Роман "Отвергнутый"

Часть 1. Чистый лист с кровавыми пятнами

Глава 1

Колокол ударил в третий раз, и Углич поплыл.

Мария Нагая стояла посреди двора, прижимая к груди сына. Кровь на её пальцах уже застыла — тёмная, липкая, чужая. Мальчик был лёгкий, как пустая рубаха. Она не чувствовала его веса.

— Убили! — кричала она. — Убили царевича!

Толпа густела. Стрельцы, посадские, нищие — все лезли через тын, давили друг друга, тянули шеи. Кто-то плакал, кто-то ругался, кто-то уже искал виноватого.

Дьяк Битяговский вышел вперёд. Он был бледен, но держался прямо.

— Люди добрые, — сказал он, поднимая руку. — Богом Иисусом Христом клянусь: найдём грешника!

Из толпы шагнул мужик в рваном кафтане. Глаза красные, руки трясутся.

— Ты, пёс, цареубийца? Отвечай сейчас же!

Он ударил первым. Потом второй. Потом третий. Камень, брошенный из задних рядов, попал Битяговскому в лоб. Дьяк рухнул на землю, и толпа навалилась на него, как вода на проломленный лёд.

Мария отвернулась. Она шла к палатам, и сын в её руках становился всё тяжелее.

Василиса Волохова, мамка, семенила рядом. Она крестилась и шептала:

— Прости, Господи. Прости.

Никто не смотрел на мальчика. Все смотрели на кровь.

---

В ту же ночь из Углича выехала телега. Три всадника, три стрельца в кузове, солома, накрытая рогожей. Один из стрельцов положил руки на солому и не убирал их до самой Волги.

— Надобно от вина избавиться, понеже не заметили! — крикнул передний всадник.

Стрелец, сидевший ближе к соломе, вытащил кувшин, допил последнее и швырнул в кусты. Кувшин не разбился. Он упал в траву и остался лежать — тёмный, пустой, забытый.

Через три дня телега въехала в Москву. Час был ночной. Ворота Кремля открылись тихо, без скрипа. У Чудова монастыря телега остановилась.

Стрельцы встали, построились. Всадники отступили. Только один — в чёрной шапке и перчатках — сошёл с коня и подошёл к настоятелю.

— Должно начинать, покуда солнце не встало, — сказал он.

Настоятель кивнул. Два монаха подбежали к телеге, сдёрнули рогожу, вытряхнули солому. Под соломой лежал мальчик. Лет восьми. В кафтане, в сапогах. Он открыл глаза, но не заплакал, не закричал. Только посмотрел на монахов — и закрыл их снова.

Его взяли под руки и повели в монастырь.

В храме было темно. Только свечи у икон. С мальчика сняли кафтан, сапоги, всё. Оставили рубаху. Настоятель поднёс крест. Мальчик поцеловал его три раза — машинально, как учили.

— Готов ли ты, раб Божий, хранить целомудрие, стяжание и веру в Бога?

Мальчик посмотрел на иконы. Потом на настоятеля.

— Да, готов.

Он не знал, что отвечает. Он просто хотел спать.

Настоятель обошёл его кругом.

— Впредь Григорий — церковное имя твоё.

Монахи накинули на него рясу. Она была велика. Рукава свисали, как чужие крылья.

— Проведите юношу в келью.

Его вели по коридорам, вниз по лестнице, в маленькую комнату. Положили на кровать. Закрыли дверь.

Он лежал в темноте и смотрел в потолок. Где-то далеко, в другой жизни, осталась телега, солома, кувшин в траве. Он не помнил ни матери, ни Углича, ни своего имени.

Он помнил только, что его куда-то везли. И что он спал.

---

Глава 2

За четыре дня до этого Елизарий Вылузгин, дьяк Поместного приказа, приехал в подмосковную усадьбу Бориса Годунова.

Борис встретил его на крыльце. Был он в простом кафтане, без шапки — как хозяин, а не как боярин.

— Дьяк Вылузгин прибыл к вам и бьёт челом перед великим боярином.

— Проходи в палату. Гостем будешь.

Они сели за стол. На столе — жареная утка, зелень, кувшин с водой. Борис налил себе воды, дьяку — вина.

— Я знаю тебя, Елизарий, как человека, которому можно доверять.

— Я вам признателен...

— Мне надобно дать тебе одно поручение. Простое.

— Обязательно выполню.

— В переписную книгу нужно добавить человека.

Дьяк замер.

— Как так? Неужели мы забыли вписать? Не вели казнить, боярин!

