Дмитрий Александрович Боровков

Родовой быт славянских князей

Часть I. Изложение фактов

Дмитрий Александрович Боровков

Ярополк ходил на младшего брата Олега.

Владимир – на старшего Ярополка.

Святополк без войны – на Бориса, Глеба и Святослава.

Ярослав – на старшего двоюродного брата Святополка

* * *

Становление родовой теории в русской исторической науке

Теория родового быта, или родовая теория, была сформулирована в русской историографии первой трети XIX столетия в результате исследований группы историков-юристов из Дерптского университета во главе с его ректором И.Ф.Г. фон Эверсом (1781–1830).

В центре внимания Эверса и сложившейся вокруг него школы оказалось изучение памятников права и зафиксированной в них терминологии. Эверс сформулировал концепцию поэтапного формирования государства от патриархальной семьи к родовым, а затем племенным объединениям. Власть первых государей, по его мнению, мало отличалась от власти старейшин рода, которые в управлении делами опирались на сыновей и членов своего семейства. По смерти отца сыновья управляли наследством на праве общей собственности, при котором старший брат пользовался преимуществом, но не обладал всей полнотой власти; позднее в обиход вошел раздел, который сохранялся, до тех пор пока не было признано более эффективным наследование по праву первородства (Das ӓlteste Recht der Russen in seiner geschichtlichen Entwicklung, 1826; рус. пер.: Древнейшее русское право в историческом его раскрытии, 1835).

Конкретизация теории была осуществлена учеником Эверса А.М.Ф. фон Рейцем (1799–1862), рассмотревшим вопрос о приоритете «старейшинства» в княжеском роду на конкретно-историческом материале. Исследователь предполагал, что «право старшего на престол было основанием, которое только что начинало образовываться, и, кажется, еще не довольно твердо укоренилось», поэтому оно «должно было столкнуться с естественным правом сыновей на оставленные отцом владения и на власть его, тем более что сие последнее право должно было развиваться в уделах, кои владетели их привыкли почитать своим наследством („отчиною“)». Впрочем, он осторожно заметил, что приоритет «старейшинства» «вероятно мог иметь силу в первоначальном союзе семейств», но никак не мог существовать при размножении княжеского рода, где мог поддерживаться лишь силой. Формирование представлений о приоритете «старейшинства» Рейц относил ко времени Владимира I, ссылаясь на то, что после кончины князя в 1015 г. один из его младших сыновей Борис признал приоритет старшего брата Святополка I, а в 1026 г. приоритет киевского князя Ярослава как старшего брата признал младший брат, Мстислав Тмутараканский. Исходя из этого, историк считал завершающим этапом в оформлении этой практики завещание Ярослава своим сыновьям в 1054 г. (Ausbildung der russischen Staats– und Rechtsverfassung, 1829; рус. пер.: Опыт истории российских государственных и гражданских законов, 1836).

Теория дерптских исследователей была взята на вооружение русскими историками. Одну из первых ее трактовок предложил профессор Санкт-Петербургского университета Н. Г. Устрялов (1805–1870) в курсе лекций по русской истории, выдержавшем два издания в 1837–1841 гг. Подобно Эверсу, Устрялов рассматривал так называемый удельный период в истории Русского государства, начавшийся после смерти Ярослава I в 1054 г., как исторически закономерное явление, обусловленное «неминуемым следствием современного понятия о праве на удел каждого члена господствующей фамилии», которое не только не уничтожило единства Руси, но «еще более скрепило узы общественные, распространив всюду один язык, одну веру, одни законы гражданские, утвердив право одного рода Владимира Святого на власть верховную».

В то же время в курсе Устрялова нельзя не заметить влияния правительственной идеологии «соединенного духа православия, самодержавия, народности», сформулированной президентом Императорской академии наук С.С. Уваровым в качестве альтернативы «буре, волнующей Европу», под которой подразумевались революционные и национально-освободительные движения 1830–1831 гг. Вследствие этого в русской историографии 1830-х гг. сложилась тенденция к подчеркиванию самобытности исторического пути России, способствовавшая популяризации родовой теории.

Влияние построений Эверса испытал и профессор Московского университета М. П. Погодин (1800–1875), который стал одним из проводников консервативного идеологического курса, ориентированного на противопоставление политического развития России и Европы. Погодин попытался сформулировать схему междукняжеских отношений в категориях родовой теории в статьях «О старшинстве между великими князьями Древней Руси», изданных сначала в «Журнале министерства народного просвещения» (1841), а затем в 1 томе его «Историко-критических отрывков» (1846). Рассмотрев летописные упоминания «старейшинства» в XI–XIII вв., Погодин пришел к выводу, что «старейшинство действительно было основанием праву», но скептически отнесся к вероятности того, что князья «ходили взад и вперед по княжествам, как по ступеням в лестнице до великокняжеского престола», и предположил, что право «старейшинства» уравновешивалось отчинным правом, согласно которому князь мог наследовать княжество, если оно управлялось его отцом (в противном случае он исключался из порядка наследования). Впрочем, для объяснения имеющихся в источниках противоречий между этими принципами наследования исследователь был вынужден включить в свою схему междукняжеских отношений элементы местничества, характерного для политической практики Московского государства XV–XVII вв. Позднее эти идеи развивались им в «Исследованиях, замечаниях и лекциях о русской истории» (Т. 1–7, 1846–1857) и в статье «Взгляд на удельный период от кончины Ярослава до нашествия монголов» (1861), вошедшей сначала во 2-й том его «Историко-критических отрывков» (1867), а затем во 2-й том «Древней русской истории до монгольского ига» (1871)[1].

Исследование проблемы во второй половине 1840-х гг. продолжил ученик М. П. Погодина и его преемник на кафедре русской истории Московского университета С. М. Соловьев (1820–1879), опубликовавший в «Московском сборнике» 1846 г. статью «О родовых отношениях в Древней Руси». В этой статье он, подобно Погодину, рассмотрел проблему приоритета «старейшинства» (в том числе взаимоотношения младших дядей со старшими племянниками), обосновав предположение о том, что приоритет вторых над первыми (позже нашедший отражение в практике местничества) укрепился в Северо-Восточной Руси лишь в эпоху татаро-монгольского владычества. Эта тема была более полно раскрыта исследователем в его докторской диссертации «История отношений между русскими князьями Рюрикова дома» (1847) и в первых томах «Истории России с древнейших времен», издававшейся с 1851 по 1879 гг. Кроме того, в статье «О родовых княжеских отношениях у западных славян», опубликованной в 1850 г. в альманахе «Комета», С. М. Соловьев рассмотрел вопрос о приоритете «старейшинства» при передаче власти в родах чешских (Пржемысловичи) и польских (Пясты) князей X–XIII вв. Позже заложенная им тенденция сравнительно-исторического изучения родовых междукняжеских отношений у восточных и западных славян получила продолжение в работах К. Н. Бестужева-Рюмина (1829–1897), В. О. Ключевского (1841–1911), А. Е. Преснякова (1870–1929).

