не испытывал, да и выполнять чужие прошения не любил (а зачем еще Хопотопасу искать встречи, если не ради какого-то своего дела?). Но, с другой стороны, ему было любопытно перекинуться несколькими словами с человеком, которого многие считали убийцей его дяди, который был схвачен, в буквальном смысле слова, на месте преступления, и сумел благополучно ускользнуть от возмездия.

Он принял Хопотопаса стоя возле зеркала. С ножницами и гребешком в руках, так как решил перед предстоящим свиданием немного подравнять свою бородку и усики.

- Мы уже виделись сегодня, господин, - сказал Хопотопас, отвесив вежливый, но не очень глубокий поклон. – Однако обстоятельства не располагали тогда для приватной беседы. Теперь мне предстоит быть некоторое время твоим соседом, и я решил нанести короткий визит вежливости.

- Что ж, я рад, - отвечал конунг, впрочем, без особенной теплоты в голосе.

- Положение пленника всегда тягостно, даже если тюремщики предоставляют заключенному некоторую свободу, - продолжал проповедник. – Всегда может потребоваться помощь. Я хочу, чтобы ты знал, господин: я рад быть тебе полезным. Так что обращайся ко мне, когда возникнет необходимость.

- Как же я могу доверять тебе, если ты друг Кумбала и Тюпрака?

- Одно другому не мешает, - спокойно произнес Хопотопас. – Хороший политик всегда смотрит дальше сегодняшнего дня. Он заглядывает в будущее. А что мы видим за ближайшим горизонтом? Несмотря на все сегодняшние поражения, Склавия останется могущественным государством. Императору Трума придется вести дела с ее правителями. Когда-нибудь ты займешь место своего отца. Так лучше сблизиться с тобой сейчас, чем потом.

- Боюсь, ты сильно забегаешь вперед, проповедник, - заметил Межамир. – После моего отца власть перейдет к Годамиру. Он молод и крепок. Мой час придет не скоро.

- Так это и хорошо, господин. Значит ты больше будешь нуждаться в нас, а мы в тебе. Ведь хорошо известно, что сын Велемира никогда не был искренним другом императора. Как и твоим тоже, государь.

- Да это так, - не стал спорить Межамир. – Между нами мало общего.

Он вновь вернулся к своему занятию, но больше для вида, так как разговор начал его занимать. Проповедник стоял, скрестив, руки и наблюдал за собеседником. Выражение его лица оставалось бесстрастным.

- Он уже плывет сюда, - выдержав паузу, сказал Хопотопас.

- Кто?

- Твой двоюродный брат. Он в пути.

- И что?

- Он будет стараться выторговать на переговорах с ханом условия мира, если не хорошие, то, на крайний случай, приемлемые. И ты, господин, занимаешь в его планах определенное место.

- Конечно занимаю, - проворчал Межамир, - хотелось бы только знать, какое.

- Об этом несложно догадаться.

- В самом деле? И что же ты об этом знаешь? – Конунг обернулся и посмотрел на своего гостя с любопытством.

- Он будет стараться разрушить кунское единство, - сказал Хопотопас. – Ему выгодно развести Тюпрака и Бахмета. И первым шагом к этому может стать родственный союз. Не удивлюсь, если Годамир попробует сосватать за тебя дочь Кульдюрея.

- Камосу? За меня? – воскликнул Межамир. – Но это нелепость!

- Если ты хорошо подумаешь, господин, то поймешь, что в этой политической комбинации нет ничего нелепого. Напротив, она очень даже целесообразна!

- Какой вздор! Но я не хочу жениться на ней. Я никогда на это не соглашусь.

- Даже если на этом будет настаивать твой отец?

Межамир положил ножницы и стал расхаживать по комнате.

- Что же мне делать? – спросил он.

- Есть один выход. Ведь у тебя есть любимая женщина, господин? Ты можешь заключить с ней брак и объявить своей женой. Тогда Камосе придется довольствоваться ролью второй жены. Скорее всего, Бахмет сочтет такой брак унизительным для своего достоинства.

- Жениться на Чернаве? – рассмеялся конунг. – Час от часу не легче! Признаться, я никогда об этом не думал.

- Но ведь ты можешь развестись с ней, когда пожелаешь. Кто ты, а кто она? Никаких затруднений с этим не возникнет. Ты даже окажешь ей этим благодеяние. Как твоя бывшая жена она сможет претендовать на такое положение, которого ей никогда не достигнуть по своему рождению.

- Бредовые мысли! – отмахнулся Межамир. – Я не собираюсь жениться на своей рабыне. Я могу сделать ее своей наложницей, даже не считаясь с ее желанием.

- Но пока что с этим у тебя не очень ладится.

Межамир промолчал, только бросил в сторону проповедника гневный взгляд.

- Извини, но я был на сегодняшнем пиру и кое-что понял из разговоров. Я знаю, что твоя избранница своенравна и горяча. К тому же существует человек, вытеснивший тебя из ее сердца.

- Чушь, - самоуверенно произнес Межамир. – Никто не может меня вытеснить. К тому же этого молодца, скорее всего, нет в живых.

- Ошибаешься, господин, - спокойно произнес Хопотопас, - Гоннар жив. Более того, он находится здесь, в этом городе. Думаю, что Чернаве об этом хорошо известно.

- Гоннар здесь? Откуда ты знаешь?

- Я столкнулся с ним четверть часа назад во дворе терема. Правда он наклеил бороду и переоделся во фрязский камзол. Но я его узнал с первого взгляда.

- Гоннар в тереме?

- Сейчас, я думаю, он уже на фрязском дворе, - уточнил Хопотопас.

— Значит Олбьер спрятал его у себя! Какая наглость, ведь он поклялся, что не будет оказывать помощь беглецам. Я немедленно сообщу Кумбалу! Не пройдет и часа, как этого молодца вздернут на воротах в назидание остальным.

Межамир схватился за шапку, но Хопотопас его остановил.

- Ты хочешь донести на Гоннара, господин? – спросил он.

- Разумеется! Или, ты думаешь, я буду его покрывать?

- Так ты утолишь свою месть, но потеряешь Чернаву. Ведь она никогда не простит тебе этого поступка.

- Но зато я, наконец, расквитаюсь с этим проходимцем!

- Ты можешь получить и то и другое! Дай понять Чернаве, что ее возлюбленный находится в полной твоей власти, что только от нее зависит его спасение…. Посмотрим тогда, как она заговорит.

- Его спасение… - пробормотал конунг. – Да, я знаю ее, она уступит. Но тогда я должен буду его отпустить!

- Должен, но тем слаще будет твоя месть!Ему придется бежать из города, уступив свою женщину тебе. Представь, какие муки он испытает, воображая ее в твоих объятиях.

- Какие муки? – прошептал Межамир. – О, я прекрасно знаю, какие это муки. Они страшнее, чем смерть…

…Из-за хлопот вокруг нового дрессера Камоса собралась на прогулку позже, чем обычно. Старград уже погрузился в темноту. Прохладный, насыщенный влагой ветерок старался забраться под одежду и гнал со стороны реки стену липкого белого тумана.

Чернаве не терпелось обсудить визит двух молодых людей, но осторожная Камоса остановила ее.

- Постой, - прошептала она, - мы здесь не одни!

Устремив взгляд в темноту, она громко позвала:

- Эй, кто здесь?

Через мгновения из-за большой печной трубы шагнул мужчина, закутанный в плащ. Он подошел и отвесил небрежный поклон.

- Конунг? – удивилась Камоса. – Что ты здесь делаешь?

- Прогуливаюсь, также, как и вы, - ответил Межамир. – Или эта крыша отдана во владение одним женщинам? По крайней мере, мне никто не запрещал сюда подниматься.

- Скажи лучше, что ты специально поджидал нас.

- А если и так? Я хочу поговорить с Чернавой. Ты об этом знаешь, но не даешь нам встретиться. Из-за твоих козней я и вынужден прибегать ко всяким недостойным уловкам.

- Твоя настойчивость, конунг, просто неприлична, - сердито заметила хаканеса.

- Неприлична? Пусть так! Мне плевать на приличия. Хан отдал эту женщину мне. Он дал торжественную клятву, и он, конечно, не станет от нее отказываться. Если я захочу, то смогу силой увести ее из твоих чертогов.

- Силой? – воскликнула Камоса, - посмотрим, как это у тебя получится.

- Госпожа, - сказала Чернава, выступая вперед. – Конунг хочет всего лишь сказать мне несколько слов. Позволь поговорить с ним.

- Поговори, если хочешь, - сердито отвечала Камоса. – Но я буду здесь поблизости. Зови, коли будет нужда.

Она отошла к парапету и стала смотреть сверху на ночной город. Чернава шагнула за трубу и пристально посмотрела в глаза Межамиру.

- Что ты хотел сказать мне? – спросила она. – Говори, я слушаю.

- Что сказать? - переспросил он сердито. – Думаю, ты и сама об этом догадалась.

- Если ты хотел услышать слова благодарности за то, что вырвал меня из рук солдатни, - также сердито отозвалась девушка, то изволь: я тебе действительно благодарна. Я бы была еще больше благодарна, если бы ты сделал это бескорыстно, из добрых побуждений или в память о моем отце. Но у тебя в голове совсем другие помыслы. Тебе не удалось заполучить меня по доброй воле, теперь ты меня купил и хочешь пользоваться своими правами.

- Да, - все более распаляясь, отвечал он. – Я спас тебя! А ты – жестокая, неблагодарная и взбалмошная девчонка, даже не пытаешься понять, почему я это сделал. Думаешь, я поступил так из упрямства, из ревности, из желания доказать тебе свою силу? А то, что я просто не мог видеть твои страдания, потому что они разрывали мне сердце, тебе даже в голову не приходит?

Слова конунга удивили Чернаву.

— Это правда, Межамир? – спросила она уже не так сердито. – Ты и вправду мне посочувствовал?

Перемена не ускользнула от внимания молодого человека и пробудила в его сердце надежду. Он схватил Чернаву за руку и быстро заговорил:

- Давай забудем все плохое, что было между нами, Чернава! Ведь мы и вправду были счастливы друг с другом, пока не появился этот проходимец. Я понимаю – ты увлеклась. Я готов простить тебе это увлечение. Но теперь, когда он сгинул со свету, все может быть как прежде.

Сочувствие к бывшему возлюбленному, которое на миг пробудилось в сердце Чернавы, мгновенно его покинуло.

- Ах вот на что ты надеешься, - гневно произнесла она, вырывая свою руку. – На то, что Гоннар погиб, честно выполняя свой долг, в то время как ты пытаешься здесь выслужиться перед ханом. Но только ты поторопился, дружок, Гоннар жив. Ты очень скоро в этом убедишься. И из вас двоих я всегда выберу его. А теперь прощай – нам больше не о чем говорить.

Она хотела уйти, но услышала за спиной злой смех Межамира и остановилась.

— Значит он жив, - повторил конунг. – Замечательно, что ты мне об этом сообщила. – Откуда ты об этом знаешь? Он был здесь? Значит, он скрывается в этом городе!

- Не говори глупостей, Межамир, - возразила Чернава и в голосе ее послышалась тревога. – Откуда я могу об этом знать? Я просто чувствую это.

- Просто чувствуешь? Ерунда! Ты знаешь об этом доподлинно. Ты его видела! Ты разговаривала с ним! Может быть, он даже целовал тебя? Признайся! Но в этом городе не так много мест, где могут прятаться беглецы из Тумаша. Я сообщу Кумбалу и мы обыщем их все. А начнем с фрязского двора. Я никогда не верил этим западным мошенникам!

Межамир сделал вид, что хочет уйти, но теперь уже Чернава схватила его за руку.

- Остановись, Межамир, - торопливо заговорила она. – Ну куда ты собрался? Если ты действительно донесешь на Гоннара, я тебя не прощу! Я тебя прокляну, и ты никогда не узнаешь счастья в любви. Ты же знаешь, я могу это сделать.

- Проклинай, - ответил конунг. – Мне все равно. Хуже, чем теперь мне уже не будет. А так я хотя бы утолю свою месть.

Межамир попытался вырвать свою руку.

- Погоди, - повторила Чернава. – Давай заключим сделку. Я вернусь к тебе, если ты позволишь Гоннару скрыться.

- Так значит, я все-таки прав! Он был здесь, он встречался с тобой?

- Какая разница? Он уедет, и ты его больше не увидишь. А я останусь здесь, в твоей власти. Все будет так, как ты хотел.

Межамир надолго задумался.

- И ты не станешь искать с ним встречи? Никогда?

- Я не сделаю ничего против твоей воли.

- Ты обещаешь?

- Клянусь именем Яки-Куло!

- Хорошо, - согласился конунг. – Напиши своему ворангу. Но пусть он поторопится, пока не закрыли ворота! Если задержится хоть на час, его никто не сможет спасти. Даже я!

Глава 75. Поспешный отъезд

Поздно вечером к фрязскому двору пробрался мальчик-кун и передал через сторожа Олбьеру кусочек кожи с нацарапанной на нем запиской от Чернавы. Пробежав глазами неровные строчки, купец тотчас отправился к дальней клети, где скрывались Гоннар, Сотан и Улеб. Когда он появился, дружинники как раз собирались сесть за ужин.

- Тревога! – сказал Олбьер взволнованным голосом. – Межамир каким-то образом узнал про вас и ваше убежище. Грозится все раскрыть Кумбалу. Вы должны немедленно покинуть город. Поторопитесь, пока не заперли ворота. Пароль мне известен.

Друзья стали быстро собираться.

- А ты откуда знаешь? – спросил Гоннар.

- Записку от Чернавы принесли.

- От Чернавы?! А как же она…

Гоннар замер на месте. Тысячи мыслей теснились в его голове. Одна тревожнее другой. Если Чернава знает о замыслах Межамира, значит между ними произошел какой-то важный разговор, а, может быть, даже соглашение, о сути которого можно только догадываться.

- Быстрее! – зло крикнул Улеб. – Поздно разговоры заводить. Говорил вам, что не надо соваться в терем. И так погибель по нашему следу идет. Зачем было лишний раз судьбу дразнить?

— Это все проповедник, собака, - сказал Сотан. – Он нас узнал.

- Я никуда не пойду! – заявил Гоннар. – Только вместе с Чернавой. Я заеду за ней в терем.

- Чепуху-то не говори, - возразил Улеб. – Тебя там встретят как дорогого гостя, можешь не сомневаться. И до тюрьмы не доведут. На месте положат.

- Еще поглядим.

- Если о себе не заботишься, об Олбьере подумай. Он из-за нас всем рискует.

- К сожалению, твой друг прав, - подал голос купец. – Если обнаружится, что я дал вам убежище, под удар будет поставлены не только моя жизнь, но и торговые интересы компании, наша репутация. Мы понесем убытки и большие. Это очень плохо.

Чертыхаясь, Гоннар схватил свою сумку и вышел вслед за товарищами. Возле конюшни стояли слуги, держа под уздцы трех оседланных коней.

- Езжайте через северные ворота, - сказал Олбьер. – Если встретите кунские дозоры, пароль: «Непра». Скачите в Витичь. Выдавайте себя за моих приказчиков. Вот вам письмо к нашему агенту. Он поможет. Дожидайтесь в Витиче Годамира. Конунг уже спускается с посольством вниз по Славоне. С ним вы будете в безопасности.

Трое молодых людей вскочили на коней и выехали со двора. По пути к воротам, они проехали неподалеку от терема. Сердце Гоннара болело и рвалось под его кровлю, но он переборол себя. Улеб был прав. Они стольким обязаны Олбьеру. Скомпрометировать его и поставить под удар было бы теперь с их стороны черной неблагодарностью. Однако молодой воранг не мог не думать о Чернаве. Он сознавал, что оставляет ее одну, раненную в полной власти Межамира, который, конечно, не преминет воспользоваться своим преимуществом – за предоставленную возможность бегства Чернаве придется заплатить по самой высокой цене. При мысли о торжестве его соперника в сердце Гоннара вскипали ревность и слепая бессильная ярость. От переполнявших его противоречивых чувств кружилась голова и перехватывало дыхание.

Сотан, очень хорошо представлявший, что сейчас творится в душе его друга, с тревогой поглядывал на молодого воранга. Улеб между тем был больше озабочен тем, как побыстрее и незаметнее выскользнуть из города. К счастью, с этой стороны трое друзей не встретили никаких препятствий. Северные ворота они нашли открытыми. Благодаря фрязским костюмам, а также правдоподобной истории, объяснявшей их внезапный отъезд (Улеб сказал, что они отправились на помощь витичьским приказчикам в ожидании большого количества потенциальных покупателей в свите Годамира), их выпустили из Старграда без всяких затруднений. Пароль также оказался действующим. Начальник небольшого кунского сторожевого отряда за стенами, услышав его, не стал задавать лишних вопросов. Гоннар должен был признать, что Межамир, которому он никогда не доверял, в данном случае повел себя честно. Впрочем, это не доставило Гоннару никакого облегчения. Он понимал, что его соперник расчищал таким образом путь к сердцу Чернавы. Придержав до времени ревность и ненависть, он действовал продуманно, взвешено и безошибочно. И от этого становился еще опаснее.

Ночь выдалась темная и промозглая. Сильный ветер гнал по небу плотные тучи и прижимал к земле сухую траву. Временами всадников догоняли заряды сухого колючего снега. К счастью, ветер дул со стороны Пучайя им в спину. Теплые каракулевые бурки спасали от холода.

- Непогода нам на руку, - заявил Сотан. – В такую ночь шум ветра заглушает стук копыт. Если даже будет погоня, мы сумеем ускользнуть.

- Думаешь, кто-то захочет нас задержать? – недобрым голосом переспросил Гоннар. – Пусть попробует! У меня есть, что ему ответить.

Воранга душила злость, и он был не прочь с кем-нибудь подраться.

- Лучше нам все проделать тихо, - заметил осторожный Улеб.

Решили взять немного к западу, чтобы объехать стороной расположенный на берегу Бруж. Там располагался кунский гарнизон, и трудно было предположить, как он их встретит. Вскоре со всех сторон беглецов обступил плотный ночной мрак. Не было видно ни огней, ни реки, сквозь вой ветра не пробивались никакие звуки.

Гоннар, занятый своими невеселыми мыслями, совсем не следил за дорогой. Он не сомневался в том, что его торжествующий соперник именно сейчас получает награду за свое фальшивое благородство. И когда он представлял себе Межамира вместе с Чернавой его охватывали мучительные приступы ревности, от которых хотелось скрипеть зубами.

Через три или четыре часа после выезда из Старграда, Сотан остановился, шумно втянул в себя воздух и сообщил:

- Бруж проезжаем.

Гоннар огляделся по сторонам и увидел вокруг все ту же сплошную темноту.

- С чего ты взял? – поинтересовался он.

- Хлебом теплым потянуло и… навозом.

- Надо было взять западнее, - заметил Улеб. – Слишком близком подъехали. Можем столкнуться с конной стражей. А у нас лошади усталые. Догонят.

Ему никто не ответил. Путешествие продолжилось. Лошади и правда притомились. Их горячие бока увлажнились от пота. С галопа дружинники перешли на легкую рысь.

- Надо остановиться, - сказал Сотан. – Здесь неподалеку есть сухая балка. Укроемся от ветра. Лошади передохнут, да и мы чуток поспим. На рассвете двинемся в путь. К полудню как раз будем на месте.

Так и поступили. Через час спустились в глубокий овраг с крутыми, чуть припорошенными снегом склонами. Ветер здесь почти не чувствовался. Зато было много сухой травы. Молодые люди обтерли вспотевших лошадей, стреножили им ноги и пустили пастись. Потом наломали веток сухого ракитника и древовидного молочая, развели небольшой костер и улеглись рядом с ним, завернувшись в свои бурки.

Улеб и Сотан вполголоса переговаривались между собой, но Гоннар, отвернувшись, притворился спящим и вскоре действительно задремал. Образ Чернавы продолжал преследовать его в сонных видениях. То представлялась она ему задорной и насмешливой, скачущей на лошади, как тогда, когда спасла его от бешенных жеребцов, то печальной и загадочной, как на Русалочьем острове во время их первого свидания, то плачущей и несчастной, как памятной ночью в храме богини, то разгоряченной страстью в их убогом домишке в Тумаше, где они были по-настоящему счастливы, несмотря на царившие вокруг смерть и голод…

Утром, путники поднялись еще до восхода солнца, наскоро подкрепились сухими лепешками, которые поспешно схватили вчера со стола после несостоявшейся вечерней трапезы, и двинулись в путь. Было холодно. Вскоре выехали на дорогу, и та вывела их к берегу Славоны. Свежий ветер кружил над ним мелкую снежную пыль. Копыта цокали по замерзшей земле. Вода у берегов была затянута прозрачной и хрупкой ледяной коркой. Но ближе к полудню распогодилось. Солнце вырвалось из облачного плена и принесло тепло. Его лучи растопили легкую снежную крупу и увлажнили землю. Гоннар почувствовал, как на душе у него полегчало, словно вместе с ночным мраком, отступили омрачавшие его душу тяжелые думы.

- Подъезжаем! – сообщил Сотан.

Действительно, за поворотом реки с высокого берега открылся уже знакомый Гоннару вид на Витичь. Сотан, прикрывшись рукой от солнца, некоторое время рассматривал город.

- Кажется, кораблей на берегу много, - сказал Улеб.

- Вижу, - ответил тумаш.

Торговые корабли у Витического брода обычно освобождали от груза и проводили вдоль правого берега порожними. Грузы везли две мили на лошадях и потом вновь загружали возле специально построенной пристани. С боевыми кораблями мороки было меньше. К тому же после осенних дождей уровень Славоны заметно поднялся.

-Вроде стяг по ветру вьется, - сказал Улеб, - только не пойму чей.

— Это конунга! – сообщил вскоре обрадованный Сотан. – Значит Годамир уже в городе. Поехали быстрее.

Тумаш не ошибся. В полуверсте от города друзья встретили отряд из выехавших на разведку дружинников Годамира. Среди них оказалось двое знакомых Гоннара по службе в Куябанде.

Узнав, что трое друзей сумели ускользнуть из захваченного кунами Тумаша и только вчера покинули Старград – город, куда как раз направлялось посольство, - детской, начальствовавший над отрядом, сказал:

- Надо сообщить конунгу. Годамир захочет узнать о подробностях осады. Ведь никаких известий об этом в столицу не поступало. А кто сможет поведать ему об этом лучше вас?

- Увы, нам нечем его порадовать, - вздохнул Гоннар.

- Годамир – мудрый и твердый человек, - сказал детской. – Он не нуждается в утешителях. Расскажете все, как есть.

По дороге друзья узнали, что посольство добралось до Витичьского брода только накануне. Поскольку Витичь был занят кунским гарнизоном, Годамир не стал заезжать внутрь, а остановился за стенами. Ночь он провел в своем походном шатре. С утра его приближенные занялись закупкой продовольствия, и поскольку не все еще было готово, отъезд отложили на следующее утро.

Глава 76. Застолье у конунга

Как и предполагал детской, конунг проявил живой интерес к судьбе Тумаша. Узнав о прибытии трех друзей, он немедленно позвал их к себе.

- Гоннар, сын Фруди! – сказал он, едва юный воранг прошел за полог шатра, - рад, вновь увидеть тебя! А также тебя, Сотан! И тебя Улеб!

Молодые люди поклонились. Годамир как раз обедал и приказал гостям занять место за своим столом.

Утолив голод, Гоннар принялся рассказывать о пережитых ими за последние недели приключениях. Свою историю он начал с освобождения Витича и с подозрительной поездки Торокашки в степь после одержанной победы. Потом последовал рассказ о сражении под Тумашем и гибели ярла Ингельда.

— Значит, Тюпрак послал подкрепление Кульдюрею, и это решило исход сражения в пользу кунов? – спросил Годамир.

— Это сильно облегчило их положение, государь! – заметил Гоннар, после чего Сотан поведал, почему он не стал выполнять приказ Сарычана, и к каким последствиям для него это привело.

Дальше Гоннар рассказал о заговоре, в результате которого чуть не погиб, об измене Торокашки и других заговорщиках.

- Как вы считаете, Сарычан тоже был с ними в сговоре? – спросил Годамир.

- Он всеми ими и верховодил, - уверенно сказал Гоннар.

Потом речь пошла о переговорах, о соглашении с Тюпраком, о смерти Кульдюрея и возобновлении осады.

- Весть о гибели хана до нас доходила, - сказал Годамир, - но подробности нам не были известны. Даже не знаю, радоваться мне или печалиться. В смерти его были заинтересованы многие. И Тюпрак прежде других! Но я не знаю – можно ли его обвинить в таком тяжком преступлении?

— Это никому не известно, - сказал Сотан. – Если же ты хочешь знать мое мнение, государь, то я в виновность великого хана не верю. Это злодейство совершил кто-то из его окружения.

В заключении Гоннару оставалось рассказать только о падении города.

— Все это очень печально, - вздохнул Годамир. – Ваш рассказ подтверждает мои давние подозрения против Сарычана. Признаюсь вам, что его поведение во время Непрской битвы показалось мне более чем странным. Преступное небрежение хересира граничило тогда с прямой изменой.

- Я тоже так думаю, - согласился Гоннар. – Хотя побили нас не только из-за Сарычана.

- Тюпрак искусный полководец, - поддержал Сотан. – Мы не раз прочувствовали это на своей шкуре. Победить его будет непросто. Впрочем, ты и сам об этом знаешь, государь.

- Куны сильны своим единством, - заметил Годамир. – Мы всегда его боялись. И мой отец был трижды прав, когда старался его расколоть. Да и теперь еще не поздно это сделать. Думаю, загадочная смерть старого хана должна сыграть в дальнейших событиях ключевую роль.

- Не вижу, как ты сможешь ей воспользоваться, - сказал Улеб, - даже, если назовешь по именам всех наших недругов.

- Смотря, кому я их назову, - возразил конунг. – Если они будут произнесены перед сыном Кульдюрея, то как он к этому отнесется?

- Перед Бахметом?

- Я взял его с собой, он находится на моем корабле.

- У нас есть, что ему сообщить, - воскликнул Сотан. – Это касается его сестры.

- Камосы? – вы что-то знаете о ее судьбе?

- Ей пришлось много вынести, но сейчас она находится в относительной безопасности.

- Она у Тюпрака, - сообщил Годамир. – Не поймешь, то ли она его пленница, то ли гостья. Но обращаются с ней хорошо. Не далее, как вчера мы посетили ее чертоги в тереме. Хаканеса живет в роскоши. И сама она здорова.

— Это хорошо! – с воодушевлением произнес Годамир. – Первая приятная новость за последние месяцы. Надо сообщить Бахмету. Я его позову.

Спустя короткое время Бахмет пришел в шатер к конунгу.

- Брат, - обратился к нему Годамир, – ко мне только что прибыли из Старграда мои дружинники. И у них есть новости для тебя. Они касаются Камосы.

- Твоя сестра жива и здорова, государь, - сказал Сотан. – Тюпрак держит ее в Старграде под надзором. Покинуть город она не может. Но обходятся с ней уважительно, как с ханской дочерью.

- Ты принес мне хорошее известие, юноша, - ответил Бахмет. – Я этого не забуду. Как тебя зовут?

- Мое имя Сотан, сын Ахера.

- Сотан, сын Ахера, - повторил Бахмет. – Но постой, мне уже приходилось слышать твое имя. Ты тот самый отважный юноша, который спас мою сестру из дома смерти?

- А перед этим, - вставил Годамир, - он спас ее от самосуда Сарычана.

- Мне пришлось взять на себя заботу о дочери Кульдюрея, так как рядом не оказалось никого более знатного.

- И куда ты отправился с моей сестрой, после того, ка увез ее из-под Велигарда?

- В Серенск, государь. Мы поехали к моей тетке. И я оставил ее там (под чужим именем, разумеется), в надежде, что твоя сестра находится в безопасности. Увы, последующие события показали, как я заблуждался.

- Как же она оказалась у Тюпрака?

- В точности не знаю. Очевидно, Камоса стала пленницей после падения города.

- Да, похоже на правду. И это действительно очень хорошее известие. Ты достоин награды за свою преданность, Сотан, сын Ахера. И ты ее обязательно получишь, как только я верну себе свободу.

- Спасибо, государь. Хотя я делал это не ради награды. Для меня достаточно будет и того, что Камоса счастлива.

Гоннар дождался окончания разговора о Камосе, а потом поспешил придать беседе новое направление.

- Государь, - сказал он, - мне кажется, сами боги свели нас сегодня вместе. Спасение твоей сестры – самая важная новость. Но я хочу напомнить и о других происшествиях, когда твои недруги плели против тебя интриги. Допроси вот этого дружинника. Ему есть, что тебе сказать.

Молодой воранг выразительно посмотрел на Улеба. Тот осушил кубок и сказал:

- Я очень виноват перед тобою, хан! Но не спеши меня казнить, я тебе еще послужу.

- В чем же твоя вина? – спросил Бахмет.

- Прежде всего, - начал Улеб, - я невольно оказался среди тех, кто злоумышлял против тебя и твоей сестры. В ту пору, когда Годамир сватал Камосу, я связался с Торакашкой и другими людьми из окружения Сарычана. По их требованию я выкрал у своего товарища Гоннара стрелу с красным оперением. Ту самую, которой тебя ранили.

- А кто в меня стрелял, ты знаешь?

- Нет, светлейший хан! Я подозревал Торокашку, но он говорит, что передал стрелу женщине по имени Кагамата. Она же, как мне кажется, как-то связана с теми людьми, которые попытались в тот злосчастный вечер похитить твою сестру. Подозреваю, что Сарычан тоже имел к этому отношение.

- То, что Сарычан мне враг – известно всем и каждому, - сказал Бахмет. – Я жду только подходящей минуты, чтобы расквитаться за коварный удар кинжалом, которым он поверг меня во время пира.

- Но это еще не все! Незадолго до пира, который окончился твоим ранением, я встречался со слугой Хопотопаса Григором.

- Хопотопас, конечно же, тоже замешан в этом деле?

- Я уверен, что да! Григор попросил меня пристроить для работы в тереме одну женщину из секты друдов. Домна, которая некоторое время спустя стала моей женой, исполнила его желание. Больше мы эту женщину не видели. Позже стало известно, что конунг ищет неизвестную, передавшую Камосе склянку с ядом. Думаю, это была она.

Бахмет задумался.

- Все тайное рано или поздно становится явным, господин, - сказал Годамир. – Надо только иметь терпение этого дождаться. А если мы вспомним, что Сарычан, вонзивший кинжал в твою грудь, тоже тесно связан с Хопотопасом…

— Это правда! – вставил Улеб.

- То получим, что все улики указывают на проповедника! – воскликнул Гоннар

- И мотив у него тоже был, - заметил Улеб. - Поссорить хакана и хана. Помешать их союзу.

— Твой отец тоже погиб от яда, - напомнил Сотан. – Как знать, может быть, от того же самого, от которого пал отец нашего конунга.

- Что вы об этом знаете? – спросил хан, и глаза его сверкнули.

Сотан начал новую историю и поведал, как на его глазах Арапша подарил Кульдюрею мех с вином. Потом Гоннар рассказал о смерти хана, произошедшей на его глазах.

- Хан умер, отведав отравленного вина, - закончил он свой рассказ. – Я в этом не сомневаюсь.

- Тут враги не так хитрили, как во дворце хакана, - сказал Годамир. – Возможности все предусмотреть у них не было. Кроме того, они надеялись, что свидетели этой сцены будут убиты, и никто не сможет донести до тебя правды. Однако все произошло не так, как они надеялись. Взять в тот день город Тюпраку не удалось…

— Значит, Арапша и Кагамата, - прошептал Бахмет. – Кагамата была со мной во время нашего разговора с сестрой. Хотя я ее отослал, возможности подслушать у нее оставалась.

- А Домна стала свидетельницей ссоры Ильмеры и Офимии, - напомнил Годамир. - Кагамата узнала о ней раньше тебя.

Глава 77. Прибытие Годамира

Через два дня после бегства Гоннара и его друзей кунские разъезды доложили о приближении десятка ладьей с воинами. Это был Годамир. Все ожидали его с нетерпением. И даже куны, не раз битые им в больших и малых сражениях, говорили о конунге с почтением, потому что больше всего в жизни (даже больше, чем золото) они ценили доблесть.

Наконец посольство Годамира добралось до Старгарда. Оставив свои корабли в гавани, конунг вошел в город через Восточные ворота, как и было ему предписано инструкцией Тюпрака. Большая часть воинов Годамира расположилась на кораблях и в шатрах рядом с гаванью. Конунга сопровождало всего пять десятков дружинников. Олбьер встретил его в воротах и препроводил в заранее подготовленный дом рядом с храмом Геревита.

Отпустив сопровождающих (среди которых были Гоннар и его друзья), Годамир остался с Олбьером с глазу на глаз.

- Я должен поблагодарить тебя за то, что ты сделал, - сказал конунг. – Хотя, как я думаю, ты сам не веришь в благополучный исход наших переговоров.

- В том положении, в котором оказался хакан, а с ним и вся Склавия, мудрено будет добиться сносного мира, - вздохнул фряз. – Куны сильны как никогда, и трудно поверить, что при нынешнем хакане удастся сбить с них спесь.

- Я знаю и поэтому постараюсь расстроить их единство. С этой целью я и привез с собой Бахметиа.

— Бахмета? Это очень рискованный шаг! – воскликнул Олбьер.

- На самом деле, хуже, чем теперь вряд ли будет, - сказал Годамир. – Но, если нам удастся вбить клин между Тюпраком и Бахметом, можно считать, что мы кое в чем преуспели.

- А хакан одобрил ваш замысел?

- Хакан? – Годамир задумался. – Сказать по правде, он в последнее время мало вникает в дела. Больше думает о своем здоровье.

- Так он болен?

- Ты же знаешь – Осломысл никогда и не был по-настоящему здоров. Но в последнее время недуги одолевают его все сильнее. Тяжесть власти и ответственности гнетут его. Кое-какие полномочия он передал мне официально. Другими делами мне пришлось заняться самому из-за того, что решение по ним откладывалось и затягивалось до бесконечности.

- Но, если все обстоит так, как ты говоришь, государь, - с тревогой заметил Олбьер, - тебе не следовало приезжать самому на эту встречу. Хакан тяжело болен, его сын находится в плену. Ты последняя надежда государства. И теперь твоя судьба в руках Тюпрака.

- Государству нужен мир. Хороший мир, и я должен его добиться. Именно поэтому я здесь. Что касается болезни Осломысла, то не стоит о ней распространятся. Пусть Тюпрак думает, что хакан бодр и деятелен.

- Эту тайну я, разумеется, сохраню, - сказал Олбьер. – Но, если бы вся проблема была только в этом! Тюпрак провел успешную кампанию. Он, конечно, пожелает завершить ее выгодным миром. И, право, он будет совершенным глупцом, если этого не сделает. Как можно заставить его пойти на уступки?

— Это непросто, ты прав, - согласился конунг. – Особенно после того, как Межамир сдал кунам Витичь. Ничто меня так не раздосадовало в последнее время, как этот его взбалмошный поступок. Однако надо взять в расчет, то обстоятельство, что без помощи Кульдюрея Тюпраку не удалось бы сделать и половины из того, что он совершил. А если бы Кульдюрей оставался его врагом, то и вообще ничего. Следовательно, нам надо сыграть на внутренних кунских противоречиях.

- Как же этого добиться?

- Есть одно средство. С Кульдюреем у меня неплохо получалось ладить. И с Бахметом у нас тоже отношения, вроде бы, налаживаются. Я знаю, что он Тюпраку не доверяет. И если он будет искать против него поддержки, на кого же ему опереться, как не на нас? Надо только действовать аккуратно и с умом, тогда мы сумеем их развести. Но самое лучшее было бы установить семейный союз, породниться.

- Породниться? Вам с Бахметом?

- А почему нет? У Бахмета есть сестра. Я недавно узнал, что Камоса как раз находится здесь в Старграде. У хакана есть неженатый сын. Ведь Межамир тоже здесь? Конечно, надо прощупать почву. Но пока что этот брак кажется мне возможным. И он будет для нас выгодным, особенно если удастся сговориться до заключения мира с Тюпраком.

- А что? Дело вполне может выгореть, - согласился Олбьер. Только захочет ли этого Межамир? Он человек своенравный и самолюбивый.

- Знаю, - кивнул Годамир, - тут тоже придется похлопотать, но я попробую. Перед отплытием из Витича я осторожно прощупал почву. Бахмет ответил неопределенно: дескать, ему прежде следует встретиться с сестрой. Но я все-таки послал Осломыслу письмо со своим предложением насчет брачного союза. Хакан, конечно, тоже будет не в восторге от моего плана, но, я надеюсь, в конце концов он признает его разумность и выгоду. И тогда он напишет сыну. Это поможет добиться согласия Межамира.

На другой день Тюпрак в сопровождении двух тысяч разряженных в пух и прах кешиков торжественно въехал в Старград. Годамир в окружении своих воинов приветствовал его у городских ворот.

- Мне жаль, что не довелось встретиться с глазу на глаз с хаканом Велемиром, - сказал великий хан, - но теперь по сыну я могу судить об отце!

- Многие люди с нетерпением и надеждой ждут исхода наших переговоров, - заметил Годамир. – Война заставляет страдать не только склавов, тумашей и вонгларв. Уверен, что многие куны тяготятся ею не меньше.

- Да, мне не раз приходилось слышать сходные мысли из уст моего друга Кульдюрея, - любезно заметил Тюпрак. – Как жаль, что его теперь нет среди нас.

- Увы, это правда, - согласился Годамир. – Воскресить отца нам уже не дано, но дать свободу сыну в наших силах.

Конунг сделал знак, и из задних рядов его свиты выехал человек, одетый в роскошные одежды. Куны с изумлением взирали на него.

- Бахмет, сын Кульдюрея, - торжественно произнес Годамир, - перед лицом своих поданных, а также твоих соплеменников, перед лицом великого хана я отпускаю тебя на свободу. И торжественно объявляю перед всем миром, что те затруднения, которые были между мной и тобой, благополучно разрешены. У меня нет к тебе никаких претензий из-за смерти отца.

- А я тоже торжественно заявляю, - сказал Бахмет, что у меня нет никаких обид к тебе из-за моего ареста. Тобой двигала не слепая ненависть, а любовь к отцу. И как только ты уверился в моей невиновности, ты вернул мне свободу.

Видно было, что неожиданный шаг Годамира удивил Тюпрака и вряд ли его обрадовал. И в самом деле, если до этого он мог выступать от лица всех кунов, то теперь все менялось.

Впрочем, Тюпрак показал вскоре, что может ответить в том же духе. Вечером он объявил, что в благодарность за освобождения Бахмета, выпускает из неволи своего пленника Сарычана. Годамир, который не без основания подозревал последнего в измене, поблагодарил хана за доброту, хотя понимал, что вынужден будет принимать у себя его соглядатая. К счастью, у конунга не было необходимости селить Сарычана у себя, так как херсир имел в Старграде собственный дом.

Бахмет также озаботился созданием собственной резиденции, хотя Годамир предлагал ему по-прежнему жить в его доме, а Тюпрак приглашал разделить с ним свой шатер. Вместо этого Бахмет принял предложение Чубадая. Вскоре после захвата Старграда бий по приказу Кульдюрея занял большой дом у Западных ворот. Кульдюрей потом останавливался здесь во время редких наездов в город. После его смерти Чубадай некоторое время жил здесь сам, а теперь предоставил дом в полное распоряжение сына покойного. На другой день Бахмет устроил в своей новой резиденции пир для бийев. Чубадай приехал на него с Сотаном.

Прежние приближенные Кульдюрея не скрывали своей радости по поводу возвращения молодого хана, вырвавшегося из заключения живым и здоровым, несмотря на все старания недругов погубить его. Много было выпито вина и провозглашено тостов.Хан милостиво разговаривал с гостями, благодарил их за верность и обещал, что вернет славу своему государству, несколько поблекшую из-за того, что оно лишилось своего вождя. В этих нарочито темных намеках некоторые из проницательных гостей увидели знак того, что союз с ордой Тюпрака вскоре будет пересмотрен.

Более определенную форму разговор принял по окончании пира, когда большинство бийев разъехалось и за столом остались только самые верные и преданные из них. Речь вновь зашла о Тюпраке.

– Конечно, до определенного момента союз с твоим отцом был чрезвычайно важен для хана, - заметил Чубадай. - Но если смотреть в будущее, то становится очевидным, что сегодняшние союзники завтра станут для него соперниками.

- И он, наверно, уже торжествует про себя, - заметил Бахмет. – То, что Годамир вернул мне свободу, стало для Тюпрака неожиданностью. Однако мои силы не идут ни в какое сравнение с его.

— Это так, - согласился старый бий. – Хан хитро и ловко расколол войска твоего отца. Сыновья Кульдюрея, твои братья, разосланы в отдаленные крепости и разобщены. Если они проявят неповиновение, с ними легко расправиться.

- А это означает, что до поры до времени нам придется действовать хитростью. Где расположился ближайший отряд моих соплеменников?

- Достаточно близко, господин. В Серенске находятся до 15 тысяч наших под командованием твоего брата Бастия. Но как привести их сюда, в Старград?

- Я пошлю приказ со своим перстнем. Боюсь только, что Тюпрак принял меры предосторожности, и так просто в Серенск мои люди не попадут. Как же быть?

- Я отвезу твой приказ! – воскликнул Сотан. – Я сумею пробраться в этот город, ведь я знаю там каждую тропинку и каждый кустик. В крайнем случае я вызову меньше подозрений, ведь я тумаш, а не кун.

- Да, к сожалению, ты не кун, но в данном случае это может быть нам на руку.Поэтому я готов доверить тебе это непростое дело, Сотан, сын Ахера. Двое твоих друзей тоже поедут с тобой?

- Да, господин! У меня есть план, как провести стражу Тюпрака, и они помогут мне его осуществить.

- Я это к тому, что все вы дружинники Годамира. Но мне бы не хотелось, чтобы он узнал о моих замыслах раньше времени.

- Я не буду посвящать их в свой план, государь. Они мне доверяют и, конечно же, не откажут в помощи, если я их об этом попрошу.

- Тогда держи и отправляйся в путь как можно быстрее! – решил Бахмет, снимая с пальца перстень. – Если ты окажешь мне эту важную услугу и поможешь восстановить утраченную власть, я отблагодарю тебя по-царски.

Сотан принял перстень, поклонился и быстро вышел из комнаты.

- Хорошей паренек – мой внучатый племянник, - сказал Чубадай. – И он по-настоящему влюблен в твою сестру.

- Я уже догадался, - сухо отвечал хан.

- И Камоса… Она ведь тоже любит его, - заметил, помолчав, бий.

- Я поговорю с ней об этом, - пообещал Бахмет. – Едва ли дело так серьезно, как ты говоришь. К тому же у меня для нее есть более блестящая партия. Три дня назад конунг Годамир завел со мной разговор о ней и о своем двоюродном братце. Он не прочь сделать их супругами. Видишь, как все складывается. Хотели ее убить, сжечь вместе с покойником. И никому она была не нужна, кроме этого бедного юноши. – А теперь столько претендентов на ее руку! Говоришь, Тюпрак тоже не прочь через нее породниться с нами?

- Мне доносили, что был такой разговор между ним и этим мутным трумлялнином Хопотопасом, - сказал Чубадай.

— Вот видишь! Два наших могущественных соседа борются за руку Камосы. Можно выбирать себе союзника. Только мне не верится, что родство с Кумбалом принесет мне какую-то выгоду. Совсем наоборот.

— А ворангам ты значит доверяешь больше?

- Верю, потому что Годамиру не резон теперь с нами ссориться. Воранги уже поняли, что такое бороться со всей степью. Думаю, урок надолго запомнят. И будут теперь крепко держаться за союз с нами. Так что этот брак будет нам на руку.

Между тем Сотан быстрым шагом добрался до фрязского двора, где вновь остановился вместе со своими друзьями. Увидев Улеба и Гоннара, он сказал:

- Вы на месте? Это очень хорошо! Мы должны немедленно отправиться в путь.

- Куда? – спросил Улеб.

- В Серенск.

- Что за спешка? - поморщился Гоннар. – У меня на этот вечер были совсем другие планы. Я думал, что и ты тоже собираешься навестить Камосу.

- С этим придется повременить. Я получил срочное поручение от ее брата.

- От Бахмета? И зачем ему понадобилось отправлять тебя в Серенск?

- Я не могу об этом сказать, так как поклялся сохранить тайну. Скажу только, что дело это чрезвычайной важности и может существенно повлиять на исход переговоров, которые начинает завтра конунг. Если задуманное ханом увенчается успехом, положение Годамира уже не будет казаться таким безнадежным.

- Звучит заманчиво, - заметил Улеб. – Раз мы можем помочь конунгу, наш долг попытаться. Я с тобой, Сотан!

Молодой тумаш посмотрел на Гоннара.

- А ты?

- Ехать с тобой, оставив Чернаву в руках Межамира?

- Если она тебя действительно любит, несколько дней разлуки ничего не изменят, - сказал Сотан. – А мне ты будешь очень полезен. Поверь, если бы я мог без тебя обойтись, я бы не настаивал.

- Хорошо, я поеду, - согласился Гоннар. – Выручу тебя, раз мы друзья. Но твоя помощь тоже мне скоро потребуется.

- Можешь на меня рассчитывать.

- И какой у нас план? – спросил Улеб.

- Мы едем покупать лошадей для фрязской компании. Надеюсь, Олбьер не откажется снабдить нас рекомендательным письмом.

Сотан отправился в комнату Олбьера и повторил ему свое предложение.

- Ты едешь в Серенск с поручением от Бахмета? – удивился купец, внимательно глядя в глаза юноши. А это поручение как-то связано с его братом Бастием?

- Зачем ты пытаешь меня, Олбьер? – спросил с укоризной Сотан. – Я же тебе сказал, что это не моя тайна. К тому же, чем меньше ты будешь знать, тем лучше для тебя. Скажи, если я пригоню тебе из Серенска два десятка хороших скаковых лошадей, заплатив за каждую полмарки серебра или даже того меньше, эта сделка будет для тебя выгодной?

Купец задумался.