— Нет. Не про то. Надобно внести человека. Вот имя, род, жизнь. Да смотри, чтоб всё складно было.

Борис передал листок. Дьяк развернул. «Юрий Отрепьев. Родом из Волыни».

— Вот пятнадцать серебряных, — Борис положил на стол мешок. — А теперь выпей. Ты у меня гость.

Дьяк выпил залпом. Отломил крыло утки. Борис вышел на крыльцо — подышать.

Через полчаса дьяк уехал. Борис смотрел ему вслед, пока конь не скрылся за поворотом.

На следующий день приехал Степан — родственник, любимый, верный. Они сели за тот же стол, только пустой.

— Всё готово? — спросил Борис.

— Да, дядя. Стрельцы готовы. Мальчика нашли. Сын крестьянина, очень похож. Одежды подходящие. Тоже с падучей. Не о чем переживать.

Борис положил на стол мешочек с деньгами, верёвку, тряпку и кинжал.

— Понадобится.

— Всё сделаем.

— С Богом.

Выпили вина. Степан вышел. На улице его ждали двое всадников и телега со стрельцами. Отряд тронулся в сторону Углича.

Ночь была ветреная, холодная. Окно покоев царевича открылось. Нянька Марфа выглянула.

— Всё готово, Марфуша?

— Да. Спит крепко. Не разбудить.

Она исчезла и через пять минут передала спящего мальчика Степану. Тот схватил его, связал, заткнул рот тряпкой, побежал к телеге. Спрятал в соломе. Вытащил крестьянского мальчика — тот спал. Отдал няньке.

— Прости, — сказала Марфа. Кому — неизвестно.

Степан вскочил на коня. Махнул рукой. Отряд помчался прочь из Углича. Небо на востоке светлело.

---

Глава 3

Прошло семь лет.

Григорий вырос. Ряса стала ему впору. Он научился читать, писать, считать. Монахи говорили: способный. Настоятель говорил: усердный. Никто не говорил: счастливый.

Он не помнил себя до монастыря. Только сон: телега, солома, руки, которые его держат. И голос — не свой, чужой, — который зовёт его Дмитрием.

Он никому не рассказывал. Кроме Авраама.

Авраам пёк хлеб. Жил в монастыре десять лет. Был тихий, добрый, ни с кем не ссорился. Григорий любил сидеть у него в келье, когда тот месил тесто. Пахло дрожжами и тёплой мукой.

— Авраам, — сказал он однажды. — Мне сон приснился.

— Какой?

— Будто я еду на телеге. Со стрельцами. А сказать ничего не могу. А потом просыпаюсь — и думаю, что меня зовут Дмитрий.

Авраам перестал месить. Посмотрел на него.

— Экой сон. Интересный. Дмитрий — красивое имя.

— Может, меня так звали?

— Может. А может, и нет. Лучше молчи об этом, братец. Мало ли что.

В келью вбежал монах.

— Беда! Царь Фёдор преставился!

Все выбежали. В большой комнате уже толпились монахи, дьяки, служки. Пришёл настоятель. Все замолчали.

— Сегодня, в Собор Предтечи и Крестителя Господня Иоанна, покинул мир наш царь всея Руси Фёдор Иоаннович. Помолимся.

Молились две минуты. Потом настоятель поднял голову.

— Распределяем обязанности. Авраам — хлеб. Григорий — останься.

Все разошлись. Григорий подошёл.

Настоятель держал в руках грамоту.

— С сего дня быть тебе дьяком. За жизнь твою православную да работу усердную. Направляешься к Романову Фёдору Никитичу. Переписывать книги и бумаги. Вот грамота.

Григорий поклонился. Вышел из монастыря.

Москва ударила в глаза. Золотые купола, красные стены, толпы, телеги, лошади, крики, запах дыма и навоза. Он стоял на крыльце и не мог двинуться. Всё это он видел во сне. Только во сне не было так шумно.

Он вдохнул и пошёл.

---

У Фёдора Романова было тихо. Книги, свечи, бумаги. Григорий переписывал документы, не поднимая головы. Работа шла споро.

Однажды в комнату вошёл сам Романов. Высокий, красивый, с усталыми глазами.

— Как перепись?

— Почти готова, боярин.

Романов полистал книги. Сел рядом.

— Скажи мне. Только честно. Кем ты себя считаешь?

Григорий замер.

— Я вас не пойму, простите.

— Ты же Григорий? Церковное имя?

— Да.

— А ты не Григорий.