Статья «О родовых отношениях в Древней Руси» была положительно оценена коллегой С. М. Соловьева по Московскому университету К. Д. Кавелиным (1818–1885), сконцентрировавшим внимание на противопоставлении рода

К. А. Неволин (1806–1855), ректор Киевского университета Св. Владимира, а позднее – декан юридического факультета и проректор Санкт-Петербургского университета, посвятил этой проблеме статью «О преемстве великокняжеского киевского престола», опубликованную в «Журнале Министерства народного просвещения» в 1851 г. и посмертно переизданную в его собрании сочинений (1859). В этой работе, хотя и вторичной по отношению к исследованиям М. П. Погодина и С. М. Соловьева, с которыми Неволин расходился по ряду вопросов, был продемонстрирован приоритет родового старшинства-сеньората в вопросе наследования киевского княжения и акцентировано внимание на ряде исключений из этого правила, которые способствовали упадку этого принципа в междукняжеских отношениях середины и второй половины XII в.

Таким образом, были сформулированы основные положения теории родового быта, получившие развитие во второй половине XIX – начале XX вв. и актуализированные на рубеже XX–XXI вв. в работах доктора исторических наук А.В. Назаренко (1948–2022)[2].

Статьи из дореволюционных изданий даны в книге в современной орфографии, унифицировано написание отдельных слов и оформление библиографических ссылок; опечатки указаны в примечаниях (как и пояснения к тексту); опечатки в датах исправлены без специальных оговорок.

Кандидат исторических наук Д.А. Боровков

М. П. Погодин

О старшинстве между великими князьями Древней Руси

Статья первая

При первом взгляде на преемство князей в Киевском княжестве мы видим, что между ими считалось какое-тостаршинство, в котором и состояло право. В одном месте говорят они: «а се ряд меж нами есть» и проч.

Соберем сперва все места об этомстаршинстве.

Прежде всего вспомним ответ Бориса дружине, советовавшей ему идти в Киев и занять престол после отца своего, Владимира: «Не буди мне взняти рукына брата своего старейшего(Святополка, сына Ярополкова); аще и отец умре, то сь ми буди в отца место»[3]. Из этих слов мы видим, что двоюродный брат, рожденный от старшего дяди, считался старшим и имеющим первое право на престол.

Памятник князю Борису в Борисполе

«Седи на своем столе в Киеве, понеже ты есистарейший»[4], – говорит Мстислав Ярославу[5], победив его в 1024 г.

Ярослав, умирая, говорит Изяславу: «Се же поручаю в себе место стол сыну своему и брату вашему Изяславу Киев; сего послушайте, яко же послушаете мене… Аще хто хощет обидети брата своего, то ты помогай». Он же говорит Всеволоду, третьему своему сыну, как то рассказывает Нестор, припоминая эти слова уже при описании смерти Всеволодовой[6]: «Аще ти подаст Бог прияти власть стола моегопо братьи своей со правдою, а не насильством, „то… ляг здесь подле меня“» и проч. «Се же собысться глагол отца его, и после братии приимшу стол отца моего седе в Киеве, княжа» и проч. Из этих слов мы видим, что братья должны были наследовать киевский престол по очереди, а сыновья их – уже после. И точно: после Изяслава вступил на киевский престол брат его Всеволод, а не сын Святополк.

После Всеволода вступил на киевский престол сын Изяславов Святополк (1093 г.), а не Всеволода Мономах, который сказал при этом следующие примечательные слова: «Аще аз сяду на стол отца своего, то имам рать с Святополком взяти, яко то есть стол преже отца его был»5.

За Святополком следовал не его сын, а сын Всеволодов Мономах.

«Аз есмь меньше тебе, слися ко отцу моему», – говорит Мстислав Владимирович под г. 1096 Олегу Святославичу, который напал на владение его брата[7].

«Я не спорил о старейшинстве с достойным Всеволодом (Ольговичем), – говорит под г. 1146 Изяслав Мстиславич… – Но Игорь и Святослав должны ли повелевать нами…»[8]

«Царствуй в Киеве, – говорит Георгий Долгорукий племяннику Изяславу Мстиславичу, – забываю старейшинство, коего ты лишил меня; дай мне Переяславль»[9].

Ростислав Мстиславич думал всегда, что старший их дядя (Вячеслав Владимирович) имел законное право на область Киевскую[10], «Много ми оси, брате, понуживал положити честь на стрыеви нашем»[11], признается сам Изяслав Мстиславич под г. 1151.

Ростислав Георгиевич предложил (под г. 1148) свои услуги Изяславу Мстиславичу какстаршему из внуковМономаховых. Изяслав отвечал: «Всех нас старееотец твой, но он не умеет жить в дружбе» и пр.[12]

Великий князь Изяслав Мстиславич и дядя его Вячеслав Владимирович. Художник В.П. Верещагин

«Яко имети ему (Святославу Владимировичу) его (Святослава Ольговича) в отцаместо»[13].

«Вячеслав же (услышав о свержении Игоря Ольговича) надеяся на старейшинство, послушав боляр своих, и не приложив чести ко Изяславу, отъятъ городы» и пр.[14]

«А Вячеслав послал сказать Изяславу: сын, аще еси на мне честь положил»[15]. Речь идет о предложении Великого княжества Киевского Изяславом дяде Вячеславу.

«Боишься ли унизиться предо мною? – говорит Вячеслав Георгию под г. 1151. – Но кто из нас старшей? Я уже был брадат, когда ты родился. Опомнись, или, подняв руку на старшего, бойся гнева небеснаго»[16]. И Георгий признавал было его своим отцом.

Ростиславичи, по смерти Глеба Георгиевича, послали в 1171 г. за дядею, Владимиром Дорогобужским, желая, чтобы он, какстаршийв роду Мономаха, господствовал в Киеве[17].

«Приде Ярослав Лучскый на Ростиславичн же с всею Волынскою землею, ища собе старейшинства во Олговичех, и не съступиша ему Кыева»[18] под г. 1173.

«И поидоста (под г. 1175) преди два, Михалко Георгиевич и Ярополк Ростиславич, и утвердившись межи собою давшестарейшинствоМихалку»[19].