- Пока идет война, сбывать их особенно некуда. Но если мир действительно будет заключен, можно будет перегнать лошадей в какую-нибудь из трумских колоний на берегу. Там за хорошую лошадь можно получить марку, а то и больше.

- Тогда напиши для меня письмо к вашему серенскому агенту. Он ведь там есть?

- Не знаю. Должен был приехать молодой Гальер из Куябанда. Надеюсь, его ничто не задержало.

- Тогда с тебя письмо и серебро. А лучше золото. Оно займет меньше места и не будет бросаться в глаза.

- Конечно, - вздохнул Олбьер, - ни одно дело не может обойтись в этой стране без моих денег. Видит бог, я делаю это только ради Годамира. Надеюсь, конунг оплатит потом мои издержки.

Вечер прошел в хлопотах и сборах. Друзья отобрали необходимое оружие, а также запаслись теплыми вещами. Утром они покинули Старград. Никаких затруднений со стражей у них не возникло, так как Олбьер лично проводил их до ворот и разрешил все необходимые формальности.

Глава 78. Встреча после долгой разлуки

На другой день в тереме должны были начаться переговоры, для которых приготовили несколько чертогов на нижнем этаже. Первыми на место встречи прибыли Тюпрак и Бахмет. Предводители кунов приехали вместе, как бы демонстрируя этим свое единство. Встретились они у Восточных ворот, через которые Тюпрак въехал в город. Его сопровождали сын и два десятка знатных бийев в роскошных одеждах. Бахмет узнал среди них Хопотопаса. Некоторое время он пристально смотрел ему в лицо, пока проповедник не отвел глаза. Сына Кульдюрея тоже сопровождало несколько бийев, самым видным из которых являлся Чубадай.

Ханы поздоровались и дальше поехали бок о бок – так близко, что порой соприкасались стременами. Подчеркивая свою дружбу, Тюпрак и Бахмет избегали в общении всяких титулов и называли друг друга «брат».

- Я вижу, ты приблизил к себе этого беглого трумлялнина, брат, - сказал Бахмет. – Тебя не тревожит, что его прежний покровитель плохо кончил?

- Он достаточно долго прожил в Велигарде, - ответил Тюпрак. – Я всего лишь пользуюсь его советами. А что касается возводимых против него обвинений, так ведь воранги сами его отпустили. Почему же я должен судить его строже, чем они?

Бахмет не ответил. Тюпрак взглянул сбоку на его хмурое лицо и усмехнулся.

- Не следует уступать минутным антипатиям, брат. Я не собираюсь приближать этого человека к себе. Будем пользоваться его ловкостью, пока он нам полезен, а потом пусть отправляется туда, откуда явился.

- Если думаешь, что используешь его, то ты заблуждаешься, брат, - возразил Бахмет. – Напротив, это он пользуется нами. Хопотопас любит говорить, что он служит только своему богу, но я давно его раскусил – на самом деле он продвигает интересы одного лишь императора Трума.

- Одно другому не мешает, - ответил Тюпрак. – Но хватит о нем, поговорим лучше о нас. Мы с твоим отцом были верными союзниками. Но, увы, Кульдюрея больше нет с нами. Я тоже не бессмертен. Когда-нибудь Кумбал меня сменит. Признаться, я не без тревоги гляжу в будущее. Конечно, вы оба мудры и искусны в политике, но вокруг столько честолюбцев, готовых втравить своих ханов в междоусобную распрю. Мне было бы спокойнее, если бы, помимо политического расчета, вас с Кумбалом соединяли также родственные чувства. Как ты отнесешься к моему предложению, брат?

- Ты говоришь сейчас о браке с моей сестрой?

- Мне кажется, это был бы во всех отношениях выгодный союз.

- Как же я могу решать этот вопрос, если уже несколько месяцев не виделся с Камосой? – хмуро спросил Бахмет. – Ведь я совсем недавно и притом совершенно случайно узнал, что она оказывается находится у тебя.

- Мы приютили ее, брат, - ответил Тюпрак. – Ведь ей некуда было податься.

- Ей пришлось перенести много невзгод, - подал голос из-за спины отца Кумбал. -Но, если бы мы знали, что она скрывается в Серенске, мы бы постарались ее защитить.

- Я должен поговорить с Камосой, прежде чем дам ответ, - сказал Бахмет, ни к кому конкретно не обращаясь.

- Можно устроить это прямо сейчас, - предложил Тюпрак. – Вдовствующая хаканеса живет в том самом тереме, куда мы направляемся.

— Это было бы очень любезно с твоей стороны, брат, - живо откликнулся Бахмет. В его голосе послышалось волнение.

- Твой отец, - помолчав немного, сообщил великий хан, - несколько раз с прискорбием говорил мне, что ошибся, когда принял предложение Велемира. Ведь он надеялся, что его дочь будет счастлива. А что получилось в результате? Ее чуть не сожгли вместе с покойником. Что за варварский обычай!

- Когда мы умрем, брат, нас тоже будут провожать в загробный мир наши женщины, - напомнил Бахмет.

- Да, но это будут юные наложницы, рабыни, а не свободные матери наших детей. После этого случая я крепко подумаю, прежде чем отдам свою дочь за какого-нибудь ворангского конунга, будь он даже писанным красавцем.

Отпуская это замечание, Тюпрак, очевидно, намекал на Межамира. Бахмет промолчал и не произнес больше ни слова, пока оба хана не добрались до терема.Тюпрак сразу отправился в чертог для переговоров. Кумбал на правах хозяина хотел сопровождать Бахмета. Но тот, остановившись на пороге женских покоев, сказал:

- Не будем входить к Камосе всем скопом, брат. Хотя моя сестра уже не девушка, не гоже смущать ее стыдливость.

Пораженный этими словами Кумбал не нашелся что ответить и остался на лестнице. Бахмет один молча прошел мимо Кагаматы, почтительно присевшей перед ним, мимо склонившихся в поклоне служанок и вошел в покои сестры. Камоса уже ждала его. Ее ожидание началось еще вечером накануне, когда прошел слух об освобождении старшего сына Кульдюрея. Однако хан так и не появился. Все утро, хаканеса, сгорая от нетерпения, не отходила от окна. Она была уверена, что на этот раз Бахмет обязательно к ней зайдет, и не ошиблась Увидев брата, она присела, склонив голову, приветствуя, как требовал этикет, в его лице прежде всего своего государя. Но Бахмет, отбросив сразу все церемонии, крепко обнял сестру.

- Как я рад видеть тебя живой, Косо, - с нежностью произнес он.

- Как я счастлива, что ты вернулся из плена невредимый, Бахмет, - ответила она.

Крупные слезы катились из ее глаз, но на губах играла счастливая улыбка.

- Боги пощадили нас, - ответил хан.

- Жаль, что отец не дожил до этой минуты!

Силы оставили Камосу. Она покачнулась. Бахмет, подхватив ее за руку, опустился на диван и посадил сестру рядом с собой.

- Успокойся, Косо, - мягко сказал он. – Надеюсь, что худшее для нас уже позади. А впереди – только счастливые дни и годы. Мы это заслужили своими страданиями. Особенно ты, сестра! У меня голова идет кругом, когда я представляю, что тебе пришлось пережить.

- Я бы уже давно была горсткой пепла, если бы не Сотан, - тихо сказала она.

- Он достойный юноша, я его награжу. Хотя спрятать тебя в Серенске оказалось не лучшей идеей.

- Его родственники были очень добры ко мне, брат. И никто из них не пережил той ужасной ночи. У меня до сих пор стынет в жилах кровь, когда я вспоминаю падение города.

- А я до сих пор не знаю, что с тобою тогда произошло, Косо, - сказал Бахмет. – Расскажи мне без утайки. Это очень важно.

Камоса с удивлением посмотрела на брата, не понимая, что он имеет в виду. Потом принялась рассказывать о штурме, о диком разгуле смерти, о том, как спряталась в тайнике за стеной дома и как утром выбралась наружу, как заставила отвести себя к Кумбалу и какой прием ожидал ее в ханском шатре.

— Значит никто из этих грубых насильников не коснулся тебя, сестра? – уточнил Бахмет.

Щеки Камосы порозовели.

- Нет, никто, - ответила она. – Боги были милостивы ко мне. И если это тебя так волнует, брат, скажу еще более откровенно: я так же невинна и чиста, как была до свадьбы.

- А Сотан? Ведь ты провела с ним несколько ночей.

- И что? – с вызовом произнесла Камоса. – Он единственный остался со мной, когда все-все от меня отреклись. В ту ночь, когда он вырвал меня из когтей смерти, я была так раздавлена ужасом, что покорилась бы любому его слову. Он мог получить все, чего бы ни пожелал. И разве это не стало бы справедливой наградой за опасность, которой он подверг свою жизнь? Но Сотан слишком любит и слишком уважает меня, чтобы воспользоваться обстоятельствами. Воспользоваться минутой слабости. В те ночи, о которых ты говоришь, он был для меня нежным и заботливым братом. Он утешал меня и ободрял в то время, как мое сердце разрывалось от тоски и горя. И я не знала, кого мне оплакивать – мужа или тебя. Ведь на моих глазах одного отравили, а другому вонзили в грудь нож.

Слезы вновь брызнули из глаз Камосы. Бахмет порывисто обнял сестру и привлек к себе.

- Ничего, Косо, - повторял он, тихо баюкая ее на своей груди. – Весь этот ужас остался в прошлом. Теперь мы вновь вместе. Извини, что я задавал эти грубые вопросы. Но я государь, и я должен был знать. Не ведаю, известно тебе об этом или нет, но Тюпрак желает женить на тебе своего сына. Не далее, как сегодня утром мы говорили с ним об этом браке. А ты, что думаешь?

- Зачем ты спрашиваешь меня, брат? Разве тебе важно мое мнение? Разве кого-то оно вообще интересует?

- Интересует. Ведь я люблю тебя, Косо.

- Отец тоже любил меня. И выдал замуж за старика. Я не виню его. Вы, мужчины, всегда живете политикой, а мы, женщины, всего лишь разменная монета для достижения ваших планов.

- Не говори так, Косо, - с укором произнес Бахмет. – Я действительно хочу знать твое мнение.

- Я никогда не буду счастлива с Кумбалом, - ответила Камоса, потому что не смогу забыть падения Серенска. Весь этот ужас, вся эта кровь – его вина. Он мог остановить беззаконие, но не пожелал.

- Ты уверена?

- Я знаю, что это так.

Бахмет надолго задумался.

- Что тебя гнетет, брат? - спросила Камоса. – То, что я расстроила твои замыслы? Не бери в голову. И не обращай внимания. Если тебе необходим союз с Тюпраком, я готова ради тебя на все.

- На самом деле он не так уж мне необходим, - сказал Бахмет. – Но признаюсь откровенно, внезапная смерть отца поставила нас в затруднительное положение. Мы далеко не так сильны, как хотелось бы. На кого-то нам надо опереться. Конунг Годамир тоже заводил со мной разговоры о браке. Как ты относишься к Межамиру?

- Я его не очень хорошо знаю. А из того, что мне известно, нет ничего такого, что вызывало бы уважение. Сказать по правде, я его немножко презираю. Но если мы поставлены перед выбором – либо Межамир, либо Кумбал, то я выбираю Межамира. Надеюсь, у меня достанет силы с ним ужиться.

- Ты уверена. Это твой окончательный выбор?

- Не говори мне о выборе, брат, - воскликнула Камоса. – Ты же знаешь: если бы была возможность, то я выбрала бы совсем другого мужчину.

Бахмет сделал вид, что не расслышал последних слов.

- Хорошо, - сказал он, поднимаясь. – Значит, так тому и быть. А теперь, Косо, я должен идти. Меня ждут дела.

- Ступай, брат, - грустно ответила девушка. – Я была рада с тобой встретиться.

Когда Бахмет вышел из комнаты, Камоса упала на диван, уткнула лицо в подушку и горько заплакала.

Спустившись на первый этаж, Бахмет без обиняков сообщил Тюпраку:

- Я рассказал моей сестре о твоем предложении. Она отказалась наотрез. Сказала, что никогда не сможет забыть ужас, пережитый ею в ночь падения Серенска. И хотя Кумбал не более виновен в происшедшем, чем все остальные, она возлагает ответственность именно на него.

- Женщины очень впечатлительны, - заметил Тюпрак. – Пройдет время, Камоса успокоится.

- Боюсь, нам придется ждать этого слишком долго. Я сказал Камосе, что конунг Годамир просит ее руки для своего двоюродного брата Межамира. Этот брак также не вызвала у нее восторга, но все-таки она согласилась.

— Очень странный выбор, брат! - заметил уязвленный Тюпрак. – Отказать герою и победителю, но выбрать пленника. Ты намерен одобрить ее каприз?

- У меня только одна любимая сестра, - вздохнул Бахмет. – Бедняжка и так пережила слишком много. Я не хочу ее неволить. К тому же родство с Годамиром принесет нам всем определенные выгоды. Разве это не так?

- Я их не вижу, - сухо произнес Тюпрак. – С ворангами крепкого мира быть не может. Если даже они уступят сейчас, они обязательно пожелают вернуть утерянное. А значит будет новая война. И никакие родственные чувства их не остановят.

- И все-таки, — это лучше, чем ничего.

- Поступай, как желаешь, брат.

- Мне кажется, - сказал Бахмет. – Будет лучше, если Годамир узнает эту новость от тебя. Таким образом он увидит, что мы с тобой действуем сообща. И будем вместе отстаивать наши интересы.

Утешение показалось Тюпраку слабым. Но, подумав, он решил воспользоваться предложением своего союзника.

Глава 79. Противостояние

Когда ханы закончили совещаться, Тюпрак спросил у сына:

- Наши гости уже прибыли?

- Еще четверть часа назад, - ответил Кумбал. – Годамир в пиршественной зале.

- Тогда отправимся к нему и займемся делами.

Пиршественная зала в старградском тереме была не велика по размерам, но зато отличалась богатством и изяществом отделки. Хакан Велемир еще в пору своей молодости специально приглашал из Трума мастеров, которые расписали стены, своды и опорные столбы. Великолепные фрески представляли не только любимые ворангами сцены охоты и войны, но также путешественников и образы далеких экзотических стран. Среди фигур, располагавшихся в верхней части стен и на сводах (традиционно отводимых под религиозные и мифологические сюжеты) можно было признать грозного Геревита, сурового Свитовята и добродушного Короса. Ярусом ниже помещались их служители-жрецы. При беглом осмотре ничего особенного в этих фресках не наблюдалось. Однако внимательный взгляд мог обнаружить между бородатыми, облаченными в шкуры склавскими волхвами искусно вписанное изображение молодого сухопарого мужчины с тонким и нервным лицом, обрамленным длинными волосами. Некоторые полагали, что это трумский Дийосмен, внесенный мастерами в небесный план бытия без согласования со своими заказчиками.

Большая часть узких окон в пиршественной заде была закрыта ставнями. Но кое-где, через приотворенные створки внутрь помещения вливался бледный, холодный свет хмурого осеннего дня. Поскольку этого освещения явно не доставало, полумрак разгоняли расставленные в разных местах ярко горевшие масляные лампы. В ожидании Тюпрака и Бахмета Годамир в задумчивости прохаживался вдоль стен, рассматривая роспись. Его советники, собравшиеся возле окон, тихо переговаривались между собой.

Войдя в зал, Тюпрак обратился к ворангам и склавам с приветственным словом. Годамир произнес короткую ответную речь, после чего ханы и конунг заняли кресла по обе стороны большого стола, а сопровождавшие их бийи и хересеры собрались за спинами своих повелителей.

- Мы собрались здесь, - объявил Годамир, - чтобы положить конец прискорбной войне, которая продолжается вот уже несколько месяцев и нанесла всем степным жителям по обе стороны границы большой урон. К слову сказать, не мы ее начали и не нам настаивать на ее продолжении.

— Это с какой стороны посмотреть, - возразил Тюпрак. – Мы можем указать на множество нарушений мирных соглашений, вина за которые лежит на тумашах и их соседях.

- Нападение на Кумбала, например, - заметил Бахмет. – Он ведь, кажется, не давал к этому никаких поводов.

- Если не считать разгром купеческого каравана, свободное прохождение которого гарантировал твой покойный отец, - отметил Годамир.

- Мои люди не участвовали в этих соглашениях, - сказал Тюпрак. – Да это было и бессмысленно, потому что тумаши, вонглары и терентеи не соблюдают никаких договоров. Они вечно ищут возможности досадить нам и причинить вред. Если хакан действительно желает мира со степью, мы должны решить, прежде всего, эту проблему.

- Как ты себе это представляешь? – спросил Годамир.

- Вы должны признать, что северная граница наших владений проходит по реке, которую вы называете Пучай.

- Но такого никогда не бывало! – возразил конунг. – С тех самых пор, как куны овладели степью, границей служила южная окраина Дорогочинского леса.

- Теперь все будет по-другому. За прошедшие годы мы могли убедиться, что неопределенность границы дает постоянный повод к войне. Степь вдоль берегов Славоны кому она принадлежит? Мои люди не знают точных пределов своих владений. Ваши люди – я говорю сейчас о жителях Приграничья – использовали эту неопределенность в своих интересах, постоянно вторгаясь в наши владения и нарушая мир.

- То, что вы говорите о ваших людях – правда, - заметил Годамир. – Потому что они постоянно ищут пути в наши пределы, заходят не только за границу Дорогочинского леса, но и постоянно переходят через реку.

— Вот видите! – сказа Тюпрак, - пора положить конец этой неопределенности. Итак, как я уже сказал, северной границей наших владений должен стать Пучай. А южной границей ваших – Непра. Все укрепления между ними следует разрушить. Я говорю не только о стенах, но и о самих городах. Это необходимо сделать, чтобы исключить всякую возможность для непокорных закрепиться на нейтральной земле. Под непокорными я подразумеваю как тумашей, вонгларов и терентеев, так и кунов, не желающих подчиняться моим приказам (если таковые вдруг найдутся). Только так мы водворим на наших границах мир.

- У меня есть на этот счет сомнение, - возразил Годамир. – Даже сейчас, когда наша граница защищена широкой рекой, а также крепкой и высокой стеной, постоянно находятся горячие головы, которые пробуют ее на прочность. Что же будет, когда границею станет неширокая Непра?

- Причина постоянных приграничных конфликтов – ваши приграничные жители. Уберите этих людей, и мир будет долгим и прочным. Если у вас нет сил или желания разбираться с ними, это могу сделать я. Впрочем, задача уже почти решена. Я разрушил и захватил все разбойничьи гнезда этих племён.

- У меня другие сведения, - заметил Годамир. – Насколько нам известно, Детинец Тумаша пока не взят.

— Всего лишь отсрочка. После того, как в моей власти оказался весь город, разобраться с защитниками Детинца – задача не трудная. И я намерен разрешить ее в ближайшее время.

- Что ж, - сказал Годамир, - давайте вернемся к этому разговору, как только вы ее разрешите.

- Зачем же нам откладывать? – усмехнулся Тюпрак. – Если я сумел захватить все крепости Сарычанского поля, то неужели не возьму последней? Чем губить понапрасну людей, лучше нам договориться мирно. Ваши люди защищают холм, обладание которым ровно ничего вам не дает. А я обещаю пропустить их через свои полки и дать им свободный проход до самой Непры.

Конунг задумался. С одной стороны, ему было выгодно удерживать Тумаш до последней возможности. Ведь пока этот город сражался, куны не могли чувствовать себя хозяевами на Сарычанском поле. Но, с другой стороны, он понимал, что силы тумашей находятся на пределе. Не сегодня, так завтра Детинец, скорее всего, падет. И тогда всех его защитников ожидала смерть. Приняв предложение победителей, он действительно мог их спасти.

- Хорошо, - сказал Годамир, - я согласен.

— Это правильное решение! – кивнул Тюпрак.

Они стали обсуждать сдачу города. Договорились, что осажденные покинут крепость с оружием и возьмут с собой все, что смогут унести. Двигаться им надлежало в сторону Велижа. Куны не должны были чинить тумашам препятствий, обещали снабдить продовольствием на дорогу.

Согласование всех деталей заняло около часа. Решение остальных вопросов отложили на завтра, поскольку Годамир пожелал хорошенько обдумать ханские предложения. Однако обе стороны подтвердили, что намерены покончить со всеми противоречиями мирным путем.

- А чтобы мир был прочным, нам следует скрепить договор брачным союзом, - сказал Тюпрак.

- О каком союзе ты говоришь? – осведомился Годамир.

- У вашего хакана есть холостой сын Межамир, а у хана Бахмета есть молодая сестра. Правда, она уже успела побывать замужем и овдовела. Но все потому, что ее первый брак оказался неугоден богам. Теперь все должно быть иначе.

- Моя сестра испытала много превратностей и жестоких ударов судьбы, - сказал Бахмет. Сейчас она гостит у великого хана и живет в этом тереме.

-Мой двоюродный брат Межамир также находится в плену у великого хана, - заметил Годамир.

— Вот видите, как благоприятно складываются обстоятельства, - усмехнулся Тюпрак. – До сих пор война приносила нам только горе и несчастья, а теперь она дает нам повод для надежды и радости. Если вы приняли мои доводы и готовы заключить мир, я, разумеется, отпущу Межамира и не потребую никакого выкупа.

- Так значит, хан, ты согласен на брак, о котором говорит великий Тюпрак? – спросил Годамир.

- Согласен! – не задумываясь ответил Бахмет.

Тюпрак дал знак. Двери распахнулись, и в них ввели Камосу, одетую в богатые одежды.

Подойдя к Бахмету, она упала перед ним на колени. Хан поднял сестру и крепко ее обнял.

- Великий Тюпрак принял участие в твоей судьбе, - сказал он. – Хан нашел для тебя мужа – конунга Межамира, сына хакана Осломысла. Ваш союз станет залогом мира между нами и предводителями ворангов.

- Мы все возлагаем на него большие надежды, - сказал Годамир.

- Я благодарю вас, - тихо произнесла Камоса, опуская глаза. – А конунг и его отец уже дали согласие?

- Пока еще нет, - признался Годамир. – Но, если великий хан сдержит свое слово и вернет Межамиру свободу, мы узнаем, как он ко всему этому относится.

- Сестра права, - заметил Бахмет, когда Камоса вышла. – Прежде, чем объявлять о свадьбе, надлежит узнать мнение о ней самого конунга и его родителей. На это потребуется время.

- Подождем вести из Велигарда, - согласился Годамир. – Уверен, хакан не замедлит с ответом. А теперь, великий хан, разреши мне поговорить с моим двоюродным братом.

Глава 80. Брачный союз

Прямо из пиршественной залы Годамир отправился к Межамиру.

Хотя было уже позднее утро, пленный конунг только-только закончил свой завтрак. Одетый в простой домашний наряд (узкие штаны, заправленные в мягкие кожаные сапожки, и белая фрязская рубаха с жемчужиной пуговкой на горле), он в задумчивости сидел за столом. Перед ним теснились кубки, кувшины и грязные тарелки, между которыми валялись обглоданные кости. Кроме самого конунга в чертоге находилась также невысокая и стройная девушка-тумашка в платье из беленого домотанного полотна. В руках она держала поднос – очевидно, собиралась приступить к уборке.

- День добрый! – сказал Годамир.

Межамир медленно повернул голову.

— Это ты, мой любезный брат, - усмехнулся он. – Уже прибыл в Старград и решил меня проведать? Посмотреть на Тюпракова пленника? Вот сижу, коротаю время за вином. А чем еще заняться? Из терема меня не выпускают, за каждым шагом следят. Остались только вино да постель. Слава богам, есть с кем разделить то и другое.

Сын Велемира молча подошел к столу. Межамир поднялся навстречу. Они обнялись, хотя особенных душевных чувств никогда друг к другу не питали.

- Здравствуй, брат, - сказал Годамир. – Вижу, что хан тебя в черном теле не держит. Дичь и вино со своего стола отпускает исправно.

- Не жалуюсь, - согласился хозяин. – Садись и ты, угостись трумским. Оно здесь не хуже, чем в наших подвалах. Эй, Акушан, осталась у нас чистая посуда?

Девушка молча достала из шкафа серебряный кубок и поставила его перед гостем. Потом наполнила его из кувшина.

- Ну, что, выпьем? – спросил Межамир и, не дожидаясь ответа, сделал несколько глотков.

Он был небрит, и от него сильно несло перегаром. Очевидно, это был далеко не первый кубок за сегодняшний день. Годамир быстро оглядел комнату, отмечая царивший здесь беспорядок. Постель оставалась не заправленной, сундуки стояли распахнутые, словно слуги взялись за уборку и бросили это дело не закончив, повсюду валялись неприбранные вещи.

- Что ж, - сказал Годамир, - можно и выпить, брат. За встречу и за успех переговоров.

- Давай, - с мрачной ухмылкой согласился Межамир. – Хотя никакой успех тебе с Тюпраком не светит. Он ни с кем не станет делиться своей удачей. Все заберет себе.

Гоннар отпил из кубка и поставил его на стол.

- Вино отменное, ты не обманул, – сказал он. – Что касается Тюпрака, то тут ты тоже прав. Ни на какие уступки он идти не желает.

- Плохо твое дело, брат.

- Особо гордиться нечем, - согласился Годамир. – А твои дела как?

- Мои дела тебя не касаются. О них я буду давать отчет не тебе, а отцу.

- Да хоть бы и отцу. Что ты сможешь сказать такого, о чем другим не ведомо? Все крепости у тебя отобрали. Табуны и приграничное население ты не сберег. Ладно Тумаш, тут уж ничего не поправишь. А зачем ты сдал кунам Витичь?

- Я его не сдал, я его поменял, - заявил молодой конунг.

- На что?

Межамир повернулся к гостю и посмотрел ему прямо в глаза.

- Ни на что, а на кого, - произнес он раздельно. – Я его поменял на женщину.

- На какую женщину? – удивился Годамир.

- На дочку Славяты. Помнишь такую? Отец ее погиб, Она сама оказалась в плену.Кумбал, подонок, хотел ее по рукам пустить, а я не дал. Выкупил, так что теперь она моя невольница.

- И как… у вас с ней? – помолчав, спросил Годамир.

- Неважно, - признался Межамир. – Замкнулась в себе. Я с ней говорю, а она молчит и мимо меня смотрит. Ночью лежит подо мной безмолвная и неподвижная, словно колода. Даже вспоминать не хочется.

Он быстро допил остатки вина. Потом приказал служанке:

- Акушан! Плесни еще.

- Мне за тебя стыдно, брат, - сказал Годамир.

- А мне за себя – нет, - резко ответил Межамир. – Потому что эта женщина пока была свободной, мне всю душу измочалила. Всю кровь из меня выпила. Думаешь, я не хотел с ней по-доброму? Все бестолку! Это у меня сердце есть, у тебя, может быть, есть, а у нее – нет! Только силой ее и можно принудить.

- Бог тебе судья! – вздохнул Годамир. – Я хотел ведь с тобой о важном говорить. Но не знаю, годишься ли ты сейчас для дельного разговора.

- А ты попробуй! Может, получится, - посоветовал Межамир.

- Тюпрак решил скрепить наш договор брачным союзом. И Бахмет его поддержал. Предлагает тебе в жены свою сестру.

Сын Осломысла поставил только что наполненный кубок и, не глядя на Годамира, спросил:

- Камосу?

- Конечно, кого же еще?

Межамир расхохотался. Впрочем, смех его звучал зло и не совсем натурально. И оборвался он так же неожиданно, как начался.

- Шельма проповедник, - сказал молодой конунг. – Все про нас знает.

- Ты о ком сейчас? – спросил Годамир. – О Хопотопасе?

- А то, о ком же? Был он здесь дня три назад. Расписывал мое будущее и о планах твоих распространялся. Сказал, что ты обязательно пожелаешь меня женить на дочери Кульдюрея. Объяснил, что для тебя это «целесообразная политическая комбинация». И знаешь, что я ему ответил? Что этого никогда не будет! Потому что я не хочу быть пешкой в твоих политических комбинациях.

— Вот видишь, - отметил Годамир. – И Хопотопас тоже считает этот брак выгодным. А он человек далеко не глупый.

- Все мы умные за чужой счет, - мрачно ответил Межамир. – Да только мне твои слова не указ. Если для тебя так важен этот союз, женись на Камосе сам.

- Не могу, брат. Ты же знаешь, что мои послы отправились просить руки у дочери герцога Сонского. Если я женюсь сейчас на ханской дочери, все пойдет прахом.

- Понимаю. Руки себе не хочешь связывать. А мои, значит, можно вязать хоть тремя узлами? А, может быть, я тоже предпочитаю герцогинь и принцесс? Или трумских царевен?

- При нынешних обстоятельствах, - возразил Годамир, - лучше партию тебе не найти. Принцессы принцессами, а дела иметь нам придется прежде всего со степью. Или, ты думаешь, Тюпрак будет честно соблюдать заключенный договор? Сегодня он удовлетворится границей по Пучаю, завтра он потребует, чтобы она проходила по Непре. Он будет давить на нас, пока мы его не разобьем. Но разбить его мы не сможем, пока Бахмет остается его верным союзником. Бахмет обожает свою сестру и быть его зятем почетно. Гораздо почетнее и выгоднее, чем зятем какого-нибудь герцога Сонского. Твой отец это понимает и потому место Бахметова зятя мне не уступит. Для тебя его сбережет.

- Сейчас, может быть, так оно и есть, - не стал спорить Межамир, - но долго ли такое положение продлится? Сегодня Бахмет желает сблизиться с нами, а завтра он посчитает, что ему выгоднее быть с Тюпраком. И что тогда все твои хваленые комбинации? Развеются как туман.

- Этот союз может оказаться прочнее и длительнее, чем многие воображают. Но даже в том случае, если между нами будут иногда возникать разногласия, свойство с могущественным кунским ханом будет для тебя полезно. Особенно если ты не станешь глупить и добьешься любви Камосы. Эта девушка красивая и добрая. Если с ней поладить, всегда можно иметь поддержку со стороны Бахмета, потому что, как я уже сказал, хан души в ней не чает. Конечно, если станешь обращаться с ней жестоко, будешь ее обижать и унижать, ты обретешь в лице Бахмета весьма опасного противника. Но это будет уже твоя собственная вина.

— Вот значит как? – недобро посмеиваясь, отвечал Межамир. – Я должен носиться с этой Камосой, словно она невесть какая драгоценность! И это после всего, что с ней произошло? Ничего не буду говорить о ее первом браке, хотя я предпочел бы получить жену-девственницу. Но как быть с этим тумашом Сотаном, который увез ее прямо с погребального костра? На эту связь я тоже должен закрыть глаза? Пользоваться женщиной после хакана, может быть, и почетно, но делить ее с простым кочевником для конунга унизительно.

- Чтобы там не говорили про Камосу, - возразил Годамир, - любовь ее могущественного брата она не потеряла, а значит, все, о чем я тебе говорил, остается в силе. Сотан действительно увез Камосу, но сделал это по прямому приказу моей матери. Конечно, положение ее после этого и после того, как она оказалась в плену у Кумбала, несколько двусмысленно. Но девушку эту явно оберегают боги. Никто не сможет обвинить ее в легкомысленном поведении или распутстве. Поэтому я не удивлюсь, если ты действительно обнаружишь, что жена твоя – девственница. Но даже если это окажется не так, я бы, на твоем месте, не судил ее строго и смотрел бы не на ее прошлое, а на настоящее. Я совершенно уверен, что, если она станет твоей женой, то никогда не даст повода заподозрить ее в чем-либо неподобающем.

Межамир задумался на минуту, потом тряхнул головой и сказал:

- Не о том сейчас у меня мысли. Я с одной женщиной никак сладить не могу, а ты мне еще вторую навязываешь.

- Какой женщиной? – недовольно переспросил Годамир. – Я с тобой сейчас о деле говорю, как конунг с конунгом. А ты о чем?

- И я о том же! Вот женюсь на Чернаве, что тогда скажешь?

- Скажу, что глупости говоришь. Хотя по виду совсем не глупец. Можешь разобрать, где твоя выгода. А Чернаву тебе так и так отпустить придется. Пока ты здесь у хана гостишь, можешь величаться ее хозяином. Но в Велигарде все твои сделки с Кумбалом потеряют силу. Не будет дочь ярла Славяты невольницей. Я первый этого не потерплю. Да и никто не потерпит.

- Рабыней не потерпят, - хмуро согласился Межамир. – А если женой своей назову?

- Да эта мысль тебе, похоже, крепко в голову засела, - удивился Годамир. – Кто тебе ее внушил? Опять проповедник?

- Зачем проповедник? Хотя он, если правду сказать, об этом мне тоже говорил. Но я и без него и гораздо раньше об этом браке задумывался. Прикипело у меня к ней сердце, брат. Даже сам удивляюсь, как прикипело. Ничто мне без нее нелюбо.

— Это я уже понял, когда про Витичь узнал, - сварливо заметил Годамир. – Да только ничего путного у тебя с ней не выйдет. Чернава – вольная птица. С ней лишь тому хорошо, кого она сама себе выберет. А силком ее удерживать – тебе же хуже будет. Доведет она тебя до беды. Лучше отпусти ее от греха подальше.

- Отпустить? – воскликнул Межамир. – Чтобы она убежала к своему полюбовнику? Этому безродному ворангу? Не будет этого никогда! Если не желает быть моей, тогда никому не достанется.

И он с силой ударил кулаком по столу, так что кубок опрокинулся и рубиновое вино залило всю скатерть.

- Чувствую, что голова у тебя совсем не тем занята, - с досадой проговорил Годамир, поднимаясь. – Знал, что тебе до других дела нет. Но никогда не думал, что ты можешь так глупо отмахнуться от своей выгоды.

- Да что ты ко мне привязался? Разве, не видишь, что я места себе не нахожу! – с сердцем произнес Межамир. – Что вам всем от меня надо? Хотите женить меня на этой вздорной кунке? Жените! Мне все равно. Только пусть сам отец мне напишет. Если матушке и отцу этот брак кажется необходимым по политическим расчетам, то я противиться ему не стану. Как они решит – так и будет!

- Отлично, брат, - обрадовался Годамир. – Это ты правильно решил. Так и поступим. Думаю, они не заставит нас ждать с ответом.

Пока продолжался описанная беседа двух конунгов, у них над головой, на третьем этаже произошел другой разговор – совсем короткий, но не менее драматический. Оставив половину Межамира, Чернава быстро взбежала по черной лестнице и прошла в покои Камосы. Никто ее не остановил. Дочь Кульдюрея стояла возле окошка и задумчиво глядела на улицу.

- Приветствую тебя, госпожа, - сказала Чернава.

Камоса повернулась и посмотрела на нее долгим грустным взглядом. Потом присела на кресло:

- Тебе тоже плохо? – участливо спросила она. – Вижу, что в глазах у тебя стоят слезы. Ты плакала?

- Нет, - сказала Чернава. – Меня воспитывали не так, как других. Я не должна плакать, я должна быть твердой. Но мне хочется, очень хочется иногда…

- Какие глупости, - мягко произнесла Камоса. – Мы женщины. Это наше право. Если отнять у нас еще и наши слезы, то что останется? Иди ко мне!

Она раскрыла объятия, а Чернава опустилась на пол, положила голову ей на колени и разрыдалась.

- Ах, как мне плохо, - говорила она. – Я чувствую себя продажной, нечистой. А ведь все должно быть иначе! Я спасала свою любовь. Пусть я провела ночь с конунгом, но сердце мое оставалось с Гоннаром. Почему же мне так скверно? Словно я сама, своими руками закопала в могилу свое счастье.

- Но все-таки они у тебя были – и счастье, и любовь, - сказала Камоса. – А у меня никто никогда не спрашивал, чего я хочу, и как бы я хотела распорядиться своей судьбой. Зато все вокруг твердили, как важен политический союз, ради которого меня выдают замуж. Но если сейчас оглянуться назад, то окажется, что никакого союза не получилось и мое первое замужество оказалось никому не нужной жертвой. Я не только никого не спасла (если бы спасла, то я бы, по крайней мере, не горевала), но и сама едва осталась жива.

— Это ужасно – то, что ты говоришь, - отозвалась Чернава.

- Ужасно? Ничуть. Это наша жизнь. Вот и сейчас мой брат уверен, что я обязательно должна стать женой Межамира, потому что инче будет война и опять погибнет много людей, но я могу спасти их. Я не люблю Межамира. Он терпеть меня не может. Наш брак будет несчастным, потому что сделает несчастными нас самих и тех, кто нас действительно любит. И тем не менее, этого брака желают самые достойные из людей, которых я знаю: мой брат и конунг Годамир.

Чернава вытерла слезы и поднялась с колен.

- Извини, - сказала она, - я пришла к тебе плакаться о своем несчастье, но ты сама страдаешь не меньше. Может быть, дашь мне совет?

- Мой совет? Изволь, хотя ты едва ли им воспользуешься: смирись!

- Что?

- Покорись судьбе или, не знаю, своей богине. Пусть она все сделает за тебя. Мне кажется, если ты воистину веруешь, надо позволить богам вести тебя по жизни. Ведь, раз они желают тебе добра, то обязательно к нему приведут. А если не желают, ты все равно не сможешь противиться их воле.

- А если боги только расставляют фигуры, а двигать их каждый должен сам? Хороши мы будем, доверив свою судьбу тем, кто играет против нас.

- Я не думаю, что это так, - сказала Камоса.

- А я думаю! – уверенно проговорила Чернава.

Глава 81. Торговцы живым товаром

Покинув Старград, Гоннар, Улеб и Сотан двинулись на север, постепенно забирая к западу, чтобы объехать стороной Бруж.

Друзья ехали не торопясь, погруженные каждый в свои думы. Улеб размышлял, как отзовется на положении Домны при дворе ее невольное соучастие в убийстве хакана. Гоннар с тяжелым сердцем корил себя за то, что не внял разумным советам Олбьера, отправился на свидание к Чернаве и тем самым навлек на нее беду. Сотан думал о награде, которую пообещал ему Бахмет. Действительно, на что он может рассчитывать за свою совсем не маленькую услугу? «Примет ли хан в расчет, что я люблю его сестру, - думал юный джигит, - что она предпочитает меня всем остальным мужчинам?». И со вздохом отвечал себе: «Нет». Совсем, совсем другое имел в виду Бахмет, когда посулил ему награду. Да и могло ли быть иначе? Камоса – ханская дочь. А он кто? Даже не кун, а ненавистный кунам тумаш, хотя по матери и связанный с кунской знатью. Но будь он даже не племянником, а родным сыном Чубадая, ничего бы не изменилось – у Камосы своя судьба, у него – своя.

- А что, други, - спросил Улеб, - если кунский разъезд как в прошлый раз привяжется, что делать будем?

- У нас теперь есть ярлык по всей форме, - ответил Сотан. – Отовремся!

- А если не получится?

- Тогда биться будем, - сказал Гоннар.

- Никаких битв, - возразил Сотан. – Будем твердить про покупку лошадей, а там – пусть разбираются.

- А если обыщут?

- Не страшно. Никакого письма у меня с собой нет.

- Ну, тогда порядок.

Хорошая солнечная погода, установившаяся несколько дней назад, не спешила сменяться осенними дождями. Было сухо и прохладно. Земля затвердела от ночного заморозка. Сухие стебли травы лишь отчасти смягчали стук лошадиных копыт. Часа два ехали молча, перебрасываясь лишь короткими фразами. Внезапно Сотан привстал в стременах и, приложив козырьком ладонь, стал вглядываться вдаль.

- Увидел, что ли кого? – спросил Улеб.

- Тащится кто-то на нашу голову. Только не пойму кто. На мирный караван, вроде, не похоже. И на военный отряд тоже.

- Мы ведь добрались до дороги? – уточнил Улеб.

- Наезженный путь через Клечь, Тертеров и Серенск в Бруж.

- Тогда это торговцы.

Айст оказался прав. Когда они приблизились к неизвестным на расстояние крика, Гоннар разглядел толпу бредущих по дороге людей – в большинстве своем это были молодые женщины и дети. Сбившись в тесную кучу, словно стадо овец, перегоняемых с одного пастбища на другое, они брели по дороге, а вокруг, подобно пастухам гарцевало полдюжины вооруженных кунов.

- Невольниц гонят, - сказал Сотан. – Мне говорили, что в Тертерове образовался рынок рабов. Их туда сгоняют со всей округи. И цены низкие. Перекупщики приезжают из Фрязии и самого Трума.

- Как воронье на место битвы слетаются, - с отвращением заметил Гоннар.

За время, проведенное в Приграничье, он не раз с удовольствием наблюдал за жизнью красивых и гордых тумашек, положение которых в обществе было гораздо более независимым, чем положение кунок и даже склавок. Этим они чем-то напоминали энергичных и деятельных ворангок. И теперь ему было больно видеть их униженными, надломленными длинной чредой несчастий, покорно бредущими навстречу своей горькой, безрадостной судьбе.

- Эта встреча нам на руку, - решил Сотан. – Лучше явиться в Серенск не самим по себе, а в компании с кунами. Может быть, к нам тогда не будут пристально приглядываться.

- Они же едва тащатся, - заметил Улеб. – К вечеру не доедем до места. Придется ночевать в степи.

- Ничего страшного, - ответил Сотан, - тише едешь – дальше будешь. Нам главное не вызывать подозрений.

- Хорошо, - сказал Гоннар.

Еще прежде друзья договорились, что именно он будет играть роль старшины фрязов, так как лучше других знает их язык и обычаи. Поэтому Гоннар выехал вперед, окинул быстрым взглядом группу конных кунов (они тоже при виде незнакомцев собрались вместе) и, определив того, кто, по-видимому, являлся среди них старшим, обратился к нему со сдержанными словами приветствия.

- В степи бывают разные встречи, - отвечал кун не очень любезно. – Не все из них заканчиваются удачно. А ты куда держишь путь?

- В Серенск на конную ярмарку. Хотим прицениться.

- Тамошний начальник прежде, чем допустить на рынок, поинтересуется, кто приехал и откуда.

- С этим у нас все в порядке, - небрежно ответил Гоннар. – Сам великий Тюпрак даровал ярлык нашей компании и позволил вести торговлю во всех своих владениях.

Воранг важно кивнул Сотану, а тот достал из сумки кусок кожи с ханской печатью.

Предводитель кунов, подержал ярлык в руках, потом почтительно приложился лбом к печати и передал одному из своих спутников. По-видимому, сам он был никудышный чтец. Но второй кун по складам прочитал документ. Когда все сказанное Гоннаром подтвердилось, ледок настороженности быстро растаял.

Кун приложил руку к сердцу и представился. Оказалось, что его имя Бурун. Гоннар также назвал своих товарищей. Сказал, что он и Улеб – приезжие фрязы, а Сотан – кун из орды Бахмета, которого они взяли себе в провожатые. Бурун стал расспрашивать Сотана о его родичах. Молодой тумаш назвал себя двоюродным племянником Чубадая и довольно уверенно поведал о своих близких и дальних родных. Перебрав два десятка имен, Бурун и Сотан вскоре обнаружили общих родственников, после чего пожали друг другу руки. Остальные куны тоже расслабились и разъехались в разные стороны, чтобы наблюдать за пленницами и подгонять их. Рядом с начальником остался только молодой кун, продемонстрировавший недавно свою грамотность. Улеб ехал слева от Гоннара, касаясь концом сапога его стремени. Так они и отправились дальше вчетвером.

Гоннар поинтересовался, куда держат путь со своей добычей куны. Быть может, тоже в Серенске? Однако оказалось, что в Серенске Бурун собирался только передохнуть. Целью их путешествия, как и предполагал Сотан, являлся Тертеров, где в последние месяцы действительно самоорганизовалось что-то вроде рынка по перепродаже невольников. Как всегда, первыми о нем разведали всякого рода авантюристы-перекупщики из фрязов и трумлян, искавшие легких денег. Их небольшие, с низкой осадкой корабли, минуя низовья Пучая, легко поднимались по Сарачи. Тертеров, окруженный со всех сторон степью, и в то же время находившийся на берегу судоходной реки, оказался удобным местом для обмена. Как только обозначился спрос, появились летучие кунские отряды, развернувшие подлинную охоту на несчастных жителей Приграничья, лишившихся своего крова и имущества. К их числу как раз и принадлежал Бурун со своими товарищами. Он без утайки рассказал новым знакомым, что прежде пленники доставались им легко – достаточно было устроить облаву в степи. Но с началом холодов большинство бежавших укрылось за Непрой. Приходилось устраивать рейды в глубь склавских владений, рискуя нарваться на сильный воинский отряд.

- Но все равно, дело того стоит! – заметил он.

Гоннар поинтересовался судьбой его нынешних пленниц.

- Этих мы добыли за Великой рекой, - сообщил кун.

- Неужели плавали за Славону? – удивился Улеб.

- Возле Витича переправились вброд, - ответил Бурун, - никто не ждал от нас такой дерзости, потому выгорело. В следующий раз может не получиться.

Пока Улеб и Гоннар вели беседу, Сотан наблюдал за пленницами. Все они были утомлены дорогой, голодом, жаждой. У всех на лицах читалось отчаяние и тоска. И действительно, ничего хорошего не ждало впереди этих несчастных, выбитых войной и разорением из своего прежнего жизненного уклада. Шли они медленно, хотя конвоиры не скупились на грозные окрики и щедро раздавали удары плетью.

- Проклятье! – сказал один из кунов, подъезжая к своему предводителю, - эти бездельницы бесят меня все больше и больше, - они словно сговорились и едва передвигают ноги. Надо задать им хорошую порку.

- Если ты исполосуешь их плетью, - отозвался Сотан, - то не получишь от перекупщиков хорошей цены. Я знаю этих молодцов. Чтобы соблюсти свою выгоду, они будут придираться к каждой царапине.

- Конечно, - поддержал Гоннар, - и в этом есть свой резон. – Ведь челядь надо еще довести до Трума. Дальний путь осилит не каждый. Зачем переплачивать за тех, кто, скорее всего, умрет по дороге?

- Фряз прав, - сказал Бурун. – Мы не много выгадаем, если загоним свою добычу до изнеможения. Остановимся на ночевку и дадим им хлеба. Пусть отдохнут и поедят, может быть, завтра будут выглядеть веселее.