— Что?

— Ты Дмитрий. Дмитрий ты. Царевич Ивана Грозного.

Григорий отложил перо. Руки тряслись.

— То-то я думаю... — сказал он тихо. — Мне казалось, это моё имя. Мирское. А это правда.

— Вот и я тебе говорю: ты Дмитрий. Борис Годунов, возжелав власти, извести тебя пытался. Украл да в монахи постриг насильно. Но ты, наверное, этого не знаешь.

— Смутно. Но помню. Вот что это было. Это не сон. Это видение. Молю тебя, боярин: не говори никому. Всю жизнь буду благодарен.

— Кому же я расскажу, коли Борис царём скоро станет?

Григорий встал.

— Борис? Царём?

— Вот что я тебе предлагаю. Беги из Москвы.

— Куда? Меня никто не примет. Ни мать, ни бояре, ни люд русский.

— К Речи Посполитой беги. Там Адам Вишневецкий. Он тебя примет.

— Не поверит он мне.

Романов достал с полки сундучок. Открыл. Достал серебряный крестик.

— Это крестик Дмитрия. Твой по праву. Беги к литовцам. Возвращай Москву по праву наследника.

Григорий взял крест. Сжал в кулаке. Выпил воды из кувшина. Вышел.

---

Глава 4

Три года ждал Григорий. Три года — дожди, голод, очереди за хлебом. По Москве ходили нищие. По улицам — слухи. Романов попал в опалу, уехал. Григорий остался один.

Он рассказал Аврааму. Показал крестик. Авраам упал на колени.

— Государь...

— Полно тебе, Авраам. Встань. Мне надо одно: беги со мною. Ты первый, кто поверил. Этим я польщён.

— Конечно, государь. Я знаю, что делать.

Через два дня они пришли к настоятелю.

— Хотим идти паломниками в Иерусалим. На богомолье. Просим отпустить.

— Идите. Думайте о Боге нашем Иисусе Христе. Бог вам в помощь.

Они вышли за ворота. Иерусалим был на востоке. Они пошли на запад.

---

Борис Годунов сидел в Кремлёвских палатах. Вошёл слуга с донесением.

— Послание царю! Вяземский, Коломенский и Тверской воеводы челом бьют. Доносят: города да сёла голодают. Ждут указа.

Борис встал с трона.

— Приказываю раздать каждому юродивому да бедному хлеба равное количество с царского двора.

Слуга поклонился, ушёл. Борис подошёл к окну. Посмотрел на Москву.

— Покуда Дмитрий неизвестен, — сказал он тихо, — я царь Москвы и всей Руси.

Он не знал, что Дмитрий уже идёт.

Часть вторая. Хищник с растущими клыками

Глава 5

Дорога шла через степи. Тихие, пустые. Трава по пояс, небо до горизонта. Дмитрий и Авраам шли пешком, спали в полях. Разбойники не трогали — Бог миловал.

До границы оставалось пять вёрст. Последняя деревня. Надо было где-то переночевать.

— Попросимся к кому-нибудь, — сказал Авраам. — Дай Бог, кто поможет.

Они постучали в первую избу. Открыл бородатый мужик в кафтане и сапогах. Староста.

— Кто вы и что вам надобно?

— Мы монахи, идём на богомолье в Иерусалим. Нужен ночлег.

— Ну что ж. Заходите.

В избе было тепло. Пахло хлебом и дымом.

— Вот скамья, там печь. Можете спать.

Через полчаса к избе подъехали всадники. Дмитрий услышал. Насторожился.

Голоса на крыльце. «Гришка». «Не Дмитрий». «Предатель».

Дмитрий толкнул Авраама. Тот встал спросонья, не понял.

Дверь распахнулась. Всадники с кинжалами. Староста — за ними.

Авраам обернулся. Удар. Второй. Третий. Он упал на пол и не встал.

Дмитрий выбил окно и выпрыгнул в темноту. Упал на землю, вскочил, бросился к лошади. Она стояла у крыльца, привязанная. Он отвязал поводья, влетел в седло, ударил пятками. Конь рванул прочь.

Позади кричали. Он гнал через поле, к реке. Ветки хлестали по лицу. Он не чувствовал.

Час до рассвета. Река. Он бросил коня, вошёл в воду и поплыл. Течение тянуло вниз, но он грёб. Силы кончались. Руки онемели. Он выбрался на берег, влез на овраг — и упал. Сон накрыл его, как одеяло.