«Мы готовы повиноваться тебе, как нашему отцу», – сказал Игорь Северский на совете родственников Святославу Черниговскому под г. 1180[20].

«Святослав же, совокупился с братьею (под г. 1181) и половцы рече: се азстарейЯрослава, а ты, ИгорюстарейВсеволода (Святославича, его брата), а ныне я вам в отца место, а велю тебе Игорю зде с Ярославом, блюсти Чернигова, а я пойду со Всеволодом к Суждалю»[21].

Рюрик уступил Киев Святославу под г. 1181: «бе бо стареи леты»[22].

«Се остало ми сястарейшинствов Русской земли»[23], – послал сказать Рюрик Ростиславич братьям по смерти Святополка Всеволодовича в 1195 г.[24]

«Посла

«Оже дал есь… пред старейшим мне, тому лучшую волость», т. е. если ты дал лучшую область меньшому пред старшим, то, и пр., говорит митрополит Никифор Рюрику Ростиславичу, под г. 1195[26].

«Всеволод наслал на меня гневом про то, яко на него чести преже не положили есьмы», – говорит, оправдываясь, Рюрик Роману под г. 1195[27].

Без Всеволода мы не можем обойтись, говорит (под г. 1195) Рюрик Ростиславич Роману Волынскому: «положили бо семы на нем старейшинствовся братаа в Володимери племени»[28], т. е. мы признали его старшим между потомками Владимира Мономаха.

Роман рассердился, и Рюрик, услышав, что он ведет Ярослава «на старейшинство… посла ко Всеволоду (под г. 1195): ты же братестарейвси во всем Володимери племени»[29].

Точно то же примечаем и в других княжествах, напр. в черниговском: Изяслав Давыдович, получив Киев, отдал Чернигов племяннику своему, а потом Святославу Ольговичу.

По смерти Святослава Ольговича сын его, Олег Святославич, хотел было остаться в Чернигове, но после уступил старшему двоюродному брату Святославу Всеволодовичу.

Рассматривая сии места, мы видим, чтостаршинстводействительно было основанием праву.

Великий князь Игорь Ольгович. Художник В.П. Верещагин

Станем рассуждать об этом праве сперва a priori.

Как могло быть исполняемо право старшинства? В первом поколении после Ярослава, даже во втором, при его внуках, при малочисленном семействе, это право, разумеется, могло иметь значение, потому что легко было знать, кто старее; но что сказать о третьем или о четвертом поколении, когда число князей умножилось до ста, до двухсот?

Это затруднение еще не велико. Знать свое старшинство в таком множестве мудрено, это правда, но возможно. Вспомним о спорах по местничеству, кои были гораздо сложнее, запутаннее и мудренее и в коих наши бояре так твердо и решительно поддерживали свое старшинство. Северные летописи представляют также множество свидетельств об удивительных познаниях в генеалогии обыкновенных в древнем отечестве норманнов. Заметим кстати о богатой номенклатуре родства, которая у нас теперь уже потеряна: братанич, сестринич, стрый, сыновец, дщерщи и проч.

Но вот другой вопрос или другое недоразумение: с таким правом всякий город, всякая область должны были ежегодно переменять по нескольку раз своих владетелей, которые, в таких случаях, меняя одно владение на другое, ходили бы беспрестанно взад и вперед по княжествам, как по ступеням в лестнице до великокняжеского престола.

Предложим пример, чтобы яснее выразить наше недоумение.

У Ярослава осталось пять сыновей: один получил Киев, другой – Чернигов, третий – Переяславль, четвертый – Смоленск, пятый – Владимир. Умирает старший, второй заступает его место, третий должен переехать из Переяславля в Чернигов, четвертый – из Смоленска в Переяславль, а сын умершего – во Владимир. Дети их должны перейти тоже из одного города в другой, лучший и старший. Когда число князей увеличилось до 100, – а их бывало и по 200 в одно время, – 200 человек при всякой смерти переменили бы свои места. Неужели двести человек должны были несколько раз в год переходить с места на место? Что за замешательство в стране!

Заключаю: такое право, возможное и удобное при малом семействе, невозможно при его размножении; оно вскоре должно было или уничтожиться, илиограничиться. Ограничения сии, может быть, были основаны по преданию на древнем праве наследства или порождены обстоятельствами, что и следует рассмотреть.

Почти так рассуждать можно было а priori. Теперь обратимся к самым происшествиям.

После Ярослава мы видим пять сынов его и племянника Брячислава; Брячислав передал свое полоцкое княжество сыну Всеславу, а тот – своим детям, которые никогда не выходили из пределов родового наследства. Почему же никогда не доставался им Киев, принадлежность старшего в роду? Неужели никогда не доходил черед старшинства ни до одного из них? А род их был самый старший. (О покушениях Брячислава и Всеслава, местных, случайных и временных, ниже.)

Пойдем далее.

Великий князь Изяслав Давидович. Художник В.П. Верещагин

У Ярослава старший сын был Владимир, который умер еще при его жизни. Сын Владимиров, Ростислав, отравленный в Тмутаракани, оставил трех сынов, которые получили от Всеволода червенские города, и никогда, равно как и потомки их, галицкие князья, не объявляли своих притязаний на великое княжество. Неужели никому из них, происходивших от старшего сына Ярославова, не случилось быть старшим во всем потомстве? Род их был старше Изяславичей и Мономаховичей.

Второй сын Ярослава, Изяслав, получил великое княжество, доставшееся сыну его Святополку по смерти Всеволода. Но после Святополка на великокняжеском престоле не бывал никто уже из Изяславичей, кои потом и владели в Пинске. Почему это так было? Почему они не искали великого княжества?

Почему другие состязатели не ссылались никогда на право старшинства всех этих князей, полоцких, галицких, пинских? Скажут, они ослабели? Но при обстоятельствах того времени слабому князю легко было находить помощников, которые рады были воспользоваться всяким предлогом, чтобы увеличить свои владения на счет того или другого слабого претендента и получить награду. Почему именно они даже не упоминаются нигде у прочих претендентов? Никто не доказывал ими и никто не отвечал!

Остаются только два потомства: Святослава и Всеволода, третьего и четвертого сына Ярославова. Всеволодово было моложе и между тем владело Киевом почти беспрерывно, а Святославово – очень редко, и то – с насилием.

Олег не был на великокняжеском престоле и под конец своей жизни владел спокойно Черниговом, не искав Киева, доставшегося Мономаху.

Всеволод Ольгович овладел Киевом по смерти Ярополка Владимировича насильственно (см. ниже). После него брат его Игорь тотчас был свергнут с престола, и Киев остался у Мономаховичей даже до Изяслава Давыдовича, который занял его вследствие особых обстоятельств.