- Хлеба у нас мало, - недовольно проворчал его товарищ. – Придется докупать в Серенске, а он по нынешним временам стоит там недешево.

- Но, если их не кормить, они ослабеют, начнут умирать, и мы вообще ничего не заработаем, - резонно заметил Бурун. – Положись на меня, парень, я знаю, как вести дела.

Для ночевки куны выбрали глубокую балку с обрывистыми склонами. Здесь не так чувствовался холодный ветер, поднявшийся в степи к вечеру, и отсюда не так просто было бежать, как в голой степи. Пленницам велели собирать хворост и разводить костры. После этого каждая получила по две лепешки. Подкрепившись, женщины устраивали себе подстилки из сухой травы и укладывались спать вблизи огня, тесно прижавшись друг к другу. Часть кунов устроилась вокруг, чтобы наблюдать за пленницами и не допустить их бегства. Остальные уселись вокруг большого костра и принялись жарить на угольях конину. Расседланные лошади паслись в стороне под наблюдением часового. Поговорив еще немного о том о сем, легли спать. Гоннар уже задремал, когда послышался топот коней и громкие голоса. Оказалось, что неподалеку проезжал другой кунский отряд. Заметив над краем балки всполохи огня, его предводитель решил свернуть в сторону. Бурун приветствовал нежданных гостей и громко обменивался с ними новостями.

— Чтоб тебя! - сказал Гоннар по-фрязски, - принесла кого-то нелегкая.

- Зря мы к этим разбойникам пристали, - ответил с тревогой Улеб. – Ехали бы себе и ехали спокойно одни. Если что, могли бы и ускакать. Кони у нас добрые. А теперь придется ломаться, изображать, что мы на самом деле не мы.

Сотан, не понимавший по-фрязски, внимательно вслушивался в голоса прибывших и старался рассмотреть в неровном свете костра их лица.

- А я ведь его знаю, - сказал он по-кунски.

- Кого?

- Того, кто к нам на огонек подъехал. Это Арапша, Кумбалов приятель.

- Мне кажется, я тоже его помню, - ответил Гоннар.

— Ладно, что ты его помнишь, хуже будет, если он нас запомнил. Арапша ведь был в ханской ставке во время сватовства Камосы. А меня он, к тому же, мог заприметить, когда я с Кульдюреем и Потаней приезжал на переговоры к Тюпраку.

— Вот ведь незадача! – встревожился Улеб. – Может быть, уйдем потихоньку, пока темень?

Но айст сам понимал, что осуществить его предложение невозможно. Кони стояли расседланные. Подобраться к ним незаметно не получится. Да и для бегства им оставался только один путь – в Старград. О поездке в Серенск можно тогда забыть.

- Этот план нам не годится, - возразил Сотан. – Пока притворимся спящими. Утром в потемках и суете нас не разглядят. А когда рассветет, будем уже в седлах. Тогда и решим, как поступить.

Несмотря на тревожные мысли, Гоннар вскоре заснул и благополучно проспал всю ночь. Поднялись все путешественники рано, еще до рассвета, когда небо только-только начало светлеть на востоке. Костра не разводили. Быстро перекусив остатками вчерашнего ужина, стали седлать лошадей. Прежде, чем двинуться в путь, Бурун подозвал Гоннара и представил его Арапше. Молодой бородатый кун обменялся с ним вежливыми приветствиями.

- Мне сказали, что ты направляешься в Серенск купить лошадей?

- Совершенно верно, - ответил Гоннар.

- Если повезет, ты действительно сможешь заключить там хорошую сделку, - сказал Арапша. – Да только выгоднее было обращаться не к перекупщикам, а к тем, кто непосредственно занимается отловом лошадей. Я знаю этих людей. Если бы твоя компания связалась со мной две недели назад, я бы уже пригнал вам две или три дюжины хороших лошадок. Это обошлось бы вам дешевле, причем без всяких хлопот.

- Жаль, что Олбьер упустил такую возможность, - посетовал Гоннар. – Но на будущее мы будем иметь ее в виду.

Арапша кивнул, а потом спросил:

- Что это за кун сопровождает тебя?

- Олбьер рекомендовал его мне в проводники и переводчики, - небрежно произнес Гоннар, скрывая охватившее его волнение.

- Он что, говорит по-фрязски?

- Нет, но мы неплохо общаемся с ним на склавском.

- И ты уверен, что он тот, за кого себя выдает?

- Я не задумывался об этом, - осторожно сказал Гоннар. – Олбьер ему доверяет. У меня тоже не было поводов в чем-то его заподозрить.

Казалось, Арапша удовлетворился этими ответами. Ничего более не прибавив к сказанному, он направился к своим спутникам.

Караван выступил в путь. Отдохнувшие за ночь невольницы, которым с утра раздали еще немного хлеба, довольно ходко шагали по дороге, стараясь согреться во время быстрой ходьбы.

Гоннар и его спутники обогнали женщин и пристроились к отряду Буруна.

- Ты говорил с Арапшей? – тихо спросил Сотан. – Что ты о нем думаешь?

- Он скрытный. Себе на уме, - ответил Гоннар. – Настроен, вроде, дружелюбно. Но к тебе почему-то питает недоверие. Надо быть с ним настороже.

Около часа ехали молча. День между тем вступил в свои права, хотя солнце так и не показалось из-за густых облаков. Стали встречаться знакомые места, которые запомнились Гоннару по прежним поездкам. Следы разорения и войны, очень явные во время летнего путешествия, частично затянулись. Свежих трупов не было, но вдоль дороги кое-где белели в сухой траве черепа. Нигде не было видно ни коз, ни овец. Прежде многочисленные стада и табуны черных клобуков исчезли без следа.

- Подъезжаем к Серенску, - сказал Улеб. – Как вы думаете, Бурун здесь задержится?

- Даже если остановится, то ненадолго, - предположил Сотан. – Ведь он держит путь в Тертеров и надеется добраться туда до темноты.

- Ехали бы они без задержек, а нас пусть оставят в покое.

- Да, это было бы неплохо, - согласился Гоннар. – только вряд ли нам так повезет.

Глава 82. Брат великого хана

Когда показались стены Серенска, Сотан окинул их внимательным взглядом и сказал:

- Ничего не изменилось.

В самом деле, хотя куны владели крепостью уже несколько месяцев, они ничего не сделали для ее восстановления. Темнели остовы сожженных башен, в стенах зияли проломы. Даже разбитые тараном ворота никто не собирался восстанавливать.

- Я слышал, что куны не любят крепостей, - заметил Гоннар, - и не умеют их оборонять.

- Осаждать они их тоже не любят, - проворчал тумаш, - однако, в последнее время у них это неплохо получается.

Тут к ним подъехал Арапша.

- В этом городе, - сказал он, - царят запустение и разорение. Однако я знаю одно местечко, где нам подадут хорошо приготовленную баранину, лапшу и кумыс.

— Это как раз то, что нам надо, - согласился Гоннар.

- Тогда езжайте следом.

Арапша кликнул четырех своих спутников, Бурун также позвал с собой пару. Оставив остальных отдыхать за стенами, они все вместе въехали через Восточные ворота в город. Внутри также, как и снаружи, мало что изменилось с прошлого посещения. Разве что с улиц исчезли трупы. Дома стояли заброшенные и полуразрушенные, так как куны, даже находясь внутри стен, предпочитали жить в своих юртах. Но харчевня, куда их привел Арапша, была полна народа. Подавали здесь обычные для кунов кушанья, которые, впрочем, мало отличались от вонгларской кухни. Гоннару показалось даже, что держал харчевню ее прежний хозяин-вонглар. Он встретил Арапшу у порога и приветствовал его низким поклоном. Гостей тотчас проводили в теплую комнату на втором этаже, где ярко пылал огонь в печи и горело несколько масляных фонарей.

Прежде, чем пройти в комнату Арапша снял меч и передал его слуге.

- Здесь так принято, - пояснил он, - местные воины не знают меры в выпивке. Застолья порой кончаются драками. Хан приказал, чтобы у пирующих не было при себе оружия. «Пусть лучше дерутся кулаками», - сказал он.

И действительно, куны без пререканий отдали слугам свои мечи и сабли. Гоннару, Улебу и Сотану пришлось последовать их примеру.

Всех усадили на подушки за низкий обеденный стол. Оглядевшись, Гоннар отметил про себя, что одного из спутников Арапши не хватает. Тот не стал подниматься наверх и незаметно покинул компанию. Поступил он так, конечно, по приказу своего хозяина. Это маленькое происшествие обеспокоило Гоннара. Однако он не подал вида.

Четыре молодые служанки-вонгларки вошли в комнату с кувшинами, тазиками и полотенцами. По очереди стали поливать всем на ладони, потом обтирали их полотенцами. Покончив со своим делом, они поклонились и ушли.

- Ну, что, фряз, - обратился Арапша к Гоннару, - как идет у тебя торговля?

- Если, честно, - отвечал воранг, - то пока не особенно бойко. Народ обнищал. Денег ни у кого нет. Одна надежда, что война скоро кончится. Тогда можно будет снаряжать караваны и совершать торговые экспедиции в глубь степи. Быть может, удастся вернуть хотя бы то золото, которое компания заплатила великому хану за ярлык.

- Ярлык Тюпрака для вас великая благость, фряз. Без него вы вообще не смогли бы высунуться из города. Я, к примеру, мог захватить вас сегодня днем, отнять все ваши деньги, а самих отвести в Тертеров и там продать как невольников. А вместо этого я сижу с тобой за одним столом и веду непринужденную беседу. И все потому, что у тебя в сумке лежит маленький кусочек кожи с печатью, которую мы все чтим.

Услышав это признание, Бурун громко рассмеялся, а вслед за ним стали смеяться и остальные куны.

- Выдавая нам ярлыки великий хан еще раз подтвердил свою мудрость, - ответил Гоннар. – А также свое могущество. Не велика заслуга обидеть торговца. Но мы, презирая страх, путешествуем по степи, потому что знаем: хан сурово карает грабителей. Каждого, кто будет повинен в этом преступлении, ждет скорый суд. Его повесят на первом попавшемся дереве, и его труп будет висеть, пока не рассыпится в прах.

Арапша с усмешкой заметил:

- Ярлык хана защищает только настоящих торговцев. Самозванцев и шпионов ждет наказание за дерзость.

— Это правильно, - согласился Гоннар. – К счастью, мы не принадлежим к их числу.

Вновь появились служанки. Они принесли жаренные куски баранины, большой чан с вареной лапшой и бурдюк с кумысом. Участники трапезы принялись раскладывать еду по своим мискам. Некоторое время никто не разговаривал. Наконец Арапша утолил голод. Он откинулся на подушки, стер полотенцем жир со своих губ и пальцев, а потом вновь обратился к Гоннару.

- Мы уважаем фрязов, - сказал он, - потому что они отправляются в дальние страны, рассчитывая только на свои силы. Фрязам можно доверить тайны, так как они думают прежде всего о своих деньгах. Трумляне – другое дело. На первом месте у них всегда интересы их императора. И кем бы они ни являлись – купцами, проповедниками, наемниками – они всегда остаются прежде всего трумлянами. Поэтому я никогда им не доверял – все трумляне шпионы.

- Прекрасно сказано! – с одобрением отозвался Улеб. – Я знал не так уж много трумлян, но все они точно выполняли какие-то тайные поручения и свысока поглядывали на иноземцев. В их глазах – все мы варвары.

- Воранги ничуть не лучше, - заметил Арапша. – Они высокомерны и жестоки. И так гордятся своей силой и отвагой, что почитают себя непобедимыми.

— Это точно! - крикнул Бурун. – Но теперь наш хан посбивал с них спесь. На Нерпе они бежали от нас как зайцы.

- И еще им кажется, что кунов легко обмануть, - продолжал Арапша, - воображают, что те верят каждому слову и каждому куску кожи с печатью, которую им сунут под нос. Да только и среди кунов встречаются люди с мозгами.

Гоннар пристально посмотрел в лицо Арапше, гадая про себя, куда он клонит. Ясно было, что хитрый бий задумал какую-то каверзу. Вот только какую? Состояние неопределенности продолжалось, впрочем, не долго. С улицы послышались громкие голоса. Заскрипели ступени, по которым поднималось не менее десятка человек. Потом распахнулись двери, и в комнату вошел молодой знатный кун в богатых одеждах. Его сопровождали несколько вооруженных телохранителей. При виде незнакомца все куны вскочили на ноги и поклонились. Даже Арапша немного склонил голову.

- Долгие лета тебе, хан, - сказал он.

«Да ведь это же Бастий, брат Бахмета», - сообразил Гоннар и тоже отвесил низкий поклон.

Молодой хан скользнул быстрым взглядом по незнакомым лицам, а потом обратился к Арапше.

- В чем дело? – произнес он нетерпеливо, - для чего ты позвал меня?

- Хотел кое с кем познакомить, - ответил Арапша. – Вот эти люди утверждают, что они фрязские торговцы и приехали в Серенск, чтобы купить у нас лошадей.

Бастий повернулся к Гоннару и спросил:

- Ты можешь подтвердить, что на самом деле являешься тем, за кого себя выдаешь?

- Могу, - ответил Гоннар, - мой господин Олбьер купил в ханской канцелярии вот этот ярлык. Он заплатил за него полновесной золотой монетой, а взамен нам обещали, что никто из ханских чиновников не будет чинить нам препятствий.

- Я не чиновник великого хана, - ответил Бастий с некоторой надменностью. – Но ярлыки его мы чтим и волю его выполняем. Покажи!

Один из спутников Бастия подошел к Гоннару и протянул руку. Гоннар отдал ему ярлык. Кун внимательно исследовал печати, долго всматривался в подпись, а потом вынес свой вердикт:

- Печать и подписи подлинные, господин! – и почтительно приложил документ ко лбу.

- Ярлык настоящий, да только сами фрязы ненастоящие! – воскликнул Арапша. – Вот этого молодца я видел весной в ставке твоего отца. Он прибыл туда вместе со своим господином конунгом Годамиром и считался его дружинником. Думаю, он и сейчас выполняет его приказы, вернее сказать, шпионит для него. Никакой это не фряз, а воранг! И вот эта физиономия мне тоже знакома, - указал Арапша на Сотана. – Он сопровождал в наш лагерь под Тумашем воеводу, когда тот приехал вместе с твоим отцом на переговоры с великим ханом. Думаю, никакой он не кун, а обычный тумаш.

- Тумаш и воранг? Славные гости! – рассердился Бастий, - у меня есть, куда их пристроить на ночь и чем занять. Мой палач как раз заскучал от безделия. Сегодня я подкину ему работенку.

Хан кивнул, и его стражники, подскочив к трем друзьям, приставили к их груди копья. Было очевидно, что они без колебания пустят их в ход, как только получат приказание от своего хана. Вступать с ними в бой в создавшихся условиях было равносильно самоубийству. Гоннар не тронулся с места, только усмехнулся в ответ:

- Мой хозяин Олбьер, когда узнает о твоем самоуправстве, будет жаловаться великому хану, - сказал он. – Выполнять поручения компании могут не только фрязы.

- Ничего, - сказал Арапша. – Мы во всем разберемся. Узнаем, куда и зачем вы ехали. А пока вели их обыскать, Бастий.

Пленников заставили раздеться донага, а потом тщательно осмотрели их одежду, обувь и принесенные с улицы седельные сумки. Ничего подозрительного, впрочем, обнаружено не было. Кроме обычных личных вещей, у Гоннара нашли спрятанный в сапоге нож и мешочек с золотыми. У Сотана в шапке оказался зашит старинный перстень.В седельной сумке Улеба лежал красивый пенал с какими-то текстами на бересте.

— Это письма моей жены, - сказал айст.

Среди приближенных Бастия оказался человек, умеющий читать на склавском. Он подтвердил слова арестованного:

- Ничего интересного, обычные любовные писульки.

Арапша взял в руки перстень и внимательно его осмотрел.

- Дорогая вещь и старинная, - заметил он. – Трумская работа. Откуда он у тебя?

- Достался по наследству от деда, сказал Сотан. – А тот добыл его в каком-то походе.

- Звучит правдоподобно и поэтому подозрительно, - ответил Арапша. – Будь у меня время, я бы как следует разобрался с этим молодцом. Из всей троицы он кажется мне самым опасным. Не удивлюсь, если окажется, что он всем заправляет.

- Не беспокойся, я разберусь, - пообещал Бастий и велел увести арестованных.

Дюжина кунов, окружив их со всех сторон, проводила Гоннара и его спутников к крепостной башне вблизи Восточных ворот. В ее подвале располагалось несколько клетушек, которые использовались для того, чтобы содержать в них арестованных. Трех пленников втолкнули в одну из них. Захлопнулась дверь, загремел запор, и они остались одни.

- Попали в оборот, - сказал Улеб. – Проклятый кун! Так и знал, что он устроит нам какую-нибудь гадость.

- А ты, что скажешь? – спросил Гоннар у Сотана.

- Дела идут не так плохо, как может показаться, - ответил тумаш.

- Что? – удивился Улеб. – Дела идут неплохо? Мы сидим в подземелье, еще до заката нам обещали визит палача, а ты говоришь, что все идет своим чередом? Хотел бы я знать, какую тайну будут выпытывать у меня при помощи бича и раскаленных щипцов. Зачем мы вообще сюда ехали?

- Чтобы предъявить некую вещь одному человеку. И этот человек ее уже увидел.

- Уже увидел? – еще больше удивился Улеб. – И что?

- Посмотрим, как он теперь себя поведет, - спокойно произнес Сотан.

В камере не было ни лавок, ни нар. Только тощая подстилка из сена на каменном полу. Друзья улеглись на ней. Ждать пришлось долго. Судя по тому, что друзья успели проголодаться после сытного обеда, день уже клонился к вечеру, когда послышался лязг отпираемых запоров. Узники быстро поднялись и встали у дальней стены. Глаза их успели привыкнуть к слабому свечению масляной плошки под потолком. Свет нескольких факелов показался ослепительно-ярким.

Хан вошел к ним в окружении полудюжины телохранителей. Один из его спутников – здоровый детина с бритой головой и в кожаной безрукавке на голое тело – очевидно, был палачом.

Пока слуги крепили факелы в специальные гнезда в стене, Бастий уселся на невысокий стульчик, вытянул ноги и сказал:

- Подозреваю, что вы не те, за кого себя выдаете. И я намерен выяснить, с какой целью вы прибыли в мой город. Не советую молчать или говорить неправду. У меня есть способ развязать вам языки, - и он выразительно посмотрел на палача.

- Ты прав, господин, - сказал Сотан. – Кроме покупки лошадей у нас было в Серенске еще одно дело. Но чем меньше людей будут знать о нем, тем лучше. Позволь сообщить тебе о нем с глазу на глаз.

Бастий пристально посмотрел ему в глаза, а потом приказал своим людям:

- Чурнай пусть останется со мной, а остальные выйдите ненадолго.

Когда дверь за кунами затворилась, хан спросил:

- Итак, вас послал мой брат?

- Он самый, - подтвердил Сотан.

Его друзья были изумлены и не скрывали этого.

- Так, значит, этот перстень… - начал Улеб.

- Принадлежал нашему отцу, - ответил Бастий. – И, конечно, я бы узнал его из тысячи других.

- Арапша и не догадывается, какую услугу нам оказал, - усмехнулся Гоннар. – Где он, кстати?

- Отправился дальше в Тертеров, как и рассчитывал, - сказал Бастий. – А теперь скажи мне, чего желает мой брат. Он, конечно, не доверил свою тайну ни коже, ни вощеным дощечкам. Его письмо в твоей голове?

- Да, господин! – ответил Сотан. – Оно короткое, и мне не трудно было его запомнить: «Собери как можно больше моих воинов и будь в Старграде не позже, чем через две недели. Постарайся все сделать незаметно».

- Я ждал этого приказа, - признался молодой хан. – Тюпрак набрал большую силу. Его люди считаются с нами все меньше. Еще немного, и сыновей Кульдюрея вообще перестанут замечать. Надо напомнить, что мы тоже орда, а не пустое место.

- Великий Бахмет думает так же, - сказал Сотан. – Ты исполнишь его волю?

- Исполню, хотя сделать это будет непросто. Тюпрак – мудрый и проницательный человек. Он не любит неожиданностей и потому стережет каждый мой шаг. Хотя я и считаюсь главным в этом городе, на самом деле всем здесь распоряжаются его люди. Вокруг меня постоянно крутятся шпионы. Кого-то из них я знаю. Но, вполне возможно, что в моем окружении тоже есть его агенты. Да и воинов у меня сейчас не так много, как хотелось бы. Половину моего отряда отправили в Витичь.

- Как же нам быть? – спросил Сотан.

- Есть одно обстоятельство, которое нам на руку, - продолжал хан. – Кумбал подумал, что ввиду начавшихся переговоров с ворангами было бы неплохо устроить небольшую суматоху на Непре.

- Небольшую суматоху? – переспросил Гоннар.

- На левом берегу реки сейчас много беженцев. В приграничных городках царит тревога. Рейд по тылам мог бы принести неплохую добычу и, конечно, это вызовет тревогу в Велигарде. Кумбал считает, что после этого Годамир сделается сговорчивее.

- И как это может нам помочь?

- Тюпрак и его сын хотели бы остаться в стороне от этих событий. Для них было бы хорошо, если бы набег устроили люди моего брата. Под предлогом этого походя я смогу стянуть все силы в один кулак. Но двинемся мы не за Непру, а к Старграду. Если все пройдет благополучно, это станет для Тюпрака большой неожиданностью.

- План хорош, господин, - сказал Сотан, - но как нам обмануть шпионов Тюпрака?

- Все будет храниться в тайне. Я открою ее только тем, в ком абсолютно уверен. Но вам придется провести это время в темнице. Ведь, если я выпущу вас сейчас, после того, что произошло, — возникнут подозрения. Арапша, конечно, обо всем узнает и донесет Кумбалу. Тюпрак насторожится, и тогда мой замысел может сорваться.

- Полторы недели в темнице? – воскликнул Гоннар. – Но это ломает все мои планы! Я должен вернуться в Старград как можно быстрее!

- Я понимаю тебя, друг, - сказал Улеб. – Но слишком многое зависит от успеха нашего предприятия. Если мы хотим помочь Годамиру, это самое малое, что мы можем для него сделать.

- Улеб прав, - поддержал Сотан. – Мое сердце тоже рвется в Старград. Но мы должны прежде всего подумать об общем деле.

Глава 83. Хаканеса Офимия

Договорившись о свадьбе Межамира и Камосы, Годамир с Бахметом отправили к хакану совместное посольство, возглавляемое Чубадаем. Межамир пожелал, чтобы бийя сопровождал Сарычан. Однако Годамир, не доверявший хересиру, отказал под тем предлогом, что тот нужен ему здесь для ведения переговоров. На самом деле конунг опасался, что Сарычан сумеет повлиять на хакана и тот отложит на неопределенный срок устраиваемый им брачный и политический союз. Но, как бы то ни было, Сарычану оказывали внешние знаки благоволения. О его подозрительных и двусмысленных поступках во время осады никто не вспоминал. Хересир сопровождал Годамира на встречах с Тюпраком, и конунг совещался с ним по поводу всех принимаемых решений. Как только произошла эта перемена, Сарычан, старавшийся во время своей кратковременной опалы держаться в тени, вновь преисполнился показного величия. Он говорил со всеми важно и надменно, а по городу разъезжал в сопровождении роскошно одетых слуг (среди них выделялся получивший свободу и, как видно, полное прощение Торокашка). Впрочем, никакой особенной помощи от него во время переговоров не было. При каждом затруднительном случае, когда между великим ханом и Годамиром возникали разногласия по поводу того или иного пункта соглашения, Сарычан неизменно становился на сторону кунов. Правда конунг далеко не всегда следовал его советам. Он как мог старался смягчить последствия понесенных поражений. Так ему удалось настоять, чтобы новая граница Склавии проходила сначала по правому притоку Непры Краснухе, и только потом шла по самой Непре. В результате Тюпрак согласился сохранить в руках вонгларов Триград и даже обещал вернуть им Красен уже находившийся под властью кунов. Но это были единственные и весьма незначительные уступки, на которые хан согласился пойти. Годамир считал удачей уже то обстоятельство, что ему удалось вырвать из рук врага защитников Тумаша. Куны не только обязались пропустить всех людей Потани в Велиж, но также снабдили их продовольствием и лошадьми. Наблюдать за капитуляцией Детинца Годамир отправил Сарычана. Все соглашения были исполнены в точности. Через четыре дня хересир вернулся в Велигард с известием, что Потаня, его отряд, а также остававшиеся в осажденном городе женщины и дети благополучно достигли берегов Непры.

Вскоре после этого явился гонец из Велигарда с известием, что хакан и его жена одобрили брак сына с сестрой Бахмета. Свадьбу решено было сыграть в Старграде, причем хаканеса пожелала на ней присутствовать.

Прибытия Офимии ожидали через несколько дней, поэтому приготовления шли полным ходом. В преддверии свадебных торжеств, а также празднества по поводу заключения мира в Старград стали стекаться кунские ханы и богатые бийи. Из плена отпустили некоторых знатных ворангов и склавов. Но прежде остальных великий хан велел освободить Межамира. Впрочем, это обстоятельство мало изменило его положение. Молодой конунг продолжал жить в своих чертогах. Он редко показывался на людях – проводил все время либо лежа на кровати, либо сидя за столом с чаркой вина. Но никаких пиров он не устраивал – сидел либо один, либо с Сарычаном. Бахмет сделал несколько попыток сблизиться со своим будущим зятем, но все они закончились неудачей. Межамир был хмур, немногословен и, как кажется, очень мало думал о своей женитьбе. К Камосе он относился с полным равнодушием. Это задело Бахмета, хотя он с самого начала смотрел на брак своей сестры как на политическую сделку.

- Молодой конунг и дальше собирается держать при себе эту наложницу? – спросил он как-то у Годамира. – Тебе не кажется, что он ведет себя неприлично?

- Не беспокойся, - отвечал Годамир. – Межамир знает правила. На самом деле Чернава свободнорожденная. В день свадьбы она обретет свободу, после чего навсегда уедет из Велигарда. Я об этом позабочусь.

Через неделю после этого разговора на большом купеческом корабле в Старград прибыла хаканеса. Офимию сопровождала свита из нескольких знатных хересиров и множество служанок. Годамир и Межамир, заранее предупрежденные вестниками, ждали ее на набережной. Хаканесе были оказаны исключительные почести, словно это она, а не ее муж являлась правительницей Склавии. Едва Офимия сошла с корабля, поднесли роскошные носилки. Хаканеса уселась в них вместе с сыном. Когда носилки двинулись прочь от реки, их окружил почетный караул, состоявший из сотни кунских воинов в блестящих одеждах и сотни ворангов, так же облаченных в роскошные костюмы и блиставших своим оружием. Чтобы собрать нужное число воинов и сравняться с кунами, Годамиру пришлось включить в состав эскорта почти всех оказавшихся в его распоряжении ворангов. Впрочем, Офимия на весь этот внешний блеск не обратила внимания.

Задернув шторку на окне, хаканеса взяла Межамира за руку и спросила

- Ну, как ты, сынок?

- О чем же меня спрашивать, матушка, - отвечал с усмешкой молодой конунг, - когда вы сами решили мою судьбу? Будем веселиться на моей свадьбе.

- Этот брак обсуждали на совете. Большинство посчитало, что союз с Бахметом сулит большие выгоды. Твой отец тоже так считает.

- А ты? – спросил Межамир.

- Я? Что я, - вздохнула Офимия. – Я бы поискала тебе другую невесту из своей родни, да только с Трумом теперь нет никаких отношений. К тому же Годамир написал нам, что ты не возражаешь против этого брака. Да и правда – по портретам натуры не узнаешь, а Камоса нам уже известна.

- Если ты считаешь, что этого достаточно для семейного счастья, то тогда, конечно, все в порядке, - заметил Межамир.

Офимия с тревогой посмотрела на сына:

- Раз она тебе не люба, зачем же ты согласился?

- Зачем согласился? Наверно, потому что мне теперь все одинаково безразличны. И ты права: хорошо, что мы с Камосой уже знаем друг друга. По крайней мере, больших неожиданностей не будет.

Они помолчали немного. Однако душевное состояние сына тронуло и взволновала хаканесу. Она вглядывалась в черты его красивого, дорогого ей лица и отмечала происшедшие с ним перемены. Прошедшие события наложили на Межамира свой отпечаток. Он стал взрослее, жестче, отступила веселая юношеская бесшабашность, зато во взгляде появилась какая-то горечь.

- Не просто тебе пришлось! – вздохнула Офимия.

- Да уж, - невесело усмехнулся конунг, - отец мне удружил! Посадил на тумашский стол, а потом бросил без всякой помощи – управляйся как можешь! Меня сто раз могли убить.

- Кто же знал, что все так повернется? Но теперь все в прошлом.

- Все в прошлом?

Межамир помолчал немного, а потом с ударением повторил:

- Да, все в прошлом!

Больше они не говорили. Офимия понимала, что переживания сына вызваны не только тяготами военной жизни и плена. История с Чернавой ей тоже была хорошо известна. И она проклинала про себя эту ненавистную девчонку, которая осмелилась сначала вскружить голову ее сыну, а потом совершила не менее дерзкий проступок – осмелилась его разлюбить. Однако говорить о ней хаканеса пока избегала.

Носилки между тем внесли в город и поставили на землю возле дома, где поселился Годамир. Конунг встретил ее на высоком крыльце. Хаканеса поднялась по ступенькам и огляделась.

- Свадьба будет здесь? – спросила она.

- Нет, госпожа, - отвечал Годамир. – Мы искали дом более роскошный и более просторный. Лучшими оказались хоромы хересира Сарычана. Он любезно предоставил их в наше полное распоряжение.

- Сарычан наш верный слуга, - промолвила не очень довольная этим ответом Офимия, - но все же я предпочла бы, чтобы свадьбу моего сына сыграли в нашем велигардском тереме. К чему такая спешка?

- Хан Тюпрак принял большое участие в этом деле, - ответил Годамир. – Мы, конечно, могли бы пригласить его и его воинов к нам в столицу, но трудно предвидеть, какие последствия мог повлечь этот шаг. Пусть лучше все свершится здесь, на окраине наших владений.

- Здесь совсем недалеко, матушка, - сказал Межамир. – Можно будет пройти через сад.

Офимия ничего не ответила, но было видно, что она осталась при своем мнении. Ее проводили в специально приготовленные для нее комнаты и оставили отдыхать с дороги. Вскоре появились носильщики с дорожными сундуками и тюками, а также служанки и камеристки хаканесы во главе с Домной.

- Мне пришлось тебя ждать, голубушка, - недовольным голосом приветствовала ее трумлянка, - что за манера бросать меня одну в чужом городе.

- Прошу прощения, госпожа, - поспешно произнесла Домна. – Улицы в городе узкие и все забиты людьми. Мы едва смогли проехать. Боже мой, сколько народа! Мне кажется, в Велигарде на Подоле в рабочий день столько не собирается.

- Не говори глупости! Как вообще можно сравнивать столицу с этим жалким местом, которое и городом-то назвать нельзя.

Домна увидела, что хозяйка не в духе и не стала ничего отвечать. Под ее руководством служанки принялись распаковывать вещи и расставлять их по комнатам. Они бы сделали это гораздо быстрее и лучше, если бы слушали одну только Домну. Но, вопреки ожиданиям и тайным надеждам жены Улеба, их госпожа не пожелала уединяться в спальне, где для нее была приготовлена постель. Она постоянно вмешивалась в распоряжения своей старшей камеристки, отдавала одни приказания, тут же их отменяла и отдавала другие, противоположные первым.

- Ну куда вы понесли мои платья? – восклицала она усталым трагическим голосом. – Домна! Домна! Скажи этим недалеким девицам, чтобы они остановились. Вы все помнете, и я буду выглядеть завтра как трактирщица.

- Не беспокойся, госпожа, - заверила Офимию Домна. – Платья долго пролежали в сундуках. Им надо отвисеться и проветриться. А потом мы их выгладим. На свадьбе ты будешь такой же красивой, как всегда. Не волнуйся. Все будет благополучно.

Несмотря на уговоры и заверения, Офимия, наверно, еще бы долго не успокоилась, но тут сообщили, что ее желает видеть хересир Сарычан. Хаканеса велела провести его в соседнюю комнату, и вскоре отправилась туда сама. Оказалось, что Сарычан явился не один. Его сопровождал невысокий человек в темном одеянии. При виде хозяйки он откинул с головы капюшон, и хаканеса узнала трумлянина Хопотопаса. Его появление явно обрадовала Офимию.

- Слава Дийосмену, светлый муж! – воскликнула она. – Ты здесь, в этом городе? Это первая хорошая новость, которая дошла до меня за последние дни.

- Грустно слышать твои слова, госпожа, - произнес проповедник, целуя хаканесе руку, - неужели свадебные торжества не радуют твое сердце?

- Ах, оставь, - вздохнула Офимия, - хоть ты не трави мне душу. Эта свадьба для всех нас как жестокая и унизительная повинность. Мой сын удручен этим браком не меньше меня. Тяжело чувствовать, что обстоятельства принуждают тебя к уступкам.

- Почему же вы тогда согласились? Надо было отказать Бахмету.

- Легко сказать, - покачала головой хаканеса. – Похоже, это единственный способ положить конец военным бедствиям.

- Думаю, значение этого союза гораздо шире и значительнее, - возразил Хопотопас. – Поэтому позволь мне не согласиться с твоим заключением, госпожа! Если твой супруг и твой сын проявят ловкость и умение, они сумеют извлечь из заключенной сделки неплохие дивиденды.

- Наверно, так бы оно и было, если бы мой сын вырос таким же рассудительным и бесстрастным как Годамир, - возразила Офимия. – Но, в отличие от него, у Межамира есть сердце. Оно диктует свою линию поведения.

- Часто чувства мешают нам выбирать правильный путь, - ответил проповедник. –Надеюсь, ты согласишься, госпожа, что сейчас они скорее мешают ему.

- Ты ведь намекаешь на ту невольницу, что обосновалась в его чертогах? - спросила трумлянка. – В данном случае я готова с тобой согласиться. Их связь выглядит унизительной, с какой стороны на нее не посмотри. Ах, если бы я имела силу, то давно положила бы ей конец!

- На самом деле этого нетрудно добиться, - с холодной улыбкой произнес Хопотопас. – Раз ты этого хочешь, госпожа, я все устрою.

- Я жажду этого всей душой! – живо отозвалась хаканеса. – Сделай, как говоришь, светлый муж, - и моя благодарность не заставит себя ждать.

Глава 84. Ночной гость

Подготовка к свадебным торжествам и прибытие хаканесы взбудоражили все население Старгарда. Вплоть до позднего вечера продолжались разговоры и пересуды.Приплывшие вместе с Офимией знатные воранги и склавы устраивались в снятых домах. На берегу Славоны возле вновь установленных шатров горели костры, а в гавани при свете факелов заканчивали разгрузку судов, на которых доставлялось все необходимое для пира. Но, ближе к полуночи поднявшаяся суматоха стала постепенно стихать. Один за другим в окнах и под пологами шатров гасли огни. Люди укладывались спать. Стихли голоса. В ночной тишине раздавались только шаги ночных патрулей. Хотя куны не отменили строгих правил, запрещавших разведение после полуночи огня и перемещение по ночному городу, они особенно не следили за их соблюдением. Однако местные жители, привыкшие за много лет приграничной жизни к военной дисциплине, сами продолжали их придерживаться. Когда наступало время ночной стражи, в Старграде закрывались все кабачки и увеселительные заведения, улицы пустели, а единственным источником света оставалась висевшая над черными крышами луна.

Впрочем, улицы казались вымершими только на первый взгляд. Если бы внимательный наблюдатель оказался той ночью вблизи Западных ворот, он бы заметил человека, который тихо крался вдоль заборов, стараясь не покидать затемненной половины улицы. Заслышав стук копыт по мостовой, незнакомец быстро проскользнул в узкий переулок, дождался пока мимо проедет отряд ночной стражи из шести или семи кунских всадников, а потом продолжил свой путь.

Вскоре таинственный ночной гость оказался вблизи просторного дома, исполнявшего с недавних пор роль резиденции хана Бахмета. Внимательно осмотрев окна верхнего этажа (дом был двухэтажным), мужчина заметил слабый свет, пробивавшийся наружу через щелку неплотно прикрытых ставень, после чего не таясь подошел к входной двери и громко постучал. Тотчас за его спиной выросли две дюжие фигуры охранников-кунов.

- Что тебе здесь надо? – нелюбезно поинтересовался один из них.

- У меня срочное и важное дело к великому хану, - сообщил незнакомец. – Проведите меня к нему.

- Хан давно спит! Если хочешь его видеть, приходи утром и сообщи о своем деле дежурному бийю. Он подумает, достоин ты личной аудиенции или нет.

- Если я говорю, что дело срочное, значит оно не терпит отлагательства. Ты говоришь, хан спит? Хорошо! Но бий Чубадай не спит. Передайте ему вот это. Пусть он сам решит, принять меня немедленно или отложить наш разговор до завтра.

С этими словами мужчина что-то вложил в руку охранника. Подойдя к свету и раскрыв ладонь, тот увидел дорогой перстень старинной работы; задумался на мгновение, а потом сказал:

- Хорошо, я доложу бийю. Если твое дело окажется пустяком, он взыщет с тебя за дерзость.

Поднявшись на крыльцо, кун исчез за дверью. Его товарищ продолжал внимательно наблюдать за незваным гостем.

Ожидание оказалось недолгим. Спустя несколько минут второй охранник выглянул на улицу и распорядился:

- Ступай за мной!

Вместе они прошли по темному коридору, едва освещенному чадившей в углу масляной плошкой, поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж и оказались в небольшом чертоге, обставленном фрязской мебелью. Помимо алькова, нескольких кресел и высокого дрессера здесь располагался роскошный двухтумбовый письменный стол с мраморной столешницей и дорогим письменным прибором. Однако старый бий и не подумал им воспользоваться. Скрестив ноги, он сидел на полу за низким столиком для десерта и что-то записывал, аккуратно выводя мелкие, как бисер буковки на широком листе пергамента.

Войдя внутрь, гость приложил ладонь к груди и отвесил почтительный поклон.

- Рад видеть тебя, Гоннар, сын Фруди, не поднимая головы нараспев произнес бий. – Я уже послал к хану сообщить о твоем появлении. Надеюсь, Бахмет еще не в постели. Хотя вести, которые ты принес, настолько важны для него, что он едва ли пожелает ждать до утра.

Отбросив перо, Чубадай поднял глаза на собеседника. Это в самом деле был Гоннар. С последней встречи между ними едва минуло две недели, но от внимания бийя не ускользнула бледность лица молодого воранга, словно последние дни он тщательно укрывался от солнечных лучей. Юноша немного похудел, лицо его осунулось и из-за этого глаза казались больше, чем обычно. Во взгляде и порывистых движениях своего гостя, бий подметил признаки нетерпения, то и дело прорывавшегося наружу, несмотря на стремление себя сдерживать. Чубадай и сам почувствовал волнение. Интрига, в которую он добровольно ввязался, была опасным предприятием. В случае неудачи он вполне мог поплатиться за нее головой.

- Как все прошло? – спросил бий. – И где Сотан?

- В подземной тюрьме в Серенске, там же, где и все остальные, - ответил Гоннар. – Я и сам только что оттуда.

Заметив удивленный и встревоженный взгляд Чубадая, юноша усмехнулся:

- Не беспокойся, господин! Мой побег произошел с согласия и при непосредственном участии хана. Можно сказать, он сам его и устроил. И даже вернул мне мое оружие. Но для шпионов Тюпрака все выглядело весьма убедительно. Надеюсь, они ничего не заподозрили.

Понимая, что расспрашивать ханского гонца прежде самого хана неуместно, бий воздержался от дальнейших вопросов. Несколько минут гости и хозяин провели в молчании. Чубадай вернулся к своим записям, а Гоннар замер, словно в оцепенении. Но вот послышались быстрые шаги, дверь распахнулась и в комнату вошел Бахмет. Одет он был по-домашнему: на ногах расшитые бисером мягкие войлочные туфли, вместо бешмета – светло-коричневый байковый халат без всяких украшений, из-под которого выглядывал ворот ночной сорочки. По-видимому, весть о приезде Гоннара застала хана в постели. То, что он пренебрег сном ради разговора с гонцом, красноречиво свидетельствовало о его кровной заинтересованности в успехе предприятия, в котором они все участвовали.

Гоннар поклонился. Увидев, что вместо Сотана явился его товарищ, Бахмет нахмурился.

- Что это значит? – спросил он и посмотрел на Чубадая.

- Этот человек принес нам новости из Серенска от твоего брата, - ответил бий.

- Но мы ждали другого посланника!

-Возможно. Однако у него твой знак и, следовательно, он уполномочен вести твои дела.

С этими словами бий положил на стол перстень.

Гоннар молча ждал. Он почувствовал недовольство хана, но не придал ему значения. Объяснять он ничего не собирался. Достаточно того, что, ввязавшись в чужой заговор, он провел две недели в подземелье, которые стали для него настоящей пыткой. И дело было даже не в тяготах заключения. Кормили их, в общем, сносно, хотя и не очень обильно. Худшим испытанием для Гоннара стало вынужденное бездействие, оставившее его один на один со своими мыслями и грезами. И хотя он изо всех сил старался размышлять о посторонних предметах, воспаленное воображение с маниакальной настойчивостью рисовало ему одну и ту же картину: Чернава в объятиях Межамира. Ужас и мерзость этого видения, а также ощущение своего полного бессилия, невозможность хоть как-то повлиять на события приводили юного воранга в исступление. Он потерял аппетит и сон (поскольку во сне его преследовал тот же кошмар, что наяву) и в конце концов погрузился в мрачную меланхолию. Товарищи напрасно старались его разговорить. Гоннар либо отделывался односложными ответами, либо вообще не разжимал губ. Безгласный и неподвижный, он целые дни проводил, лежа на своей подстилке в дальнем углу камеры. Воранг никому не рассказывал о своих душевных муках, но чуткий и умный Сотан сам обо всем догадался. Когда Бастий дал ему знать, что планирует завтра перевести пленников в другую тюрьму и все приготовил для того, чтобы во время этого перехода Сотан смог сбежать, тумаш неожиданно отказался.

- Пусть Гоннар отправляется в Старград вместо меня, - сказал он. – Уверен, что он сделает все как надо.

Хан, хотя и был удивлен его решением, спорить не стал.

Осознав, что его заключение подошло к концу, Гоннар испытал необычайное облегчение. В то время как ханский слуга торопливо объяснял ему каким образом следует укрываться от погони, воранг нашел в темноте руку Сотана и крепко ее пожал.

- Спасибо! – прошептал он. – Я никогда этого не забуду.

- Пустяки, - ответил тумаш, - для тебя сейчас свобода важнее. Прошу только об одном: все личное оставь на потом. Дело прежде всего!

Гоннар дал ему слово и теперь честно исполнял свое обещание. Он понимал, как важна для хана любая мелочь, но сам относился к их встрече без всякого пиетета, как к одной из досадных, но неизбежных задержек, оттягивавшей его свидание с Чернавой…

Выдержав паузу и не дождавшись от гонца никаких объяснений, Бахмет спросил:

- Ты встречался с моим братом?

- Да, господин, - ответил Гоннар, - хан удостоил нас аудиенции. Переговоры он вел с Сотаном, однако я присутствовал на встрече и могу повторить его речи слово в слово.

Бахмет кивнул, и Гоннар принялся рассказывать. Кратко упомянув о встрече с Арапшей и последовавшем затем аресте, он описал во всех подробностях свидание с Бастией, а также поведал о его планах и замыслах. Слушая его отчет, хан постепенно успокаивался. Выражение озабоченности и тревоги исчезли с его лица, суровые морщины на лбу разгладились. Когда Гоннар замолчал, Бахмет уточнил:

— Значит мой брат прибудет в Старград завтра?

- Со всеми силами, которые ему удастся собрать, - подтвердил, - Гоннар. – Хан полагает, что под его началом будет не менее 15 тысяч всадников.

- Этого должно хватить, - сказал Чубадай.

- Должно, - согласился Бахмет. – Но только в том случае, если все они окажутся внутри укреплений. За воротами Бастий нам не помощник, будь его отряд даже вдвое сильнее.

- Ворота днем открыты и охранники Тюпрака не слишком бдительны, поскольку не ждут ниоткуда нападения. Свадебные торжества также будут нам на руку.

- Кто-то из бийев может заметить Бастия на марше, - возразил Бахмет. – Запереть ворота недолго. Главное вовремя поднять тревогу.

- Твой брат, господин, хорошо это понимает, - вступил в разговор Гоннар. – Он велел передать, что первоначальный план вторжения в Склавию поменялся. Свое войско Бастий поведет не к Велижу, а к Бружу. Вода в Славоне сейчас на спаде, Бружский брод легко преодолеть. Таким образом, продвижение его отряда на восток не должно вызвать никаких опасений у Тюпрака. А дальше все решит быстрота. Ведь от Бружа до Старграда рукой подать. На подходе отряд разделится на четыре части. Каждая войдет в город через свои ворота. Стража не сможет их остановить.

— Все это хорошо, но все-таки не мешает подстраховаться, - ответил Бахмет. - Пусть людей у нас немного, надо их вооружить и отправить к Северным воротам. Если потребуется, они ударят изнутри и не позволят поднять мосты.

- Так и поступим, господин! - с воодушевлением произнес Чубадай. - Я лично займусь воротами. Мы не дадим Тюпраку смешать наши планы. Боюсь только, что прибытие твоего брата и начавшаяся суматоха помешают свадебным обрядам.

- Постараемся этого избежать, - сказал Бахмет. – Само бракосочетание должно совершиться утром. А что касается свадебного пира, то мы его организуем чуть позже.

Покончив с обсуждением дел, хан удалился в свои чертоги. Чубадай и Гоннар остались одни.

- Ты, наверно, устал с дороги, Гоннар, сын Фруди? - спросил Чубадай. – Я могу распорядиться насчет бани и ужина.

- Не стоит будить слуг, - возразил воранг. – Чем меньше людей узнают о моем возвращении, тем лучше.