---

Утром Адам Вишневецкий ехал верхом вдоль Днепра. С ним — глава Корсуня. У оврага он увидел тело. Человек в рясе. Мокрый, грязный, без сознания.

Адам подъехал, спешился. Перевернул. Молодой. Живой.

Дмитрий открыл глаза. Увидел поляка. Встал. Поклонился.

Глава Корсуня заговорил по-польски. Адам остановил его жестом.

— Вижу, ты русский монах. Знаешь, кто я?

— Дворянин. Шляхтич.

— Перед тобой Вишневецкий Адам. Ты в Речи Посполитой. Что тебя сюда привело?

Глава вмешался:

— Вы рус? Как вас звать?

— Дмитрий.

Адам и глава переглянулись. Отошли. Поговорили минуту. Вернулись.

— Пойдём, — сказал Адам. — Гостем будешь.

---

Глава 6

В усадьбе Вишневецкого лекарь осмотрел монаха. Слаб, но здоров. Две бородавки на лице — не помеха.

Дмитрий лежал на койке. Адам сидел рядом.

— И всё же скажи: кто ты. Я православный. Хочу правду знать.

Дмитрий поднялся. Выпил воды. Тихо:

— Я — царевич Дмитрий. В бегах от царя Годунова. Вот доказательство. Поверь и помоги. Богом прошу.

Он показал крестик. Адам долго смотрел на него.

— Я верю тебе. Хочу быть помощником. Будешь работать на меня. И помощь будет. У меня есть знакомые — Мнишеки. Они готовы помочь.

С тех пор Дмитрий жил у Адама. Служил. Учился. Ждал.

Через год они поехали в Перемышль — к Ежи Мнишеку.

---

В Перемышле был сад. Яблони, вишни, дорожки. Дмитрий вышел погулять. Увидел девушку. Большое платье, гордая осанка. Марина Мнишек.

Он остановился. Впервые за много лет он почувствовал что-то, кроме страха. Не страх. Что-то другое. Оно жгло в груди.

Он подошёл. Заговорил по-польски. Она удивилась.

Он рассказал ей всё. О своём прошлом. О том, кто он. О том, что чувствует.

Марина слушала. Не верила. Но слушала.

— Я дам тебе Новгород, — сказал он. — И титул царицы.

Она смотрела на него. Он был смелый. Слишком смелый. Так не говорят с незнакомыми. Так говорят только с теми, кому нечего терять.

Она полюбила его. Не за обещания. За то, что он подошёл.

---

За обедом Адам и Ежи говорили по-польски. Дмитрий ел телятину. Поблагодарил повара.

— В Москве никто не ест такое мясо, — сказал он. — Боясь веры.

— У нас можно есть всё, — ответил Ежи. — Мы католики.

— Меня не примут в Москве с такой верой. У нас это ересь.

— Дело не в религии. Дело в человеке. Добр он или зол.

Дмитрий ушёл к карете. Шляхтичи остались.

— И ты думаешь, это тот самый Дмитрий? — спросил Ежи.

— Пусть и не Дмитрий. Но он такой правдивый, что мне хочется верить.

Ежи встал. Подошёл к шахматной доске. Взял пешку. Повертел в пальцах.

— Адам, мы игроки. Может, часть игры. А он пешка.

Адам встал.

— Умно говоришь. Но не забывай: дойдя до конца доски, пешка может стать любой фигурой. Сильной, слабой — неважно. Важно, чтобы пешка дошла до конца. Дмитрий умный. Наверно, умнее Бориса. И этим он пользуется. Мне это нравится.

---

Глава 7

Краков. Король Сигизмунд III. Зал с охраной. Католический священник в рясе.

Дмитрий вошёл. Поклонился.

— Я поражён, что вы проделали такой путь, — сказал король. — Добрались из последних сил. За вас поручился шляхтич Вишневецкий. Сказал: вы правдивы и добры. Сказал: вам не важна вера, важен человек. Готовы ли вы отречься от вашей веры и стать католиком?

Дмитрий молчал. Долго. Слишком долго.

Он думал. О матери. О монастыре. О крестике в кулаке. О том, что если он скажет «нет» — всё кончится. Здесь. Сейчас.

Он сказал:

— Да.

Король улыбнулся.

— Вы оправдали характеристику. Вы добры.

Дмитрий вышел. Сел в карету. Закрыл глаза. Он продал не веру. Он продал себя. Но пути назад не было.

---

Через год он двинулся на Москву. С польскими войсками, с гусарами, с наёмниками. С Адамом. С Мнишеками.