После него, чрез нескольких Мономаховичей, бывших уже под влиянием владимирских князей, достался Киев, и то с общего их согласия, Святославу Всеволодовичу.

Сын его, Всеволод Чермный, овладел Киевом, но также ненадолго, и был принужден бежать в Чернигов.

Что же за причина такого устранения Олеговичей? Неужели одна любовь к Мономаховичам? Неужели сии последние одолжены были великокняжеским престолом только личным своим доблестям?

Нечего говорить о потомстве младших сынов Ярославовых, Вячеслава, которого единственный

Великий князь Всеволод Ольгович. Художник В.П. Верещагин

Взглянем здесь мимоходом на другие княжества.

Полоцкое оставалось всегда в роду Изяслава, как отдано было ему с Рогнедою Владимиром. Ни один князь другого рода не попадал туда до изгнания полоцких князей в Грецию.

Галицкое княжество точно так же оставалось в роду Ростиславичей, которым отдано Всеволодом, до пресечения их линии.

Черниговское – в роду Святослава. Еще более: один из его сынов получил Рязань, и потомство сего последнего не заходило уже никогда в Чернигов, точно так ни один из родственников их оттуда не искал Рязани. А казалось, должна бы была иногда доходить очередь старшинства до какого-нибудь рязанского князя – иметь Чернигов.

Что же все это значит?

Рассматривая все эти явления, я принужден заключить, что верно было какое-нибудь правомерное ограничение праву старшинства, то есть я дохожу до того же заключения, какое сделал выше, рассуждая о праве старшинства без событий, а priori, усматривая неудобность его приложения к действительности при размножении князей.

Какое же это было ограничение? Делаю следующее предположение:

Не имел ли сын права только на тот город, область или княжество, которые были во власти его отца? Не было ль отчинного права в удельной системе? Таким образом деды и прадеды не принимались в расчет, то есть нельзя было, или, лучше, не должно было, внуку искать того, получить то, чем владел его дед или прадед, но не владел отец; хотя, разумеется, внук или правнук имел сугубое право на то владение, которым владел не только отец его (conditio si qua non), но и дед и прадед, на свою отчину и дедину.

Если посредством этого предположения можно объяснить сколько-нибудь означенные явления, если оно не противоречит другим, то его принять можно. Так поступают физики, приступая к гипотезам, при невозможности из известных законов объяснить то или другое явление природы.

Если впоследствии сделается другое предположение, которое объяснит явление удовлетворительнее, то это можно отложить в сторону.

Еще лучше, когда найдется положительное свидетельство, какой-нибудь древний закон или тому подобное.

Сделаем же опыт приложения, то есть попытаемся объяснить прежние затруднительные явления посредством этого предположения.

Мы удивлялись, почему потомство старшего сына Владимирова, Изяслава, не владело никогда Великим княжеством Киевским.

Отвечаем теперь: потому что Изяслав умер при жизни отца и не владел никогда Киевом. Он владел только Полоцком. Сыну его Брячиславу не мог уже достаться Киев, а потомство его тем более потеряло свое право старшинства. Полоцк же и остался в его роду родовым достоянием.

Великий князь Святополк на съезде князей. Художник В.П. Верещагин

Потому и Ростиславичи не должны были думать о Киеве: ибо родоначальник их, Владимир, умер при жизни отца, Ярослава, и, следовательно, не владел Киевом. Сын его Ростислав – так же умер, отравленный в Тмутаракани. Дети Ростиславовы получили от Всеволода уделы, которые и остались в их роду, пока он велся, Галицкое княжество.

Теперь перейдем к потомству Изяслава. Он владел Киевом, и Киев достался по череде старшинства сыну его, Святополку-Михаилу, но старший сын Святополка, Ярослав, умер в 1123 г., не владея Киевом, который принадлежал еще старшему, дяде его, Мономаху. Потомство его, следовательно, утратило по этому случаю право свое на Киев.

Меньшие сыновья Святополковы, Брячислав и Изяслав, не имевшие даже никаких уделов, по замечанию Карамзина, умерли с небольшим чрез год после Мономаха и не могли состязаться, если не было других причин (о коих смотри ниже), с могущественным Мстиславом, которому Владимир предоставил Киев.

Впрочем, право их, если и было какое, продолжалось по смерти Мономаховой только год.

Нисходящее потомство лишилось оного совершенно и должно было ограничиться пинским княжеством или туровским, которым владел их предок Святополк до восшествия своего на киевский престол.

Осталось нам объяснить отношения двух главных потомств Ярославовых: Святославова и Всеволодова.

Святославово (Олеговичи) было старшее, но Святослав владел Киевом не по праву, а как похититель, при жизни старшего брата Изяслава, который даже и после его кончины опять получил Киев. Его княжения как будто не бывало, говоря по праву. Киев, следовательно, за преждевременное пользонаслаждение не должен уже был принадлежать его потомству, которое таким образом утратило свое право.

Этого мало. Был, кажется, особый закон, по которому князь за вину лишался своего удела, как боярин отвечал головою. «Но ряд наш, так есть: оже ся князь извинитъ, то волость, а муж в голову»[30], что Карамзин переводит: «Согласно с древним уставом боярин в вине ответствует головою, а князь – уделом». Так говорил (1176 г.) Святослав Всеволодович Роману Смоленскому.

Давыд Игоревич лишен был верно по тому же закону своей области за ослепление Василька в 1097 году: «Область Владимирская уже не твоя отныне, ибо ты был причиною вражды и злодейства неслыханного в России», – говорят ему князья по переводу Карамзина[31].

Ослепление князя Василька Ростиславича. Старинная гравюра

Этот же закон, вероятно, Изяслав и Всеволод распространяли и на племянников своих Святославичей, которых хотели было лишить удела[32], и исполнили то на несколько времени.

По крайней мере, несомненно, что Святославово потомство лишилось прав на Киев.

Потому-то, после смерти Святополка, Мономах занял престол киевский, а не Олег: «в том же лете (1113) преставися Святополк, апреля 16. Того же месяца, 20, вниде Володимер в Киев»[33].

В некоторых списках прибавлено: «на утрия же, в 31, сотворише кияне послаше ко Владимеру, глаголюще: пойди княже на стол отца своего. Се слышав Владимир плакася велми по брате своем, и не пойде от печали. Кияне же розграбиша двор Путятин тысячьского, и идоша на жиды, и разграбиша я. Послаше второе кияне ко Владимеру, глаголюще: пойди, княже, к Киеву, аще ли не пойдешь, то много зла во граде воздвигнется… се же слышав Владимер, и пойде к Киеву, апреля 20…[34] седе на великом княжении в Киеве, и люди возрадовашася, и мятеж улеже»[35].