- Думаю, ты прав, - согласился бий, подумав. – Ты ведь упомянул об Арапше. Наверно, он сильно удивится, если услышит о твоем возвращении в город.

— Вот как! – усмехнулся Гоннар, - значит, Арапша в Старграде! И давно?

- Не знаю. Но вчера мы случайно столкнулись с ним в гавани.

- Может быть, простое совпадение, но мне было бы спокойнее узнать, что этот Кумбалов прихвостень находится в трех днях пути отсюда.

- Я бы тоже этого хотел, однако реальность такова, какова она есть. - проворчал Чубадай. – Нам приходится с ней считаться. Так я прикажу приготовить для тебя постель?

- Спасибо за хлопоты, - покачал головой Гоннар. – Только я собирался переночевать в другом месте.

С этими словами он поднялся и сделал шаг по направлению к двери.

- Погоди, - остановил его Чубадай. – Ты ведь не отправишься сейчас в терем?

- А почему ты об этом спрашиваешь, господин? – спросил Гоннар, остановившись.

- Потому что я тоже был молодым. Более того, я тоже был влюблен и могу представить чувства, которые ты сейчас переживаешь. Поверь мне: больное, растревоженное воображение – плохой советчик. Не стоит доверяться ему и совершать опрометчивые шаги, о которых потом будешь жалеть.

- Ты говоришь загадками, господин, - заметил Гоннар. – А я слишком устал и нахожусь не в том настроении, чтобы их отгадывать. Если у тебя есть, что мне сказать, выражайся яснее.

- Хорошо, - согласился бий. – Скажу напрямик, раз ты сам меня об этом попросил. Нет нужды спешить к Чернаве. Твой приход не доставит ей радости, а напротив, поставит в затруднительное положение. Она теперь живет в чертогах конунга и, насколько мне известно, спит вместе с ним в одной постели. Ничего странного в этом на самом деле нет. Ведь они и прежде были близки.

- Не может этого быть! – прошептал Гоннар. Он вдруг почувствовал в ногах слабость. Нетвердой рукой юноша нащупал за спиной кресло и медленно опустился в него. Хотя он давно предчувствовал подобный оборот событий, слова старого бийя поразили его в самое сердце.

Чубадай положил руку ему на плечо.

- Не стоит придавать происшедшему такое большое значение, юноша, - сказал он. – Обстоятельства порою оказывается сильнее нас, и женщина не всегда вольна в своих поступках. Особенно, когда она лишилась свободы. Главное, что сердце свое она отдала тебе.

- Тебе легко говорить, - с горечью произнес Гоннар, - а каково мне узнать об этом? Ведь я люблю Чернаву больше жизни. Она не должна была так поступать! Да и как мне теперь поверить, что ее сердце по-прежнему принадлежит мне? Женщины так переменчивы.

- То, о чем я тебе сказал, известно мне доподлинно, а не по слухам, - ответил бий. - Ведь моя двоюродная внучка Акушан находится сейчас в услужении у Межамира. Она рассказывала мне, что конунг принудил Чернаву разделить с ним ложе, но радости от этого он не получил никакой. Над телом своим эта девушка не властна, но все свои надежды и ожидания она связывает только с тобой. Лишь к тебе устремлены ее мысли, и никто не страдает от измены больше, чем она сама. Чернава корит себя и мучится. И если к остальным бедам, выпавшим на ее долю, прибавятся еще твои упреки, она может не выдержать.

Гоннар сидел, глубоко задумавшись.

- Хотя ее сердце полно любви к тебе, - продолжал Чубадай, - больше всего она боится твоего осуждения. Наверно, никто не посмеет обвинить девушку за то, что, лишившись свободы, она принуждена была исполнить повеление своего хозяина. Но кто-то может сказать: у тебя всегда оставался выбор. Ведь, в конце концов, ты могла умереть!

Услышав эти слова, Гоннар вздрогнул как от удара.

- Что? - воскликнул он, поднимаясь с кресла. – Какая нелепость! Я бы никогда не потребовал от нее такой жертвы… Лишиться Чернавы – худшее из всех мыслимых зол. И… ты прав, господин… Не такое уж большое значение имеет то, что произошло между ней и конунгом. Я никогда, ни единым словом не упрекну ее за это.

Воранг вновь направился к выходу.

- Ты все-таки пойдёшь в терем? – спросил бий.

- Я еще не решил, - ответил Гоннар. – Упреков от меня Чернава не услышит. Зато я смогу поддержать ее словами любви.

- Не стоит тебе становиться сейчас между ними, - настойчиво убеждал Чубадай. – Это не приведет ни к чему хорошему. Потерпи еще день или два.

- А что за это время измениться?

- Очень многое! Межамир вступит в брак с ханской дочерью. Само собой, он бы хотел сохранить при себе и Чернаву. Да только хан и конунг этого никогда не допустят. Годамир так прямо заявил, что добьется после свадьбы для Чернавы свободы.

Слова Чубадая вновь заставили Гоннара задуматься. С полминуты он простоял в молчании, потом возразил:

— Нет! Ждать еще два дня нестерпимо. Я должен увидеть ее сегодня! И ты можешь мне в этом помочь.

Чубадай был в нерешительности. Внимательно наблюдая за его лицом, Гоннар сообразил, что бий намерен ему отказать и только подыскивает новые аргументы.

- Послушай, господин, - проникновенно, совсем другим голосом обратился он к старику, - я знаю все те разумные доводы, которые ты готов привести. Мне их не раз приходилось слышать. Потому что наша с Чернавой любовь всегда шла наперекор доводам рассудка. Мой мудрый дядя, пока был жив, не раз настоятельно советовал мне отказаться от нее. И был, наверно, по-своему прав. Но я не прислушался к его доводам тогда, так же как не приму сейчас твоих. Я должен встретиться с Чернавой и встречусь с ней! Ты можешь отказать мне в поддержке, и тогда мне придется с риском для жизни самому отыскивать путь в терем. Но ты можешь поступить иначе: вызвать Чернаву в сад или какое-нибудь другое укромное место, где бы мы могли переговорить. Очень вероятно, что никто вообще ничего об этом не узнает. Ведь речь идет всего о нескольких минутах. О большем я тебя не прошу!

Чубадай, казалось, был тронут его горячей речью, однако не выразил готовности пойти навстречу желаниям молодого человека. И тогда Гоннар прибег к последнему доводу:

- Все понятно, - с мрачной усмешкой произнес он. – Моя судьба тебя не трогает. Ты озабочен лишь своим заговором. Я принял участие в вашей с ханом затее без всякой корысти, только из дружбы с Сотаном. Но лучше бы я остался в городе и занялся своими делами. Если бы все эти дни я не томился в тюрьме, а был рядом с Чернавой, она бы не оказалась теперь в таком двусмысленном положении.

- Не кори меня тем, в чем я не виноват, - возрази бий. – На судьбу Чернавы ни я, ни мой господин никакого влияния не имеем. Я по-прежнему думаю, что вам не стоит сегодня встречаться. Но раз ты не внемлешь моим доводам и готов на безрассудные поступки, я тебе помогу. К свадебным торжествам во дворе терема возводят сейчас праздничный павильон. Ты отправишься туда под видом плотника. Акушан выберет удобный момент и проведет тебя незаметно на крышу терема. Там, если все сложится благополучно, Чернава сможет с тобой переговорить (ведь выходить из терема ей строго запрещено). Можешь воспользоваться моим планом, если готов рискнуть.

- Спасибо, господин! – воскликнул Гоннар. – Спасибо! Делай, как говоришь. Я готов на все!

Глава 85. Шёпот влюблённых

Ночь царила над спящим Старградом. Все дома тонули во мраке. Терем не был исключением. Словно высокая скала возвышался он над окрестными домами. Узкими провалами чернели его окна, во дворе – ни одной живой души. Только один раз в полночь обошел вокруг его стен небольшой вооруженный отряд, сопровождаемый двумя факельщиками – дежуривший в тереме бий производил смену часовых. Так удачно сошлось, что как раз в это время стражник, стоявший у ворот, доложил начальнику о припозднившемся плотнике. Тот просил пропустить его внутрь, поскольку не имел в городе пристанища, и ему негде было переночевать. При обычных обстоятельствах никакие мольбы не смогли бы смягчить сердце бийя. Какое ему в конце концов дело до того, как коротает время до утра всякий уличный сброд? В Старграде и так полно проходимцев, слетевшихся сюда, словно осы на намазанную медом лепешку, в надежде ухватить толику от ханских щедрот во время свадебных торжеств. Однако оказалось, что бездомный искатель заработка имеет при себе короткую записку от Чубадая с просьбой сделать для него исключение. Ведь к тому времени, когда хан Бахмет явится в терем за своей сестрой, праздничный павильон должен быть построен, а рабочих рук не хватает.

- Хорошо, - недовольным голосом произнес бий, - пусть этот человек войдет. И укажите ему место ночлега.

В воротах отворили калитку. В неярком колеблющемся свете бий не успел как следует рассмотреть незнакомца. Заметил только, что он довольно высок ростом и молод. Бедолагу проводили под навес, туда, где, закутавшись в грубые одеяла из козьей шерсти, вповалку спали две дюжины других плотников, занятых в строительных работах. Больше бий его не видел и даже, по-видимому, не вспоминал о нем, считая, что следить за наемными работниками Бахмета не его забота. Между тем история эта имела продолжение. Если бы час спустя какой-нибудь не в меру ретивый стражник вздумал обыскать крышу терема, он бы обнаружил, что за большой печной трубой притаился неизвестный мужчина.

Этим таинственным ночным гостем был Гоннар. Несмотря на владевшее им волнение, молодой воранг испытывал чувство удовлетворения. Не прошло и двух часов после последнего разговора с Чубадаем, а он уже значительно продвинулся к своей цели. Старый бий, хотя и не одобрял его намерения, честно выполнил свою часть соглашения. Благодаря его записке Гоннару удалось легко и быстро преодолеть первое и самое трудное препятствие – цепочку кунских постов вокруг терема. Дальнейшее во многом зависело от его ловкости и удачи. Завернувшись в одеяло, Гоннар провел некоторое время в окружении спящих работников. Он чутко прислушивался к доносящемся до него звукам. Убедившись, что бий и его люди покинули теремный двор, Гоннар бесшумно выбрался из-под навеса и незаметно прокрался к дверке позади терема, выводившей к сараям и летней кухне. Дверь была заперта, но, когда Гоннар тихо постучался, она тотчас приоткрылась. Правда, всего на несколько мгновений, чтобы он успел проскользнуть внутрь. Юноша, не задумываясь, шагнул вперед и оказался в кромешной темноте в какой-то кладовке, заставленной коробами и бочонками. Действуй он в одиночку, Гоннар затратил бы немало времени, прежде чем нашел выход. Однако, благодаря Чубадаю, он имел внутри терема надежного союзника. Маленькая девичья рука нашла руку Гоннара и потянула его за собой. Ему оставалось только покорно следовать за своей провожатой.

Выбравшись с нижнего этажа, они оказались на черной лестнице, которой пользовалась прислуга. Здесь девушка достала из ниши плошку, наполненную бараньим жиром, над которой едва теплился слабый дрожащий огонек. На несколько мгновений Гоннару открылось ее юное лицо. Это была Акушан, двоюродная внучка Чубадая. Видно было, что она в первый раз пошла на сознательное нарушение дворцовых запретов и от того была сильно взволнована. Гоннар хотел шепнуть ей несколько слов поддержки, но Акушан испуганно прижала палец к губам, призывая к молчанию. Потом повернулась и стала быстро подниматься по лестнице. Гоннар не отставал. Миновав все лестничные пролеты, они оказались на крыше. Здесь Акушан с облегчением перевела дух и тихо распорядилась:

- Присядь за трубой, воранг, и никому не показывайся. Не шуми и не ходи. Я постараюсь незаметно разбудить твою подругу. К счастью, она и конунг спят сегодня в разных комнатах.

С этими словами она исчезла. Гоннар присел на корточки, стараясь унять охватившую его дрожь. Мысль, что спустя несколько минут он увидит перед собой Чернаву, услышит ее голос, почувствует на губах ее дыхание, сможет сжать в объятиях ее тело, привела его в невероятное возбуждение. Поверить в такое счастье он до конца не мог. И вдруг, словно раскаленная игла его сознание пронзила страшная мысль: «А что, если она не пожелает прийти?» Несколько минут Гоннар пребывал в глубоком отчаянии, но потом решил: «Если Чернава откажется от встречи, я сам отправлюсь в ее опочивальню». Он понимал, что подобный поступок будет равносилен самоубийству, однако сознавал, что готов сейчас на любое безумие.

Таким образом миновало полчаса, показавшиеся Гоннару бесконечно долгими, ведь он успел за это время испить до дна кубок отчаяния и вновь возродиться для надежды. И тут среди ночной тишины до него донесся неясный шум. Прислушавшись, юноша различил звук легких шагов: кто-то быстро взбегал по лестнице, торопливо, не таясь переступая босыми ногами через ступеньки. Сердце Гоннара дрогнуло и остановилось, словно в изнеможении. Он выглянул из-за трубы и увидел у балюстрады тонкий девичий силуэт в легкой ночной сорочке. «Чернава!» - тихо выдохнул он из себя. Она вздрогнула, сделала один нерешительный шаг навстречу, потом второй и вдруг, откинув все сомнения, бросилась к нему со всех ног. Прижав ее к груди, Гонар почувствовал прилив такого невероятного счастья, что едва не лишился рассудка. А она неожиданно разрыдалась и тем повергла его в изумление, ведь никогда прежде ему не приходилось видеть Чернаву плачущей.

- Ну, что-ты, - шептал Гоннар, покрывая ее мокрое лицо поцелуями, - все хорошо, все устроится.

Она не отвечала, только прижималась к нему всем телом. Но затем резко отстранилась и затрясла головой.

- Нет, - отвечала Чернава с отчаянием. – Не хорошо! Напротив, все очень скверно, любимый. Я дрянная! Я не достойна тебя!

Он хотел зажать ей рот ладонью, но она освободилась и упрямо продолжала:

- Я изменяю тебе с конунгом. Я не хотела этого. Нет! Но Межамир так коварно все подстроил, так опутал меня своей ложью, что я не смогла его оттолкнуть. И теперь он властвует надо мной как над рабыней. А я…

Гоннар, прижавшись губами к губам Чернавы, силой остановил поток ее признаний, растравлявших, словно яд, раны в его сердце. Они замерли в долгом поцелуе. Все крепче прижимая ее к себе, он, ощущал, как, отдавшись его ласкам, постепенно расслабляется ее напряженное, словно натянутая тетива, тело, а взгляд, в котором застыли боль и отчаяние, наполняется нежностью… Веки ее опустились. Чернава вздохнула глубоко и сладостно, как будто освобождаясь от мучительного наваждения.

- Не надо, - прошептал Гоннар, - не надо мне ничего рассказывать. Забудем обо всем и никогда не станем вспоминать.

- Никогда! – отозвалась она словно эхо.

- Все пройдет, как дурной сон, - продолжал Гоннар. – Наша любовь все преодолеет.

- Все? – с болью переспросила она, пряча голову на его груди, - даже мой позор?

- Этот позор мнимый, он только в твоих мыслях, любовь моя, - горячо возразил Гоннар. – Ты не принадлежала себе. Межамир воспользовался твоим бессилием, твоим бесправием. Он бесчестный, коварный человек…

- Он постылый, - проговорила она тихо. – Все знают, что когда-то мы были близки. Тогда он казался мне занятным, но сейчас я не могу его переносить. Его запах, его походка, то, как он смотрится в зеркало, как причесывается или как пережевывает пищу – все мне в нем в нем противно. Я не могу видеть его лица, не могу слышать его голоса…

Глаза Чернавы вновь наполнились слезами, но она сделала усилие над собой и улыбнулась.

- Я так боялась нашей встречи, - призналась она, - мечтала о ней как о недостижимом счастье и в то же время замирала от ужаса: вдруг ты захочешь забыть обо всем, что между нами было? Ведь твоя любовь – это все, что осталось у меня в этой жизни.

- В нашей жизни будет еще много хорошего! – пообещал Гоннар. – Ничего не закончилось. Напротив, ничего еще толком не начиналась.

Чернава недоверчиво покачала головой:

- По мне, так очень много уже произошло. Слишком много! Просыпаюсь по утрам и не чувствую в себе ни сил, ни желаний. Словно жизнь, как вода, просочилась сквозь пальцы, и я доживаю последние дни. Может быть, теперь, когда ты вернул мне надежду, все переменится…

В эту минуту кто-то тихо кашлянул неподалеку. Гоннар огляделся и заметил Акушан, делавшую ему нетерпеливые знаки.

- Я затем и пробрался к тебе, чтобы поддержать, - торопливо заговорил юноша. – Крепись, любовь моя! Крепись и не теряй надежды. Осталось потерпеть совсем чуть-чуть. После свадьбы Межамира все переменится. Мы опять соединимся и больше уже никогда не расстанемся.

- Не беспокойся обо мне! - воскликнула Чернава. – Теперь, когда я вновь уверилась в твоей любви, мне не страшны никакие напасти! Чтобы не случилось, я буду вспоминать тебя. С надеждой в сердце жить всегда проще.

Они вновь обнялись и, наверно, не скоро бы расстались, если бы не Акушан. Молодая служанка была вне себя от волнения и, видимо, уже не раз пожалела, что согласилась устроить это свидание.

- Ах, воранг, - с мольбой в голосе говорила она, - уходи, уходи скорее! Ты обещал, что перекинешься со своей возлюбленной только двумя словами, однако вашим речам нет конца. Я вся трепещу от ужаса, ведь конунг может в любой момент хватиться своей наложницы. Что тогда будет! Меня просто в дрожь бросает при одной мысли об этом.

- Ты права, Акушан! – быстро произнес Гоннар. – Мне пора. Когда мечтаешь о встрече, думаешь, что достаточно обменяться двумя словами. Но, начав говорить, уже не можешь остановиться.

Он в последний раз поцеловал Чернаву и разжал ее руки, обвивавшие его шею. Она со вздохом отпустила его и быстро отвернулась, чтобы не видеть, как он уходит.

Гоннар направился было к черному ходу, но внезапно остановился, встревоженный поднявшимся внизу шумом. Сначала до него донеслись громкие голоса. Слов разобрать было нельзя. Ворангу показалось только, что тон задавал громкий мужской голос, которому вторили несколько женских.

— Это Межамир! – воскликнула Чернава. – Наверно, он заглянул в спальню и увидел, что меня нет. Или кто-то донес ему.

- Может быть, я успею незаметно сбежать вниз и укрыться среди плотников? – спросил Гоннар.

— Это очень рискованно, милый! – возразила Чернава. – Ты же слышишь: они подняли на ноги весь дом.

Действительно, шум разрастался с каждой минутой. В окнах появился свет. Видимо разбуженные люди зажигали лампы и свечи. Несколько человек с факелами выбежали во двор. В общий хор голосов влились отрывистые команды офицеров и короткие ответы часовых.

- Все обнаружилось! – с ужасом произнесла Акушан. – Я погибла.

Гоннар обернулся к молодой служанке и сказал:

- Послушай! Тебе незачем оставаться с нами и ждать, пока начнут обыскивать дом. Спускайся вниз и постарайся держаться на виду.

Однако кунка не двигалась с места и только испуганно осматривалась по сторонам. Она совсем растерялась.

- Ступай же! – прикрикнула на нее Чернава. – Чем раньше ты окажешься внизу, тем меньше подозрений вызовешь. Если он будет спрашивать, скажешь, что в тайне лакомилась сластями, припасенными для завтрашнего пира.

Когда Акушан убежала, Чернава схватила Гоннара за руку.

- Все очень плохо, любимый, - с тревогой произнесла она. – Если Межамир начнет обыскивать дом, тебя быстро обнаружат.

- А ты не знаешь укромного уголка, где бы я мог укрыться, пока тревога не уляжется?

- Боюсь, что нет! Но, быть может, хаканеса согласиться нам помочь? Обыскивать ее покои Межамир не решится. Ступай за мной!

Оказавшись на черной лестнице, они остановились на минутку, прислушиваясь. Переполох, охвативший большую часть терема, не достиг пока верхнего этажа. Здесь по-прежнему царило сонное безмолвие. За время своего плена Чернава успела хорошо изучить в тереме все лестницы, коридоры и переходы. И хотя вокруг царила почти полная темнота, она уверено вела за собою Гоннара. С черной лестницы они проникли на кухню. Здесь, понятно, им никто навстречу не попался. Беглецы быстро проскользнули мимо запертых дверей кладовой и оказались в длинном узком коридоре, освещенном несколькими тусклыми масляными плошками. Следуя по нему, Чернава привела возлюбленного к парадной лестнице и остановилась у спального покоя Камосы. Однако проникнуть в него незаметно не удалось. Не успела Чернава коснуться двери, как та неожиданно приоткрылась. Показалась женщина в ночной сорочке с горящей свечой в руке. Заметив незнакомого мужчину, служанка вскрикнула от неожиданности, отступила назад и хотела запереться. Но Гоннар, бросившись вперед, надавил на дверь плечом и, преодолевая ее сопротивление, прорвался внутрь. Чтобы незнакомка не закричала, он одной рукой схватил ее за длинные белокурые волосы, а другой зажал рот. Женщина стала вырываться, проявив при этом неожиданную силу, и даже укусила его за палец. Свеча упала на пол и погасла. Рассерженный сопротивлением Гоннар выхватил из сапога нож и приставил его к горлу своей соперницы.

- Промолчишь – останешься жива, - прошипел он. – Но, если вздумаешь кричать, в миг лишишься головы.

Незнакомка оценила угрозу. Прижатая сильной рукой к полу, она проговорила сдавленным голосом:

- Я не стану кричать. Не убивай меня.

Гоннар поднес ко рту свою ладонь. Лизнул и почувствовал вкус крови.

- Проклятая баба, - пробормотал он, - прокусила мне палец. Я ничего не вижу, Чернава!

- Сейчас, - откликнулась дочь Славяты. – Свечу я нашла. Здесь где-то должно быть огниво.

Однако прежде, чем она успела добыть огонь, распахнулась противоположная дверь и прихожая озарилась ярким светом. Гоннар увидел перед собой трех женщин. Впереди, облаченная в роскошный халат, выступала Камоса. За ее спиной жались две девушки-кунки с масляными лампами в руках. На обоих были короткие ночные рубашки и одинаковые зеленые шаровары.

Увидев Гоннара с ножом в руке и Кагамату, стоящую перед ним на коленях, Камоса побледнела, однако не потеряла мужества.

- Что здесь происходит? – строго спросила она. – По какому праву вы ворвались в мои покои?

Такое начало не обещало ничего хорошего. Проклиная в душе белокурую рабыню, которая уже второй раз ставила его в неприглядное и опасное положение, Гоннар поспешно спрятал в сапог нож, отступил на шаг назад и молча поклонился.

Чернава бросилась к ногам хаканесы и обняла ее колени.

- Спаси нас, госпожа! – с мольбой в голосе произнесла она. – Этот юноша, ты знаешь его, мой возлюбленный. Он преодолел тысячи препятствий, чтобы навестить меня в неволе. Но теперь люди конунга хотят его убить. Помоги мне укрыть Гоннара от врагов и я всю жизнь буду молиться за тебя великой богине. Ведь если он умрет, я этого не переживу!

Камоса посмотрела прямо в глаза ворангу.

- Гоннар, сын Фруди, - произнесла она отчетливо, - похоже судьба опять свела нас в минуту опасности. Только теперь моя очередь выручать тебя из беды.

— Это будет большая честь для меня, госпожа, - ответил Гоннар.

Камоса подошла к наружной двери, приоткрыла ее и прислушалась к голосам, которые оглашали теперь весь терем. Повернувшись к Чернаве, она приказала:

- Беги! Тебя не должны увидеть рядом с моими покоями.

- Но куда мне бежать? – удивилась дочь Славяты.

- Куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Поднимись на крышу, пока до нее не добрались часовые. А когда тебя обнаружат, придумай какую-нибудь причину, объясняющую твое отсутствие.

- Я все поняла, госпожа! – воскликнула Чернава. – Спасибо тебе!

Когда она выпорхнула наружу, Камоса велела запереть дверь.

- Не думаю, что Межамир решится обыскать мою спальню, - сказала она, - но на всякий случай надо быть готовым ко всему. Пошли, я знаю, куда тебя спрятать.

- Не делай этого, госпожа! – попыталась остановить ее Кагамата. – Подумай сама, на какой рискованный шаг ты идешь: накануне свадьбы скрываешь в своей опочивальне постороннего мужчину. Что подумает твой жених, если узнает об этом?

- Ничего, переживет, - усмехнулась Камоса. – Он и без того верит всяким россказням на мой счет. Особенно после той страшной ночи в Серенске. Одним мужчиной больше, одним меньше – не все ли равно?

И она быстро отправилась в спальню, сделав Гоннару знак следовать за собой…

Глава 86. Надрыв

Холодный осенний рассвет застал Межамира сидящим за столом с наполовину опорожненным кубком вина в руках и погруженным в тягостные размышления. И думал он не о свадебных обрядах, которые должны были сегодня связать его с дочерью Кульдюрея. Этому событию конунг на самом деле не придавал особенного значения. Нет, он старался разобраться в том, что случилось минувшей ночью. И поскольку все происшедшее доставило ему только боль и разочарование, лицо у молодого человека было мрачным. Такое же мрачное уныние царило у него в душе.

Межамир не мог даже самому себе объяснить, что заставило его подняться в глухую полночь с постели и заглянуть в спальню Чернавы. Скорее, это было наитие, основанное на глубоком недоверии к своей рабыне и наложнице. При сложившихся обстоятельствах было бы разумно вообще не отпускать Чернаву от себя, постоянно наблюдая за ней, в особенности по ночам. Правильно ли он поступил, позволив ей вчера лечь отдельно? А что было делать? В конце концов, он тоже не железный и, хотя принял решение «не давать ни в чем девчонке спуску», ему иногда хотелось побыть одному, избавиться от раздражения, порождаемого ее упорным, молчаливым сопротивлением. Как бы то ни было, исчезновение Чернавы быстро обнаружилось. Первая мысль Межамира была о Гоннаре. На самом деле, никаких оснований для подобных предположений у него не должно было возникнуть. Гоннар таинственным образом исчез еще две недели назад, и где он пребывает сейчас оставалось неизвестным. Но, с другой стороны, он мог так же неожиданно вернуться.

Поэтому Межамир тотчас поднял на ноги всех слуг и послал сообщить дежурному бийю о том, что в терем якобы проник посторонний мужчина! Бий явился далеко не сразу, в сопровождении полудюжины солдат и очень недовольный тем, что его разбудили. Прежде всего он захотел узнать, на чем основаны подозрения конунга. Межамир не смог привести каких-либо основательных доводов, но повторял вновь и вновь, что коварный воранг здесь, в тереме и его надо непременно найти. Бий, впрочем, не спешил браться за это дело и продолжал расспросы. Постепенно выяснилось, что единственной причиной ночной суматохи стала пропажа наложницы. Куны не стали бы предавать этой истории большого значения, но отмахнуться просто так от требований конунга они не могли в силу участия, проявленного к его судьбе великим ханом. Надо было выполнить требование Межамира и приступить к обыску.

Задача казалась не из простых. Ведь следовало осмотреть все удаленные уголки и потайные места в нескольких десятках помещений. К счастью, бий действовал умело и со знанием дела. Из своих солдат и теремных слуг он организовал несколько отрядов, которые должны были методично, комната за комнатой, коридор за коридором обойти все здание. Начали с подвала и первого этажа, потом поднялись на второй и далее – на третий. Здесь обнаружилось препятствие в виде запертых чертогов Камосы. Бийю пришлось довольно долго пререкаться со служанкой, которая то ли на самом деле была придурковатой, то ли ловко прикидывалась таковой. Наконец двери распахнулись и появилась сама Камоса в ночной рубашке, хотя у нее было достаточно времени чтобы одеться. Ее сопровождало четыре или пять полунагих служанок в легких сорочках. Бий был смущен. Он принялся объяснять, почему возникла необходимость заглянуть в ее покои, ведь ночной нарушитель человек хитрый и опасный. Если он сумел незаметно укрыться в каком-нибудь укромном месте, жизни госпожи угрожает опасность. Однако Камоса не пожелала слушать никаких доводов и разразилась гневной тирадой. «Где это видано! – возмущалась она, - чтобы дочь великого хана и вдову хакана ворангов будили среди ночи по всяким пустякам? Ее жених обеспокоен бегством своей наложницы? Но почему ее решили искать в ее, Камосы, покоях? Будто бы у нее нет среди ночи другой заботы, как укрывать у себя любовниц будущего супруга. Нет, она никого к себе не пустит. Если у бийя хватит наглости, пусть ломает дверь. Но он напрасно думает, что она безропотно снесет подобное оскорбление. Великий хан завтра же узнает, как обходятся в его доме с сестрой его верного союзника!» Высказав все это в лицо бийю и даже не взглянув на стоявшего неподалеку жениха, Камоса захлопнула перед ними дверь.

Бий и конунг отступили, так ничего и не добившись.«Не будем пока настаивать, - сказал кун Межамиру. – Прежде надо убедиться, что твоя наложница не прячется в другом месте». Поиски возобновились и на этот раз увенчались неожиданным успехом. Какой-то стражник, поднявшись на крышу терема, обнаружил там Чернаву, прятавшуюся за кухонной трубой. Беглянку притащили к бийю, а тот с видимым облегчением заметил: «Вот видишь, господин! Все оказалось проще, чем ты думал. Зря мы потревожили ханшу». После этого все разошлись, оставив Межамира наедине с Чернавой. Он молча схватил ее за руку и потащил в свою спальню. Девушка не сопротивлялась. Но и оправдываться она, как видно, не собиралась. Конунг сам приступил к допросу:

- Что все это значит? – резко начал он. – С кем ты встречалась на крыше?

- Ни с кем, - ответила она. – Ты же сам видел, что там никого не было.

- Тогда зачем ты отправилась туда среди ночи?

- Просто так, - пожала она плечами. – Не спалось.

Межамир почувствовал, как его охватывает знакомое раздражение. Последнее время он легко и часто выходил из себя, и в большинстве случаев виновницей его гневных вспышек была Чернава. Но сегодня, хотя и не без труда, он подавил желание отхлестать свою рабыню по щекам и продолжал говорить так же спокойно, как начал:

- Ты же знаешь, я все равно вытащу из тебя правду, чего бы мне это ни стоило! – пригрозил он.

Чернава только презрительно усмехнулась:

- Будешь опять, как в прошлый раз, три битых часа изводить меня своей ревностью? Вновь и вновь твердить одно и то же, не слушая моих ответов?

Межамир пропустил эту колкость мимо ушей. Сидя на краешке кровати, он молчал, но не сводил с Чернавы пристального, вопрошающего взора. И вновь ощущал роковую власть ее красоты. Несмотря на то, что эта женщина не хотела принимать его любви и так очевидно его обманывала, какая-то темная сила властно и неудержимо влекла к ней Межамира. И он ничего не мог поделать с этим чувством.

Чернава между тем, постепенно раздражаясь от его молчания, от его упорного взгляда, а, может быть (как он надеялся), и от укоров нечистой совести, заговорила по-другому.

- Ты действительно хочешь знать правду? – воскликнула она. – Хочешь знать, зачем я забралась на крышу? Так вот: я хотела броситься с нее вниз головой, хотела покончить раз и навсегда с этой собачьей жизнью. Хочешь знать, почему я не сделала последнего шага? Потому что испугалась! Но не смерти, нет! Испугалась того, что не умру сразу, а только покалечусь и все равно останусь в твоей власти.

Вспоминая сейчас этот разговор, Межамир должен был признаться, что почти поверил ей. Не прекращающаяся ни на мгновение двухнедельная борьба так измотала молодого конунга, что мысль о самоубийстве несколько раз мелькала у него в голове. Если Чернава переживала те же страдания, она вполне могла решиться на отчаянный шаг и свести счеты с жизнью. И все же подозрения его до конца не покинули. Обостренным чувством обманываемого любовника он уловил в речах Чернавы фальшь. Уж слишком просто говорила она о своем решении. Человек, приблизившийся к роковому краю и отшатнувшийся от него в последнее мгновение, не мог так спокойно рассуждать об этом.

Поэтому он твердо произнес:

- Ты лжешь! Но я узнаю правду. Можешь не сомневаться. Узнаю еще до рассвета.

Удар был нанесен наудачу, но он достиг своей цели. Как не владела собой Чернава, она не смогла скрыть охватившую ее тревогу. И это был страх не за себя. Нет! Она беспокоилась за кого-то другого. А раз она проявляла неуверенность, значит неведомый ночной гость находился сейчас в его власти. Но как до него добраться?

До самого рассвета Межамир безуспешно ломал голову над этой задачей. Поставив себя на место Гоннара, конунг мысленно представил себе все преграды, стоявшие на его пути. Они были почти непреодолимы. И все-таки воранг добрался до Чернавы. Его везение, конечно не было случайным. Нет! Совершенно очевидно, что ему помогали. Помогали люди, облеченные реальной властью и влиянием. И это был не конунг Годамир!

Сделав это заключение, Межамир понял, что он на верном пути. «Конечно!- продолжал когунг свои размышления, - пропуск воранг получил от кого-то из бийев Бахмета, а, может быть, даже от него самого. Но никакой пропуск не мог открыть ему дороги к постели Чернавы. Тут явно не обошлось без предательства!»

Межамир пребывал в мучительных сомнениях, не зная, что ему предпринять. И в этот момент доложили о приходе Хопотопаса. Проповедник просил разрешения на небольшую аудиенцию, поскольку хотел поздравить конунга с предстоящим бракосочетанием.

Первым побуждением Межамира было отказать, сославшись на срочные и неотложные дела. Но потом он сказал себе: «Этот хитрый лис явился, конечно, не просто так. Он во все сует свой нос и каким-то непостижимым образом всегда знает больше того, что ему положено знать и что знают окружающие. Может быть, он пожелает поделиться со мной какими-нибудь сведениями?» Конунг велел передать раннему посетителю, что примет его короткое время спустя, после чего кликнул своего камердинера.

- Позови цирюльника, - распорядился он. – И пусть принесут мой свадебный костюм…

Четверть часа спустя, когда проповедника пропустили в покои Межамира, он застал молодого конунга сидящим в кресле перед зеркалом. Дородный цирюльник с короткой куцей бородкой аккуратно подравнивал ему волосы. Неподалеку стоял камердинер. Через руку у него был переброшен роскошный небесно-голубой кафтан с золотыми пуговицами.

Хопотопас поклонился, а потом быстро оглядел комнату. От его внимательного взгляда не ускользнула ни одна мелочь. Проповедник отметил про себя скомканную, неубранную постель, наполовину пустой кувшин с вином на столе, следы усталости (следствие бессонной ночи) на лице жениха.

- А! Это ты? – с коротким смешком произнес конунг не поворачивая головы. – Решил навестить меня в последние часы холостой жизни? Экая невидаль! И что тебе не спится?

- Я вижу, господин, - заметил Хопотопас, что ты тоже поднялся задолго до рассвета.

- Рассветы теперь поздние, - сухо произнес Межамир. – Коли солнца дожидаться, не поспеешь с делами. Что скажешь?

- Хотел пожелать тебе удачи, господин. Женившись на сестре великого хана, ты обретешь могущественного союзника.

- И ты думаешь, я теперь места не нахожу от счастья? – насмешливо произнес Межамир. – Хотя для таких дельцов, как ты, в этих союзах, наверно, и есть весь смысл жизни.

- Смысл моей жизни, господин, нести свет истинной веры, - возразил Хопотопас. – Вывести из мрака сотню-другую заблудших душ – вот предел моих желаний. Поэтому я себя с тобой не равняю.

- Что ж, и правильно делаешь, - пробормотал Межамир.

- Твои родители не зря хлопотали об этом союзе, - продолжал проповедник. – Судя по тому, как складываются дела, совсем не лишнее иметь в стане степняков родного человека. Однако тут важно себя правильно поставить. Пусть куны люди дикие и хитрые, но они ценят прямоту и верность. В этом можешь не сомневаться.

- Зачем же мне сомневаться? – вновь усмехнулся конунг. – Очень удобно, оставаясь хитрым и диким, требовать от своих союзников прямоты и верности. Я бы и сам не отказался от такого расклада. Впрочем, все это пустяки. Ты ведь не затем явился, чтобы читать мне нотации?

- Нет, господин, - покачал головой Хопотопас. – Нотации вещь пустая, потому что их цель – навязать человеку то, что ему невыгодно. А я всегда прежде всего стараюсь указать на выгоды.

- В чем же здесь выгода? – возразил Межамир. – Обнимая женщину, которая мне не по душе, я должен думать о ее брате, который, может быть, замолвит за меня словечко перед Тюпраком? И эти мысли должны заменить мне семейное счастье?

- Семейное счастье, господин, вещь неоднозначная. Люди любят глазами, телом, душой и разумом. Сам я человек посторонний, но знаю, что все без исключения мужчины признают красоту твоей невесты. Госпожа обладает страстным характером, а это говорит о том, что телесные радости ей совсем не чужды. О ее высоких душевных качествах судят по ее поступкам. И, наконец, с точки зрения политического расчета ваш брак сулит немалые выгоды. Что же может помешать вашему семейному счастью?

- Что может помешать нашему семейному счастью? – повторил конунг. – Да сущий пустяк: мы не любим друг друга. Она мечтает о своем тумаше, а я…

Межамир вдруг замолчал. За разговором он забыл на минуту о своих ревнивых подозрениях. Но забвение не могло быть продолжительным. Тягостные сомнения вновь взволновали его душу.

Помолчав некоторое время и не дождавшись продолжение начатой фразы, Хопотопас заговорил сам, осторожно подбирая слова:

- Я знаю о твоих тайных муках, государь, - проникновенным голосом произнес он. – И не я один. По правде говоря, они давно не являются тайной. Не далее, как вчера твоя мать со скорбью говорила мне о твоих страданиях.

Межамир нахмурился.

- Хаканесе незачем было печалиться из-за моих проблем, а тем более обсуждать их с тобой. Я не нуждаюсь ни в чьих наставлениях.

- Я ведь уже говорил тебе, господин, - напомнил проповедник, что не читаю нотаций. В любом случае твое душевное равновесие не должно нарушаться по пустякам. Конечно, если горести сменяются радостями, а сильные чувства возносят над на серой обыденностью, ради этого можно и пострадать. Но если общение с близким человеком не вызывает в тебе ничего, кроме раздражения, следует крепко подумать о сложившимся положении. Быть может, любовь уже давно превратилась в свою противоположность, а ты просто не заметил подмены?

- Я же сказал, что не собираюсь обсуждать с тобой мои чувства! – резко произнес Межамир.

Оброненная сгоряча фраза могла положить конец разговору, однако конунг сам не хотел этого. Напротив, он испытывал настоятельную потребность хоть как-то облегчить душу. Проповедник не был его другом (Межамир нисколько не заблуждался на этот счет), но он мог каким-то образом владеть разгадкой тайны, которая мучила и сводила его с ума. Поэтому после секундного колебания он добавил:

- Но, если матушка что-то поручила тебе передать, говори!

- Великая хаканеса жаловалась мне, что в ослеплении ты не можешь разобрать насколько предмет твоей страсти недостоин тебя. Не буду вспоминать о ее темном происхождении. В конце концов для влюбленных это никогда не имело значения. Гораздо хуже другое: эта женщина не способна на благодарность. Такие как она не в состоянии оценить возвышенную силу чувства, которое питает к ним мужчина. Их грубая натура требует совсем иного! Поэтому они бывают крайне неразборчивы в своих пристрастиях. Разве ты, господин, не имел случая в этом убедиться? Сколько бы ты ни ухаживал за ней, к каким бы средствам ни прибегал, она все равно будет смотреть в другую сторону. Я знаю таких женщин: зов плоти заглушает в их душах все благие побуждения.

- Я не понимаю на что ты намекаешь, говоря о «другой стороне»? – глухим голосом произнес Межамир

Хопотопас пристально посмотрел в глаза конунгу.

- Слухи распространяются быстро, господин, - сказал он. – Нельзя утаить некоторых происшествий. Особенно таких, как сегодняшней ночью.

- Тебя разбудили люди бийя? – догадался Межамир.

- Они были вежливы, но настойчивы. Пришлось пустить их в свою комнату.

- И что ты обо всем этом думаешь?

- То же, что и ты, господин. У твоей рабыни было тайное ночное свидание на крыше терема. Если бы все прошло благополучно, ее возлюбленный ушел бы из терема тем же путем, каким явился. Но поднявшаяся суматоха спутала любовникам все планы.

- Гоннар не смог уйти? - спросил конунг, стараясь унять вдруг участившееся сердцебиение.

Хопотопас покачал головой:

— Это было невозможно!

- Тогда почему его не нашли, хотя обыскали все здание?

- Потому и не нашли, что до конца не обыскали, - многозначительно произнес проповедник

- Остались только покои моей невесты!

- Надеюсь, ты не сделаешь из этого ошибочных выводов, господин, - заметил Хопотопас. – Доброта нашей хаканесы известна всем. Она не может отказать в поддержке, даже рискуя своей репутацией. Недостойные люди, зная ее слабость, беззастенчиво ею пользуются. Поэтому и ответственность за совершившееся целиком ложится только на них.

- Я… я не понимаю такой доброты, - признался Межамир. – Решиться на такой шаг накануне нашей свадьбы…

- А я очень даже понимаю, господин. Впрочем, к чему строить предположения, когда можно просто пойти и проверить?

Проповедник откланялся и ушел, пробудив в душе конунга бурю разнообразных чувств. Некоторое время он сидел, устремив невидящий взгляд в одну точку. Потом вспомнило о цирюльнике и яростно прошипел: «Убирайся!» Подхватив свои бритвы и помазки, толстяк поспешно выскользнул за дверь. Межамир стремительно подошел к столу, поднял кувшин с вином, подержал его несколько мгновений в руках, а потом с размахом швырнул на пол. Брызги и осколки полетели в сторону камердинера.

- Что стоишь? – закричал на него конунг. – Брось эти тряпки и беги за дежурным офицером!

А когда кун поспешно ретировался вместе с его свадебным костюмом, пробормотал: «Я устрою тебе свадебный пир, грязная потаскуха!»

На этот раз Межамиру не пришлось долго дожидаться дежурного бийя. Он явился по первому зову. Но это был уже не тот кун, который руководил ночным обыском. Когда бий вошел в его покои, Межамир узнал Арапшу, с которым имел прежде шапочное знакомство, поскольку бий несколько раз присутствовал в тереме на пирах Кумбала. Конунг знал, что между ним и ханом существуют достаточно близкие отношения.

- Рад тебя видеть, светлый бий, - поспешно произнес он, сделав несколько шагов на встречу гостю. – У меня есть к тебе одно важное дело.

— Это как-то связано с ночным обыском? – спросил Арапша.

- Самым непосредственным образом. Тебе ведомо, что мы искали ночью человека, обманом проникшего в терем.

- Безрезультатно, насколько мне известно, - заметил Арапша.

- Мы бы обязательно его нашли, - возразил Межамир, - если бы моя невеста позволила зайти в свои покои.

- Ты полагаешь, что ночной гость скрывается у нее? – удивленно поднял бровь Арапша.

- Мне тяжело в этом признаться, хотя лучше узнавать о подобных вещах до свадьбы, чем после нее. Но не будем терять времени. Надо ворваться внутрь чертогов и захватить злодея!

- Погоди! – остановил конунга Арапша. – Все это не так просто! А вдруг его там не окажется? Как мы тогда будем выглядеть? Особенно в день свадьбы.

- Но он там!

- Надо в этом убедиться. В твоем штате есть служанки?

Межамир схватил со стола колокольчик и яростно затряс им у себя над головой.

Через минуту в комнату вбежала испуганная Акушан.

- Подойди ко мне, - поманил ее Арапша. – Ты ведь знаешь Кагамату, камеристку нашей ханши?

- Да, господин, - пролепетала девушка.

- Можешь разыскать ее и незаметно пригласить сюда?

- Могу, но не знаю, послушается ли она меня.

- Послушается! Скажи только, что ее зовет Арапша. Но тихо! Никто об этом не должен знать, особенно Камоса. Справишься?

Акушан кивнула и убежала.

- Мы зря теряем время, - сердито произнес Межамир.

- Как знать, государь, - заметил Арапша. – Если он сумел ускользнуть ночью, мы избежим ненужного скандала. Ну, а если он по-прежнему там, значит ему уже никуда от нас не скрыться. Захватим мы его сейчас или часом позже, большого значения не имеет.

Межамир ничего не ответил и вновь погрузился в мрачную задумчивость.

Между тем Кагамата не заставила себя ждать. По-видимому, имя Арапши имело над ней какую-то таинственную власть. Едва она проскользнула в покои конунга, Арапша запер дверь и спросил:

- Ночью в тереме искали лихого человека. Перевернули все вверх дном, однако поймать не смогли. Он ведь скрывается на половине твоей госпожи?

- Нет смысла отрицать, раз ты знаешь, - ответила Кагамата. – Я уговаривала ее не мешаться в это дело, но она не захотела меня слушать.

- Почему не захотела? – глухо спросил Межамир.

- Ну, во-первых, потому что она во всем взялась потакать твоей невольнице, - ответила трумлянка. – А, во-вторых, она считает, что в долгу перед ним.

- Каком еще долгу? – удивился Арапша.

- А ты забыл? Весной, когда госпожу хотели похитить, именно он, Гоннар, сын Фруди отбил ее у налетчиков.

— Вот как! – воскликнул Арапша. – Но этого не может быть! Человек, о котором ты говоришь, сейчас находится под замком в Серенске! Я сам упрятал его в тюрьму еще две недели назад.

- Может быть, он и был где-то под замком две недели назад, - возразила Кагамата, - но только сейчас он находится здесь в тереме.

- Ты в этом уверена?

- Более чем! Несколько часов назад он едва не отрезал мне голову.

- Странно! - пробормотал Арапша. – Ну, да ладно! Мы во всем разберемся. Прежде надо взять этого молодца. Значит, госпожа решила вернуть ему долг благодарности?

Он вопросительно посмотрел на конунга.