Борис рассылал письма: «Расстрига Гришка Отрепьев идёт на Москву». Письма жгли в печах. Ворота открывали.

Города сдавались один за другим. Годунов умер. Сына его убили.

1 июня Дмитрий вошёл в столицу. Толпа на площади. Колонна: солдаты, гусары, бояре, перешедшие на его сторону. Он взобрался на помост. К нему вышла Мария Нагая.

— Узнала ли ты меня, матушка?

Мария посмотрела на народ. На бояр. На сына.

— Узнала я тебя! Здравствуй, сыночек мой!

Толпа взорвалась. Крики, слёзы, шапки в воздух. Настоящий царь вернулся.

Дмитрий стоял и улыбался. Впервые за много лет. Он не знал, что это ненадолго.

Часть третья. Чужой среди чужих

Глава 8

Он правил. Новый терем. Польская охрана. Западная одежда. Бояре ходили за ним и не успевали. Все думали: что-то не так.

Он ел телятину. Он не постился. Он привечал поляков. Он был католиком.

Москва терпела. Потому что он был лучше Годунова.

Однажды в тереме встретились Адам и Дмитрий.

— Поздравляю вас, государь. Вы достигли того, что принадлежало вам по праву.

— Какой ценой, Адам. Я провёл в заточении много лет. Моего друга убили. Я принял католичество, чтобы спасти православную Россию. Меня убьют москвичи.

— Полно вам, величество. Не наговаривайте.

Дмитрий посмотрел в окно. На Москву. На купола.

— Я не знаю, кто я, Адам. Я помню телегу. Помню солому. Помню сон. Но я не помню лица матери. Не помню, как меня звали в детстве. Я не знаю, был ли я вообще.

Адам молчал.

---

По Москве поползли слухи. Бояре собирались. Шептались.

— Царь за поляками стоит. Телятину ест. Еретик.

— Годунов на него собак спустил, а он убежал за помощью.

— И то верно.

В мае приехала Марина. В богатой карете. Дмитрий ждал этого дня. Они обвенчались. Бал: поляки, шляхта, танцы, вино. Гуляли всю ночь.

А утром поляки пошли по улицам. Заходили в дома. Брали что хотели. Мародёрство началось.

Слухи вспыхнули. Поляки убивают. Поляки насилуют. Поляки грабят.

На следующий день собрались бояре. Во главе — Шуйский.

---

Глава 9

— Всё готово?

— Да. Москва ждёт свержения антихриста. Литовцы озверели. Дома грабят, словно разбойники.

— И православие поносят.

— Ну что ж. Сначала разберёмся с поляками. Потом пойдём к царю.

---

Дмитрий отошёл от попойки. Голова гудела. В коридоре встретил слугу.

— Государь, — слуга был бледен. — Бояре готовят переворот. Поляков убили. Идут к тебе.

Дмитрий посмотрел на него.

— Не говори ложь. Я добр к ним. Они мне обязаны. Поляки виноваты? Я их накажу. А народ меня знает как царя.

Слуга не уходил.

— Государь. Беги.

— Я и есть государь. Куда мне бежать?

Слуга ушёл. Дмитрий остался один. Сел на кровать. В комнате было тихо. Слишком тихо.

Он ждал стука.

Стук. Тихий. Потом громкий. Потом дверь затрещала. Крики, топот, звон оружия. Охрану убили. Дверь сломалась.

Он выбил окно и прыгнул на каменную площадь. Второй раз в жизни, первый был на границе. Тогда он спасся. Сейчас момент был полностью упущен.

Он упал. Боль пронзила ногу. Он попытался встать. Ковылял. Повторял:

— Я царь. Я Дмитрий.

Толпа набежала. Окружила.

— Мы были у Марии Нагой! Она сказала: ты не её сын! Кто ты, сучий сын? Еретик!

Удар. Второй. Третий. Он упал. Кто-то выстрелил. В спину.

Он лежал на земле. Смотрел в небо. Крики, кровь, боль. Кто-то спросил:

— Кто ты?

Он открыл рот. Чтобы ответить. И не смог. Потому что не знал.

Он так и не узнал, кем был.

Эпилог

Над телом глумились несколько дней. Потом сожгли. Пепел собрали в мешочек. Отнесли на стену Кремля. Зарядили в пушку. Направили в сторону Польши.

Выстрел.

Облако праха вылетело из пушки. Подул ветер. И прах понёсся обратно — на восток. Упал у стены. В почву.

Царь остался в Москве. Навсегда.