Ни слова об ином чьем-либо праве. Потому-то Олег не шел сам на Киев и впоследствии не стал спорить с Мономахом, сам ли сей последний пришел в Киев, по своему праву, или вместе и был призван киевлянами в эту, положим даже,

Как бы то ни было, Олег не княжил в Киеве, как и отец его не княжил там по праву, и следовательно, у потомства его осталось, так сказать, еще менее права. И действительно, Изяслав Давыдович, который был старше и Олеговых детей, владея Киевом, ссылался пред Георгием не на свое право, а на избрание киевлян[36].

В отношении всех войн Ольговичей мы не находим ни малейшего свидетельства и повода думать, чтобы они искали себе по праву и ссылались на свое право.

Но самым важным и сильным доказательством моего предположения, что сын мог владеть или имел право только на то, чем владел его отец, считаю я следующие слова Вячеслава Владимировича (занявшего Киев после брата Ярополка в 1139 году) Всеволоду Ольговичу, пришедшему отнимать у него великокняжеский престол: «Аз, брате, придох зде по братии своей Мстиславе и Ярополце,по отец наших завещанию: аще ли ты восхотел еси сего стола, оставя свою отчину, ино, брате, аз семь мний тебе буду… и аз иду в переднюю свою власть, а Киев тебе»[37]. Карамзин переводит это так: «Я не хищник; но ежели условия наших отцов не кажутся тебе законом священным, то будь государем киевским: иду в Туров»[38]. Эти слова Вячеслава показывают ясно, по моему мнению, что старшинство было ограничено именно означенным образом. Если бы оно не было ограничено, то Всеволод Ольгович имел бы полное право на киевский престол и Вячеслав не посмел бы так торжественно ссылаться на небывалый закон предков; не мог бы говорить Всеволоду, что он нарушает этот закон. По старшинству, без предложенного нами ограничения, Всеволод, старший сын Олега, старшего двоюродного брата Мономаха, был старше Вячеслава, сына Владимира, меньшего двоюродного брата Олега, и Вячеславов упрек не имел бы никакого смысла.

Следовательно, это старшинство было ограничено вследствие общепринятого права,по завещанию отец; следовательно, Олегово, старшее потомство, утратило свое право почему-то, всего вероятнее, как мы думаем, потому, что Олегу не случилось княжить в Киеве, и Святослав владел им беззаконно, а сын мог владеть только тем, чем владел его отец.

Вячеслав в этих словах указывает на отчину Всеволодову Чернигов, которая должна только принадлежать ему.

И сами Ольговичи незадолго пред тем «и паки начаша просити у Ярополка:что наш отец (, Олег,) держал при вашем отци, того же и мы хощем;аже не вдасть, то не жалейте, что ся удеетъ, то на вас будет кровь»[39].

Точно в этом смысле говорит и Изяслав Мстиславич по смерти Всеволода Ольговича, когда брат его Игорь стал владеть Киевом: «Я не спорил о старейшинстве с достойным Всеволодом (след., мог спорить), чтя его вторым отцом своим… Но Игорь и Святослав должны ли повелевать нами»[40].

Если бы не было предложенного нами ограничения права, то Игорь и Святослав законно должны были бы наследовать старшему своему брату Всеволоду, как Мстислав и Ярополк наследовали прежде Мономаху; но Изяслав утверждает именно противное.

Жаль, что Карамзин не привел подлинных слов Киевской летописи в этом важном месте.

Татищев переводит оные еще согласнее с нашею догадкою[41]: «Хотя Всеволод неправедно по смерти стрыя своего престол похитил, но я его, яко старейшего в роду (своем?) и зятя по сестре моей, имел вместо отца, а сей Игорьни по чему отъемлет у меня отческое и дедовское наследие».

Сам Всеволод, назначив пред смертью наследником брата Игоря, почел нужным взять присягу с прочих князей, и особенно с Изяслава Мстиславича, к которому, умирая уже, послал зятя своего Владислава Польского напомнить о данной присяге. Видно, что он считал всего нужнее его согласие или уступку.

Последующие происшествия показывают нам ясно, что Мономахово потомство считало Киев уже своею родовою наследственною собственностью: «Тое же осени Рюрик сослася с в. к. Всеволодом и с братом своим Давыдом, послаша мужи своя ко Ярославу Всеволодичу и ко всем Олговичем ркуще: целуйте к нам крест вси на том, что не искати вы отчины нашей под нами, ни Киева, ни Смоленьска, ни под детьми нашими, и подо всем Володимерем племенем. Яко же разделил есь прадед наш великий Ярослав по Днепр дал вам, а Киев вы не надобе. Олгови же пожалобишася о том на Всеволода ркуще: аще ввел еси нас в се» (в издании не так разделено) «еже блюсти нам Киев под тобою и под сватом твоим Рюриком, то в том стоим, а еже лишитися нам его велиши отинудь, то мы есмы ни угри, ни ляхове, но единого деда семя внуци; при вашем животе не ищем его, а по вас кому его Бог даст. И бывши меж ими распре мнозе и речи велице, и не сравниша дела» (т. е. не решили). «Всеволод же хотя оправити все племя Володимере, и нача воя копити на Олговичи. Они же убоявшеся послаша мужи своя ко Всеволоду Олговичю» (ошибка: вместо Ольговичи, кланяющеся… по всю волю его)[42].

После сказанного, надеюсь, не нужно уже объяснить, почему черниговское княжество оставалось всегда в роду Святослава Ярославича, Рязанское – в роду Ярослава Святославича, Владимирское на Клязьме – в роду Георгия Долгорукого, Смоленское – в роду Ростислава, сына Мономахова, и пр. Это были их отчины.

Так и Владимир Андреевич не княжил в Киеве, потому что отцу его Андрею Владимировичу не случилось владеть им.

Мы сделали предположение, попытались объяснить посредством оного события и удостоверились, что оно прикладывается ко всем довольно близко, подтверждается происшествиями. Представим теперь доказательства местами из летописей, показывающими значительность и важность отцовского владения, наследия.

Вспомним прежде всего о словах Мономаха, коими еще точнее определяется это отчинное право: «Аще аз сяду на столе отца своего, то имам рать со Святополком взяти, яко то есть стол прежде отца его был»[43].