- Я знаю про эту историю, - нетерпеливо ответил тот. – Да только нам сейчас не до нее. Моя невеста решила пойти наперекор моей воле. Бог ей судья! Надо решить, что нам делать с Гоннаром.

- Я слыхал, что он ловко владеет мечом.

- Есть такие слухи, да только, на мой взгляд, они сильно преувеличены.

- Как знать! Если Гоннар хотя бы наполовину так искусен, как о том болтают, нам с ним без шума и крови не справиться. Нужно что-то придумать. Самое удачное было бы захватить его обманом. Да только как это устроить?

- Пусть твоя подруга спрячет его меч, - посоветовал Межамир. – А уж мы своего не упустим!

— Это легче сказать, чем сделать, - возразила Кагамате. – Но я попробую его обезоружить. А сейчас мне надо идти, пока Камоса меня не хватилась. Ждите от меня весточки!

Глава 87. Коварство

Выпроводив непрошенных ночных гостей, Камоса вернулась в спальню, где ее в тревоге ожидал Гоннар.

- Кажется, все обошлось, - успокоила она.

Хаканесса велела молодому ворангу лечь на полу возле окна, сама забралась под свой альков, а двум служанкам велела устроиться поблизости.

- Постараемся заснуть, - сказала она. – Завтра будет непростой день. Во всяком случае для меня.

Гоннар был тронут ее добротой.

- Ты очень рискуешь, - госпожа, - сказал он.

- Рискую, - согласилась Камоса, - хотя и не так сильно, как ты. Ночь с рабыней тебе еще могли бы простить. Но за ночь, проведенную в опочивальне вдовы хакана, поплатишься головой.

- Я буду в вечном долгу перед тобой, госпожа, - с благодарностью произнес юноша, устраиваясь на полу и укладывая под голову свой плащ.

- Погоди благодарить. Еще ведь ничего не закончилось. Главное, чтобы к нам вновь не нагрянули с обыском. Завтра во время свадебных торжеств в тереме будет много народа. В толпе легко затеряться. Моя служанка постарается незаметно вывести тебя за ворота.

Камоса замолчала. Полчаса спустя, судя по ровному дыханию, она заснула. А вот к Гоннару сон не шел. Закинув руки за голову, он лежал, глядя в темный потолок и думал о Чернаве. Как жестоко и несправедливо обошлась с ней судьба! С ее гордостью и свободолюбием крайне тяжело оказаться в зависимом положении. Понимает ли этот мерзавец, какое сокровище оказалось в его власти? Но, конечно же, такое беззаконие не может продолжаться долго. Кто знает, может быть, уже завтра Годамир добьется освобождения Чернавы. «И тогда, - решил про себя Гоннар, - я на ней женюсь». Эта мысль пришла ему в голову внезапно и повергла его в волнение. Некоторое время он лежал с открытыми глазами, ничего не замечая вокруг и словно грезил наяву. Самым близким примером семейной пары были для Гоннара Улеб и Домна. Вспоминая, каким образом устроили они свой семейный очаг, воранг представлял на их месте себя и Чернаву, и это мысленное зрелище доставило ему неожиданное удовольствие. Он так и заснул со счастливой улыбкой на губах…

Проснулся он поздно. Чернава сидела перед зеркалом, отдав себя во власть служанок, которые только что закончили ее причесывать и покрывали голову свадебным покрывалом.

- Я, кажется, проспал, госпожа. Почему ты меня не разбудила? – с легким укором произнес он.

- А куда тебе торопиться, воранг? Ведь это у меня сегодня свадьба, а не у тебя. Отсыпайся, пока есть время. А когда придет благоприятный момент, моя камеристка тебя выведет.

И, не поворачивая головы, спросила:

- Где Кагамата?

- Не знаю, госпожа, - ответила горничная. – Она куда-то вышла.

Камоса нахмурилась и распорядилась:

- Пришли ее, как только появится.

- Ты думаешь, госпожа, за твоими покоями не следят? – спросил он.

- Следят или нет, большого значения не имеет. Скорее всего, после свадьбы я сюда больше не вернусь. Так что времени у нас не так много.

Гоннар и сам об этом подумал.

- А как вы собираетесь меня вывести? - спросил он.

Тут открылась дверь и в опочивальню вошла Кагамата.

- Где ты была? – спросила хаканеса.

- Ходила осмотреться, госпожа, - ответила трумлянка. – Надо сообразить, как нам будет сподручнее провести этого беспокойного юношу через кордоны и дозоры нашего хана.

- И что ты надумала? – живо поинтересовалась Камоса.

- Есть у меня один замысел. Правда рискованный…

- Госпожа! – прервала Кагамату вбежавшая служанка, - пришла твоя тетушка. И вместе с ней знатные жены бийев. Пора отправляться к отцу.

Камоса быстро поднялась и сделала Кагамате знак рукой:

- Быстрее, уведи его! А потом сделай так, как задумала. Я тебе доверяю!

Прежде, чем она успела выйти, Гоннар поклонился хаканесе в пояс.

- Удачи тебе, госпожа! - сказал он. – Чтобы не случилось, я никогда не забуду твоей доброты.

- И тебе удачи, Гоннар, сын Фруди, - ответила Камоса. – По правде говоря, она нужна тебе даже больше. Постарайся выпутаться из этой истории и сохранить свою голову. А я порадуюсь за тебя и за Чернаву.

Гоннар хоел что-то сказать, но трумлянка нетерпеливо дернула его за руку.

- Поживее, воранг, - прошептала она, - ты же слышал, подружки невесты вот-вот войдут. Хочешь, попасть им на глаза и опозорить госпожу?

Гоннар промолчал. Они прошли в небольшую комнатку для прислуги. Кагамата распорядилась:

- Оставайся здесь и никуда не выходи. Дождемся, пока все отправятся на свадьбу.

- Что за план, о котором ты говорила? - спросил Гоннар.

- Не знаю, получится ли, - с сомнением произнесла трумлянка. – Уж больно ты горяч, любишь красоваться на виду. А тут надобно смирить свой нрав и слиться с толпой, стать незаметным, как серая краска на заборе.

- Говори яснее, - нетерпеливо потребовал воранг.

- В тереме собралось довольно народа, и все это живые люди, которые едят, пьют и делают все остальное, что положено делать живым людям. Сейчас ночные сосуды спрятаны под кроватями, но, как только хозяева отправятся на свадьбу, слуги и служанки будут выносить их к черной лестнице. Каждый день в терем являются трое или четверо рабов из склавов. Они собирают все помои в большую лохань и вывозят ее прочь. Насколько я знаю, охрана не очень присматривается к их лицам и вообще старается держаться от этих молодцов подальше. А это как раз то, что нам надо.

- Я понял твой замысел, - сказал Гоннар. – И, честно говоря, он мне не по вкусу. Можешь предложить что-нибудь другое?

- Наверно, можно поискать и другой выход. Но этот путь самый простой и безопасный. Старшина золотарей кое-чем мне обязан. И потому согласился помочь. Один из рабов отдаст тебе свою одежду. Ты займешь его место, и после того, как обойдешь все лестницы, постараешься незаметно убраться отсюда. Тебе понятно, воранг?

Кагамата усмехнулась.

Гоннар смерил ее долгим взглядом.

- Ты как будто подсмеиваешься надо мной, женщина? – произнес он без всяких эмоций. – Напрасно. Я не из тех кичливых молодцов, которые шарахаются от грязной работы. Кроме того, я понимаю, как сильно госпожа рискует из-за меня. Так вот, ради того, чтобы избавить ее от опасности, я готов не только ночные горшки выносить. Если потребуется, я могу забраться в эту самую лохань и сидеть в ней по горло в дерьме. Поэтому присылай своего раба. Я сделаю все, что от меня требуется.

Кагамата вышла из покоев. Гоннар приготовился к ожиданию, но прошло всего несколько минут, и она вернулась с ворохом грязного, дурно пахнущего рванья.

- Переодевайся! – коротко распорядилась трумлянка, бросая его к ногам юноши.

- Уже? – удивился он.

- Поторопись. И не задавай лишних вопросов. Среди одежды найдешь фальшивую бородку. Приклей ее. Все рабы бородатые. Ты не должен от них отличаться.

Гоннар быстро скинул с себя штаны и рубаху. Чужая одежда была неприятно склизкой на ощупь. Он решил не обращать на это внимание и быстро переоделся. Потом подошел к зеркалу и сразу отметил несоответствие между грязным платьем и чистым лицом. Быстро подошел к кадке с лимонным деревом, выплеснул в нее из чашки немного воды, испачкал руки, потом вернулся к зеркалу и стал втирать жирную грязь в кожу, пока она не приобрела землисто-серый оттенок. Затем приклеил бороду (драную и неряшливую, как и все остальное), оглядел себя в зеркало и остался доволен свершимся преображением.

Тут вернулась Кагамата. Окинув взглядом Гоннара, она покачала головой:

- Хорош! Меч-то зачем прицепил?

- Так как же…, - начал он и замолчал.

- Давай сюда! – потребовала она. – Где ты видел золотарей с оружием? Рабам оно не положено. Я припрячу, а потом, когда все успокоится, передам.

Гоннар, снял меч и молча протянул ей. У него было такое чувство, словно он сбросил с себя всю одежду и голым выходит к строю вооруженных до зубов врагов.

- Ступай за мной, велела Кагамата.

Они прошли через опустевшие комнаты к маленькой каморке рядом с коридором. Вдоль стены теснилось несколько ночных горшков.

- Золотари уже в тереме, - сообщила Кагамата. – Будь наготове. Как только раб войдет в комнату, хватай вазу, выходи за дверь и сразу приступай к работе. Твой напарник покажет тебе, что делать и в какую сторону двигаться.

Трумлянка вышла из комнаты, прихватив с собой меч. Оставшись один, Гоннар принялся обдумывать свое положение. Происходящее с каждой минутой нравилось ему все меньше. Конечно, Кагамата была права насчет меча – с той ролью, которую он взялся играть, дорогой меч никак не вязался. Если бы он доверял Кагамате, ее слова не вызвали бы в нем никакого протеста. Но в том-то и дело, что он ей совсем не доверял! Двусмысленная роль, которую она играла в обоих покушениях на Бахмета и тяжкие подозрения, тяготевшие над ней после внезапной кончины Кульдюрея, все это заставляло его относиться к Кагамате с опаской. Но, с другой стороны, только доверившись ей, он мог получить хоть какой-то шанс на спасение. Так что же ему делать?

Глава 88. Злоумышление

Гоннар не успел прийти к определенному решению. Ему послышалось какое-то движение за дверью. Бесшумно ступай по полу, он подкрался к ней, а потом чуть-чуть приоткрыл. Вопреки ожиданию, никаких золотарей за ней не оказалось.

- Акушан? – удивился Гоннар, - что тебя сюда привело? Как дела у Чернавы?

Не отвечая, девушка проскользнула внутрь каморки и огляделась. Не заметив ничего подозрительного, она быстро заговорила:

- Чернава у себя. Конунг ничего ей не сделал, только допытывался, зачем она спряталась на крыше.

Гоннар почувствовал некоторое облегчение. Он боялся, что ночная отлучка раздосадует его соперника и подтолкнет его к каким-нибудь жестоким поступкам. То, что Чернава отделалась только выговором, его успокоило.

- Передай, что у меня тоже все хорошо, - сказал он. – Придется немного повозиться с дерьмом, зато потом будет легче выбраться в город. Можно сказать, я уже почти там.

Успокоенная этими словами Акушан, махнула ему на прощание рукой и скрылась. Вскоре после ее ухода, вновь послышался тихий стук. На этот раз явился раб. Он был лет на десять старше Гоннара, но одного с ним роста и схожей комплекции. Кивнув юноше, он скорым шагом прошел через покои и скрылся за дверью черного хода. Как видно, он прекрасно знал в тереме все ходы и выходы. Гоннар, подхватил один из горшков, вышел в коридор и увидел другого золотаря, опустошавшего в большую бочку на тележке очередную ночную посудину.

- Выливай и подноси следующую, - не поднимая головы, распорядился он.

Гоннар взялся за ручку изящного дамского горшка, выполненного в форме цветочной вазы, сдвинул крышку, отправил его содержимое в бадью, поставил на пол и пошел к соседней двери. Невольник подкатил тележку поближе, но к ночным посудинам больше не прикоснулся, предоставив всю грязную работу неведомо откуда взявшемуся помощнику. Гоннар решил не обращать на это внимание. Так они и двигались вперед, постепенно обходя все комнаты первого этажа.

Между тем Акушан торопливо шла по темному коридору для прислуги, освещаемому кое-где чадящими масляными плошками. Чутко прислушиваясь ко всем звукам, она неожиданно услышала мужские голоса, доносившиеся из той части терема, где располагались комнаты конунга.

- Не понимаю, почему мы медлим, - раздраженно выговаривал кому-то Межамир. – Меча у него теперь нет. Надо воспользоваться моментом и прикончить его как бешеную собаку.

- Мы так и поступим, - возражал ему чей-то незнакомый голос. – Отправим его к праотцам. Но только не сейчас, а чуть позже, когда он поднимется на второй этаж. В левом крыле есть глухой коридорчик, откуда не доносится наружу никакие звуки. Там мы с ним и покончим, да так, что комар носа не подточит. Был паренек и сгинул. Крэк, который сейчас с ним, обещал добраться до места через полчаса. Потерпи еще немного. Дай этому неудачнику насытится перед смертью зловонием. Пусть немного порепетирует перед тем, как мы утопим его труп в клоаке.

Межамир ответил на эту тираду глухим ворчанием, походившим на рычание недовольного пса. Слов Акушан не разобрала. Да, впрочем, она и не старалась вслушиваться. Суть происходящего была для нее ясна. Гоннар вот-вот попадет в ловушку, приготовленную для него коварными врагами. Судьба его предрешена, если только она не изменит ее своим вмешательством.

Тихо, стараясь ничего не задеть в темноте, Акушан отступила в конец коридора, потом юркнула на черную лестницу. Она быстро поднялась на второй этаж, прошла через пустой парадный зал и вновь спустилась по лестнице на первый этаж. Обойдя стороной покои Межамира, она незаметно подобралась к каморке, куда была заключена Чернава. Конунг был уверен, что его невольница под запором, не догадываясь, что Акушан уже давно подобрала ключ к этой комнате, не раз служившей для дочери Славяты темницей. Быстро отворив дверь, она вошла внутрь. Чернава, сгорбившись, сидела в углу на колченогой кровати. Когда щелкнул замок, она подняла голову и спросила:

- Ты видела его? Он в безопасности?

Акушан отрицательно покачала головой.

- Нет, - воскликнула она. – Все очень плохо!

Волнуясь и торопясь, она стала рассказывать о встрече с Гоннаром, а также о засаде, устроенной его врагами.

Чернава внимала ей с жадным вниманием, не перебивая. И только раз дала волю чувствам, когда кунка упомянула о настойчивых требованиях конунга побыстрее расправиться с безоружным Гоннаром.

- Межамир – вероломный убийца, - с ненавистью произнесла она.

Выслушав Акушан до конца, она ненадолго задумалась.

- Глухой коридорчик, о котором говорили эти негодяи, это ведь возле оружейной кладовой. Там, где раньше селили состаривших и ушедших на покой слуг?

- Я тоже так подумала, - отозвалась Акушан.

- Смотри! – продолжала Чернава, быстро чертя пальцем на пыльном полу. – Если Гоннар и этот предатель Крэк поднимутся на второй этаж возле кухни, то они окажутся в противоположном крыле терема. Тогда, продвигаясь в сторону богадельни, они пройдут мимо бывшей гридницкой, где когда-то собирались свободные от дежурства гвардейцы. Рядом с ней – кладовка с оружием.

Акушан кивнула, соглашаясь. И напомнила:

- Только она заперта!

- Знаю, - нетерпеливо ответила Чернава. – Один ключ у этой змеи Кагаматы, но второй оставался у Камосы. Вряд ли она отправилась с ним на свою свадьбу. Скорее всего, ключ в дрессере, в ее покоях. Ты ведь добудешь его?

- Я сделаю все, что в моих силах! – пообещала Акушан.

- Только не попадись ей на глаза, - предупредила Чернава.– Эта гадина будет пострашнее Межамира.

Акушан выпорхнула из каморки, заперла ее на ключ и опрометью бросилась на третий этаж. В покоях хаканессы никого не оказалось. Только возле входа сидела пожилая кунка, которую оставили следить за вещами.

- Госпожа послала меня за новой застежкой для плаща, - запыхавшись, произнесла Акушан заранее заготовленную ложь. – Старую она случайно потеряла. А та, что ей нужна, лежит в дрессере

Акушан приходилось несколько раз забегать к Камосе с мелкими поручениями от конунга.

- Что ж, - ступай и возьми, что нужно, - разрешила служанка.

Акушан быстро открыла дверцу. Заметила связку ключей и незаметно опустила их в карман. Потом протянула старухе заранее припасенную застежку и сказала:

- Вот она!

Старая кунка была подслеповата и не стала особенно рассматривать, что служанка жениха ей показывает.

- Беги быстрей! – велела она. – Свадьба, глядишь, вот-вот начнется.

Акушан не стала дожидаться повторного приглашения и сломя голову бросилась вниз.

- Молодец! Быстро обернулась, - похвалила ее Чернава. – А теперь пошли. Надеюсь, мы не опоздали…

Глава 89. Надежда

Тем временем Гоннар и его спутник, перекатывая свою бадью от одной двери к другой, обошли все помещения на первом этаже терема и поднялись на второй. К этому времени посудина наполнилась больше, чем наполовину. Нервы Гоннара были напряжены, он чувствовал, что приближается решительная минута. И тут к ним неожиданно подошла Акушан.

- Послушай, милейший, - обратилась она к Крэку, - мой господин прислал сказать, что вы пропустили одну ночную вазу. А это никуда не годится. Ведь сегодня у него гости.

- Не знаю, о чем ты говоришь, - проворчал раб.

- Она стоит в спальне хозяина. Служанка забыла ее вынести.

- Проклятье! – возмутился Крэк. – Это не наше дело обшаривать комнаты. Пусть даст взбучку своей служанке.

- Хорошо, - ровным голосом произнесла девушка, - я передам конунгу твой ответ.

Такой оборот Крэка явно не устроил.

- Эй ты, - сказал он, обращаясь к Гоннару, - пойди и принеси сюда это дерьмо.

Его дерзкий тон задел юношу, которому с самого начала не понравились манеры золотаря и то, что он, пользуясь безвыходным положением, взялся им помыкать.

- А почему бы тебе самому не прогуляться? – спросил Гоннар. – Ведь это твоя промашка, а не моя.

Глаза у Крэка сузились от злости, и он разразился похабными ругательствами.

- Перестань лаяться! - сердито воскликнула Акушан. – Я не знаю этого оборванца, а господин не любит, когда по его комнатам шляются незнакомцы. Пошли, я покажу тебе откуда вынести помои.

Не оглядываясь, она шагнула на черную лестницу. Крэку пришлось отправиться следом.

- Продолжай работу, - процедил он сквозь зубы на прощание. – Никто, кроме тебя ее не сделает. А если боишься испачкаться, то проваливай туда, откуда пришел. Я тебя к себе не звал.

Раб исчез, а Гоннар вновь взялся за работу. Золотарь определенно был наглецом, но сориться с ним в его положении было неразумно. Неожиданно дверь, мимо которой он проходил, приоткрылась, женская рука с силой потянула его внутрь погруженной в полумрак комнаты. Гоннар схватил женщину за плечи, повернул к свету и узнал Чернаву.

- Ты?! – выдохнул он. – Но откуда…

- Не теряй времени, милый, - перебила она, - они идут убивать тебя.

- Кто?

- Межамир и куны. Их много!

- Сколько?

- Человек пятнадцать не меньше. Акушан случайно подслушала их разговор. Убийцы будут здесь с минуту на минуту. И они уверены в победе, потому что надеялись застать тебя безоружным.

— Вот как! Безоружным, - повторил он и огляделся.

Комната, где они находились, оказалась оружейной кладовой. Слабый свет проникал внутрь сквозь маленькое окошко под потолком, освещая развешенное и разложенное повсюду боевое снаряжение. На стойке у дальней стены были аккуратно расставлены щиты и шлемы. В углу возвышалась пирамида из составленных вокруг стойки копий. Возле самой двери тянулся стеллаж, с кожаными мешочками. Гоннар раскрыл один из них. Как он и ожидал, внутри оказалась аккуратно сложенная кольчужная рубаха.

- Очень хорошо! – воскликнул он и стал быстро ощупывать мешки.

Благодаря узелкам на специальном вшитом лоскуте Гоннар быстро нашел свой размер, натянул на себя рубаху и застегнул крючки на горле. Выбрал и прицепил наколенники. Затем подобрал конический шлем с массивным наносником и бармицей. Подшлемник лежал внутри.

- Теперь нужен меч, - тихо проговорил он.

Мечей в оружейной было предостаточно – не меньше пяти дюжин на любой вкус и фасон – от коротких не более локтя длинной до огромных двуручных. Гоннар остановился перед ними в задумчивости.

- Времени мало, - посетовал он, - и темно. Не разберешь, какой стоящий, а какой негодный. Придется брать на удачу.

- Взгляни, что у меня есть, милый! – позвала Чернава и протянула ему меч.

Гоннар наполовину выдвинул клинок из ножен, повернулся к свету и с удивлением произнес:

- Так это же мой меч! Как он здесь оказался?

- Не знаю, наверно, Кагамата спрятала.

- Кагамата? – повторил Гоннар. – Ты думаешь, она в сговоре с Межамиром?

- Не сомневаюсь в этом, - ответил Чернава. – Ведь это она свела тебя с Крэком? А он то уж точно на их стороне.

- Стерва! – сказал Гоннар и резко загнал клинок обратно в ножны. – Жаль, я не снес ей голову сегодня ночью. Надеюсь, возможность еще представится.

Однако глубокое удовлетворение от того, что отцовский меч снова с ним, вернуло юноше уверенность.

- Не бойся! – подмигнул он Чернаве. - Мы свое возьмем! Пятнадцать человек – это не приговор! Пусть попробуют до меня добраться.

Гоннар перекинул через правое плечо перевязь меча и стал обходить стеллажи, наметанным взглядом оценивая достоинства оружия и добирая то, что ему могло понадобиться: выбрал поясной ремень с портупеей, перебросил через правое плечо короткий румский меч, прицепил к поясу кинжал, вытащил из ящика крепкую арусскую секиру и подвесил ее на портупею за спиной, прибавил к ней два дротика, потом подошел к стойке со щитами. После короткого размышления остановился на двух: круглый маленький баклер из бронзы повесил на шею, а в руки взял большой прямоугольный щит с загнутыми краями фрязской работы. Покрытый тонкой стальной пластиной, он был тяжеловат, но зато надежно прикрывал все тело от подбородка до колен.

Чернава тоже не теряла времени: разыскала себе кольчугу по размеру и надела ее поверх платья, водрузила на голову шлем и выбрала легкий короткий меч по своей руке. После этого сняла с полки арбалет и попыталась его зарядить. Однако сил для такой непростой операции ей не хватило.

- Эй! – удивился Гоннар. – Зачем тебе это? Что ты задумала?

- Буду защищаться, если возникнет нужда, - ответила девушка.

- Глупости! Тебе совсем ни к чему во все это впутываться. Возвращайся к себе, пока не поздно.

— Это невозможно, - возразила она. – Во-первых, мое бегство уже заметили. Во-вторых, Межамир не простит мне, что я тебе помогла. И лучше мне сегодня пасть с тобой в одном бою, чем годами оплакивать потом твою смерть.

- Этого не будет, - уверено произнес Гоннар. – Не такой я дурак, чтобы умирать. Они еще пожалеют, что со мной связались. Но в бою тебе делать нечего. По правде говоря, ты будешь мне только мешать. Не хочешь уходить, оставайся в кладовке. Запрешься изнутри и будешь ждать, пока все кончится.

- Хорошо, - покорно произнесла Чернава. – Сделаю, как ты велишь. Но арбалет мне все равно пригодится для защиты. Кто знает, как все обернется.

Гоннар взял из ее рук арбалет, прижал ногой к полу стремя на конце желоба, ухватился двумя руками за широкую тетиву и, резко откинув корпус назад, взвел его в боевой положение. Зацепил болт защелкой и протянул оружие подруге.

- Если что, - посоветовал он, - бей поверх щита. С такого короткого расстояния ни одна кольчуга не спасет. Верная смерть!

Чернава кивнула. А Гоннар натянул на руки латные рукавицы, выбрал в пирамиде копье и подошел к ней проститься.

Девушка порывисто обняла любимого и, прижав голову к его груди и прошептала:

- Я буду молиться за тебя, соколик мой. Раз богиня не допустила твоего убийства, она с нами. Сколько бы кунов ни привел с собой Межамир, ты их обязательно одолеешь.

Гоннар ничего не ответил. Выйдя в коридор, он дождался, пока щелкнет запираемый замок, а потом быстро двинулся вперед, заглядывая во все двери. Он искал место, где принять бой. Отвергая по тем или иным причинам одно помещение за другим, молодой воранг добрался до узкого коридорчика, который, ответвляясь от главного, уводил к большой комнате с одним окном. «Здесь они и хотели меня прикончить, - сообразил Гоннар, - что ж, пусть все здесь и произойдет, только исход будет другой».

Место ему приглянулось. Из-за узости коридора враги могли наступать только парами, а это сводило на нет их численное превосходство, каким бы большим оно не оказалось. Где-то посредине коридор резко поворачивал влево. В этом месте можно было устроить баррикаду, а за углом укрываться от стрел и дротиков, если, конечно, убийцы догадались прихватить их с собой. Слабый свет из комнаты сюда почти не доходил. Мрак разгонял только огонек масляной плошки, которую Гоннар тотчас погасил. Наступавшие со стороны света враги будут хорошо видны, в то время как он, прячась в тени, станет разить их наверняка. Гоннар прошел дальше и обследовал дверь в комнату. Она была достаточно крепкой, но не имела засова и открывалась в коридор, так что использовать ее для защиты не представлялось возможным. Судя по количеству ночных горшков, аккуратно расставленных вдоль стены и украшенных грубо намалеванными цветами, в комнате проживало не меньше десятка женщин. Но сейчас здесь не было никого, видимо, всех служанок мобилизовали на обслуживание свадебного пира. Гоннар вошел внутрь. Комната оказалась достаточно просторной, и это тоже было неплохо, так как давало возможность для маневра в схватке с теми, кто, пробившись через коридор, сойдется с ним лицо к лицу.

Мебели в комнате оказалось немного. Судя по сложенным в углу подстилкам и подушкам, спали служанки прямо на полу. Помимо двух стенных шкафов с посудой, здесь находился большой обеденный стол, дюжина табуретов и несколько сундучков. За занавеской в углу (тут, очевидно, жила старшая) юноша обнаружил еще один сундук – большой и тяжелый. В противоположном углу располагалась кухонная плита. Здесь же оказалась еще одна дверь, так же, как и первая не имевшая ни замка, ни засова. Гоннар потянул ручку на себя и вышел на площадку черного хода. Одна лестница уводила вниз, другая – вверх, очевидно, на крышу. Таким образом, у него оставалась возможность для отступления. Гоннар вернулся внутрь, плотно притворил дверь, а затем с размаху вогнал в дубовый пол свою секиру. Острое лезвие вошло в доску до самого обуха. Теперь дверь надежно подперта изнутри, неожиданного нападения с этой стороны можно не опасаться. Следовало также обезопасить себя с другой. Гоннар выдвинул во внешний коридор тяжелый шкаф с посудой и установил его боком сразу за поворотом, так что проход оказался заметно сужен. Чтобы еще больше затруднить врагу продвижение Гоннар перекрыл его большим сундуком. Первый рубеж обороны получился внушительным, однако Гоннар не был уверен, что сможет сдержать нападение. Поэтому тотчас взялся за устройство нового прикрытия, на этот раз в комнате возле входа – опрокинул на бок второй посудный шкаф и придвинул его поближе к двери, а для большей устойчивости подпер изнутри маленькими сундучками, сверху навалил табуреты и прикрыл их столом. Баррикада получилась так себе, но он надеялся, что она защитит его хотя бы от стрел.

В последний раз оглядев комнату, Гоннар прикинул, все ли он учел, взял щит, копье и вернулся в коридор. Нижний конец щита он упер в сундук, сам оперся на копье и замер в ожидании. Он был спокоен. В безнадежной, казалось бы, ситуации судьба предоставила ему шанс, и он целиком им воспользовался. Больше того, что он сделал, сделать было просто невозможно. Оставалось надеяться, что в приближающемся сражении удача останется на его стороне, а он ее не упустит…

Глава 90. Неукротимость

Приближение врагов он почувствовал загодя, хотя они и соблюдали всяческую осторожность. Сначала до него донесся характерный перезвон металлических звеньев бармицы, ударяющихся при ходьбе о кольчугу. Потом – цоканье шпор. Гоннар шагнул за шкаф и прижался спиной к каменной стене.

Убийцы без опасения свернули в коридор. Вид бадьи, которую Гоннар специально оставил в самом его начале, подействовал на них успокоительно. Птичка, полагали они, уже попала в расставленные для нее силки, оставалось только открутить ей голову. Из-за царившего в коридоре мрака куны увидели баррикаду лишь тогда, когда вплотную к ней приблизились.

- Что это такое, Крэк? - спросил тот из кунов, что шел впереди. Ответа от золотаря он уже не дождался. Гоннар сделал быстрый шаг вперед, развернулся и с размаха вонзил копье ему в грудь. Послышались удивленные вскрики. Куны отхлынули от баррикады в конец коридора.

- Похоже твой парень приготовился к встрече, - произнес по-склавски предводитель отряда. Гоннар узнал голос Арапши.

- С чем тебя и поздравляю! – раздался в ответ другой голос. Это был Межамир. – Надо было убить его без проволочек, а не заниматься игрой в «кошки-мышки». Вот и доигрался!

- Ничего, - пообещал Арапша. – Конец будет тот же самый.

- Эй, воранг! – крикнул он, обращаясь к Гоннару. – Ты меня слышишь? Как бий великого хана я приказываю тебе сдаться и не гневить нашего владыку. Если сложишь оружие прямо сейчас, тебя будет судить сам хан. Но если станешь артачиться, мы тебя убьем как собаку. Ты меня понял?

Гоннар ничего не ответил.

- Ладно, - зловещим голосом произнес Арапша, - ты сам выбрал свою судьбу. Лучников сюда! Надо осветить этот треклятый коридор.

Послышались щелчки огниво. Один из кунов высек огонь другой подпалил кусочек пакли, привязанный к концу стрелы. Лучник натянул тетиву, но выстрелить не успел. Гоннар, внимательно наблюдавший за действиями противников, уже держал наготове дротик. Благодаря разгоравшемуся огню он прекрасно видел их всех и поэтому не промахнулся. Пущенный им метательный снаряд угодил лучнику в шею прямо под подбородком. Тот замертво рухнул на пол. Пакля потухла. Вновь послышались крики и проклятья.

- Похоже, молва не преувеличила, - вполголоса заметил Арапша. – Этот парень шутить не любит. Он положил уже двоих наших, а мы пока даже не заглянули в его лицо.

- Надо послать за подмогой, - хмуро предложил Межамир.

- Ерунда, - в этом коридоре нам все равно не развернуться. Или зайти с тыла?

- Крэк, - позвал он, – в эту комнату можно попасть с другой стороны?

- Можно, господин, - ответил золотарь.

- Хорошо. Надо отправить пятерых солдат к черному ходу.

- Я пойду с ними, - объявил Межамир. – Вижу, там будет больше толку.

- Тебе вообще не стоит вмешиваться, - возразил Арапша. – Это опасное дело. Не для конунгов. Оставь его людям попроще.

Межамир не ответил. Пять кунов уже двинулись вслед за невольником, он присоединился к ним.

– Не говори потом, что я тебя не предупреждал! – крикнул ему вслед Арапша.

Обернувшись к своим людям, он распорядился:

- Надо отойти к противоположной стене и закрыться щитами. Пусть мечет свои дротики. Не думаю, что их у него много.

Куны так и поступили. Они вновь запалили паклю и привязали ее к стреле. Миг – и она со свистом унеслась в темноту. Послышался глухой удар. Стрела вонзилась в стенку шкафа. Пламя разгорелось и осветило баррикаду в конце коридора. Гоннар попытался дотянуться до стрелы копьем. В этот момент другой лучник пустил свою стрелу. Железный наконечник со звоном ударился о щит. Гоннару между тем удалось кончиком копья сбить горящую паклю на пол. Коридор опять погрузился в темноту.

- Понятно, - протянул Арапша. – Так мы его не выкурим. Придется идти в рукопашную.

- У нас всего одно копье на всех, - с опаской заметил кто-то из кунов. – И щит у него не чета нашим. Может, пошлем за тяжелым вооружением?

- Он один, а нас девять, - ответил Арапша. – К тому же в тесноте копья вам будут только мешать. У кого высокие щиты? Становитесь вперед. Лучники спрячутся за вашими спинами. Потом пусть идет копьеносец, а остальные четверо – следом. Надо пустить сначала парочку зажигательных стрел, чтобы не барахтаться в потемках. Когда пламя разгорится, обстреливайте его так часто, как сможете. Он против нас не устоит. На крайний случай отвлечем внимание, а конунг тем временем нападет сзади.

Все его распоряжения были незамедлительно исполнены. Построившись, куны двинулись вперед. Новые стрелы, пущенные наугад, вонзились в балку над головой Гоннара. Привязанная к ним пакля ярко разгорелась. Молодой воранг больше не старался погасить ее. Уперев нижний конец щита в крышку сундука и широко расставив ноги, он поджидал нападавших. Сундук, надежно прикрывший его тело до колен, и высокий щит делали его практически неуязвимым. Три или четыре стрелы, которые лучники успели выпустить в него, не достигли цели, со звоном отлетая от щита и шлема. А когда противники приблизились вплотную, вооруженные мечами куны по-прежнему не могли достать его из-за воздвигнутой баррикады. Главную опасность представлял копьеносец. Против него Гоннар и направил свой молниеносный удар. Пройдя между головами щитоносцев и лучников, железный наконечник поразил его прямо в лицо. Скользнувшее по наноснику, острие вонзилось в левый глаз и глубоко погрузилось в череп. Несчастный кун с хрипом стал опрокидываться на спину. В этот момент Арапша, стоявший поблизости и ожидавший этого удара, взмахнул мечом и обрубил наконечник копья. Гоннар выпустил из рук бесполезное древко и быстро обнажил свой клинок. Один из кунов-щитоносцев, воспользовавшись тем, что внимание противника отвлечено, попытался взобраться на сундук. Опираясь на него рукой, он на несколько мгновений опустил свой щит и открылся. Воранг немедленно воспользовался его ошибкой и запрыгнул на сундук (еще один случай поблагодарить Гомола, который в свое время заставлял его прыгать по много раз сначала с тяжелым камнем в руках, а потом в полном вооружении и щитом). Его меч прочертил дугу и опустился на шею врага. Изумительно прочное и острое как бритва лезвие рассекло кольца бармицы, словно она была сплетена не из железа, а из обычных ниток. Кровь брызнула под ноги воранга и, чтобы не поскользнуться, он так же стремительно спрыгнул обратно на пол.

Куны испуганно отшатнулись и наверно откатились бы назад, если бы не Арапша. Он уже подхватил оброненное убитым копье и занес его над головой.

- Двигайте сундук! – закричал он, - двигайте! А ну, навалились дружно! Р-раз!

Бий сделал резкий выпад, целясь Гоннару в голову. Тот легко отбил удар движением щита, но, когда взмахнул мечом, чтобы обрубить наконечник, Арапша уже отвел его назад. Двое кунов навалились на сундук и стали толкать его, пока задняя стенка не уперлась в стену. Гоннар шагнул под защиту шкафа, где его не мог достать копьем Арапша, и с размаху рубанул по рукам переднего куна, упиравшегося в крышку сундука. Железные наручи не смогли защитить от удара. Обе кисти отлетели, словно отсеченные топором щепки. Кун завопил дурным голосом и бросился наутек.

- Навались! – вновь закричал Арапша.

На этот раз нападавшие стали двигать шкаф. Гоннар перепрыгнул через сундук и повернулся к ним лицом. Шесть кунов теснились в проходе. Сундук по-прежнему преграждал им дорогу. Никто не решался двинуться вперед, понимая, что сразу подставится под удар. Гоннар не спускал глаз с Арапши, стараясь предугадать каждое его движение.

- Не стойте, как болваны! – воскликнул бий. - Кидайтесь на него. Только все разом. Ну!

Сам он, однако, не спешил исполнять собственное повеление, а попытался вновь достать Гоннара копьем из-за спин своих солдат.Отражая удар движением щита, тот на мгновение выпусти из поля зрения остальных кунов. Двое перекатились через сундук, еще двое успели заскочить на крышку. Надо отдать должное – они были расторопными ребятами. Впрочем, при других обстоятельствах эта дерзость обошлась бы им очень дорого. Обострившимся (как всегда, во время боя) зрением Гоннар хорошо видел слабые места в их обороне. При грамотно построенной атаке он бы легко уложил двоих. Увы, тяжелый щит не позволял ему двигаться с нужной стремительностью. Но кое-что он все-таки мог! Уперев щит в пол, юноша упал на правое колено и, вытянув далеко вперед руку, достал концом меча до ступни ближайшего к нему куна. Тот как раз вскочил на ноги после прыжка и готовился броситься в атаку. Удар Гоннара вновь поверг его на пол. Вереща от боли, раненый откатился к сундуку. Ноги он не лишился, может быть, и кости плюсны удастся срастить, только в этом бою он ему больше не соперник. Арапша сделал выпад копьем. Гоннар парировал его обратным движением руки от пола вверх. Удар пришелся по стальному наконечнику и отбросил его в сторону. Подхватив щит, он поспешно отступил на два шага назад. Все куны перебрались через сундук и приготовились к атаке. Узость коридора не позволяла им наступать широким фронтом, поэтому они разбились на пары – двое впереди, двое за ними. Шествие замыкал Арапша с копьем.

Гоннар оценил тактику, которую избрали нападавшие. Прикрывшись щитами и орудуя мечами, они будут теснить его все дальше и дальше, а Арапша не позволит ему начать ближний бой. Ведь ввязавшись в поединок с двумя крепкими и хорошо защищенными воинами, он не сможет блокировать его колющие удары. Таким образом они или прикончат его в коридоре или заставят отступить в комнату. Надеются, что их численное превосходство станет там решающим. Учитывая вторую группу нападавших, которая рано или поздно прорвется с черного входа, шансов у Гоннара действительно оставалось не так много. Чтобы поколебать чашу весов, он должен был во что бы то ни стало убить или хотя бы ранить еще двоих. Плюс к этому надо было решить проблему с копьем, которое, словно ядовитый хвост скорпиона, постоянно угрожало ему смертью. Достигнуть этого Гоннар мог только одним способом – навязав врагу предельно тесный бой. Шаг был рискованный, но он без колебания решился на него, рассчитывая на эффект внезапности.

Миг – и его длинный меч исчез в ножнах. И прежде, чем враги успели понять, какие последствия должен иметь этот самоубийственный на первый взгляд поступок, Гоннар крепко сжал обеими руками рукоятку щита и устремился на них, вложив в этот бросок всю свою силу. Атака оказалась неожиданной, и куны не успели отреагировать. Их мечи были отброшены мощным ударом. Щиты столкнулись со щитами. Передние, не выдержали натиска, подались назад и налетели на тех, кто двигался за ними. На несколько мгновений все смещалось. Один из врагов попытался нанести рубящий удар по его шлему, но не смог из-за тесноты вложить в него должную силу. Лезвие только скользнуло по конической поверхности. Гоннар выхватил левой рукой из ножен короткий меч. Обходя зацепившийся за что-то в тесноте щит противника, он отвел кисть чуть назад и сделал яростный выпад. Острие угодило куну в верхнюю часть живота, сразу под грудной клеткой. В спешке выбирая меч, Гоннар не мог проверить его качество, просто доверился фирменному клейму на лезвии. Но теперь убедился, что не прогадал. Тем особенным чувством погруженного в битву человека, когда оружие словно оживает и становится продолжением членов тела, он буквально ощутил, как острие меча разрывает кольца кольчужной рубахи, а потом глубоко входит в тело. Румский булат его не подвел.

Двое задних кунов невольно отступили. Чтобы вернуть эффективность своему оружию, они должны были держать противника на расстоянии вытянутой руки. Третий, забыв про бесполезный меч, попытался достать нападавшего левым кулаком в тяжелой латной перчатке. Гоннар отклонился в сторону и ударил его ребром щита снизу вверх в подбородок. В следующий миг, вырвав клинок из тела умирающего, он приготовился нанести второй колющий удар, но не успел, так как в бой вмешался Арапша. Когда воранг бросился в атаку, бий подался назад. Но все равно нападавший находился слишком близко и к тому же был со всех сторон окружен его солдатами. Арапша перехватил древко поближе к наконечнику, быстро опустил руку и постарался поразить противника снизу, пропихнув копье под его щит. Гоннар хоть и устерег удар, не успел от него уклониться. Железный наконечник по касательной зацепил его ногу и вырвал кусок мяса из правого бедра выше наколенника. В следующее мгновение воранг придавил его щитом к полу, повернулся на пятке раненой ноги, а другой с силой наступил на древко. Копье хрустнуло и переломилось.

Гоннар поспешно отступил на два шага, спрятал румский меч в ножны и вновь выхватил отцовский. Дерзкая контратака в общем себя оправдала. Беспокоила только рана на бедре. Пусть кость не задета, боль мешала быстрым движениям. К тому же открылось кровотечение – на штанине, постепенно увеличиваясь, набухало темное пятно.

Четверо кунов, сдвинув щиты, осторожно приближались к нему. Двое впереди, двое сзади (Арапша в их числе). Восемь внимательных глаз ловили каждое его движение в надежде предугадать, что он задумал. Нападать на них сейчас выйдет себе дороже. Лучше схватиться в комнате, где больше простора. Там их строй сам собой рассыпется, да и у него появится возможностей для маневра. Придя к такому заключению, Гоннар стал пятиться назад. Его осторожность была тотчас истолкована как слабость. Враги воспрянули духом. То один, то другой выскакивал вперед и наносил рубящий удар. Гоннар защищался зло и расчетливо. Блокируя каждый их выпад, он только ждал момента, когда кто-то ошибется. Заметив, что правый передний кун слишком низко опустил свой щит, Гоннар немедленно этим воспользовался. Мелькнув, словно молния, острие его меча рассекло кольчугу на левом плече противника и оросило его кровью. Кун страдальчески вскрикнул и сразу присмирел. Другие тоже поумерили свой пыл.

Таким образом они добрались до конца коридора. Прежде, чем вступить в комнату, Гоннар кинул быстрый взгляд через левое плечо. Без перемен! Дверь черного хода оставалась запертой. Никто не делал попыток прорваться через нее внутрь. Хотя времени для того, чтобы добраться сюда, у Межамира, вроде бы, было предостаточно. Молодой воранг подумал, что это хорошо, даже, если задержка связана с необходимостью рекрутировать дополнительных воинов или запастись более серьезным оружием. У него, по крайней мере, оставался шанс расправиться с этой четверкой до подхода подкрепления, а там… «А там будет видно!» - решил он. Действительно, загадывать так далеко в его положении было довольно самонадеянно.

Глава 91. Ярость

Оторвавшись от кунов, Гоннар укрылся за своей баррикадой. Преследовали осторожно подошли к двери и заглянули внутрь. Возможно, они тешили себя надеждой, что, выбив врага из коридора, приблизили минуту своего торжества. Но при виде новой позиции, которую им предстояло штурмовать, замерли в раздумье.

- Послушай, - сказал Арапша, - ты уже доказал свою доблесть. Наш хан ценит мужество даже во врагах. Сложи оружие, и я сделаю все, чтобы сохранить тебе жизнь.

- Двусмысленное обещание, - процедил сквозь зубы Гоннар. – Но не надейся. Я не куплюсь во второй раз на эту приманку.

- Ты не сидишь в подземелье, - продолжал бий, - хотя Бастий обещал упрятать тебя туда до моего возвращения. Сбежал? Или он сам тебя выпустил, чтобы ты мог добраться до его брата? Эге! Да здесь, кажется, попахивает заговором!

«Ему не откажешь в проницательности! – подумал Гоннар. – Надо проследить, чтоб не поделился с кем-нибудь своей догадкой. Пусть эта тайна умрет вместе с ним!»

Один из кунов, что-то прошептал Арапше на ухо.

- Ни к чему нам лезть на рожон, - громко ответил тот. – Подождем, когда явится Межамир. Время работает на нас. А пока… Где лук со стрелами? Остался в коридоре? Сбегай и принеси.

Кун исчез. Гоннар быстро обдумал слова бийя. План был неплох. Если среди спутников Межамира окажется лучник или арбалетчик, им достаточно выломать доску в двери, чтобы поставить его в безвыходное положение, ведь он будет перед ними как на ладони, а они – в укрытии. Если к тому же второй лучник станет обстреливать его с противоположной стороны, скрыться ему будет некуда. Комната, где он готовился принять бой, превратится для него в ловушку.

Гоннар смерил Арапшу холодным оценивающим взглядом. Противник он, несомненно, достойный. Мечом владеет в совершенстве. Доспех на нем добротный, длинный каплевидный щит хорошо прикрывает тело от подбородка до колен. Если даже попытаться поймать его на ошибке, слева и справа от бийя застыли дюжие куны, которые как сторожевые псы будут защищать его до последнего вздоха. Такого не уложишь с одного взмаха. Если только…

Гоннар упер нижний конец щита в полку посудного шкафа и выпустил из пальцев меч, который повис на темляке. Затем внезапно схватил обеими руками со стола тяжелый сундучок и прямо от груди, без замаха, с силой швырнул его в лицо правого куна. Тот шарахнулся от неожиданности в сторону и толкнул Арапшу под руку. Щит бийя качнулся, открыв на мгновение правую сторону груди и шею. Между тем Гоннар молниеносным движением закинул левую руку за спину, схватил заткнутый за пояс дротик и метнул его в Арапшу. Стальное острие угодило в правое плечо прямо под ключицу, разорвало железные кольца кольчуги и глубоко вошло в тело. Тяжело охнув, бий схватился за древко и вырвал дротик из раны. Кровь фонтаном брызнула на пол.