На первом съезде князей в 1097 году положено: «Кождо да держит отчину свою, Святополку – Киев, Изяславль, Володимир – Всеволожь, Давыд и Олег, Ярослав – Святославле» (так должно читать вместо Святослав) и пр.[44]

Съезд князей. Художник И. Я. Билибин

Олег Святославич, изгнанный из Чернигова за первоначальный отказ явиться на этот съезд, говорит под г. 1095 Изяславу, сыну Мономахову[45]: «Иди княжить в свою Ростовскую область. Отец твои отнял у меня Чернигов, неужели и в Муроме, наследственном моем достоянии, вы лишите меня хлеба?»

Ему (Олегу) посчастливилось победить Изяслава, который погиб в сражении, и он взял не только

Святополк, отняв Владимир у Давыда Игоревича, захотел овладеть Перемышлем и Теребовлем и объявил (под г. 1097), что эти города принадлежали некогда его отцу и брату[47].

Поди на стол отца своего, говорят кияне Мономаху по смерти Святополка в 1113 г.[48]

Андрей Владимирович отвечает, под г. 1139, Всеволоду Ольговичу, принуждавшему его оставить Переяславль и ехать в Курск: «лепее ми смерть на своей отчине и дедине»[49].

«Седиши в Киевской области, а мне достоит; иди ты в Переяславль, отчину свою»[50], говорили Вячеславу Туровскому послы Всеволода Ольговича (1142 г.), по смерти Андрея В[ладимировича], княжившего в Переяславле.

«А отчины своей не дает (нам) Вятич», говорят о Всеволоде Святослав и Игорь[51].

«Или паду, или сяду на престоле моего деда и родителя», говорит Изяслав Мстиславич в 1146 г., вооружаясь против Игоря и Святослава Ольговичей[52].

Изяслав Мстиславич, овладев Киевом в 1151 г. звал дядю Вячеслава сими словами: «Бог взял моего родителя, будь мне вторым отцем. Два раза я мог посадить тебя на престоле и не сделал того, ослепленный властолюбьем… Киев твой: господствуй в нем, подобно отцу и деду»[53].

«А се отчине межи нама две: одина моего отца, а другаа твоего (говорит Святослав Ольговнч вместе со Святославом Всеволодовичем Изяславу Давыдовичу под годом 1151); ты же прими Давыдово, а что Ольгово, а то нам дай. Изяслав отчину има возвороти, а свою собе прия»[54].

Всеволод Георгиевич «обнови (в 1192 г.) отчину свою» (Остер)[55].

Область наша естьтвоя отчина, говорят новгородцы (в 1199 г.) Всеволоду Георгиевичу[56].

«Посла и (Дмитрия-Владимира в 1212 г.) в Руськый Переяславль, на отчину свою» (Георгий Всеволодович)[57].

«Княгина же Романова (1208 г.) посла Мирослава ко Лесткови глаголюща, яко сии всю землю и отчину нашу держат, а сын мой в одном Берестьи»[58].

Настоле дедни и отни– есть любимое выражение летописей.

Довольно ли мест, свидетельствующих, сколь важна была для сына принадлежность той или другой области отцу?

Так и у норманнов: «Князь Гакон дал кня[зей] титла Тригви и Гудроду, и княжества, как князь Гарольд давал их отцам»[59].

«Палтеск… иметь Эймунду… если Эймунд оставит после себя наследников, то наследникам его иметь по нем область, но если у него не будет ни одного сына, то ей возвратиться к обоим братьям»[60].

О Дмитрии Константиновиче, занявшем Москву по кончине Иоанна Иоанновича в 1360 г., в Троицком списке сказано: ни по отчине, ни по дедине[61].

Да, сын имел право по большей мере только на то, чем владел его отец. Чем не удалось владеть сыну, на то внук лишался права, разумеется, при других законных препятствиях.

И так право старшинства могло уменьшаться, теряться, как то мы видели на потомстве Изяслава Полоцкого, Ростислава Владимировича, Святополка-Михаила, как то мы заключили из слов летописей, из слов самих князей.

Великий князь Дмитрий Константинович. Художник В. П. Верещагин

Это понятие о праве было укоренено глубоко и продолжалось даже и тогда, когда Москва сделалась государством, и когда удельные княжества переменили совершенно свой характер и не имели никакой значительности.

Царь Иоанн Васильевич Грозный говорит в письме к Курбскому о своем двоюродном брате, князе Владимире Андреевиче, которого бояре во время болезни его (царя) хотели возвести на престол мимо его сына: «Народился есьмь Божьим изволением на царстве, а князю Владимиру почему было быти на государстве? От четвертаго удельнаго родился»[62].

Следы такого права, или лучше то же право, только в другом приложении, мы видим и в делах по местничеству, коими наполнена средняя наша история.

Князь Пожарский в споре своем с князем Лыковым доказывал свое преимущество разрядами (службою, чинами) князей Стародубских и Ряполовских, от которых он происходит, и которые были выше князей Оболенских, от которых происходил Лыков. Лыков возразил, что Пожарский не должен опираться на Стародубских и Ряполовских, а доказывать своими ближними родителями, Пожарскими князьями, «ибо, – говорил он, – в княженецких родах водится… от большого брата колено пойдет, а в разрядах (на службе) малы и худы будут (низки чинами), а от меньшего брата колено пойдет, а в разрядах велики живут (будут иметь высокие чины и должности), и те худые с добрыми лествицею не тяжутся (т. е. не считаются своим родством и старшинством происхождения между собою), а тяжутся по случаям разряды (т. е. службою)»[63].

Князь Д. М. Пожарский. Старинная гравюра

Или Пожарские не считывались с Полоцкими лествицею, потому что «разошлись от прародителей далече»[64].

N. N. «после тово много истерял».

Приложим эти выражения к уделам. Полоцким, пинским, галицким князьям не доставалось никогда киевского княжества, и по такой же причине они не могли указывать на Владимира Святого, или Владимира Ярославича, или Святополка Изяславича, потому что после разошлись далече, растеряли много, худы стали (потеряли право по какой-нибудь давности и т. п.). Они могли тягаться только ближайшими предками, а ближние предки их княжили только в Полоцке, Пинске, Галиче.

Но не определялось ли, не ограничивалось ли старшинство еще каким-нибудь образом? Об этом мы будем говорить в другой статье.

Статья вторая

В предыдущем исследовании я старался доказать, что древнее престолонаследование основывалось на праве старшинства, ограниченного правом отчинным. Недостаточно было для наследования того или другого княжества быть старшим в роду; нужно было, чтоб то княжество было когда-нибудь прежде во владении отцовском. В противном случае право старшинства лишалось своей силы и княжество мимо старшего доставалось младшему князю, но подходившему под сказанное условие; напр., у Ярослава I было пять сыновей; они все, по старшинству, один за другим, имели право на Киев, принадлежащий их отцу, а сыновья полоцкого Изяслава Владимировича, сына Рогнеды, не могли иметь его, если бы даже кто-либо из них остался в живых по смерти Ярослава, несмотря на то что они были старшие в роду Владимира I, старше сынов Ярославовых; не могли, потому что отцу их Изяславу, умершему уже при жизни отца своего, Владимира Святого, не привелось владеть Киевом. Таким образом старшее потомство его утратило навсегда свое право[65].

Ярославу наследовал

Изяславу наследовал (1078 г.) Всеволод, а Святослав умер еще при его жизни, на похищенном им киевском престоле, чем и лишил свое потомство права на оный.

Меньшие братья его, Вячеслав и Игорь, умерли прежде него, и, следовательно, их дети и потомство потеряли право на Киев.

Всеволодом I кончилась линия сыновей Ярославовых, и наследство переходило к внукам Ярославовым.

Кто же из них был в живых в двух только родах, сохранивших право, т. е. в Изяславовом и Всеволодовом?

Один сын Изяславов – Святополк-Михаил, и один сын Всеволодов – Владимир Мономах. Им только и их потомствам мог принадлежать Киев; все прочие, по вышеприведенным обстоятельствам, лишились его.

Всеволоду наследовал по праву Святополк-Михаил, единственный остававшийся в живых сын Изяславов.

Святополку наследовал меньший его двоюродный брат, Владимир Мономах, единственный остававшийся в живых сын Всеволодов. Это ясно.

Прочим сыновьям Изяслава и Всеволода не случилось сидеть на киевском престоле, и потомки их лишились этого права. Право удержалось только за детьми Святополка и Мономаха. Кто же должен был следовать после Мономаха?

В живых были сыновья Святополка – Брячислав и Изяслав, и сыновья Мономаха – Мстислав с братьями.

Старше были первые, происходившие от старшего сына Ярославова, Изяслава. Мономаховы сыновья были младше, происходя от меньшего сына Ярославова, Всеволода.

Между тем наследовал Мономаху сын его Мстислав, а не Святополковы дети.

Спрашивается: но праву ли вступил Мстислав, или в его наследовании было нарушение права?

Великий князь Изяслав Ярославич. Художник В. П. Верещагин

Если право старшинства ограничивалось только отчинным правом, то Мстислав не должен был наследовать Киева прежде старших своих троюродных братьев, а их отец так же владел Киевом, как и его.

Не было ли еще какого ограничения, вследствие которого Мстислав получил преимущество пред своими троюродными братьями?

У отца три сына. У каждого из сыновей – по два, по три сына. Как считалось старшинство между ими, и как следовало право, положим, на великое княжество? Должны ли были после всех сыновей следовать все внуки от старшего сына, потом – все внуки от второго, и наконец, от третьего, или по одному первому внуку от каждого сына?

Так ли же должны были следовать правнуки? То есть уабыло три сына:б, в,г. От сыновей пошли внуки: отб – д, е, ж,отв – з, и, i, отг – к, л, м.От внуков правнуки –н, о, п; р, с, т; у, ф, х, и проч. Должны ли были послегследовать по очередид, е, ж, з, и, i, к, л,разумеется, при сказанном условии об отчинном праве, или послегдолжны были следовать толькод, з, к?

Ярослав оставил пять сыновей: Изяслава, Святослава, Всеволода, Вячеслава, Игоря. Они должны были наследовать Киев один за другим, по старшинству: это знаем мы положительно. Но после младшего Игоря, если бы он был жив, 1) должны ли были наследовать по очереди все сыновья Изяславовы, потом – все сыновья Святославовы, далее – все сыновья Всеволодовы, Вячеславовы, Игоревы, 2) или только один сын Изяславов, старший из всех, или один старший из живых, потом старший из всех, или 3) старший из живых сыновей Святославовых, далее – Всеволодовых и проч.? Наконец, после сыновей Игоревых право на великокняжеское наследство должно ли было возвратиться в род Изяслава, 4) к одному ли старшему его внуку (от первого сына, или всем внукам от него, потом – к внукам от второго сына, от третьего, и т. д. и по тому же порядку, как наследовали их отцы?

Сделав эти предварительные вопросы, обратимся к истории и посмотрим, не поможет ли она извлечь нам еще какое-нибудь общее правило.

Мудрено, если не невозможно, отыскивать эти правила, но наши летописи слишком скупы на подобные объяснения. Летописатели опускали их без внимания, как ненужные и общеизвестные. Притом по причине размножения князей, в следующее время, произошло много нарушений права, кои еще более затрудняют исследователя.

Обратимся к периоду, – не скажу, более ясному, но более богатому, по крайней мере указаниями, – предлагающему более средств решать задачи. Я говорю о периоде местничества, которое уже доставило нам многие полезные положения для первого нашего исследования и содействовало нам отыскать отчинное право или, по крайней мере, укрепило, подтвердило нашу догадку.

Великий князь Мстислав Владимирович. Художник В.П. Верещагин

В делах по местничеству мы встречаем следующие выражения, прямо идущие к нашему делу: «Был князь Михаил Гвоздев, – говорит один истец, – велик по родству князю Михаилу Темкину, что отец, а по разряду стал, что сын»[66], т. е. князь Гвоздев по родству старше князя Темкина, но по службе стал моложе. Старший в роду делался младшим по какому-то потерянному для нас расчету. Не мог ли, скажем мы, переводя этот язык на язык удельного периода и употребляя метод фальшивого правила, не мог ли старший Брячислав Святополкович, безудельный князь, в 1125 г. сделаться почему-нибудь (этоx, искомое) моложе младшего своего троюродного брата Мстислава Владимировича и лишиться своего, мнимого нами, права?

«Аз Я Гришка (Долгорукий) племянника своего, князя Федора, больше в своем родстве, а князь Василий Гвоздев дяде своему князю Михаилу ровен»[67]. Следственно, заключаем мы, были законные случаи и обстоятельства, по которым племянник мог сделаться старше дяди. Не было ли такого права и в удельном периоде, вследствие которого меньший троюродный брат (Мстислав) оказался старше старшего брата (Брячислава)?

Я нарочно подбираю места, одно другого яснее и ближе.

«По родству в лествице князь Иван князю Михаилу Темкину племянник, а больше дяди своего князя Михаила по лествице шестью месты»[68]. И так племянник мог быть вшестеро старше дяди в своем родстве. Не начинался ли такой счет и между князьями?