В следующее мгновение Гоннар уже был за пределами своего укрытия. Тяжелый щит, незаменимый в обороне, но сковывавший движения в стремительном натиске, он оставил за баррикадой. В левой руке у него был баклер, в правой – отцовский меч. Грозный, как Геревит надвигался он на двух оставшихся кунов, за спины которых, качнувшись, шагнул раненый Арапша.

И тут кто-то с силой забарабанил кулаком в дверь черного хода.

- Живее! Рубите, рубите ее топорами! – попытался подбодрить своих солдат Арапша. Лицо у него было бледное, искаженное мученической гримасой, а голос сиплый и слабый. От предпринятого усилия на кубах выступила кровавая пена.

Тотчас послышался удар, от которого дверь содрогнулась. Стальное острие расщепило доску и увязло в ней.

Гоннар, не оборачиваясь, взмахнул своим мечом и обрушил его на голову правого куна. Тот успел прикрыться щитом. Однако щит оказался легким, деревянным, с ярко раскрашенной поверхностью и бронзовым, начищенным умбоном посередине. Скорее красивый, чем надежный. (Впрочем, другого и не требовалось для дворцовой стражи). Клинок Гоннара рассек узкую железную оковку на ребре, снес всю нижнюю часть щита и поранил державшую его руку. Второй кун бросился на помощь. Подставив баклер, Гоннар отразил его удар и вновь рубанул правого куна. На этот раз он целил ниже щита и доспеха. Удар пришелся по незащищенному колену. Лезвие разрубило плоть вместе с костью и вонзилось в пол. Отсеченная нога отлетела в сторону, а сам кун, не удержав равновесия, свалился на пол. Воранг ожидал нападения со стороны последнего сохранявшего боеспособность противника, однако его не последовало. Развернувшись, кун со всех ног бросился бежать. «Правильное решение!» - подумал Гоннар и взглянул на Арапшу. От слабости тот опустился на корточки и сидел, прижавшись спиной к стене. Одной рукой он пытался зажать рану на груди, да только толку от этого было мало – кровь струилась между пальцами и капала на доски пола. Арапша поднял голову и посмотрел на приближающегося врага беспомощно и обреченно, как затравленный зверь. Встретившись с ним взглядом, Гоннар почувствовал жалость, однако не дал этому чувству взять вверх.

- Я бы пощадил тебя, - произнес он тихо, словно извиняясь, - но ты проник в тайну, которая мне не принадлежит. Это плохо!

Арапша вскинул вверх руку, словно пытаясь защититься от удара. Меч Гоннара перерубил кисть чуть выше запястья, расколол шлем, пробил кости черепа... Бий опрокинулся на спину и забился в предсмертных конвульсиях. Гоннар знал, что тело таким образом прощается с покидающей его душой. Владычица подземного царства Кошма получила еще одного слугу…

Переступив через труп, Гонар шагнул в темный коридор. И в тот же момент из его дальнего конца кто-то пустил в него стрелу. Гоннар почувствовал сильный удар в левое плечо и поспешно ретировался обратно в комнату. Прислонившись к стене, он сердито выругался. Надо же было так глупо попасться! Ведь собственными глазами видел, как Арапша отправил своего подручного в коридор за луком. Конечно же тот был настороже и только ждал его появления. Дело легко могло закончиться его, Гоннара, смертью. Однако и теперь его положение из тяжелого превратилось в критическое. Боль была такая, словно в тело воткнули раскаленный до красна железный прут. Он стал осторожно обследовать рану, стараясь понять, насколько она серьеза. Выводы получались неутешительными: стрела прошла между лопаткой и плечевой костью, пробив сустав. Кольчуга оказалась разорванной как спереди, так и сзади. Закинув правую руку назад, Гоннар нащупал выступавший из тела стальной бронебойный наконечник. Надо было от него избавиться. Собравшись с силами и сжав зубы, он сначала отломил торчавшее из плеча древко с оперением, потом ухватился за окровавленное острие и вытащил стрелу из раны. Операция далась ему не легко. От боли потемнело в глазах, и он почувствовал, как по телу разливается предательская слабость.

Теперь об отступлении через коридор можно было забыть! Пока он добредет со своей раненой ногой до баррикады, лучник успеет всадить в него две или три стрелы. Оставался черный ход. Гоннар огляделся и обнаружил, что с этой стороны ему тоже грозит нешуточная опасность. Врагам удалось расщепить доску, проделав в ней дыру шириной с ладонь. И теперь кто-то осторожно прилаживал к импровизированной амбразуре взведенный арбалет. Острие вложенной в направляющий желоб стрелы было нацелено прямо ему в грудь. В первый раз с начала своей беспримерной схватки юноша ощутил душевный трепет. Никогда еще смерть не подбиралась к нему так близко! Впрочем, он и сейчас не собирался давать ей никаких потачек. Прямо перед ним на полу валялся дротик. Тот, что незадолго до кончины Арапша вырвал из своей раны. Подхватив его, Гоннар выпрямился и метнул оружие в темный провал над ложем арбалета, туда, где должно было находиться лицо его потенциального убийцы. Ему удалось упредить врага на какую-то долю секунды, хотя остановить его он был уже не в состоянии. В то же мгновение щелкнула освобождаемая спусковым механизмом тетива арбалета. Раздался звонкий удар металла о металл. Это выброшенный с огромной силой болт вонзился в выставленный на удачу баклер. Стальное острие пробило насквозь бронзовую поверхность щита, прокололо кольчужную рубаху, вошло на исходе своего движения в тело и остановилось, наткнувшись на ребро. Гоннар перевел дух. Смерть пронеслась стороной и только слегка обдала его своим леденящим дыханием.

А это означало, что он еще повоюет! Воранг зашел за баррикаду и попытался поднять свой щит. Увы, это ему не удалось. Дело было даже не в боли. Боль бы он смог перетерпеть. Все обстояло гораздо хуже - рука плохо сгибалась и отказывалась его слушаться. Давало себя знать повреждение сустава и сухожилий. Удерживать в бою тяжелый щит, отражая удары, он был теперь не в состоянии.

Гоннар вновь обнажил меч и тихо приблизился к двери. Когда в проделанной дыре показалось чье-то лицо, он с силой ткнул в него мечом. Раздался крик боли, а потом на его голову обрушился целый град кунских проклятий. «Это немного охладит их пыл», - подумал он и занял позицию сбоку от двери. Ожидая прорыва со стороны черного входа, он в то же время не забывал о главном. Лучник, укрывшийся в коридоре, сильно его беспокоил. Правда баррикада отчасти укрывала Гоннара от стрел. Но ее было нетрудно обойти.

Получив отпор с его стороны, куны разъярились и принялись рубить дверь сразу двумя секирами. Один взялся расширять уже имевшийся пролом, а другой разносил в щепы доску возле петель. Остановить это разрушение Гоннар не мог, однако мог его замедлить. Дождавшись, очередного удара, когда лезвие топора увязло на несколько мгновений в древесине, он сделал шаг вперед, взмахнул мечом и перерубил топорище. Отступив назад, он ждал, возобновиться ли работа. Но этого не случилось. Значит другой секиры у кунов под рукой просто нет. «Неплохо бы узнать, - подумал он, убирая меч в ножны, - сколько их там за дверью? Если никого по пути не прихватили, то пятеро вместе с Межамиром». С таким числом он, пожалуй, справится, несмотря на раны, но все может испортить лучник за спиной.

Дверь между тем продолжала содрогаться от яростных ударов. К первой пробоине прибавилась вторая. Верзила, орудовавший топором, походя раскроил поперечную доску, скреплявшую остальные. После этого вся конструкция стала разваливаться. Мощные удары корпусом должны были довершить разрушение. Выждав момент между двумя толчками, Гоннар рывком вытащил свою секиру из пола. В следующее мгновение дверь с грохотом распахнулась. Дюжий кун по инерции залетел в комнату и врезался в возведенную баррикаду. Гоннар шагнул из-за стены и внезапно появился перед своими врагами. Их оказалось четверо, как он и рассчитывал. Впереди, ближе всех остальных находился кун с заряженным арбалетом. Но держал он его не наготове, а в опущенной руке стрелой вниз. Стоявший рядом здоровенный кун сжимал обеими руками секиру. Его щит был заброшен за спину. Третий кун позади, напротив, находился во всеоружии – со щитом и с обнаженным мечом в руках. Дальше всех от двери располагался Межамир с копьем, но без щита.

У Гоннара получилось почти невозможное – он сумел застать своих противников врасплох. Гомол был бы им доволен! Первый удар он обрушил на арбалет – самое опасное на этот момент для него оружие. Лезвие секиры перерубило тетиву, снесло левую дугу и глубоко вонзилось в колено арбалетчика. Тот закричал дурным голосом, шарахнулся назад и покатился вниз с лестницы. А Гоннар обратным движением выбил обухом секиру из рук стоящего рядом куна. Перекувыркнувшись в воздухе, она отлетела к окну. Тот кун, что держал наготове меч, из-за тесноты не смог сразу дотянуться до него. Гоннар нанес свой удар первым, метя в основание шеи. Кун успел подставить под острие щит. Раздался звон. Лезвие прорубило деревянную поверхность правее умбона, однако до тела не достало. Заметив, что Межамир поднимает копье для удара, Гоннар быстро отступил на два шага, развернулся на пятке и всадил секиру в бок только что вставшему с пола здоровяку. Последний даже не успел до конца вытащить из ножен свой меч. Повалившись на пол, он схватился правой рукой за рану и умер.

Но Гоннар уже не смотрел на него. Боковым зрением он заметил появившегося возле главного входа лучника. Воспользовавшись суматохой, тот успел проскользнуть в комнату и теперь целился прямо ему в грудь. Схватка таким образом пошла по самому скверному пути – он оказался атакованным сразу с двух сторон. Достать со своей позиции лучника Гоннар не мог, отступить от него в коридор – тоже. Надежды, что ему второй раз благодаря слепой удаче удастся отразить баклером пущенную в него стрелу у воранга не было. Оставалось покорно принять судьбу, какой бы суровой она не оказалась. Твердо глядя в лицо целившемуся куну, он в то же время отмечал едва заметные движения направленного на него острия – лучник искал место, куда можно вернее его поразить.

И тут в неожиданно наступившей тягостной тишине послышался резкий щелчок спускаемого курка. Арбалетный болт с невероятной силой поразил лучника в висок, пробил шлем, черепную кость и глубоко погрузился в мозг. Голова у куна дернулась как у паяца-марионетки. Падая, он отпустил отведенную до отказа тетиву. Сорвавшаяся с нее стрела просвистела у левого уха Гоннара. Из коридора в комнату вошла Чернава с поднятым арбалетом в руках. Расширившимися глазами Гоннар смотрел на нее на несколько мгновений дольше того, чем мог себе позволить. Когда он все-таки обернулся к черному ходу, кун с мечом был уже совсем рядом. Размахнуться секирой воранг не успел. Первым же ударом противник перерубил топорище. Гоннар отступил на шаг. Меч уже был в его правой руке. Отразив два следующих выпада, Гоннар нанес коварный удар ниже щита. Он целил в ногу, и прояви его противник меньше расторопности, эта ошибка стоила бы ему левой ступни. Ударом сверху кун отвел клинок, но прижать его к полу не смог. Меч Гоннара вышел из контакта и, описав дугу, обрушился на врага сверху. Кун успел загородиться щитом и отступил назад.

Продолжая поединок, воранг не выпускал из поля зрения Межамира. Конунг не спешил приближаться. Стоя в дверях, он некоторое время пристально смотрел в пространство за спиной Гоннара, туда, где находилась Чернава. Лицо его было бледное, глаза лихорадочно блестели. Поначалу казалось, что он хочет что-то сказать. Однако конунг передумал. Задумчивое выражение его лица сменилось вдруг жесткой решимостью. Межамир размахнулся и метнул копье. И хотя Гоннар сразу понял, что целился он не в него, внутри у него все похолодело. Сзади послышался слабый вскрик. Несколько мгновений Межамир оставался на месте, словно в нерешительности, потом быстро повернулся и вышел из комнаты. Уже догадываясь о том, что произошло, но не желая верить в произошедшее, Гоннар накинулся на своего противника и один за другим нанес три сокрушительных удара. Два из них тот сумел отразить, но третий, неожиданный, направленный снизу вверх, разгадать не сумел. Клинок прошел под щитом, рассек кольчугу на левом боку под ребрами и глубоко вошел в тело. Ноги у куна подломились, и он упал на пол рядом с опрокинутым шкафом. Это был последний противник. Желающих биться с Гоннаром больше не осталось.

Глава 92. Отчаяние

Уронив меч, Гоннар бросился к Чернаве. Лицо ее уже залила смертельная бледность, но взгляд, устремленный на Гоннара, сохранял искру жизни. Судорожно вздохнув, она прошептала: «Я успела». Потом у нее пошла горлом кровь. Девушка хотела еще что-то добавить, однако Гоннар уже не разобрал ее слов. Он упал на колени и схватил ее за руку. Рука была безжизненна. Тогда он вырвал копье из раны и прижался ухом к ее груди. Сердце не билось. Чернава умерла.

Потрясенный, он всматривался в лицо любимой, с ужасом отмечая, как заостряются ее черты и как методичная, холодная работа смерти стирает дорогой образ и уносит его в небытие. Ее раскосые глаза, в которые он никогда не мог наглядеться, ее жадные губы, от которых невозможно было оторваться, все неповторимое своеобразие ее лица уходило от него, оставляя в сердце зияющую пустоту. Ибо кем и когда сможет возместить он эту потерю? Несколько минут Гоннар оставался неподвижен, переживая величайшую, ничем не замутненную скорбь в своей жизни. Ощущение безмерности утраты было настолько острым, что, казалось, сердце его не выдержит и разорвется на куски. И тут, словно спасая его от рокового безумия из подсознания всплыл образ Межамира. Гоннар вскочил на ноги и огляделся. Мысль, что он сидит здесь в бездействии, в то время как убийца укрывается от возмездия, ужаснула его. И в то же время она стала его спасением. Горе, боль утраты внезапно как бы отдалились. Всем существом овладело одно единственное стремление: он должен разыскать Межамира и убить его!

Гоннар обтер окровавленное лезвие меча и вложил его в ножны. Поднял валявшуюся возле окна секиру и быстрым шагом вышел из комнаты на черную лестницу. Межамира нигде не было. По идее он мог скрыться куда угодно или даже покинуть терем (в конце концов сегодня был день его свадьбы). Но Гоннар знал, что никуда тот не пойдет. Убив своими руками любимую женщину, конунг испытал потрясение ничуть не меньшее чем то, которое пережил он сам. И теперь должен искать уединения и безмолвия.

Молодой воранг вышел в коридор первого этажа и направился к покоям Межамира. Навстречу ему попалась стайка служанок, которые о чем-то весело переговаривались. При появлении Гоннара смех и разговоры мгновенно стихли. Прижавшись к стене, они с ужасом проводили его взглядами. Безмолвный, бледный, весь залитый своей и чужой кровью он прошел мимо них словно призрак погибели или ангел смерти, приближающейся к намеченной жертве. Потом ему попались навстречу три куна. Не ускоряя шага, Гоннар двинулся прямо на них, заставил расступиться и пропустить. Никто из кунов, словно повинуясь наложенному на них заклятью, не подумал остановить его или задать вопрос.

Он подошел к покоям Межамира и толкнул дверь. Она была заперта изнутри. Гоннар отступил на шаг. Скинул секиру с плеча. И с размаха всадил ее в широкую сосновую доску рядом с замком. Верхний край лезвия пробил древесину и вошел в нее до самого обуха. Гоннар налег здоровым плечом на топорище, используя его как рычаг. Послышался треск. По поверхности доски пробежала узкая щель. Гоннар вырвал топор, вновь размахнулся и у всадил его на пол пальца правее. Снова раздался треск. Длинная щепка отлетела в сторону. Пять или шесть следующих ударов расширили и углубили образовавшуюся щель. Наконец доска разошлась по всей длине. Ударом ноги Гоннар вышиб ее из пазов, быстро просунул руку, нащупал засов и сдвинул его в сторону. В эту минуту он не думал об опасности: о том, что Межамир может отрубить ему кисть или пустить в него стрелу. Им овладела та сверхчеловеческая ярость, которая сродни божественной одержимости.

Дверь распахнулась, и он шагнул внутрь. Межамир ждал его в углу комнаты, загородившись широким столом. В левой руке у него был небольшой круглый щит, в правой – меч. Однако Гоннар не обратил внимания на оружие. Он впился взглядом в лицо конунга. Глаза у того лихорадочно блестели. И, несмотря на выражение отчаянной решимости, воранг ощутил страх, который владел убийцей. Этот человек знал, что он обречен, что он, как в прямом, так и в переносном смысле сам загнал себя в угол, откуда для него уже нет спасения.

Той же размеренной походкой, которой он шел по коридору, Гоннар двинулся на врага. Межамир стоял, стиснув в руке рукоять меча. Никто из них не проронил ни слова. Не доходя трех шагов до противника, Гоннар неожиданно размахнулся и метнул ему в лицо свой топор. Коннунг судорожно загородился щитом. Секира вонзилась справа от умбона и глубоко увязла в древесине. Воранг сделал два быстрых шага и ударом ноги опрокинул стол. Враг был совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Меч, в мгновение ока извлеченный из ножен, взметнулся вверх и готов был опуститься на его голову. Гоннар не отрывал глаз от Межамира, всем существом ощущая охвативший того ужас… И в этот момент за его спиной раздался спокойный и властный голос:

- Прекратите немедленно! Бросьте оружие. Неповиновение грозит вам карой, как убийцам.

Это был Годамир. Гоннар узнал его, прежде чем повернул голову. Конунг стоял в дверях, положив свою руку на рукоять меча. За его спиной толпились воины – его собственные и ханские.

- Этот человек убийца! – воскликнул Гоннар. – Он убил…

Тут голос его сорвался. Но он взял себя в руки и продолжал:

- Он убил дочь ярла Славяты, хотя она не угрожала ему ни словом, ни делом. Он убил ее безоружную. По всем законам божеским и человеческим его смерть в поединке не будет считаться убийством. Он вновь занес свой меч.

- Бросьте оружие! – вновь потребовал Годамир. – Я приказываю!

- Конечно, брат, - торопливо произнес Межамир. – Я сделаю все, как ты скажешь.

И он кинул на пол свой меч.

- Поединок закончился, Гоннар, - другим голосом, в котором слышалось искреннее сочувствие, - произнес конунг. – Если ты сейчас не остановишься, то убьешь безоружного. Убьешь сына кагана и наследника престола. Не делай этого!

- Рука Гоннара опустилась.

- Но это убийца! – повторил он с отчаянием. – Гнусный убийца! Его злодеяние не имеет оправдания.

- Я знаю! – со вздохом отозвался Годамир и устремил на Межамира тяжелый взгляд. – Но допустить самосуда не могу. Я сам разберу это дело и вынесу свой приговор. Сын Осломысла, ты согласен с этим?

- Да, брат, - быстро закивал головой Межамир, с опаской поглядывая на меч в руках своего соперника. – Я готов подчиниться твоему суду. Обещаю принять твой приговор, каким бы суровым он не был. Я обещаю!

- А ты, сын Фруди, - спросил Годамир, - готов подчиниться решению своего конунга?

- Да, государь, - упавшим голосом ответил Гоннар. – Я передаю этого негодяя, застигнутого на месте преступления, в твои руки. Я принимаю твой суд и готов подчиниться твоему приговору.

Он вложил меч в ножны, повернулся спиной к Межамиру и пошел прочь из комнаты.

Стоявшие в дверях расступились, пропуская его.

Глава 93. Утро рокового дня

День знаменательного бракосочетания, к которому весь Старград самозабвенно и весело готовился две последние недели, наконец наступил. С утра казалось, что это будет обычный осенний день, такой же серый и невзрачный, как те, что без всякой помпы миновали до него. Небо, затянутое серыми облаками, выглядело тусклым и совсем непраздничным. В настроении природы ощущалась какая-то зыбкая неуверенность. Словно небесные девы пребывали в недоумении - чем им сегодня попотчевать убогих смертных: холодным дождичком или мокрым снегом? Однако тысячи горячих молитв, с которыми жители города и его гости обращались к небесам, в конце концов тронули сердца повелительниц облаков.

Ближе к завтраку небо стало ощутимо светлеть. Истончающиеся облака из серых сделались белыми. И вот наконец облачная завеса стала прорываться, открывая голубые лоскуты неба, в которые порой, словно случайно, заглядывало ненадолго робкое осеннее солнце.

Происшедшая перемена воодушевила горожан, истолковавших внезапную перемену погоды, как благосклонность небес. Многие и в самом деле надеялись, что свадебные торжества, на которых враждующие стороны сойдутся не на поле боя, а за обеденными столами, положит конец тяжелой войне. Местом их общения на сегодняшний день должен был стать дом, принадлежавший хересиру Сарычану, и именно к нему с самого утра стал постепенно стекаться народ.

Дом этот не случайно избрали местом для свадебного пира, хотя красотою и изяществом он далеко уступал терему. Собственно, Сарычан не имел к его постройке никакого отношения. Хересир купил дом по случаю несколько лет назад, чтобы иметь просторное и удобное жилье во время религиозных празднеств и воинских игр, которые устраивались дважды или трижды в год и привлекали на короткое время в Старград толпы народа со всей Склавии.

Говорили, что приобретение такого обширного здания не стоило Сарычану больших денег, так как прежний хозяин не жил в нем уже много лет и избавился от своей собственности за полцены. Другие добавляли, что и тот не сильно прогадал, поскольку сам приобрел дом за достаточно скромные деньги. Да и прежние хозяева, насколько могли припомнить старожилы, не держались особенно за свою собственность. Словно какое-то заклятие лежало на этом доме, так что, едва купив его, каждый хозяин тотчас начинал задумываться о продаже. Впрочем, и объяснение такой странной ситуации тоже имелось: дом, о котором шла речь, не всегда был домом. Когда-то здание принадлежало храму, вот только никто не мог припомнить, какому богу оно было посвящено. Может быть, это была легенда. Хотя версия с храмом многое объясняла. И не только историю с постоянными перепродажами (дескать, неведомый бог мстит хозяевам за непочтительность), но и его странную архитектуру. Внешне все выглядело так, будто к двухэтажному, достаточно просторному, но все-таки не самому большому дому был пристроен огромный пиршественный зал. Настолько огромный, что во всей стране одна только гридница в Старграде, возможно, имела равную с ним площадь. Правда, на этом все сходство и заканчивалось. Гридница при тереме хакана была созданием иноземных новомодных архитекторов, а пиршественная зала Старгарда была порождением седой старины. Это ощущал каждый, попадавший внутрь. С заурядной городской улицы он прямиком попадал в фантастический лес, состоящий из ровных рядов высоких (почти две сажени) дубовых столбов, поддерживающих перекрытия и кровлю. Всего таких столбов насчитывалось без малого двадцать дюжин, и каждый из них покрывала лаконичная, грубоватая резьба, изображающая колючие ветви терновника. Ради чего (или кого), а главное, когда и кем было возведено все это великолепие, оставалось, как уже было сказано выше, своего рода тайной. Да Сарычан и не сильно ломал над этим голову. Купив дом, он велел перекрыть крышу зала, которая кое-где начала протекать. Больше никаких трат от него не потребовалось. Старые стены, срубленные из толстых, пятидесятилетней выдержки дубовых бревен, так же, как и высокие дубовые колонны не требовали никаких подновлений.

Вот к этому дому с разными чувствами, настроениями и намерениями стал стекаться народ. Прежде других еще до рассвета явился бий с полусотней ханских гвардейцев. Внимательно обыскав и осмотрев вместе с Торокашкой, исполнявшим роль управляющего, все помещения от подвала до чердака, бий расставил вокруг дома и внутри стражников. После того, как весь дом перешел под их охрану, внутрь стали пускать поваров, разносчиков, водовозов, носильщиков, истопников и прочую прислугу, которая деятельно взялась за подготовку пира. Гостей на торжество должно было пожаловать много, поэтому заготовка различных припасов началась еще неделю назад. Теперь под наблюдением ханских управляющих и главных поваров сразу на нескольких кухнях, как в доме Сарычана, так и во всех окрестных домах приступили к приготовлению праздничных блюд. В то же время с десяток слуг принялись украшать пиршественный зал коврами, покрывать низкие столы скатертями и раскладывать вдоль них расшитые, набитые овечьей шерстью подушки. Другие разносили посуду и приборы, присланные накануне Тюпраком.

Приглашенные начали собираться около полудня, к началу шестой стражи. Но еще задолго до этого к дому Сарычана стала стекаться праздная толпа из простого народа – все те, кому не досталось места за праздничным столом, но кто был падок до всякого рода зрелищ и торжеств. Все эти зеваки толпились за воротами, с любопытством встречали каждого приезжающего.

Вновь прибывшие почетные гости (в основном это была кунская знать – ханы и бийи, представители самых видных семей, служивших Тюпраку и Бахмету), разряженные в пух и прах, собирались под навесом, тянувшимся вокруг дома, или прямо во дворе под открытым небом. Благо, солнечная погода это позволяла, да и места здесь было предостаточно (двор легко мог вместить до трех сотен человек). Все ожидали прибытия жениха и невесты, после чего жрецы должны были приступить к обряду бракосочетания. Назначенный час миновал, однако праздник все не начинался.

Пошли тихие разговоры и пересуды. Люди старались понять, вызвана задержка какими-нибудь пустяковыми обстоятельствами, или причина носит более серьезный характер. Потом внимание гостей и толпы было привлечено новой процессий. Это явилась Офимия. Ее сопровождали ярлы ворангов и знатные склавские хересиры, прибывшие в Старград вместе с хаканесой. Однако рядом с ней не было ни Годамира, ни ее сына.В то же время распахнулись ворота и появилась другая торжественная процессия. Впереди шел хан Бахмет с невестой. На Камосе были роскошные одежды, густая вуаль закрывала ее лицо. Хан подвел сестру к двум жрецам – куну и склаву – которые должны были осветить брак. Камоса подняла вуаль, и все увидели ее бледное, печальное лицо.

- А где же конунг, госпожа? – спросил Бахмет у подошедшей Офимии. – Мы были уверены, что он ждет нас здесь.

Хаканеса окинула внимательным взглядом толпу, словно ее сын мог затеряться среди гостей, и с недоумением пожала плечами.

- Он обещал явиться ко мне между пятой и шестой стражей, - сообщила она. – Потом мы вместе должны были отправиться на свадьбу. Так мы вчера договорились. Однако он не пришел. Я надеялась застать его здесь.

- Быть может, он передумал? – спросила Камоса.

- Передумал? – удивилась Офимоия. – Но почему?

- Не знаю. Такое иногда случается с мужчинами.

Бахмет подозрительно посмотрел на сестру.

- Мне сообщили, - сказал он, - что ночью в тереме случился переполох.

- Совершенно верно, - бесстрастным тоном подтвердила Камоса. – Исчезла одна из рабынь Межамира. Это так расстроило конунга, что он поднял на ноги всех слуг и стражу. Битый час ее искали по всему терему, даже ко мне нагрянули с обыском, но я никого не пустила. В конце концов беглянку обнаружили на крыше живую и здоровую. Кажется, после этого он успокоился.

Бахмет нахмурился.

- Я не могу поверить в то, что ты говоришь! – сердито произнес он.

Камоса ничего не ответила. По ее виду нельзя было заключить, что она сильно расстроена происшедшим.

- В моей голове это тоже не укладывается, - призналась Офимия. – Мой сын человек… увлекающийся. Но он никогда не забывает о приличиях.

Она замолчала на минуту, а потом воскликнула:

- Посмотрите, кажется, кто-то идет к нам из терема. Сейчас все объяснится.

Действительно, стража отворила калитку и во двор вошел Годамир. Следом за ним шагал Межамир. Далее следовал отряд вооруженных ворангов. Отстав на несколько шагов, сильно прихрамывая шагал человек в окровавленной одежде. Левая рука его, закрепленная в лотке, висела на перевязи. С немалым удивлением Камоса и узнала в нем Гоннара. Замыкали шествия с десяток кунских воинов, составлявших то ли его почетный экскорт, то ли его конвой.

Увидев сына, хаканеса поспешно двинулась ему навстречу.

- Слава Дийосмену! – воскликнула она. – а то я уже начала волноваться. Что произошло?

- Спроси у конунга, матушка, - не останавливаясь, произнес Межамир. – Он все объяснит.

И не прибавив более ни слова, скрылся в доме.

- Ступай с нами, госпожа! – сказал Годамир. – Предстоит судебное разбирательство, и ты должна на нем присутствовать. Совершенно убийство.Теперь нам следует решить, как поступить с убийцей.

- А кто убийца? – спросила хаканеса.

Годамир ничего не ответил. Он тоже скрылся в доме.

- Убийца конунг! – громко провозгласил Гоннар, ни к кому конкретно не обращаясь.

Новость эта тотчас была подхвачена толпой и ее принялись обсуждать на разные лады. Конечно, всех хотели узнать, кого убили. Однако Гоннар ничего не прибавил к сказанному. Остановившись, он ждал, когда к нему подойдут Бахмет с сестрой. На хана воранг не обратил внимания. Устремив горящий пристальный взгляд на Камосу, он тихо, вполголоса сообщил:

- Чернавы больше нет!

Дочка Кульдюрея не смогла сдержать горестного восклицания. Новость глубоко ее поразила. Гоннар повернулся и двинулся вслед за своим конунгом.

- Пойдем! – обратилась Камоса к брату. – Надо узнать, что все это значит. Какой ужас!

- Да, конечно. Мы во всем разберемся, - сказал Бахмет. Хан выглядел встревоженным. И, разумеется, его взволновала не судьба Чернавы. В глубине души он даже испытал некоторое облегчение от того, что вопрос отношений его будущего зятя с наложницей разрешился сам с собой, и ему не придется заводить на эту тему болезненные и неприятные разговоры. Гораздо больше беспокоили его в эту минуту совсем другие мысли. В ближайшие час-два хан ожидал появления брата с верными ему войсками. Решался вопрос первостепенной для него важности: сможет ли он, Бахмет, добиться равного с Тюпраком положения и вновь утвердить влияние своей семьи. Неожиданно разразившийся скандал, а более всего то обстоятельство, что участником его оказался Гоннар, владевший всеми его секретами, сильно смущало хана. Проклиная в душе воранга, он быстрыми шагами устремился вслед за Годамиром и Гоннаром. Обе хаканесы некоторое время оставались неподвижны. Каждая по-своему переживала полученное известие. Неожиданно Офимия подошла к Камосе, взяла ее за руку и сказала:

- Не думаю, что это происшествие заставит нас отложить свадьбу. Ведь эта Чернава…, она была всего лишь рабыней, наложницей.

- Нет, госпожа, это не так! – возразила Камоса. – Она была гораздо большим, чем просто наложницей. Это ужасное происшествие! И я знаю, что твой сын потрясен им, быть может, гораздо сильнее, чем мы все.

- Эта женщина, - не согласилась Офимия, - доставляла ему столько страданий, что ее смерть, какой бы ужасной трагедией она сейчас ни казалась, все равно будет для Межамира облегчением. Он разорвал удавку, душившую его все последние месяцы.

Камоса промолчала. Удавкой, не дававшей этому избалованному юноше, свободно вздохнуть, было его чудовищное себялюбие. Но какой смысл спорить об этом с матерью? Тем более, когда Чернава умерла. Умерла такой молодой и любимой. Происшедшее казалось дочери Кульдюрея страшной несправедливостью. «А разве то, что произошло со мной или с моим отцом, справедливо? – спросила она себя. – Зачем искать в этом жестоком и безжалостном мире того, чего в нем, очевидно, нет?»

Она вошла в дом. Миновала длинный коридор и оказалась в пиршественной зале, освещенной множеством свечей и смоляных факелов. Три дюжины слуг поспешно накрывали столы под наблюдением самого Сарычана. По приказу хозяина они поспешно ретировались.

Войдя в зал, Годамир дождался Бахмета и обратился к нему:

- Я должен расследовать обстоятельства убийства и вынести свой приговор. Для этого нужны показания свидетелей. Однако слуги и солдаты – подданные великого хана. Кроме того, убийство произошло на его территории (так, по крайней мере, обстоят дела на настоящий момент, уточнил он).

- Да, конечно, - согласился Бахмет. – Мы должны немедленно известить его о происшедшем. А еще убитые есть?

- Насколько я понимаю, их больше полудюжины, - сказал Годамир, - и это не считая раненых. Из этих последних некоторые уже никогда не смогут взять в руки меч. Боюсь, Тюпрак будет в бешенстве.

- Как это не вовремя! – тихо произнес Бахмет и посмотрел на Гоннара.

Тот замер в углу неподвижный, окровавленный и безмолвный. Он ни с кем не заговаривал, погруженный в глубокие размышления. Его бледное, отрешенное лицо не выражало горечи или отчаяния. На нем застыло выражение глубочайшей внутренней сосредоточенности, словно Гоннар старался мучительно что-то понять, но не мог совладать с трудной, неразрешимой задачей.

Следующие десять минут прошли в тишине. Один за другим в зал проскальзывали видные бийи и хересиры, собиравшиеся возле своих предводителей. Кунская знать из окружения Тюпрака держалась вблизи Кумбала. Явившийся с небольшим опозданием Чубадай занял место рядом с Бахметом. Не повышая голоса, люди тихо переговаривались между собой, обмениваясь сведениями, которые были им известны. Но вот стражники, стоявшие возле главного входа, распахнули двери, и все разговоры смолкли.

В пиршественную залу вошел Тюпрак. В его внешнем облике невозможно было отметить никаких особенностей, связанных с праздником. Одет он был просто, как всегда. Лицо его было спокойно, но властный взгляд холодных умных глаз вызывал обычный трепет и волнения в каждом, кто с ним встречался. Тихим голосом Кумбал что-то сообщил отцу. По всей видимости, его рассказ был краток и исчерпывающе ясен, потому что уже через минуту великий хан отвернулся от сына и посмотрел на Гоннара. Юноша встретил его взгляд спокойно. Несколько долгих секунд они смотрели в глаза друг другу. Потом воранг, словно в задумчивости, поднял здоровую руку к лицу и потер себе лоб.

- Я прошу твоего позволения, великий хан, - заговорил Годамир, - на вынесения приговора. Два эти человека попросили меня рассудить их дело. И они готовы принять мое решение, каким бы оно ни оказалось. Никто не оспаривает при этом твоего права на вынесение окончательного решения.

- А кто здесь обвинитель? – спросил хан.

- Я! – громко произнес Гоннар.

— Вот как! – усмехнулся Тюпрак. Глаза его при этом остались такими же холодными и бесстрастными. – И кого ты обвиняешь?

– Я обвиняю Межамира, сына хакана Осломысла в том, что он… - тут Гоннар на мгновение осекся, но потом сделал над собой усилие и продолжал, - в том, что он умышленно умертвил дочь доблестного и уважаемого человека ярла Славяты, хотя она не угрожала ему ни словом, ни делом. Я требую справедливости, великий хан!

- Что ж, - заметил Тюпрак, - обвинитель твой слуга, конунг. Межамир, сын Осломысла не мой подданный. Женщина, о которой идет речь, мне не принадлежала. Я не вижу причин вмешиваться в это дело. Пусть оно решается так, как это принято в среде ворангов. Можешь судить этого человека своим судом.

Глава 94. Суд Годамира: многообещающее начало

Тюпрак кивнул в сторону Межамира, который стоял напротив Гоннара у противоположной стены рядом с Сарычаном.

- Но это ни на что не похоже! – подала голос Офимия, - сын хакана не обязан давать отчет, почему и за что он покарал свою рабыню.

— Это ложь! – гневно воскликнул Гоннар. – Чернава родилась свободной. Она была и оставалась свободной женщиной. И все знают об этом не хуже меня. Ярл Славята много лет верой и правдой служил хакану. Доблесть его была хорошо известна как на этом, так и на том берегу Пучайя. Он пал на своем посту, выполняя твой приказ, государь. И я настаиваю, чтобы обстоятельства смерти его дочери были расследованы со всей возможной тщательностью, как того требует закон!

- Так оно и будет! – произнес Годамир. – Для того мы здесь собрались.

И другим голосом, как бы показывая, что с этой минуты, начинается официальное судебное разбирательство, конунг позвал:

- Межамир, сын Осломысла!

- Я здесь, брат, - отозвался Межамир.

- Этот человек только что обвинил тебя при свидетелях, что ты нанес смертельный удар Чернаве, дочери ярла Славяты. Ты признаешь, что являешься виновником ее смерти?

- Признаю, - дрогнувшим голосом с трудом выговорил Межамир. И словно для того, чтобы отбросить всякие двусмысленности, добавил:

- Да, это я убил ее.

- Что ты можешь сказать в свое оправдание? – задал новый вопрос Годамир.

- В свое оправдание? – повторил конунг. – Это был бой. Она мне угрожала. И кроме того, эта… женщина повела себя вероломно по отношению ко мне, хотя я спас ее от смерти и позора. Она втайне прелюбодействовала с моим врагом. И хотя она знала, что этот человек незаконно пробрался в терем, она снабдила его оружием. Из-за нее случилось то, что случилось. Этот человек, а я имею в виду стоящего передо мной Гоннара, сына Фруди, не подчинился приказам дежурного офицера. Он убил и изувечил полтора десятка стражников, вся вина которых заключалась лишь в том, что они верой и правдой служили великому хану. Он убил бийя Арапшу, хотя тот не раз предлагал ему решить дело миром. Вина за все эти смерти косвенным образом ложится и на Чернаву, дочь Славяты. Косвенно и прямо, ведь она не ограничилась одним только пособничеством, опекая и вооружая преступника. Она сама взяла в руки арбалет и вступила в бой. На моих глазах она застрелила слугу великого хана. За все это я и покарал ее своей властью. Наказал как строптивую и неверную рабыню. И кто посмеет мне сказать, что я не имел на это права? Гоннар, сын Фруди, нагло лжет, когда говорит, что упомянутая Чернава была свободной женщиной. Права мои на нее неоспоримы. И я готов доказать это по первому требованию суда.

Межамир замолчал. Хотя речь его была краткой и достаточно бессвязной, сказал он больше, чем достаточно. Его неприкрытая апелляция к великому хану должна была осложнить дело. Годамир бросил вопросительный взгляд на Тюпрака. Но тот молчал с непроницаемым лицом.

- Я услышал твои слова, Межамир, сын Осломысла, - провозгласил конунг и, отсекая все остальные аргументы, выделил два основных, - ты утверждаешь, во-первых, что упомянутая Чернава, дочь Славяты, была твоей рабыней и наложницей, так что ты был властен над ее жизнью и смертью. И, во-вторых, что она пала от твоей руки в бою с оружием в руках?

- Да, - ответил Межамир, - я утверждаю!

- Тогда давай по порядку. Кто может подтвердить твои права на эту женщину? Кто удостоверит, что она без сопротивления и без видимого насилия уступала твоим домогательством, то есть признавала себя твоей наложницей? И, наконец, кто удостоверит, что в момент нанесения тобой смертельного удара она действительно и непосредственно угрожала твоей жизни?

- Какой вздор! – возмутился Межамир, - почему я должен доказывать все эти очевидные вещи?

- Потому что иначе я не смогу оправдать тебя! – холодно произнес Годамир.

- Хорошо, брат, - согласился молодой конунг, - пусть будет по-твоему. Присутствующий здесь хан Кумбал, сын Тюпрака, уступил мне упомянутую Чернаву, дочь Славяты.

Годамир повернулся к Кумбалу.

- Поскольку речь идет всего лишь о смерти рабыни, хану наш суд может показаться ничтожным занятием. И просьба принять в нем участие будет слишком дерзкой?

- Но почему же? – отозвался Кумбал. – Это даже занятно. Я готов подтвердить слова конунга, хотя не знаю, какой в этом смысл. Ведь все и так знают, что это женщина была нашей пленницей. Заявлять, что она на момент убийства сохраняла свободу – верх нелепости.

- Каким образом права на эту женщину от тебя перешли к Межамиру, сыну Осломысла? – спросил Годамир. – Ты подарил ему рабыню?

- Разумеется, нет! С какой стати мне заниматься такими глупостями?

- Тогда он уплатил за нее при свидетелях звонкой монетой?

- Опять мимо! – ответил Кумбал. – Никакой звонкой монеты у конунга в тот момент не было. Да и не могло быть, потому что это была бы цена выкупа, то есть мои деньги, а не его.

- В таком случае, как вы закрыли эту сделку?

- Путем выгодного обмена.

- Ты говоришь о Витиче? – спросил Гоннар. – Межамир расплатился за рабыню, сдав эту крепость?

- Таково было его предложение, - заметил Кумбал. – По мне, так он явно переплатил. Никакая женщина не стоит укрепленного города. Но я не стал спорить. Зачем отказываться от выигрышной сделки, если тебе ее, можно сказать, навязывают?

- Понятно, - бесстрастным голосом произнес Годамир и вновь повернулся к конунгу.

- Межамир, сын Осмломысла, - задал он вопрос, - крепость Витичь находилась в твоей частной собственности?

- Нет, - сухо произнес Межамир. – Я не приобретал ее за деньги и не получал по наследству, если ты это имеешь в виду.

- То есть, ты признаешь, что город на тот момент оставался владением Склавского государства?

- Глупо с этим спорить.

- Тогда почему ты воспользовался им для расчетов в своей частной сделке с ханом? -спросил Годамир.

- Потому что я конунг, - надменно произнес Межамир. - И я был наделен властью управлять всеми землями южнее Непры. Разве тебе это не известно?

- Во-первых, - чеканным голосом выговорил Годамир, - ты утратил свои полномочия в ту минуту, когда сложил оружие и признал себя пленником хана. Во-вторых, даже оставаясь на свободе, ты не мог решать судьбу города без согласования со старшей дружиной, без одобрения вече, без санкции хакана.

Лоб Межамира пересекла гневная морщина, но потом лицо его приняло упрямое, почти детское выражение.

- Но я сделал это! – возразил он. Как ты можешь отменить мое решение? Признаешь сделку незаконной? Потребуешь ее расторжения?

- Увы, вернуть город теперь не в моей власти, - посетовал Годамир. – Но я отказываюсь признавать твои права на рабыню. По всем законам Чернава, дочь Славяты должна была считаться не твоей частной собственностью, а государственной рабыней. А это означает, Межамир, сын Осломысла, что ты не имел власти над ее жизнью и смертью. Распоряжаться ими мог только человек, обличенный полномочиями от государства. Будучи пленником, ты подобной властью не обладал! И ты не мог принуждать государственную рабыню к плотским сношениям. Законы ворангов это запрещают.

- Признавай что хочешь! – не глядя на него проговорил конунг. – Будто бы у меня не было других законных оснований сделать то, что я сделал. И, если на то пошло, никто не принуждал эту женщину спать со мной. Она сама согласилась.

- Наглая ложь! – возмутился Гоннар. – Чернава никогда бы не пошла на это добровольно.

Годамир бросил в его сторону сердитый взгляд.

- Гоннар, сын Фруди, - предупредил он, - если ты еще раз подашь голос без моего позволения, я прикажу вывести тебя на улицу.

Гоннар прикусил губу.

- Одного твоего слова мало, Мажамир, сын Осломысла, - заметил Годамир. – Может кто-нибудь подтвердить его?

- Кто угодно, - неохотно произнес конунг. – Хотя бы моя служанка Акушан. Я знаю, что эта девица близко сошлась с моей наложницей. Не удивлюсь, если она помогала ей обманывать меня. Но тем весомее будет ее слово. Надеюсь, врать она не посмеет.

- Сначала я должен убедиться, что эта девушка имеет законное право давать показания в суде, - заметил Годамир.

- Позвольте я скажу, господин, - подал голос, молчавший до этого Чубадай. – Акушан, дочь Бонака, моя двоюродная внучка. Ее мать и отец – свободные, уважаемые люди. Ее возраст позволяет приносить присягу и выступать свидетелем. А я готов поручиться за каждое произнесенное ею слово.

- Этого достаточно! – объявил Годамир. – Пусть ее приведут.

Двое кунских воинов, подчиняясь кивку Кумбала вышли за дверь и громко объявили о требовании суда. Оказалось, что необходимости разыскивать Акушан нет, так как девушка стояла неподалеку в толпе народа, ожидая чем закончится суд. Как только она назвала свое имя, Акушан пропустили внутрь.

- Ты ведь прислуживала покойной Чернаве, дочери Славяты, - обратился к ней Годамир.

- Да, господин, - подтвердила кунка. – Меня отправил прислуживать ей пленный конунг.

- И много ты проводила с ней времени?

- Весь день, а порой и часть ночи.

— Значит, ты можешь нам рассказать, какие между ними были отношения?

- Да, господин. У них был плохие отношения.

- Откуда ты это знаешь?

- Со слов самой Чернавы. И кроме того, я иногда слышала, как они разговаривали друг с другом.

- Они говорили по-кунски?

- Нет, они обменивались речами на языке ворангов. Но даже не зная языка можно было понять, что они постоянно пререкались. Пленный конунг осыпал Чернаву упреками. Она старалась оправдаться, но без всякой почтительности.

- Получается, Чернава не любила его?

- Нет. Она была глубоко привязана к Гоннару, сыну Фруди. Только о нем были все ее речи. Чернава мечтала о его возвращении и в то же время мучилась стыдом из-за своей связи с конунгом. Она боялась, что любимый отречется от нее.

- Конунг Межамир утверждает, - заметил Гоннар, - что Чернава была его наложницей.

- Так и есть. Это правда, - подтвердила Акушан и бросила взгляд на Гоннара. – Почти все ночи она проводила в его опочивальне. Лишь изредка он позволял ей спать одной.

- Конунг принуждал ее к сожительству?

— Это как? – спросила девушка и посмотрела на деда.

- Он бил ее?

- Нет! – Акушан затрясла головой. – Я ни разу не видела, чтобы он поднял на нее руку. Хотя они постоянно ссорились.

- Может быть, он угрожал ей? Шантажировал ее? – допытывался Годамир.

- Нет, господин! – ответила Акушан. – Сама я не могла разобрать, но Чернава никогда мне ни о чем подобном не говорила.

- Выходит, что она приходила в опочивальню конунга по своей воле?

- Нет! – с негодованием произнесла кунка. – В этом не было ее желания. Но она не могла отказать, ведь она была рабыня. О ее чувствах никто не задумывался.

- А конунг знал, что Чернава на самом деле любит другого?

- Я не могу об этом судить, - призналась Акушан. – Но, думаю, что знал. На самом деле, это ведь не являлось тайной. Я сама знала о любви Чернавы еще прежде, чем она сама это подтвердила.

- Ты слышал ответы этой девушки, Межамир, сын Осломысла, - обратился Годамир к конунгу, - она все сказала правильно?Или ты считаешь ее слова лживыми? Скажи об этом сейчас, ибо ее утверждения могут быть использованы против тебя.

- Я не буду опровергать ее, - сказал Межамир. – Примерно так все и было. Акушан описала наши отношения с Чернавой довольно точно. В меру своего понимания, конечно.

- А есть такое, чего она не поняла? – спросил Годамир.

Он ждал некоторое время, однако Межамир хранил молчание.

- Достаточно об этом! – решил Годамир. – У суда нет оснований обвинять тебя в преступном насилии по отношению к покойной. Теперь нам следует прояснить обстоятельства гибели Чернавы, а также вывести заключение о том, насколько оправдана смертельная рана, которую ты нанес ей своею рукой.

Глава 95. Суд Кумбала: пикантный поворот

С минуту судья выдерживал паузу.

- Гоннар, сын Фруди! – начал он новый допрос. – Ты ведь находился на месте гибели Чернавы, дочери Славяты?

- Да, - кратко подтвердил юноша.

- Ты видел, как произошло убийство?

- Видел, государь. Конунг метнул в нее копье. Расстояние было небольшое… - Гоннар судорожно сглотнул, но потом взял себя в руки и закончил:

-Она не успела уклониться. Этот удар сразил ее.

- Как далеко она находилась от тебя?

- В пяти шагах.

- Конунг утверждает, что действия Чернавы содержали в себе угрозу по отношению к нему. Что его смертельный удар был только самообороной.

- Он лжет, как всегда!

- Откуда воранг может знать? - процедил сквозь зубы Межамир. – Он стоял лицом ко мне, спиной к ней. Он видел только то, что хотел видеть.

— Это так? – спросил Годамир.

- Так, - вынужден был признать Гоннар. – Но только…

- Достаточно! – остановил судья. – Нам нужен еще один свидетель. Но только где его взять? Кажется, что все участвовавшие в этой схватке либо убиты, либо опасно ранены.

- Есть один человек, - возразил Межамир. – Он был со мной рядом, когда мы прорвались со стороны черного хода в комнату, где нашел убежище этот преступник. Уходили мы тоже вместе.

- Пусть его разыщут, - распорядился Годамир.

На этот раз поиски отняли около четверти часа. Стражник, о котором говорил Межамир, получил в схватке рану дротиком и находился на перевязке. Наконец он появился в пиршественной зале. Гоннар узнал этого куна. В момент, когда распахнулась дверь, он стоял с секирой рядом с арбалетчиком. Лишившись оружия, поспешил ретироваться и таким образом сохранил жизнь. Справившись об имени свидетеля, Годамир задал свой вопрос:

- Трукан, сын Кятана, участвуя в сегодняшней схватке вот с этим человеком, ты видел, как была убита девушка, оказавшаяся неведомым для нас образом в том же самом месте?

- Видел, господин, - отвечал кун и с опаской посмотрел на Гоннара.

- Откуда она появилась?

- Со стороны коридора. Она вошла с арбалетом и выстрелила в Каиюра, сына Малахчи. Тот не ожидал нападения и был убит.

- А что она делала, после выстрела? Она пыталась напасть на тебя или твоих товарищей?

- Нет, господин, - покачал головой кун. Нападать на нас ей не было резона, ведь мы находились в другом конце комнаты. Хотя, насколько я припомню, у нее был меч, но она его даже не обнажила.

- Ты видел, как ее ранили?

- Да, конечно. Конунг метнул в нее копье.

- А в этом броске, - спросил Годамир, - был какой-то смысл? Я имею в виду, он улучшил ваше положение?

- Говоря, по правде, нет, - ответил кун после минутного размышления. – Девушка, как я уже сказал, находилась далеко и не представляла для нас опасности. Вот этот молодец, - он кивнул в сторону Гоннара, - стоял гораздо ближе. И в отличие от нее, он был очень серьезной угрозой.Я рассчитывал, что конунг метит в него, однако копье пролетело мимо. Мы упустили благоприятный момент. И когда воранг бросился на нас, пришлось спешно отступать. Мы вовремя бежали и потому остались живы, а кто замешкался, тот уже не сможет рассказать об окончании боя.

- Межамир, сын Осломысла, - обратился к конунгу Годамир. – Ты слышал, о чем говорит вызванный тобой свидетель? Он утверждает, что никакой особенной нужды убивать Чернаву у тебя не было.

- Я предлагаю остановить это нелепое разбирательство, - ответил Межамир. – Иначе мы договоримся до сущей чепухи. Что за детский подход, в самом деле? Разве можно судить о серьезной битве, словно это потасовка в кабаке между двумя мужиками. Чернава была не опасна? Спросите об этом у Каиюра, сына Малахчи. Любой из нас мог оказаться на его месте. Битва есть битва. Она как женщина могла остаться от нее в стороне. Никто бы ее и пальцем не тронул. Но Чернава сама избрала свою судьбу. Вы же слышали, что она своими руками умертвила слугу великого хана. Хотя он не угрожал ей ни словом, ни делом. И целился из лука вовсе не в нее. Или мы должны были оставить эту дерзость без ответа? С той минуты, как Чернава разрядила свой арбалет, она находилась вне закона. Покарать ее был мой прямой долг. Я сделал это, и нисколько не раскаиваюсь теперь в своем поступке…

Быстро проговорив эти слова, Межамир вдруг замолчал и закрыл лицо руками. Наступила пауза. Все понимали, что Годамир оказался в непростом положении. Продолжать допрос в прежнем духе после того, как конунг сослался на великого хана, он уже не мог. Помолчав некоторое время, Годамир объявил:

- Полагаю, мы прояснили все обстоятельства дела. Чернава, дочь Славяты, хоть и лишилась свободы, но не стала собственностью частного лица. Ее тело и ее имущество безраздельно принадлежали великому и объединённому государству ворангов и склавов. Обладая никем не оспариваемыми полномочиями законной власти, я объявляю Чернаву, дочь Славяты, свободной и восстановленной во всех имущественных правах. Ее родственники, если таковые найдутся, предъявляя претензии на наследство, должны действовать установленным законом порядком. Я объявляю также, что смерть упомянутой Чернавы последовала в бою и потому ее убийство не может рассматриваться как уголовное преступление. Поскольку она ввязалась в схватку добровольно и погибла с оружием в руках, никто не может обвинять конунга Межамира, сына Осломымла, в предумышленном убийстве. Такова была воля богов, предопределяющих в битвах одним победу, а другим – поражение. Остальное да будет делом совести каждого, кто причастен к этому делу. Межамир, сын Осломысла, ты принимаешь мое решение?

- Да, брат, - тихо произнес конунг. – Объявляю при свидетелях, что у меня нет к твоему разбирательству никаких претензий.

- А ты, Гоннар, сын Фруди, - обратился Годамир к юному ворангу, готов принять мое решение?

- Нет! – с возмущением произнес Гоннар. – Я не могу и не желаю считаться с твоим постановлением! Чернаву обвиняют в том, что она без всякого повода и причины ввязалась в мужскую схватку и нанесла смертельную рану. Но разве не очевидно почему она это сделала? Каиюр, сын Малахчи целился мне в сердце. Ее выстрел спас мне жизнь. И никак иначе она меня спасти не могла. А Межамир, сын Осломысла, покарал ее вовсе не за это. Воспользовавшись обстоятельствами, он убил безоружную женщину, без всякого повода и угрозы с ее стороны. И ты, говоришь, что он невиновен? Что все произошло по воле богов?

- Таковы обстоятельства дела, - которые мы установили благодаря показаниям свидетелей, - бесстрастно произнес Годамир.

- Мне нет дела до свидетелей! Я сам находился в той же комнате. И знаю, как все произошло. Но дело даже не в этом. Если с самого начала было ясно, что Чернава твоя рабыня, почему ее не освободили?

— Это не относится к делу!

- Не относится к делу? Еще как относится! Она была как птица в клетке, не знала куда себя деть от унижения. Ею помыкали, ее унижали самым последним унижением, какое только может выпасть на долю свободной женщины. Каждый прожитый час она переживала как свой позор. Если можно было остановить эту пытку одним словом, чего мы ждали? Ее отец двадцать лет верой и правдой служил твоему отцу. Он отдал жизнь как герой, отражая полчища врагов от границ вашего государства. И как государство воздало ему за заслуги? Бросило на произвол судьбы его единственную дочь! Вот она ваша благодарность!

- Гоннар, сын Фруди, - с металлом в голосе произнес Годамир (брови его сошлись над переносицей, из чего можно было заключить, что слова Гоннара задели его за живое), - ты непозволительно дерзок… по отношению к суду. Даже учитывая твое горе от понесенной потери, это недопустимо. Еще раз повторяю свой вопрос и советую подумать, прежде чем вновь сказать «нет». Ты ведь понимаешь, к каким последствиям это может привести?

- Я очень хорошо все понимаю, государь! – ответил юноша. – И тем не менее я повторяю: твой суд не был беспристрастным. Твой приговор несправедлив. Я отказываюсь его признавать. И поэтому я прошу освободить меня от присяги, которую я дал когда-то тебе и твоему отцу. Я больше не желаю служить ни тебе, ни твоему делу.

- У тебя есть время подумать, Гоннар, - напомнил Годамир. – Еще раз все взвесь. Не может быть, чтобы ты не понимал, в каких обстоятельствах мы находимся. В каких обстоятельствах находился я. И в особенности, в каком положении окажешься ты.

- Пусть моя судьба тебя не беспокоит, - с усмешкой бросил Гоннар. – Лучше подумай сам, что ответишь Славяте, когда за порогом Кошмы он спросит тебя о дочери, которую поручил твоим заботам.

- Я услышал тебя, Гоннар, сын Фруди, - раздельно произнес конунг (голос его опять стал жестким). – И объявляю при свидетелях, что ты свободен от клятвы, которую когда-то мне дал. Отныне ты сам хозяин своей судьбы и можешь выбрать себе другого повелителя. Объявляю также, что с этого момента я не опекаю этого человека, не несу ответственности за его слова и поступки. Он сам по себе, мы сами по себе.

Некоторое время в зале висела грозная тишина. Её прервал негромкий голос Тюпрака:

- Если этот человек не находится больше под твоим покровительством, конунг, то я намерен привлечь его к суду. Мы обвиняем его в том, что он тайком, незаконно с неведомыми намерениями проник в наш дворец. А когда его обнаружили, он не подчинился приказу исполнявшему мои повеления бийя и обнажил против моих людей оружие. Мы обвиняем этого воранга в убийстве девятерых человек и нанесении тяжких увечий еще пятерым.

Когда хан замолчал, Кумбал громко потребовал:

- Сдай свое оружие воранг, иначе мы убьем тебя, как бешенного пса!

Гоннар молча перекинул через голову перевязь отцовского меча и положил его на пол. Потом снял с себя второй меч, отцепил от пояса кинжал. Также молча он отступил на два шага назад.

- Все оружие, воранг! – повторил Кумбал.

Гоннар усмехнулся, вынул из сапога нож и ногой отбросил его от себя.

- Больше ничего, - произнес он.

- Ты слышал наши обвинения, - спросил Кумбал. – Что можешь сказать в свое оправдание?

- Насчет «неведомых намерений», - ответил Гоннар. – Тут, по-моему, все ясно. Я пробрался в твой дворец, хан, чтобы увидеться с моей невестой, которую, как теперь выяснилось, незаконно удерживал в своих чертогах конунг Межамир, сын Осломысла. И иначе как тайком проникнуть туда было нельзя. Я готов поклясться, что никаких иных намерений у меня в тот момент не было. Я ни словом, ни делом не злоумышлял против тебя или великого хана. Что касается «бийя и его приказа», то здесь все не так просто, как может показаться. Арапша был в сговоре с конунгом. И я знаю доподлинно, что единственным их намерением было убить меня. Коварством заманить в ловушку и прикончить безоружного. Они хотели застать меня врасплох, но просчитались. Я не нападал, а защищался, не наносил удар, а отражал направленные против меня удары. Это был честный бой. Никто не сможет обвинить меня в вероломстве. Их было восемнадцать против одного, но они не справились. Значит боги покровительствовали мне, а не им. Больше мне нечего добавить.

- Как ты попал в терем? Кто тебе помог?

Гоннар проигнорировал вопрос.

- Ты плохо слышишь, воранг? – спросил Кумбал.

- Господин, позволь мне ответить вместо него, - неожиданно подал голос Чубадай. – Гоннар не хочет называть имен, но смысла их скрывать нет. Все равно ты все узнаешь. Пропуском для этого юноши стало подписанное мною письмо. Я помог ему преодолеть сторожевые посты. Меня тронула его беда. Я захотел помочь.

— Значит, ты захотел помочь беглецу и рабыне? – с недоброй улыбкой повторил Кумбал. -Так сильно хотел, что совсем забыл о долге перед союзниками: передо мной и перед моим отцом, великим ханом. Зная, как этот человек опасен, ты, тем не менее, помог ему проникнуть в наш дом?

- Скажи мне, брат, - обратился Тюпрак к Бехмету, - ты знал о письме?

- Конечно, нет! – с негодованием ответил хан. – Я бы никогда не допустил подобного самоуправства. Непростительная дерзость!

- Тогда мы оставляем это дело на твое усмотрение, брат, - бесстрастно произнес Тюпрак. – Ты сам решишь, какого наказания достоин твой бий. Продолжай, Кумбал.

- Кто еще тебе помогал, воранг? – вновь задал вопрос Кумбал.

- А разве мне нужны были помощники после того, как я оказался внутри? – вопросом на вопрос ответил Гоннар.

- Наверно, нет, если бы дела шли так, как ты рассчитывал. Однако, тебе не повезло. Стража напала на твой след. Тебя искали половину ночи по всему терему, но ты пропал, словно в воду канул. Кто приютил тебя? Скажи, мы хотим это знать!

Гоннар хранил молчание.

- Зря ты упираешься, воранг! - заметил Кумбал. – У нас есть много способов развязывать языки. Не желаешь отвечать мне, будешь держать ответ перед моим палачом.

Гоннар не промолвил в ответ ни слова. Вместо него неожиданно заговорила Камоса.

- Я уверена, великий хан, - обратилась она к Тюпраку, - что искусство вашего палача будет посрамлено. Если Гоннар решил молчать, он не произнесет ни одного слова. Но нет нужды проверять это. Я отвечу на заданный вопрос. Сегодня ночью Чернава, дочь Славяты, постучалась в мою дверь и попросила предоставить убежище для своего возлюбленного. И я не отказала ей. Я сделала это, во-первых, из сострадания к Чернаве. И, во-вторых, из чувства благодарности к самому Гоннару. Было время, когда он, рискуя жизнью, оказал мне большую услугу. Теперь я вернула свой долг. Я приняла его и обеспечила ночлегом. Заявляю при свидетелях: эту ночь Гоннар, сын Фруди, провел в моих чертогах!

Откликом на ее признание стал ропот, пробежавший по толпе придворных.

- Если ты так разоткровенничалась, - воскликнул Межамир, - то расскажи нам, где ты его прятала. Небось в самом надежном месте – в своей спальне? А если бы у нас хватило ума настоять на своем и провести обыск, ты уложила бы его под одеяло в свою постель?

- Не будь глупцом, Межамир, - презрительно произнесла Камоса. – И не изображай ревность. Все равно в нее никто не поверит. Добьешься лишь того, что весь город будет смеяться над тобой, рассказывая, как ты бегал по терему среди ночи и искал свою наложницу в покоях у невесты.

- Ах, ах, ты! – с негодованием произнес Межамир, задыхаясь, словно обиженный ребенок, - ну, раз у вас все так славно уладилось, спи с ним и дальше. Я не буду мешать!

- Что ты такое говоришь, конунг? – с возмущением произнес Бахмет. – Я понимаю, что сегодня для тебя не лучший день. Но держи себя как мужчина.

- Сынок! – заговорила Офимия, - послушай меня, успокойся…

Однако Межамир не желал никого слушать. Повернувшись, к Годамиру, он с горечью напомнил:

- И ты мне толковал, о ее порядочности, брат? Сам теперь видишь, что это за порядочность! Но не думайте, что я стану прикрывать все ее грешки. Этого не будет! Я не желаю больше знать эту женщину!

И конунг стремительно покинул пиршественный зал.

- Межамир, погоди! - попыталась остановить его Офимия.

Тот не отозвался. Хаканеса быстро кивнула Тюпраку и, бросив несколько бессвязных слов, которые должны были означать извинения, устремилась следом за сыном.

Глава 96. Суд Тюпрака: неожиданный конец

Тюпрак проводил задумчивым взглядом жениха и его мать, а потом спросил у Бахмета:

- Ты, конечно, ничего не знал об этом брат?

- Меня удивляет твой вопрос, брат, - с раздражением ответил хан. – Все, что я здесь услышал, является для меня неожиданностью. В том числе и возмутительная несдержанность моего зятя.

- Зятя? – с ударением переспросил Кумбал. – Мне показалось, что конунг только что отказался от чести породниться с тобой, хан. И его можно понять. Раз убийцы и преступники находят убежище в спальне его невесты накануне брачной ночи, что же будет дальше?

- То, что Гоннар убийца надо еще доказать, - ответила Камоса. – А про Межамира, после того, что мы здесь все услышали, можно подумать разное.

- И что же такого нового ты открыла в нем, дочь Кульдюрея? – спросил Кумбал.

- Дурную склонность кидать копья в безоружных женщин. И хорошо, что у нас не сложилось. Всегда опасалась таких мужчин! - отрезала Камоса.

- Довольно! - остановил перепалку Тюпрак. – Все это не относится к делу, которое мы разбираем.

И повернувшись к Бахмету, добавил:

— Это, разумеется, твое семейное дело, брат, но мне, кажется, твоя сестра слишком дерзка на язык.

- Да, - согласился хан, - я и сам это вижу.

Он действительно выглядел пораженным, став свидетелем яростной вспышки своей маленькой Косо, всегда такой кроткой и уступчивой. Губы ее были крепко сжаты. Глаза метали молнии. Грудь высоко взымалась от прерывистого дыхания.

- После того, что мы узнали о твоих противозаконных поступках, воранг, - вновь обратился к Гоннару Кумбал, - ты имеешь дерзость утверждать, что молочный брат Бахмета нарушил закон? Человек, который как тать среди ночи тайком пробирается в чужой дом, строит шашни с чужой рабыней, а потом врывается среди ночи в спальню к свободной высокородной женщине, смеет утверждать, что бий, попытавшийся положить предел его наглой разнузданности, действовал несправедливо?

- Да! – твердо произнес Гоннар. – Я это сказал один раз и готов повторить во-второй: Арапша меньше всего заботился о справедливости. Сговорившись с конунгом Межамиром, он хладнокровно планировал мое убийство. Мне оставалось одно из двух: либо позволить прирезать себя как барана, либо принять бой с полутора десятком стражников и сложить голову в бою. Я выбрал второе.

- Красиво придумано, - усмехнулся Кумбал. – А самое главное, спросить теперь не у кого. Конунг Межамир со своими людьми ничего не мог слышать. А Арапшу ты убил. Из стражников, что с ним были, почти все мертвы. Лишь одному посчастливилось ускользнуть. И знаешь, он говорит совсем не то, о чем ты толкуешь. Арапша дважды обещал сохранить тебе жизнь. Говорил, что хан милостив к мужественным воинам, даже если они враги. Но ты не пожелал его слушать.

- Не надо преувеличивать мою свирепость! – возразил Гоннар. – Я человек отважный, но не безумец. Нападать в одиночку на полтора десятка вооруженных стражников я бы сам никогда не стал будь хоть какая-то возможность избежать битвы. Я ввязался в нее лишь потому, что не видел другой возможности спасти свою жизнь. Да, Арапша предлагал мне сдаться, когда растерял всех своих людей и понял, что победа ему не светит. Но кун, избежавший моего меча, открыл тебе лишь половину правды.Он говорит о каких-то неясных обещаниях, который Арапша бросал уже в разгаре боя. Но ничего не рассказывает о том, как бий сговаривался со золотарем Крэком и рабыней хаканесы Кагаматой. Они должны были обманом отнять у меня оружие и заманить в удобное для убийства место. Он ведь не упоминал об этом, хан?

- Ни единым словечком, - подтвердил Кумбал. – Похоже, ты знаешь об этом больше, чем он сам.

- У меня есть свидетель!

Кумбал поморщился.

- Какой свидетель? Говори яснее.

- Присутствующая здесь Акушан, дочь Бонака. Я хочу, чтобы ты заслушал ее показания.

Кумбал вопросительно посмотрел на отца. Тот едва заметно кивнул головой.

- Пусть подойдет поближе, - распорядился хан.

Акушан вышла из толпы слуг и поклонилась.

- Акушан, дочь Бонака, - обратился к ней Кумбал. – Ты слышала мои вопросы и ответы на них подсудимого?

- От первого до последнего слова, великий хан!

- Тогда не будем терять времени. Есть хоть какая-то доля правды в утверждениях этого воранга?

- В них все правда, господин.

- Его в самом деле хотели убить?

- Я не думаю, что они шутили, - ответила девушка.

- Кто шутил? Когда ты выступаешь в суде, говори яснее. Мы не должны строить догадок.

- Конунг Межамир и еще кто-то мне незнакомый. Полагаю это был бий Арапша.

- Полагаешь? На каком основании?

- Он говорил как имеющий власть. Конунг, мой хозяин, желал немедленно напасть на Гоннара, сына Фруди, пока у него нет меча. Но тот второй возражал. Предлагал дождаться благоприятного момента и действовать наверняка.

- Откуда ты знаешь об этом разговоре?

- Я случайно подслушала. Шла мимо и до меня донеслись голоса из открытого чертога хозяина. Они говорили громко, не скрываясь. Я разобрала каждое слово.

- И ты уверенна, что это были Межамир и Арапша?

- Насчет моего хозяина я совершенно уверена.

- И что ты сделала, когда узнала об этой беседе?

- Побежала к Чернаве и все ей рассказала.

- А она?

- Велела раздобыть мне ключ от оружейной, а потом увести из коридора Крэка.

- Крэк это золотарь? – уточнил Кумбал.

- Да, господин. Он каждое утро является во дворец по своим надобностям. Я неплохо его знаю.

— Значит ты помогала Чернаве строить козни против ее господина?

- Козни? – переспросила Акушан. – Я не понимаю.

- Но ведь конунг не приказывал тебе вооружать воранга? Ты сделала это вопреки его желанию.

- Мне пришлось так поступить, чтобы спасти Гоннару жизнь.

- То есть, ты признаешь, что действовала скорее в интересах Чернавы, хотя она была всего лишь рабыня. А приказы конунга выполняла лишь постольку поскольку.

Акушан опустила голову и едва слышно пролепетала:

- Да, господин.

- Раз ты призналась в своей пристрастности, какое доверие может быть к твоим показаниям?

- Я понимаю, - кивнула Акушан. – Но Крэк подтвердит, что я не вру.

- Крэк раб и золотарь! – возмутился Кумбал. – Ему не место в этом высоком собрании. К тому же суд не должен основывать свое решение на показаниях рабов.

- Пусть его приведут, - сказал Тюпрак.

- Ты в самом деле этого хочешь, отец? – удивился Кумбал.

Великий хан промолчал.

- Эй! – сердито крикнул Кумбал, - разыщите и немедленно доставьте ко мне золотаря по имени Крэк. Великий хан желает его допросить.

Сразу несколько человек бросились исполнять приказ. Не успело пройти и четверти часа, как золотаря ввели через боковые двери, со стороны двора. Крэк был явно напуган. Вид толпы разряженных в пух и прах придворных привел его в совершенное оцепенение.

- Суду необходимо, чтобы ты подтвердил или опроверг показания подсудимого, - начал допрос Кумбал. – Для начала скажи нам: ты видел раньше этого человека?

Видно было, что Крэку очень хотелось дать отрицательный ответ и таким образом положить конец опасному разбирательству. Но потом он взглянул на стоявшую рядом Акушан, вздохнул и признался:

- Да, господин.

- При каких обстоятельствах?

- Служанка госпожи хаканесы по имени Кагамата сказала мне, что надо помочь бийю. Ночью в терем пробрался опасный преступник. Его надо обмануть.

- Что значит обмануть? – уточнил Кумбал.

Крэк искоса посмотрел на безоружного Гоннара, потом бросил быстрый взгляд на грозное лицо Тюпрака, опустил глаза, шмыгнул носом и сказал:

- Я маленький человек, господин. Каждый может мне приказать.

- Что значит обмануть? – повторил Кумбал.

- Ну, его заставили переодеться, словно он один из нас. Мы должны были для вида поработать в тереме, а потом он бы вышел вместе с нами и скрылся. Так ему, по крайней мере, обещали.

- А на самом деле?

Крэк замер в нерешительности.

- Если ты не знаешь, что сказать, - в полголоса произнес Тюпрак, - говори правду. Я не люблю лжецов.

- Да, великий хан! – воскликнул Крэк. - Конечно! Я так всегда и поступаю. Зачем мне врать? Я человек маленький. На самом деле высокородный бий хотел заманить воранга в уединенное место и там с ним разделаться. Мне сказали, куда я должен его привести. Но служанка конунга, вот эта самая девица, которая стоит рядом со мной, отвлекла меня. Воранг явился, куда мы хотели, но, когда бий пришел за ним, оказалось, что молодец вооружен до зубов. Я сразу понял, что дело плохо кончится и постарался улизнуть при первой возможности. Да и зачем мне было там оставаться, ведь я человек маленький.

- Бий хотел арестовать воранга? – спросил Кумбал.

- Арестовать? Говоря по чести, господин, я не знаю, какие мысли он держал в голове. Могу судить лишь о том, что они с конунгом говорили.

- И что они говорили?

- Да, по сути, одно и то же. Только конунг хотел прикончить воранга сразу, а бий настаивал, что надо подождать более удобного момента. И если вы хотите знать мое мнение, так я считаю, что конунг был во всем прав. Если бы они явились сразу, когда этот парень безоружный таскал бадьи с дерьмом на первом этаже, никуда бы он от них не делся. Но бий все выгадывал, как сделать похитрее, вот и выгадал на свою голову.

— Это все, что ты знаешь?

- Да, господин! – произнес Крэк с явным облечением.

- Ступай!

Крэк низко поклонился и поспешно покинул зал.

- Мы будем допрашивать рабыню хаканесы? – спросил Кумбал.

Тюпрак отрицательно покачал головой.

- Достаточно с нас рабских показаний. Все и так ясно.

И, повысив голос, он позвал:

- Гоннар, сын Фруди!

- Я здесь, великий хан, - откликнулся юноша.

— Вот наше решение по твоему делу. Ты, безусловно, нарушил закон, когда обманом и хитростью проник в наш терем. Но, учитывая, стремления и чувства, которые тобой двигали, а так же постигшую тебя жестокую потерю, мы не настаиваем на формальном наказании. Проявив несдержанность и поспешность, ты запустил ход событий, который привел к смерти твоей возлюбленной. Так что ты сам покарал себя худшей из возможных кар.

Наблюдавшие за Гоннаром заметили в эту минуту, как лицо его напряглось и побледнело. Он хотел что-то сказать, но сдержался.

- Что касается смерти бийя Арапши, - бесстрастно продолжал хан, - то, взвесив все обстоятельства дела, мы полагаем, что он пошел на поводу у конунга ворангов, у которого были с тобой свои личные счеты. И поскольку он не оставил тебе выбора, мы признаем все твои действия по защите жизни как оборону. Он нападал – ты защищался.

Многие из присутствующих, услышав неожиданное решение судьи, не могли сдержать своих чувств. Кто-то выразил досаду. Но было немало других, проникшихся сочувствием к Гоннару. И они не скрывали радости от того, что отважный воранг избег позорной казни. Впрочем, поднявшийся шум тотчас смолк, так как Тюпрак продолжал говорить:

- Остается, однако, проблема, которую нам следует разрешить. Из-за тебя я в один день лишился четырнадцати хороших воинов. Матери потеряли своих сыновей, жены – мужей, дети – отцов. Положим, о вдовах и сиротах я позабочусь сам, но кто возместит мою утрату? Я полагаю, что это теперь твоя забота, Гоннар, сын Фруди.

- Я готов, великий хан, - ответил Гоннар. – Только объясни, что мне надо сделать.

Он ждал ответ, но Тюпрак хранил молчание. Пауза тянулась не меньше минуты. Наконец вперед вышел Чубадай.

- Позволь мне высказать свое мнение великий хан? – попросил он.

Тюпрак молча прикрыл глаза и погладил рукой свою бороду. Приняв этот знак за одобрение, Чубадай продолжал:

- Кто может заменить четырнадцать убитых или раненых воинов? Это либо равное число новых воинов, вооруженных и обученных. Либо один воин, который убил и изувечил этих четырнадцать. Тут не может быть другого расклада. И если твое согласие искреннее, ты знаешь, что тебе нужно делать, Гоннар, сын Фруди!

- Да, - ответил Гоннар. – Теперь я понимаю. Полагаю, что требование справедливо. Если ты, великий хан, готов принять меня под свою руку, клянусь служить тебе со всею верой и преданностью, как я служил прежде конунгу Годамиру.

Тюпрак молча протянул вперед руку. Гоннар сделал несколько шагов, опустился на колени и коснулся губами тыльной стороны маленькой старческой ладони, указательный палец которой украшал золотой перстень с рубином.

- Есть одно место, - сказал Тюпрак, - для которого я давно подыскивал подходящего человека. Думаю, ты именно тот, кто мне нужен, Гоннар, сын Фруди.

- Я ценю твое доверие, великий хан, - ответил Гоннар. – И сделаю все, чтобы его оправдать. Отступив назад, он поднял с пола отцовский меч и занял место среди офицеров Тюпрака.

Глава 97. Иск к покойнику

Суд завершился. Все, кто находился в зале, стали выходить на заполненный народом двор. Еще больше людей толклось на улицах вокруг дома. Весть, что свадьба отменяется, еще не успела распространиться. Все ожидали щедрого угощения и веселых гуляний. Однако вместо праздника на город надвигались события совсем иного рода.

Не успели ханы дойти до ограды, как на улице началось неожиданное оживление. В нескольких кварталах от двора послышались крики. Люди в толпе стали оборачиваться, подниматься на цыпочки и вытягивать шеи, стараясь понять, что происходит. Все взоры обратились в сторону городских ворот. Заметив это, Тюпрак нахмурился.

- Что такое? – спросил он у Кумбала.

Молодой хан велел подать коня. В сопровождении нескольких гвардейцев он поскакал к западной городской стене, однако добраться до нее не успел. Неподалеку от терема ему попался навстречу гонец, отправленный к великому хану дежурившим у ворот офицером.

- Отряд, очень большой отряд всадников! - сообщил он. - Явились неведомо откуда. Требуют пропустить в город.

- Кто такие? - спросил не столько встревоженный, сколько удивленный Кумбал. - Воранги, тумаши?

- Нет, куны из Кульдюреевой орды. Бий хотел поднять мост и запереть ворота, но ему не дали.

- Кто не дал? - сердито поинтересовался Кумбал.

- Кто-то из городских. Они поджидали поблизости. Застали врасплох. Никого не убили, но оружие у стражников отобрали.

Между тем переговоры возле ворот окончились, как видно, в пользу пришельцев, не ограничившихся одними только словесными аргументами. Обе створки их широко распахнулись и в город хлынул поток конных воинов. Сходные события, судя по шуму и движению народа, происходили у Северных ворот. Кумбал повернул коня и вернулся к Тюпраку.

- Люди Бахмета, отец, - сообщил он. - Их много. И они уже внутри стен.

- Что это значит, брат? – резко спросил Тюпрак.

- Все очень просто, - спокойно произнес Бахмет. – Твои бийи почему-то забыли пригласить на свадебное торжество моих младших братьев. Мне показалось, что им будет обидно, от того, что любимая сестра вступит брак в их отсутствии. Поэтому я позвал на пир брата Бастия. Но, кажется, он немного переборщил и явился в Старград вместе со всеми 15 тысячами своих воинов.

Повисла тягостная тишина. Все присутствующие замерли в ожидании. Сотни глаз были устремлены на двух великих ханов. Внешне Тюпрак оставался спокойным. Ни голос, ни выражение лица не выдали охвативших его чувств. Быть может, только во взгляде, устремленном, казалось, в самую душу Бахмета, можно было ощутить накал охватившей его ярости. Однако, сын Кулюдюрея не отвел свои глаза в сторону. Хотя понимал очень хорошо, что находится в эту минуту в полной власти своего могущественного соперника. Одного мановение руки было довольно, что бы он в тот же миг лишился головы. И он видел в глазах Тюпрака, что в какое-то мгновение тот почти решился отдать роковой приказ, но сдержал себя. Великий хан не любил проигрывать. Но, признав свое поражение, он умел проигрывать достойно.

- Что ж, - с тем же непроницаемым лицом произнес Тюпрак, - желание вполне законное. Жаль, что твой брат зря проделал далекий путь, ведь никакой свадьбы не будет.

И он отвернулся, как будто это было единственное, что его волновало.

Со стороны Западных ворот показался отряд в сотню всадников. Во главе него скакали двое юношей. В первом, вырвавшимся вперед на пол корпуса своего коня стоявшая на крыльце Камоса признала сводного брата Бастия. Но едва скользнув по нему взглядом, она все свое внимание обратила на второго. Сердце ее быстро забилось и впервые за неделю она ощутила радостное воодушевление. Это был Сотан! Живой, здоровый, возмужавший и похорошевший. Он вернулся, и все вокруг мгновенно преобразилось. Место печальной безысходности вдруг заняла робкая, волнующая надежда: а вдруг все преобразуется, и ей все-таки суждено счастье?

Между тем Бастий соскочил с коня и преклонил колено перед старшим братом.

- Вижу, что ты на свободе, брат! – воскликнул он. – И счастлив, что наш род вновь обрел своего главу.

- Хорошо, Бастий, - кивнул Бахмет, - ты прибыл вовремя! Нам очень повезло, что после смерти отца его орда оказалась под мудрой и заботливой опекой великого Тюпрака. Он правил осиротевшим народом как подлинный отец и наша благодарность за это не имеет границ. Но пора избавить великого хана от этого бремени. Теперь я сам встану во главе подданных.

Обратившись затем к Тюпраку, он добавил:

- Уверен, брат, наш союз сделается от этого только крепче!

- Так оно и будет, - отозвался Тюпрак. - Слишком много людей зависит от нас и от нашей дружбы. Твой отец был великим человеком, Бахмет. И меня радует, что в твоем лице его род нашел достойное продолжение.

Бахмет задумался на минуту. А потом, словно вдохновленный какой-то идеей, заговорил:

- Раз речь зашла о моем отце, самое время вспомнить о его трагической и внезапной кончине. Я не заговаривал о ней прежде, чтобы не увеличивать тягость твоих трудов. Но раз мы сегодня поделили власть пополам, я полагаю, что это именно то дело, с которого мы должны начать. И откладывать его на потом не позволяет наш долг перед покойным. Мы должны разрешить его немедленно.

- Пусть так оно и будет, - согласился Тюпрак. – Смерть великого Кульдюрея опечалила меня ничуть не меньше, чем его сыновей. Если ты знаешь, как добраться до преступников, я готов тебе помогать. Однако всем известно, что твой отец был отравлен в плену. Его убийцы либо погибли, либо скрылись.

- Я тоже прежде так думал, - сказал Бехмет. – Но теперь у меня нет прежней уверенности. Ярлу Славяте и его людям не было никакой причины искать смерти Кульдюрея. Подозреваю, что человек, отравивший его, находился в твоем лагере.

- А разве была такая причина у моих людей? – спросил Тюпрак, нахмурившись. – Я требую, чтобы ты выражался яснее!

- Я буду предельно конкретен, - сказал Бехмет. – Есть свидетель, который своими глазами видел, как мой молочный брат Арапша поднес отцу мех с вином, когда тот прибыл в твой лагерь для переговоров. На другой день отец при свидетелях выпил немного дареного вина и вскоре после этого его сразила внезапная смерть. Совпадение, о котором я говорю, кажется мне крайне подозрительным. Поэтому я обвиняю Арапшу в отравлении!

— У тебя есть серьезные основания! – согласился Тюпрак. – И мой долг досконально разобраться в данной истории. Но, как ты знаешь, Арапши уже нет в живых.

- Да, это так. Покарать преступника, если он был таковым, нам не удастся. Тем не менее, мы можем установить истину. Есть женщина, которую Арапша посвящал в свои тайны.

- Кто такая? – спросил Тюпрак.

— Моя бывшая наложница, трумлянка по имени Кагамата. Полагаю, мы должны подвергнуть ее публичному допросу, дабы пресечь всякие кривотолки. Иначе наши враги, сея семена раздора, обязательно используют эту историю во вред нашему союзу. Убийство великого хана, моего отца, должно быть раскрыто. А виновные, если таковые найдутся, должны понести за это ужасное преступление заслуженную кару.

- Таково и мое мнение, - согласился Тюпрак. – Я думаю так же, как и ты, брат.

Он взглянул на сына, и тот немедленно отправил в терем гвардейцев за Кагаматой. Гоннар, стоя в стороне, внимательно наблюдал при этом за лицом младшего хана. В глубине души он сильно подозревал, что Кумбал так или иначе причастен к покушению на Кульдюрея. Мог ли Арапша, несмотря на всю свою дерзость, самостоятельно решиться на такое неслыханное дело? Если не словами, то намеком или многозначительным кивком его повелитель должен был высказать свое одобрение. Впрочем, никто, даже самый наблюдательный человек не смог бы отыскать в эту минуту на лице Кумбала каких-либо следов душевных переживаний. Либо его совесть была слишком податливой, либо он действительно не имел к убийству никакого отношения.

В ожидании свидетельницы ханы (а вслед и все именитые гости) вернулись обратно в дом. К немалому изумлению уличной толпы, которая уже готова была приветствовать Тюпрака громкими криками. Ждать пришлось не очень долго. Спустя полчаса двое гвардейцев ввели трумлянку в зал. Хотя Кагамата была встревожена, держалась она уверенно. Оказавшись в доме, она первым делом отыскала взглядом в толпе Гоннара, несколько секунд пожирала его яростным взглядом, а потом резко отвела глаза в сторону и больше уже на него не смотрела. «Конечно, ведь она была очень близка с Арапшей, - вспомнил воранг. – Все вы искали моей головы, и вот теперь дошла очередь до ваших. Впрочем, какая разница, раз Чернавы больше нет…» Бурные, быстро сменявшие друг друга события порой отвлекали внимание Гоннара от его потери, хотя и не давали ему забыться надолго. Вот и сейчас, болея и мучаясь душой, он невольно прислушивался к допросу, который начал Бахмет.

- Я буду обращаться к тебе с вопросами, женщина, - заговорил великий хан, - а ты отвечай мне правдиво, как бы открывая душу богу. Не буду скрывать от тебя, что твое будущее всецело зависит от твоей правдивости.

- Спрашивай, господин, - ответила невольница, как показалось Гоннару, нисколько не смущенная таким торжественным началом.

- Знала ли ты Арапшу, сына Тугоркана?

По лицу Кагаматы пробежала тень.

- Знала, господин, - ответила она.

- Ты ведь находилась с ним в близких отношениях?

- Да.

- Насколько близких?

- Бывало так, - ответила трумлянка, - что мы не расставались с ним ни днем, ни ночью.

- И он делился с тобой своими замыслами?

- Иногда.

- Хорошо зная твой нрав, - усмехнулся хан, - не сомневаюсь, что порою ты принимала в его замыслах непосредственное участие.

- Может быть, и случалось такое, - осторожно согласилась Кагамата. – Но только всех его замыслов я никогда не знала.

- Этой весной было совершено покушение, - напомнил Бахмет. – Кто-то пустил в меня стрелу из темноты. Ты знаешь, кто это сделал?

- Да, господин, - бесстрастно произнесла невольница. – В тебя стрелял Арапша. Но смерти твоей он не искал, хотел только легко ранить. Бий полагал, что союз твоего отца с хаканом Велемиром окажется гибельным для степи. Он хотел их поссорить. И если ты желаешь знать о моем участии в этом деле, то скажу, не скрываясь: именно я передала ему в руки поразившую тебя стрелу.

— Вот как! – криво усмехнулся Бахмет, - ты признаешься в преступлении прежде, чем тебя изобличили?

- Мне известно, что слуга Сарычана находится в твоих руках, не смущаясь, сообщила Кагамата. – И поэтому я… стараюсь быть правдивой.

- Хорошо! – кивнул хан. – Тогда скажи нам, что тебе известно о смерти моего отца.

- Он скончался внезапно, когда находился в плену.

— Это мы и так знаем! – нетерпеливо произнес Бахмет.

- А почему я должна знать больше, чем все? – трумлянка недоуменно подняла правую бровь. – Я даже не видела, как это случилось.

- Дело не в том, как мой отец умер. Важно, почему. Я подозреваю, что Арапша не ограничился покушением на мою жизнь. Есть свидетельство, что он злоумышлял также и против моего отца!

- Мне об этом ничего не известно, - покачала головой невольница.

- Ты уверена? И тебе нечего сообщить высокому суду? – со строгим лицом допытывался Бахме.

- Я бы рада помочь, да не знаю, чем.

- Рассказав нам о замыслах Арапши, разве это не ясно? Ты сама говоришь, что проводила с ним дни и ночи. Возможно, речь заходила о Кульдюрее. И Арапша, как будто в шутку или в виде предположения мог говорить тебе о своих намерениях.

- Никогда! – серьезно ответила Кагамата. – О планах убийства не говорят в шутку. Если бы я, великий хан, услышала подобные речи, я бы сразу донесла.

- Судя по тому, с какой готовностью ты взялась передать предназначенную для меня стрелу, в это не очень верится, - раздраженно произнес Бахмет.

Трумлянка промолчала.

- Мы зря теряем время, - заметил Кумбал. – Вполне вероятно, что эта женщина говорит правду. Кем бы ни оказался на проверку Арапша, дураком он точно не был. Зачем ему посвящать в свои замыслы посторонних, если они не нужны ему для дела? Но даже, если она врет, у тебя, великий хан, нет других свидетелей, способных ее изобличить. Может быть, подвергнуть рабыню пытке?

- Не исключено, что мы так и поступим, - насупившись, ответил Бахмет. – Но пока у нее есть возможность одуматься. Мы узнаем, насколько она правдива, другим способом.

И повернувшись к Тюпраку, который с каменным лицом хранил молчание, хан объявил:

- Есть еще одно обстоятельство, которое необходимо расследовать. Подозреваю, что эта женщина замешана и в другом тяжком преступлении. Я думаю, что она причастна к отравлению хакана Склавии Велемира.

Слова великого хана, вызвали шум и оживление среди людей конунга. Многие из них владели кунским языком и внимательно прислушивались к каждому произнесенному слову.

— Это злодеяние так и осталось нераскрытым, - воскликнул, выступая вперед, Годамир. – Если появились новые обстоятельства, я требую, чтобы они были рассмотрены.

- Твое требование справедливо, - бесстрастным голосом произнес Тюпрак. – Расследуем это убийство, раз появилась возможность.

- У нас есть новые показания, касающиеся отравления хакана, - сказал Бахмет. – Надо разобраться сначала с ними, ведь именно меня объявили тогда главным виновником.

- Я в это и прежде никогда не верил, - сказал Годамир. – Но буду рад, если ты сумеешь доказать свою невиновность всем остальным.

- Тогда пусть допросят дружинника хакана Улеба, сына Трума, - потребовал Бахмет. – Мы с конунгом уже слышали его рассказ. Теперь пусть послушают остальные.

Улеб, прибывший, как и Сотан, к месту суда в свите Бастия, находился поблизости. Когда глашатай громко выкрикнул во дворе его имя, он тотчас вошел в дом, поклонился сначала конунгу, а потом ханам.

- Улеб, сын Трума, - начал Годамир. – Мы разбираем здесь дело о смерти великого хакана, моего отца. Благодаря тебе открылись неизвестные прежде обстоятельства, которые позволяют по-новому истолковать происшедшее. И мы хотим, чтобы ты повторил перед высоким судом то, что прежде сообщил мне и великому хану.

- Я готов, государь! – откликнулся Улеб.

Он поднял руку и принес клятву.

- В это дело, - начал он свой рассказ, - я был вовлечен благодаря Григору, слуге проповедника Хопотопаса. Он навестил меня утром того рокового дня, когда хакана постигла внезапная смерть. Цель его приходя могла показаться вполне заурядной. По просьбе своего хозяина он желал найти работу при дворе для своей единоверки из племени друдов. Моя жена, чтоб было понятно, находится в услужении у хаканесы Офимии (тогда она была еще женой конунга). Поскольку намечались большие торжества, рабочих рук не хватало. В тереме искали поденщиц. Поэтому предложение Григора пришлось кстати. Моя жена взяла ее в услужение на время пира. Конечно, на кухню, к приготовлению блюд эту женщину не допустили, но ей поручили выполнять какую-то черную работу. Я сам и моя жена видели ее только мельком. Ведь поденщиков и поденщиц нанимали тогда десятками. Повторюсь, что ничего подозрительного в ее внешности или поведении не было. Лишь гораздо позже, соотнеся кое-какие приметы, мы сообразили, что эта друдянка очень похожа на ту таинственную незнакомку, которая под видом лекарства обманом вручила хаканесе Камосе склянку с ядом.

Пока Улеб говорил, Гоннар не отводил глаз от молчавшего Хопотопаса, за которым, подобно безмолвному изваянию, высился его слуга. Проповедник вскоре почувствовал, что за ним наблюдают. Повернувшись к Гоннару, он приветствовал его легким поклоном головы. Молодой воранг никак на это не отреагировал.

- Великий хан! – воскликнул Годамир, когда Улеб замолчал, - мы тщетно искали эту женщину после смерти моего отца. Боюсь, что и сейчас мы ее не найдем. Но в конце концов, она была только орудием. Зато рука, которая нанесла посредством него удар, здесь, в твоей ставке. Позволь нам допросить Григора, который служит проповеднику Хопотопасу.

- Допрашивай! – разрешил хан.

- Пусть Григор приблизится к нам! – приказал Бахмет.

Маленькими шажками слуга проповедника вышел на середину зала и встал перед судьями, глядя, как обычно, себе под ноги.

- Скажи нам, - потребовал Годамир, - для каких целей ты хлопотал за друдянку? Для чего она тебе потребовалась?

- Мне она была ни к чему, - торопливо ответил Григор. – Просто мой господин оказывал ей покровительство. Эта женщина недавно уверовала в Дайосмита. Она была из числа вновь обращенных, и господин время от времени беседовал с ней, чтобы укрепить ее веру.

- Ты лжешь! – гневно произнес конунг. – Если бы вы опекали эту женщину и если бы ее судьба действительно вас беспокоила, вы бы не поспешили избавиться от нее тотчас после рокового пира!

- Я только повторяю то, что мне сказал сам господин, - глухо проговорил Григор. – Он и эта женщина всегда беседовали с глазу на глаз.

— И ты не знаешь, о чем они говорили?

- Мне неведомо ни одного слова из их разговора! Клянусь вам!

- Хорошо! - воскликнул Годамир. – Если слуга не в курсе, самое время спросить у хозяина.

И, повернувшись к Тюпраку, Годамир обратился к нему:

- Позволь, великий хан, допросить самого проповедника.

Однако Тюпрак не проявил на этот раз прежней сговорчивости.

- Хопотопас верный слуга императора Трума, которого куны глубоко чтят, - заметил он. – Обвинения против него пока не очень весомые. Я не вижу причин тревожить моего гостя, пока у вас не появятся против него более значимые показания.

- Хорошо, - согласился конунг, - пусть пока наслаждается свободой. Впрочем, я уверен, что очень скоро ему все-таки придется заговорить.

Глава 98. Разоблачение и приговор

- Подойди сюда, Кагамата, - потребовал Бахмет. – Расскажи нам о своем участии в этом заговоре. И не пытайся запираться, потому что спасти тебя может одна только искренность.

Рабыня приблизилась. Она была бледна, но спокойна.

- Мне нечего скрывать от тебя, хан, - сказала она. – И нечего сказать. Клянусь, я никогда не встречалась с этой друдянкой и никогда не разговаривала с ней.

- А какова же была тогда твоя роль в этой подлой интриге? Впрочем, можешь не говорить, я и сам знаю – ты подслушала наш разговор с Камосой, стоя за шпалерами! Ты узнала про лекарство, которое я пообещал сестре, и подослала ей вместо него яд! Говори, или ты головой поплатишься за это преступление!

- Да, я подслушала ваш разговор, - воскликнула Кагамата, - Я донесла о нем Хопотопасу. Но клянусь, что я в глаза не видела этой склянки с ядом. Да и глупо мне было носить ее с собой. Но я знаю, что Григор встречался и разговаривал с Торокашкой…

— Вот оно как! - сказал Годамир. – Теперь понятно, откуда ветер дует!

И повернувшись к своей свите, он пристально посмотрел на Сарычана.

- Где твой слуга, хересир? – холодно поинтересовался он. – Нам необходимо допросить его.

- Он был… где-то поблизости, государь, - с запинкой произнес Сарычан. – Сейчас я пошлю за ним.

- Не стоит беспокоится, - возразил Годамир. – мои люди сами его найдут.

Дюжина дружинников бросилась исполнять приказ конунга. Обшаривая одну комнату за другой, они вскоре отыскали Торокашку и привели его в залу, где творился суд. Оказавшись перед высоким собранием, тот неловко поклонился и тот час обратил вопрошающий взор на хозяина. Однако Сарычан отвел глаза и сделал вид, что отвлечен какими-то размышлениями.

- Давно уже подмечал я за тобой нехорошее, - сообщил Годамир, - но никогда не подумал бы, что ты поднимешь руку на своего государя и моего отца!

- А ты, - обратился конунг к Сарычану, - чего тебе не хватало на службе у хакана? Разве он не одаривал тебя щедрыми подарками? Не жаловал вотчин? И чем ты на все это ответил? Вероломством и предательством!

- Не бывало такого! – живо отозвался Торокашка. - Мой господин в этом преступлении не виновен. Это все вот он придумал! – говорил он, указывая на Хопотопоса. – С него и спрос!

Сотни глаз устремились на проповедника. Несмотря на тяжесть обвинения, тот не выказал никакого смущения. Он стоял, широко расставив ноги, словно готовясь к поединку.

- Чужеземца каждый готов оболгать! – сказал Хопотопас.

- Итак, заметил Бахмет – детали преступления нам понятны. – Хопотопас послал яд Торокашке, а тот передал его приезжей женщине. Женщина подсунула его моей сестре, чтобы сделать ее козлом отпущения. Так оно было?

Торокашка стоял, понурив голову.

- Да, - признался он наконец.

- Кто же тогда отравил моего отца? – спросил Годамир таким голосом, что допрашиваемы вздрогнул.

- Он и отравил, - кивнул Торокашка на Хопотопоса. – Если хаканеса не причем, больше никого не заподозришь.

- Гнусная ложь, - заметил Хопотопас. – Это обвинение уже бросали мне в лицо три месяца назад. Но ничего доказать не удалось. Хакан выпустил меня из заключения.

- Ладно, - с угрозой произнес Бахмет, - будем говорить по-другому. – Мой отец, Кагамата, умер после того, как выпил вино из подаренного твоим любовником меха. Таким образом, над тобой тяготеет обвинение в двух убийствах. И, клянусь своей бородой, тебе не избежать наказания.

- Я уже говорила, что ничего не знаю о причине смерти великого хана, - возразила Кагамата. – Может быть, Арапша знал, но теперь его нет в живых, и тайну он унес с собой.

- Они отпираются, - устало произнес Бахмет, обращаясь к Годамиру. – и будут отпираться до тех пор, пока не познакомятся с палачом.

- Я не одобряю пытки, - сказал Годамир, - но сегодня в моем сердце нет жалости. Все трое этих мерзавцев – он указал на Торокашку, Григора и Кагамату, - несомненно виновны в страшных злодеяниях. Думаю, ни у кого нет на этот счет сомнения? И раз они не желают раскрыть нам правду добровольно, они сделают это под пыткой!

Со всех сторон послышались одобрительные крики.

- Что ты об этом думаешь, великий хан? – спросил Годамир у Тюпрака.

- У меня есть парочка палачей, - сказал Тюпрак. – Настоящие мастера своего дела. Не было случая, чтобы они не развязали языки самым упорным молчунам. Удивляюсь, что ты еще прежде этого не сделал, когда умер твой отец. Отравителей надо истреблять как бешенных собак. Ничего нет хуже безнаказанности.

— Это так, - согласился Бахмет и приказал:

- Ведите их всех к палачу.

Подсудимые по-разному отнеслись к его решению. Торокашка вдруг страшно побледнел, Кагамата стояла, понурив голову. Но когда явились стражники, они молча дали себя увести. А вот Григор повел себя иначе. Он вдруг упал на колени и, протягивая руки к Годамиру, закричал:

— Это несправедливо! За что меня пытать? Ведь меня никто не обвинял! Да я и не мог никого отравить! Почему меня вяжут, словно я один из них? Это нелепость!

Двое дружинников-склавов, хотели схватить его, но он вдруг оттолкнул их и бросился бежать. Скрыться ему, конечно, не удалось. На помощь двум первым бросилось еще с десяток гридней. И особо церемониться с обвиняемым они не стали. Очень скоро весь избитый, в рваной одежде Григор лежал на земле со скрученными руками и давился своими слезами.

- Господин! – закричал он. – Господин! Почему ты молчишь? Я верой и правдой служил тебе столько лет. Я делил с тобой все невзгоды и опасности. Почему ты не заступишься за меня? Ведь я не делал ничего сам, я только исполнял твои приказания!

Гоннар посмотрел на Хопотопоса. Тот стоял, крепко сжав губы, и смотрел в другую сторону.

- Зачем валишь на других? – сурово произнес Бахмет. – У тебя голова была на плечах, когда ты помогал совершать преступление? Почему ты дал себя втянуть в это дело? Почему не донес на злодеев? За это с тебя и спрашивают. Но ты можешь искупить вину, если честно расскажешь о том, что ты знаешь.

Григора выволокли из дома и потащили в тот угол двора, где пылал огонь и здоровенный, голый по пояс палач раскалял на огне орудия пытки. Зловещие отблески скользили по его безбородому раскосому лицу и голому, тщательно выбритому черепу. Григор истошно завопил:

- Не надо меня пытать! Я сам все скажу! Сам скажу, что знаю.

Голос его донесся до судий.

- Приведите их всех обратно! – распорядился Годамир.

Арестованных вновь ввели в зал. Григора притащили и бросили к ногам конунга. Плача, он катался по полу и повторял, словно безумный: «Я расскажу, я расскажу…»

- Говори быстрее, - нетерпеливо потребовал Бахмет. – У нас нет желания слушать твой вой. Ты знаешь, как отравили Велемира?

- Да, я знаю! Вернее, догадываюсь.

- Что значит «догадываюсь»? – рассердился Годамир. – Говори яснее!

- Незадолго до кончины повелителя ворангов я случайно подслушал разговор хозяина вот с этим важным хересиром, - Григор указал на Сарычана. Они говорили о ядах, и господин сообщил, что у него есть редкий яд. Такой сильный, что для убийства человека достаточно крохотной крупицы. Ее сподручно прятать под ногтем. Очень удобно во время пира. На миг окунул палец в вино – и все! Никто даже заметить не успеет… Яд растворился – и никаких улик.

- Так вот что ты сделал после того, как выпил за здоровье отца! – с отвращением сказал Годамир Хопотопасу.

Проповедник ему не ответил.

- Брат! - обратился Бахмет к Тюпраку. – Мы только что изобличили преступника, но он находится под твоей защитой. Позволь конунгу разобраться с негодяем!

- Я не буду чинить препятствий правосудию, - провозгласил хан. – Делайте то, что сочтете нужным.

- Мы должны решить, конунг, как быть с отравителями наших отцов, - сказал Бахмет.

- Даже, если бы Велемир и Кульдюрей не были государями и не были нашими отцами, за подобные злодеяния полагается смертная казнь, - сказал Годамир.

- Так мы и поступим, - согласился хан.

Повернувшись к подсудимым, Годамир провозгласил:

- Трумлялнин Хопотопас! Ты виновен в злокозненных интригах против нашего государства, а также в вероломстве против нашего государя, который принял тебя как друга и оказал доверие. Ты же, затаив в сердце жестокость и неблагодарность, коварно умертвил его во время пира как последний злодей. За это преступление тебя будут жечь огнем, пока ты не умрешь.

— Произвол! - отвечал проповедник. – Даже смертельная опасность не заставил его отказаться от холодного, чуть презрительного тона. – Моя вина не доказана. Вы вообще не можете меня судить. Выдайте меня моему государю императору Трума, если считаете преступником! Я уверен, он во всем разберется и вынесет справедливый приговор.

- Я не собираюсь искать справедливости у иноземного государя, - холодно отвечал Годамир. – Властью, врученной мне богами и людьми, я приговариваю тебя к смерти.

- А что ты скажешь об остальных? – спросил Бахмет.

- Хересир Сарычан, - сказал Годамир, – злоумышляя против старого хакана, моего отца, ты участвовал в этом преступлении и как организатор, и как его вдохновитель.

- А после этого ты покушался на мою жизнь! – резким голосом добавил Бахмет.

- После всего, что сделал для тебя Осломысл, - тяжело обронил Годамир, - ты проявил вероломство также и к нему. Хакан доверил тебе свою армию, а ты с самого начала старался только об одном – как довести ее до поражения.

- Не буду отрицать, что ударил ножом хана Бахмета, о чем сейчас сожалею, - нетвердым голом произнес Сарычан. - Но я сделал это ослепленный гневом, так как был уверен, что это он отравил моего господина хакана Велемира. Но обвинять в смерти хакана меня? Это наговор! Где свидетели, свидетельствующие против меня? Хоть кто-то может сказать, что я причастен к этому делу?

- Зачем увиливать и юлить? Разве ты не слышал? Твой собственный слуга признался, что принимал в нем участие.

- Но я ни в чем не повинен! – скороговоркой зачастил Сарычан. – Торокашка прячется за мое имя, государь, чтобы скрыть собственное преступление.

- А ты, что скажешь на это, Торокашка? – грозно спросил Бахмет. – Значит ты строил козни против моей сестры, своей хаканесы, а теперь стараешься оболгать своего хозяина, чтобы избежать наказания?

- Клянусь Геревитом, это он лжет! – воскликнул Торокашка. – Зачем бы мне далась эта кунка? С какой стати задумал бы я ее очернять? Это рискованно и опасно, а выгоды никакой. Я не хотел говорить, но раз хозяин сам отрекся от меня, то какой резон мне и дальше его покрывать? Он сам дал мне склянку и предупредил, чтобы я с ней был осторожней, он сам свел меня с Кагаматой и сказал, что я должен поддерживать с нею связь. Но он ничего не говорил мне про хакана. Я понятия не имел, что владыку Велемира отравят. Я сам был безмерно поражен известием о его смерти.

- Кагамата! – строго спросил Бахмет. – Этот человек говорит правду? Сарычан приводил к тебе Торокашку.

- Приводил, - коротко ответила Кагамата.

— Вот видишь, Сарычан, - сказал Годамир, - получается, что ты обо все знал! Но не донес на злодеев.

- И зная все, ты обвинил мою сестру, - грозно загремел Бахмет, - а после этого обвинил меня. Но ты не ограничился этим – ты вонзил в меня нож, хотя знал, что я ни в чем не виноват. Ты ударил меня не потому, что был ослеплен гневом, а хладнокровно и заранее продумав мое убийство. Ты ударил ножом безоружного гостя. А после этого пытался убить мою сестру, твою хаканесу, хотя прекрасно знал, что она тоже ни в чем не виновата. Какой кары достоин ты после этого?

- Смерти! – грозным голосом произнес Годамир. – Смерти без всякого снисхождения!

Когда страшный приговор был произнесен, хересир порывисто выхватил из ножен кинжал и направил его себе в грудь, словно пытаясь заколоться. Но решимости на это у него не хватило. А в следующее мгновение несколько дружинников схватили его и обезоружили.

- Теперь ты, - конунг указал на Торокашку. – Ты злоумышлял против жены моего отца…

- Я делал это по незнанию и потому что был подневольным человеком! – попытался оправдаться Торокашка.

- Лучше помолчи и покорно прими свою судьбу! – оборвал Годамир, - иначе, клянусь Геревитом, я воспылаю гневом и тогда за себя не ручаюсь. Из того, что нам известно о тебе, следует, что ты на протяжении долгого времени сносился с моими врагами и злоумышлял против меня и моих людей. И делал ты это не потому, что должен был исполнять приказы твоего господина, но из преступного сребролюбия. За свои преступления ты достоин смерти, но я пощажу твою жизнь, учитывая, что ты помог нам изобличить главных преступников. По закону я мог бы приговорить тебя к членовредительству, лишить зрения и отрубить руку, которой ты передавал яд. Но я не буду этого делать, так как питаю глубокое отвращение к подобным наказанием. Я приговариваю тебя к вечному изгнанию из страны. Отправляйся прочь с моей земли. У тебя есть три дня, чтобы унести ноги. Но если, спустя этот срок, ты вновь попадешься в мои руки, знай, что никакой пощады тебе уже не будет. Ты примешь казнь за все свои преступления, и ни что не сможет тебя спасти! А теперь убирайся! Чем быстрее ты уедешь, тем лучше для тебя. И никогда, слышишь? Никогда больше не возвращайся.

- Благодарю тебя, государь! – воскликнул Торокашка, простираясь на животе. – Я не забуду о твоей доброте!

Вскочив с пола, он поспешно покинул зал.

- Эта женщина, - конунг указал на Кагамату, - твоя подданная, а не моя. Ты сам должен сказать свое слово.

- Я поступлю так же, как ты, - сказал Бахмет. – Я бы прогнал эту женщину за ее вероломство, но ее приобрели когда-то за серебро. А значит, пусть она за серебро от нас и уйдет.

И, повернувшись к слугам, он приказал:

- Возьмите эту трумлянку и завтра отведите ее к торговцу рабами. Пусть ее продадут восточным варварам.

К Кагамате приблизились двое воинов.

- Погодите! – неожиданно остановила их Камоса. – Пусть сначала скажет, за что она меня так ненавидит!

- А если не скажу? – с усмешкой отвечала Кагамата. – Прикажешь меня высечь?

- Я никогда не причиняла тебе зла, не унижала, не придиралась. Я считала, что могу тебе доверять, что ты мне предана. А оказалось…

- Предана? – воскликнула Кагамата, и лицо у нее исказилось от ярости. – Только у недалекой девчонки могли быть такие мысли. Рабыни всегда должны притворяться, но что в действительности у них на сердце, тебе лучше не знать.

- Вижу, что сердце твое полно злобы и ненависти, - заметила Камоса, - но не вижу, что могло тебя так против меня настроить.

- Я догадываюсь, в чем дело, - сказал Бахмет, - эта гадюка не может простить, что я отверг ее после того, как она отравила Айни. Помнишь мою наложницу, у которой внезапно случился выкидыш? Ты открыла мне глаза на причины ее болезни.

Камоса кивнула и бросила на рабыню сумрачный взгляд. Кагамата, напрягшись, ждала, что она ответит, однако хаканеса не удостоила ее больше ни одним словом.

- По-хорошему тебя следовало примерно наказать, - сурово произнес хан, обращаясь к Кагамате, - но я подумал тогда, что ты решилась на злодеяние, ослепленная любовью и ревностью. Если бы я знал, что ты осмелишься причинить вред моей сестре, ты бы у меня так просто не отделалась.

- Зачем же дело стало? Убей меня сейчас! – устало произнесла трумлянка. - Умереть от твоей руки для меня в сотню раз лучше, чем служить в каком-нибудь притоне утехой для пьяных дикарей из Сумрачного леса.

- Приговор уже вынесен, - сказал Бахмет, и я не собираюсь его менять. – Возьмите эту женщину и поступите с ней, как я сказал.

Когда Кагамату увели, хан повернулся к Годамиру и сказал:

- Остался еще этот здоровяк – кабан с сердцем зайца. Что с ним делать?

- Пусть тоже убирается, - сквозь зубы произнес Годамир, - я больше не потерплю его в своих владениях. Если попадет еще раз в мои руки, живым не выпущу!

- Благодарю тебя, государь! – закричал Григор с такой горячностью и искренней благодарностью, словно конунг оказал ему великое благодеяние. – Я век буду помнить твою доброту.

Он опустился на колени и поклонился конунгу до земли. А потом вскочил и выбежал из дома.

Глава 99. Казнь

Настроение толпы не поддается предсказанию. То, что произошло в описываемый день в Старграде, полностью подтверждало это наблюдение. Тысячи людей съехались в город на свадьбу, предвкушая роскошный пир и веселое празднество. Увы, к полудню, после целой чреды непонятных задержек, выяснилось, что свадьба не состоится, так как жених и невеста крупно поссорились и вообще, как оказалось, терпеть друг друга не могут. Как аккомпанемент к этому неприятному известию начала портиться наладившаяся было с утра погода. Солнце подолгу пропадало за свинцовыми облаками, а потом и вовсе скрылось за их плотной завесой. Сделалось пасмурно и серо. В воздухе закружились снежинки. Народом овладело разочарование и легкое раздражение. Однако никто не спешил прощаться с переполненный городом, в котором, после прибытия отряда Бастия, буквально яблоку негде было упасть. Все находились в ожидании и, как вскоре оказалось, эти ожидания не были лишены основания.

После полудня не понятно, как и кем стала распространяться другая новость. Хотя брачный союз между сестрой великого хана и молодым красивым конунгом из рода ворангов распался, так и не сложившись, очень скоро отыскался новый повод для народных гуляний. Хан Бахмет объявил, что желает воздать честь своему «брату и союзнику» хану Тюпраку. Так что разнообразная снедь и бочонки с вином должны были по его приказу отправиться туда, куда их предполагалось изначально доставить – в шатры при полевых кухнях, где готовились разнообразные блюда для раздачи народу. Более того, выяснилось, что и в смысле зрелищ собравшаяся разношерстая публика не будет обделена. Только вместо пары юных молодоженов, чинно шествующих из храма в городской терем, народу предложили поглядеть на казнь двух государственных преступников, повинных, ни больше ни меньше, в отравлении двоих выдающихся государей – хакана ворангов Велемира и великого хана кунов Кульдюрея.

Это известие никого не оставило равнодушным и вновь вернуло толпе хорошее расположение духа. Подданные Велемира вспоминали о внезапной кончине хакана, отравленного, как говорили тогда, своей молодой женой прямо во время пира. Смерть Кульдюрея, загадочную и внезапную, тоже вспоминали в связи с появлением в городе его воинов. Сын покойного хана, несмотря на свой заурядный облик, оказался, к удивлению многих, не так прост, как о нем думали. Не желая находиться на вторых ролях, он сумел обвести вокруг пальца самого Тюпрака. И не только! Благодаря своей проницательности хан разоблачил двух злодеев-отравителей и привлек их к ответу. И это при том, что один из них был весьма влиятельным человеком при дворе хакана ворангов, а второй – вхож в шатер к самому владыки кунов. Смерть этих негодяев должна была послужить хорошим прологом к чреде праздничных дней.

Некоторые из горожан и многие из тех, кто прибыл в Старград издалека, отправились к месту казни задолго до назначенного часа. Одни хотели заранее занять удобные места, другие желали поглазеть, как палачи готовятся к предстоящему действу. Смерть, уготованная для обоих отравителей, была поистине ужасной – они должны были погибнуть в огне, сгореть живьем. Но именно такие жестокие зрелища, как известно, привлекают внимание толпы, жадной до всего необычного.

Идти было недалеко. В миле от города, на берегу Пучая возвышался высокий холм, на склонах которого при желании могла разместиться не одна тысяча человек. У подножия этого природного амфитеатра кипела работа. Могучие тяжеловозы доставили длинную телегу с бревнами и досками. Полдюжины плотников дружно взялись за работу. Ловко орудуя топорами, они быстро поставили небольшой крепкий сруб шириной и высотой в полторы сажени, поднятый на столбах и возвышавшийся над землей на полсажени. Полом в «домике смерти» служил настил из жердей, толщиной в руку, а кровлю сладили из крепких досок. Никаких окошек это простое, но по-своему щеголеватое сооружение, с резным гамаюном на стамике, не имело. Лишь в углу строители устроили крепкую дверь, через которую, согнувшись в три погибели, можно было проникнуть внутрь. Снизу была прилажена лесенка, символизировавшая многозначительный отрыв от всего земного. Шагнув на ее ступени, приговоренные навсегда оставляли этот мир. Кучка золы с перегоревшими костями – вот и все напоминание о когда-то живом человеке, полном стремлений и надежд. И куда уйдет остальное? Неподалеку были аккуратно уложены вязанки хвороста.

Склоны холма оказались заполнены еще до того, как плотники завершили свой труд. Стоявший над толпой гул свидетельствовал о легком, но постепенно нараставшем возбуждении. Заметны были и признаки нетерпения Полдень давно миновал, а у многих с самого рассвета даже маковой росинки во рту не было. Вот что значит понадеяться на ханское угощение! Да и непогода такая, которую сподручнее пережидать у очага, попивая только что снятый с огня сбитень. С каждым часом становилось холоднее. С неба сыпала белая труха. Но душу согревали мысли о том, что на городских улицах все готово к веселому пиру. Сигнал к его началу дадут сразу после казни. Так не пора ли приступать?

Тысячи глаз были устремлены в сторону городских ворот. Вот над толпой пронесся гул: кажется, едут! Однако при ближайшем рассмотрении оказалось, что это повозка с молодой хаканесой, сопровождаемая отрядом верховых под предводительством хана Бахмета и конунга Годамира. Но раз прибыли главные зрители, значит скоро начнется само представление!

Толпа оживилась. За неимением других достойных предметов внимание переключилось на вновь прибывших. Особенное любопытство вызывала хаканеса Камоса. История ее была всем известна. Ни знатное происхождение, ни высокое положение в обществе не смогли уберечь эту молодую женщину от жестоких ударов судьбы. Шутка ли – трижды за последние месяцы она могла и даже должна была умереть. Однако счастливые обстоятельства или особенное расположение богов уберегли ее от печального конца. И не только! Ей удалось благополучно избежать брачных уз, ловко избавившись от нелюбимого жениха, навязанного родней. Как обычно, народ, который, казалось бы, не имел возможности узнать многие тонкости, верно уловил самую суть ситуации. Красивого конунга никто не жаловал и даже женщины в большинстве своем оказались на стороне Камосы! Последние события не прибавили Межамиру популярности. Хорош жених, который в самый день свадьбы умудрился оскандалиться из-за своей наложницы. И как оскандалиться! Об этой истории не забудут и годы спустя. Так же, как и о том, что никакого мужества в схватке конунг не проявил, спасовав перед молодым ворангом, у которого увел невесту. То-то он укрылся в тереме и носа оттуда не кажет. Знает, что кроме насмешек ничего на улицах не услышит. Особенно осведомленные (в любой толпе такие всегда есть) добавляли, что, судя по оживлению в гавани, старая хаканеса вместе со своим сыном собираются завтра покинуть Старград. И верно, зачем им здесь оставаться? Ничего кроме позора эта поездка Офимии не принесла.

Своей доли пересудов удостоился и Сотан. Его сразу приметили в свите Бахмета. Ни для кого, как оказалось, не было тайной, что он и есть избранник Камосы, тот мужчина, кому очень давно, чуть ли не в детстве, она отдала свое сердце. Преданность, которую молодой тумаш питал к дочери хана, подверглась основательной проверке. И парень оказался на высоте! То, что молодая хаканеса до сих пор живет и дышит – его заслуга. Все это знают, даже ее нелюбезный брат. И похоже, он готов отдать должное хваткому и способному юноше. Свидетельство тому – сегодняшнее назначение Сотана тысячником. Ясно, что это прежде всего награда виновнику Бахметова триумфа – награда за то, что тумаш, рискуя жизнью, привел в Старград отряд Бастия. Но, вместе с тем, это неплохой аванс на будущее. Ведь, если Сотан станет вскоре темником (а кто сомневается в том, что ему это по плечу?) расстояние между ним и прекрасной хаканесой значительно сократится. Бий всегда ближе к ханской сестре, чем простой нукер.

Кое-кто искал глазами в свите Годамира – молодого воранга, перебившего в это утро в одиночку целую дюжину кунов. Однако его нигде не было. Одни утверждали, что парень после своего подвига нуждается в основательной починке, ведь такие победы не даются легко. Другие настаивали на том, что между Гоннаром и его повелителем вышел «крупны разговор» и что воранг больше не пользуется любовью конунга. Как бы то ни было, Гоннар на казни не присутствовал, и о нем вскоре забыли. Ведь толпа всегда интересуется только теми, кто находится на виду.

Так судили промеж себя уличные зеваки, коротая время. Но все досужие разговоры оборвались, как только послышались голоса: «Везут! Везут!». Торжественный момент, ради которого все собрались, наступил. Впереди, расчищая путь, ехала сотня лучников Бахмета. За ними две тощие клячи тащили высокую старую арбу. Она скрипела, вихляла и, казалось, готова была развалиться в любую минуту. Позади сидящего на жердочке кучера оставалось совсем немного места, и все оно было занято высокой клеткой с редкими ржавыми прутьями. Приговоренные стояли в ней, тесно прижавшись друг к другу спинами. Руки у каждого были связаны и для верности еще прикручены к стенкам их передвижной тюрьмы. Хопотопаса везли лицом вперед, а Сарычана – лицом назад. Оба оставались в той самой одежде, в какой их застал утренний приговор – внезапный и неотвратимый, как сама смерть. Только на головы им напялили нелепые красные колпаки. Но это было не все. За арбой ногами вперед волочилось тело Арапши. Собравший по дороге всю грязь с мостовых и покрытый плевками, которыми его щедро награждали прохожие, труп напоминал безобразную кучу ветоши. Получивший основательную пробоину и подвергавшийся постоянным толчкам и ударам череп казался пустым. Замыкали процессию пять десятков ворангов на конях. Их присутствие символизировало единство действий двух молодых правителей. Объединившись, они карали сегодня своих общих врагов. Ни Тюпрак, ни его сын на казни не присутствовали.

Скорбный облик колесницы смерти, не вызвала у народа ни жалости, ни сочувствия. Толпа встретила приговоренных проклятиями и улюлюканием. Впрочем, даже в порыве возмущения зрители не могли не отметить разницы в их поведении. Лицо Хопотопаса оставалось спокойным и, несмотря на дурацкий колпак, дышало даже каким-то величием. На глумившуюся над ним толпу он не обращал ни малейшего внимания. Взгляд его был устремлен к серому зимнему небу, откуда сыпались на землю редкие снежинки, прикован к одному ему известной точке небосвода - местонахождению скрытого от человеческих глаз солнца. Губы Хопотопаса безмолвно шевелились. Все, кто лично знал проповедника, догадывались, что он молится Дийосмену – самому доброму и благостному (по его же собственным утверждениям) божеству во вселенной. Дийосмен учил людей любви, смирению, душевной простоте и правдивости. Как сочеталось это учение с собственным поведением Хопотопоса, с его коварством и вероломством, постороннему человеку едва ли можно было понять. Но каким-то образом без видимых душевных сомнений он сумел соединить беззаветное служение своему богу с двусмысленной и преступной деятельностью политического агента империи. И теперь, в последние минуты своей жизни не испытывал никаких колебаний по поводу избранного им пути.

Совсем другую картину являл собой Сарычан. Бледный, трясущийся, с опущенной головой, он был как бы живым воплощением трусости и беспомощности. И куда девалась его известная надменность, высокомерный взгляд, величавость, казалось бы, неотделимая от его важной осанистой фигуры? Все исчезло в мгновение ока. Люди видели перед собой жалкого старика, совершенно раздавленного ударами судьбы и безумно боявшегося того, что ждало его впереди. Как вскоре выяснилось, людей, испытывавших сильную неприязнь к хересиру оказалось намного больше, чем врагов у Хопотопаса. Одни напоминали ему о деньгах, ссужаемых за акульи проценты и потом взыскиваемых с непримиримой суровостью, другие – о каких-то нечистоплотных поступках с их дочерями, третьи – о наглости и распущенности его челяди. Много чего пришлось услышать Сарычану в последние минуты жизни, но, похоже, он не понимал и не воспринимал всю эту хулу. Губы его беззвучно шевелились, а из глаз текли и текли слезы.

Арба остановилась перед невысоким помостом, на котором расположились Бахмет и Годамир. Двое кунов открыли клетку и развязали Хопотопасу руки. Растирая затекшие запястья, он сошел на землю и бесстрашно посмотрел в глаза Годамиру.

- Ты совершаешь роковую ошибку, - государь, - негромко произнес он. – Не разобравшись, казнишь невиновного. Боги взыщут с тебя за это скоропалительное решение.

- Я готов держать ответ за все, что совершил на этой земле, - так же негромко ответил конунг. – Твоя вина для меня очевидна. И ты сильно просчитался, трумлянин, когда вновь объявился в наших владениях, понадеявшись на свою безнаказанность. Принимай теперь то, что заслужил.

Хопотопас пожал плечами. На губах его появилась на мгновение злая усмешка. Потом он повернулся, молча поднялся по ступенькам и исчез в домике смерти.

Сарычан далеко не имел выдержки своего союзника и подельника. Когда его развязали, он просто свалился на землю как мешок, потому что ноги его не держали. Куны пинками заставили хересира подняться.

- Я взываю к твоей справедливости, государь, - прерывающимся голосом и заливаясь слезами заголосил он, - и я не прошу снисхождения. Только об отсрочке! Пусть мое дело рассмотрит сам хакан. Нельзя принимать решения под влиянием гнева. Особенно когда лишают человека жизни.

- Мысль достойная мудреца! – отозвался Бахмет. – Почему она не пришла тебе в голову в ту минуту, когда ты вонзал в меня свой нож? Или, когда требовал смерти для моей сестры?

- Я находился в исступлении… вы же знаете. И я раскаиваюсь, о, как я раскаиваюсь во всем, что совершил! Готов искупить, чем угодно…Только дайте, дайте мне все поправить.

- Поздно! – отрезал Годамир. – Ты и так слишком долго испытывал наше терпение. Пришла пора отвечать.

Пока продолжался этот разговор, куны отвязали труп Арапши и забросили его в дом смерти. Сарычана им тоже пришлось тащить на руках, потому что он отказался идти сам. Несмотря на крики и мольбы его затолкали внутрь, после чего дверь заколотили гвоздями.

- Да свершится правосудие! – провозгласил Бахмет. – Начинайте!

Дружно взявшись за дело, гридни и кунские лучники стали подтаскивать под основание дома и к его стенам вязанки хвороста. Сверху подкладывали дрова. Кое-кто из горожан пришел на помощь, сваливая в общую кучу невесть откуда взятую горючую рухлядь.

- Зажигайте! – приказал Годамир.

Куны, склавы и воранги запалили факелы и стали кидать их на кучи дров. Пламя быстро поднялось над землей, охватило стены клети и прорвалось сквозь щели настила внутрь домика смерти. Изнутри послышался истошный крик, полный отчаяния и боли. Невозможно было понять, кому он принадлежал, но никто не усомнился, что это вопль Сарычана. Спустя короткое время вся клеть была объята огнем. На зрителей пахнуло сильным жаром. Те, кто стоял ближе к костру, подались назад. Никаких голосов из домика до толпы уже не доносилось. Да и невозможно было остаться в живых, находясь внутри такого пекла.

- Я не смог уберечь тебя, отец, - тихо проговорил Гоннар. – Но смог хотя бы отомстить.

- Да будет так со всеми вероломными предателями и убийцами! – добавил Бахмет.

После того, как в домике смерти с треском обрушилась внутрь крыша, толпа стала быстро рассасываться. Вид догорающей клети, внутри которой быстро обращались в пепел тела трех преступников, не представлял уже особенного интереса. Между тем в городе под веселую музыку уличных музыкантов начался пир и народные гуляния.

Немного погодя место казни покинули хан Бахмет с сестрой и конунг Годамир. В ту минуту, когда сопровождавшие их бийи, ярлы и хересеры рассаживались по коням, кто-то тронул Сотана за локоть. Обернувшись, молодой тумаш узнал Улеба.

- Гоннара нигде нет, - заметил айст. – Я полагал, ему захочется посмотреть на казнь своих врагов. Но он так и не появился.

- Гоннару сейчас не до этого, - помолчав, ответил Сотан. – У него теперь более важные заботы. Я знаю где он. Поехали. Надо поговорить с ним перед разлукой.

Глава 100. Разлука

Не заглядывая в город, Сотан и Улеб направили своих коней к берегу Славоны. Пока они объезжали городские укрепления, день повернулся к вечеру. Небо стало медленно темнеть. Снегопад усилился. Уже не редкие снежинки, а настоящие снежные хлопья сыпались на землю, постепенно застилая ее и укутывая белым покрывалом. Зима, которая на протяжении двух или трех последних недель напоминала о себе то сильными утренними заморозками, то порывами холодного, пробирающего до костей ветра, неожиданно и властно вступила в свои права.

Когда друзья оказались на берегу за северной городской стеной, наступили настоящие сумерки, и потому Улеб легко разглядел в полумиле от них яркий огонек большого костра.

- Он там?

Сотан кивнул.

- Я перекинулся с ним несколькими словами сегодня, сразу после суда, - сообщил он. – Предлагал отложить все до второй вечерней стражи. Но он не захотел.

Улеб пришпорил коня, и они, не торопясь двинулись по направлению к костру.

- Он что же, все сделал сам?

- Из родни никого не осталось, - ответил Сотан.

- А со стороны матери?

- Вряд ли он с ними познакомился раньше, - пожал плечами тумаш, - а теперь какой смысл?

Улеб промолчал. Картина, открывшаяся перед ними, была проста и величественна. Чем-то она даже напоминала ту, что они лицезрели совсем недавно на месте казни. Здесь тоже было поле и тоже был костер. На поле высились десятки, а, может быть, и сотни курганов. Одни были совсем маленькие – в полсажени. Они отмечали места одиночных погребений. Другие напоминали настоящие холмы, возносившие свои вершины на десяток саженей – места упокоения целого рода, члены которого на протяжении многих поколений хоронили умерших на одном месте, постепенно расширяя площадь основания и подсыпая все новые и новые слои земли над тем местом, где покоился его основатель. Да, подумал Сотан, здесь сразу можно понять, к каким родам боги благосклонны, а какие лишены благодати. Вот и род Славяты пресекся, не дав новых побегов. Его единственная дочь ушла из жизни, не успев родить ребенка. Да и что она вообще успела, если вдуматься? Только полюбить и обрести любовь.

Он спрыгнул с коня и, ведя его на поводу, направился к костру. Тумаш не ожидал увидеть на похоронах Чернавы толпу народа, но все же полагал, что ее смерть привлечет чье-то внимание. Оказалось, что он ошибся. Помимо Гоннара, который все организовал, и двух работников, нанятых на его деньги, возле костра не было никого. Сам воранг сидел на склоне ближайшего кургана с кубком в руке и глядел на огонь. Лицо его не выглядело печальным, скорее, оно было сосредоточенным. Могло показаться, что юноша напряженно обдумывает какой-то трудный и чрезвычайно важный вопрос. На подъехавших друзей он даже не оглянулся. Сотан соскочил с коня, подошел к Гоннару сзади и положил на плечо руку.

- Садитесь, - сказал воранг. – Давайте просто помолчим.

На холодной земле была расстелена бурка. Сотан и Улеб стряхнули с нее снег и примостились – один по левую сторону, другой по правую. Гоннар достал из сумки два небольших серебряных кубка кунской работы, поднял наполовину пустой мех и налил товарищам вина. Наполнил и свой. Выпили молча, без поминальных речей. Гоннар вновь наполнил кубки, но пить не стал, а так и сидел, держа его в руках и по-прежнему устремив взгляд на костер.

Костер был устроен с размахом. Прикинув в уме, Улеб решил, что дров привезли не меньше двух саженей. Покров, судя по валявшемуся возле кострища полуобгоревшему клочку ткани, тоже выбрали богатый. На таком жарком пламени тело Чернавы уже давно сгорело дотла. Ее переход в горний мир свершился быстро и легко. Душа избавилась от телесной оболочки и теперь, возможно, находилась очень далеко отсюда. Или, напротив, выбрала местечко где-то поблизости и прислушивалась к их разговору.

- С момента ее смерти не прошло еще и двенадцати часов, - в полголоса произнес Гоннар, - а кажется, что минула целая вечность. И жизнь порвалась пополам. Она осталась в той, а мне уготовано прозябать в этой. И больше нам не сойтись никогда…

Голос у Гоннара дрогнул. Он быстро провел рукой по лицу, поднес к губам кубок и отпил несколько больших глотков.

- Хотел вот напиться, - пожаловался он через минуту уже другим, сварливым голосом. – Да не выходит. Хмель не берет. Или с вином провели. Я даже не припомню у кого его покупал. Все как во сне.

Сотан положил свою руку поверх его ладони и тихонечко сжал пальцы. Вслух он ничего не сказал.

- А как у тебя дела? – неожиданно спросил Гоннар. – Я слышал, Бахмет изменил свое мнение относительно тебя и Камосы. Ты теперь в милости?

- До этого еще далеко, - рассудительно произнес тумаш. – Отослать меня после всего, что мы для него сделали, вроде как неприлично. Зато есть повод наградить. Вот он меня и приблизил. Но это не значит, что он собирается нам с Камосой потакать.

- Конечно, не собирается, - невесело усмехнулся Гоннар. – Но такие, как ты, ему нужны. Очень нужны. Так что дела ваши, я думаю, постепенно наладятся. Ты на верном пути. А что конунг? Как он ко всему этому отнесся?

- Он меня отпустил.

Гоннар невесело усмехнулся:

- Ему всех приходится отпускать. Так уж для него все сложилось.

- И Межамир уезжает, несолоно хлебавши… - вставил Улеб и осекся.

Поминать у могилы жертвы ее убийцу явно не стоило. Однако Гоннар, казалось, не обратил на это внимания.

- Да, уезжает, - повторил он задумчиво. – Камоса теперь свободна. Хоть кому-то все это… пошло на пользу.

- А ты? – осторожно спросил Сотан. – Как у тебя все будет?

Гоннар допил свой кубок, заполнил его вновь и только после этого сообщил:

- С конунгом наши пути тоже разошлись. Завтра с утра отправляюсь на юг, на границу с Трумом. Хан дает под мое начало сотню фрязских наемников. Серьезные ребята! Кровь с молоком. И все матерые вояки. У каждого в прошлом по полудюжине компаний. На месте будет еще сотни четыре или пять. Но те похуже…

Высказав это замечание, Гоннар вдруг замолчал, с отсутствующем видом. И словно забыл о своих собеседниках.

- А место где? – поинтересовался Улеб.

- А? – переспросил Гоннар.

- Едешь-то куда? И в качестве кого?

- Комендантом. В Анукопскую крепость. Знаете про такую?

- Я слышал, - отозвался Сотан. – Не простое место. Крепость запирает Анукопское ущелье, по которому идет дорога из степи в Трум, и из Трума в степь. В мирное время вполне сносная служба. Но если начнется война, там будет сущий ад. Придется поорудовать мечом.

- Мне не привыкать, - безразлично произнес Гоннар. – Ведь я, если говорить откровенно, ничего другого и не умею.

- Место ответственное, - продолжал Сотан. – Случайных людей туда не отправляют.

По лицу воранга скользнула и исчезла грустная улыбка.

— Вот видишь, - сказал он. – Стоило полгода воевать с кунами, чтобы заслужить доверие великого хана. А ведь бился против них я на совесть. Теперь, выходит, противниками будут трумляне. Но ведь я плыл сюда как раз с расчетом поучаствовать в трумской войне…

И Гоннар опять надолго задумался, вспоминая день своего прибытия в столицу Склавии, дядю и, конечно, Чернаву. Ведь именно тогда он в первый раз ее увидел… Вроде немного миновало времени, а из тех, кого он встретил в тот день и на следующее утро, в живых не осталось почти никого. И он стал считать: ярл Ингельд, Славята, дядя, сам хакан Велемир, Чернава, множество знакомых гридней, сложивших головы на берегах Непры и на стенах Тумаша… Теперь вот еще Хопотопас и Сарычан. Видно, не в добрый час вступил он на набережную Велигарда… От печального прошлого его мысли перенеслись на ближайшее будущее. Он не ждал от него ничего особенного, но его утешала мысль, что завтра он, быть может, навсегда покинет Склавию, где все напоминало ему о Чернаве. Там, среди горных круч, окруженный оборотистыми фрязами и осведомителями Тюпрака (что таковых будет предостаточно, он не сомневался) у него начнется совсем другая жизнь. И кто знает? Может быть, это спасет от ощущения ужасающей ледяной пустоты, которое время от времени накатывалось на него, когда взгляд натыкался на какую-нибудь мелочь, напоминающую об умершей.

Уйдя в свои мысли, Гоннар не сразу прислушался к речам Улеба.

- Завтра мы разъедемся в разные стороны, - с грустью говорил айст. – Гоннар уедет в свои горы, Сотан – в ставку Бахмета, я вернусь в Велигард, к хакану. Что-то подсказывает мне, что мир долго не продлится. Будет новая война, и мы окажемся во враждующих лагерях.

— Это более, чем вероятно, - отозвался Сотан.

В его голосе не было ни горечи, ни осуждения. Он просто констатировал факт. Гоннара это задело.

- Мы живем в дрянное время, - сказал он. – Но это не повод становиться дрянными людьми. Государи, которым мы служим, заключают между собой то одни договоры, то другие. Сегодня они дружат, завтра – воюют. А мы должны рабски следовать зигзагам их политики. Так оно и будет, конечно, впредь. Но давайте сделаем для себя исключение и утвердим между собой вечный мир. За себя скажу, что ни при каких обстоятельствах не буду считать вас врагами. Что бы ни предпринял великий хан или любой другой, кто займет в моей жизни его место, вы навсегда останетесь моими друзьями. Клянусь!

И Гоннар протянул вперед свою руку. Улеб тут же вложил свою ладонь в его.

- А я, - твердо произнес он, - не променяю нашу дружбу ни на что иное. Открывая свою душу, перед лицом всех богов, я говорю: любовь женщины, родственные узы, верность клятве, даваемой государю – все это священно. Но наш союз превыше всего. Никто и никогда не заставит меня изменить это мнение. Клянусь!

Помедлив мгновение, Сотан присоединил свою ладонь к их рукопожатию.

- Грядущее темно, - проговорил он. – Многое может произойти. Однако я не предвижу ни одной причины для нашей вражды. Что бы ни случилось, в бедствии или в минуту славы, вы всегда можете рассчитывать на меня. И какой бы приказ ни отдал мой повелитель, голос нашей дружбы всегда будет громче. Клянусь!

- Теперь боги соединили нас навсегда, - сказал Гоннар.

Поднявшись с земли, они встали, склонив головы и соприкасаясь лбами, положили руки на плечи друг другу. И так, обнявшись, замерли на долгую минуту. Всю округу застлала ночная мгла, разрываемая только медленно угасающим светом погребального костра. С неба во всю валил снег, покрывший и укутавший землю зимними сугробами. Ветер, дувший с реки, становился все холоднее. В нем чувствовалось дыхание первых морозов. Но трое друзей, на берегу ничего этого не видели и не слышали. Они ощущали только теплоту рук и горячее дыхание друг друга. Все остальное для них не существовало…