Если так, то мы не удивимся не только вступлению на престол меньшего троюродного брата (Мстислава), но и племянника, напр. Изяслава Мстиславича, восшедшего на киевский престол при жизни своего дяди, Георгия Владимировича Долгорукого.

Но на чем же основывался этот счет? Как считалось в роду старшинство между боярами? (Так было, может быть, между князьями.)

Послушаем еще местные тяжбы.

«Князем Дмитрием Примковым, аз не хочу быть ни мал ни велик, – говорит князь Даниил Примков, – мне мал князь Дмитриев отец, князь Михаил Примков, отцу моему четвертый брат»[69].

Драгоценнейшее указание! Сын старшего брата был старше дяди по счету их происхождения, по лествице от родоначальника. Старшинство между членами рода считалось не по всему роду, а в каждой его отрасли отдельно и сравнительно между собою, в отношении к общему корню. Вот почему в предыдущем примере племянник, слышали мы, мог быть больше дяди в шесть раз, внук – больше деда в десять раз, и проч. Объяснюсь примером: уапять сыновей:б, в, г, д, е;уб –один сын:ж;ув– два:з, и;уг– три:i, к л;уд –никого; уе– одинм.

Оказывается, чтобстарше или больше, чемв, вдвое, чемг, втрое, чемд, вчетверо, чеме; вбыл меньше, чемб, родной его брат, и равенж, своему племяннику;гменьше своего племянникажвдвое,дменьше втрое,е– вчетверо;гравен своему внукун; дменьше своего внука;сменьше его вдвое.

Вот как считалось старшинство между боярами в удельном периоде!

Привожу в подтверждение наияснейшее место об одном князе Шуйском.

Князь И.П. Шуйский

В споре о старшинстве между князьями Василием Юрьевичем Голицыным и князем Иваном Петровичем Шуйским первый сказал: «Мне меньше боярина князя Ивана Петровича Шуйского быть нельзя: потому что князь Иван Петрович Шуйский в роду своем таков, каков княж Иванов Андреевича Шуйского третий сын»[70].

Развертываем родословие князей Шуйских, происходящих от брата Невского.

Станем считать обе линии, происходящие от одного родоначальника, Юрия, по вышеприложенным указаниям:

Федор меньше Василия, старшего своего брата, и равен, следовательно, своему племяннику, сыну его, также Василию.

Сын Федора, Василий, равен второму дядину, Васильеву, сыну Михаилу, своему двоюродному брату.

Сын Васильев, Немой, равен Михайлову сыну Ивану.

Сын Немого, Дмитрий, равен дяде, Андрею.

Другой сын, Иван, равен Ивану Андреевичу.

Андрей Иванович – Василию Ивановичу.

Петр Иванович – Дмитрию Ивановичу.

Иван Петрович – Андрею Ивановичу, как истец в челобитной своей и утверждал.

Следовательно, правило наше считать старшинство верно. Приводя этот счет в яснейшую и кратчайшую формулу, можно сказать: Иван Петрович (защитник Пскова) был девятый от своего родоначальника, а Андрей Иванович (брат царя Шуйского) – десятый, но в старшей линии, и потому равен с ним. (Заметим еще мимоходом, что потомство некоторых членов, напр. Василия Васильевича, Ивана Михайловича, Дмитрия Васильевича, не берется в расчет, потому что указанные лица от них никоим образом не происходят, – это отдельные отрасли).

Получив такие положительные сведения о счете родов между собою, обратимся опять к летописям: может быть, при таком указании и намеке там найдутся какие-нибудь пояснительные для нас происшествия и свидетельства, которые до сих пор пропускали мы без внимания и не могли употребить в дело.

Не потому ли Ростислав, вступив на киевский престол после смерти Изяслава Мстиславича, назначал после себя Киев старшему племяннику, сыну Изяславову – Мстиславу Волынскому (коего и призвали после киевляне), мимо всех дядей, сыновей Долгорукого, мимо даже родного дяди Владимира Мстиславича?

Не потому ли претендовали на Киев, хотя и незаконно, одни только Ольговичи (старшие сыновья: Всеволод, Святослав Чермный), а не потомство других сыновей Святославовых (Изяслав Давыдович был призван киевлянами)?

Не потому ли Всеволод Ольгович, сделавшись великим князем, отдал Чернигов двоюродному брату Владимиру, сыну Давыдову, а не братьям Игорю и Святославу?[71]

Не потому ли после Всеволода Ольговича мало было Игорю надежды получить Киев по общему мнению и Владимирко говорил ему: «Оже мене с братом умиришь, то по его смерти помогу ти к Киеву»[72]. Изяслав Мстиславич говорил именно: «Но Игорь и Святослав должны ли повелевать нами?»

Не потому ли Изяслав Мстиславич так настоятельно искал себе Киева и не думал ни о Вячеславе, ни о Георгии, своих дядях («сяду на престол отца и деда»), и признал уже Вячеслава после, кажется, только для того, чтобы спокойнее владеть под его именем, без всякого предлога стороне противной?

Не потому ли отчасти, по смерти Андрея Боголюбского, Владимир, Ростов и проч. звали Ростиславичей[73], сыновей старшего сына Георгиева, мимо его младших дядей и Андреева сына?

Не в том ли смысле говорил чрез посла Вячеслав Владимирович брату своему Георгию Долгорукому: «У тебя семь сынов, я не отгоняю их от тебя, а у меня два сына, Изяслав и Ростислав, а молодшии есь же», т. е. Святополк Мстиславич, говорит Арцыбашев[74]. Почему же Вячеслав не назвал их всех вместе тремя сыновьями? Видно, третий, меньшой, имел не одинаковые права.

Если все это происходило по правилу, а не случайно, если родовой счет между князьями в удельный период сходствовал со счетом в местничестве, то Мстислав, первый сын Мономаха, имел право на великокняжеский престол пред двумя младшими (четвертым и третьим) сынами Святополка.

Я думаю, впрочем, что все сии случаи, притязания, принадлежат уже к развитию права, а сначала право не простиралось так далеко, т. е. чрез четыре поколения от Ярослава, и определено было только на два или на три, т. е. на сыновей (Изяслава, Святослава, Всеволода, и проч.) и внуков (Святополка, Олега, Мономаха); правнуки уже начинали новый порядок, соответственно обстоятельствам, не считаясь между собою, потому что «разошлись от прародителей далече», потому что «причитаться лествицею им было далече»[75].

Обратим внимание вот еще на какое обстоятельство, которое, может быть, решило наследство Мстислава прямее всех наших расчетов и соображений: не были ли третий и четвертый сыновья Святополковы незаконные? Мы знаем, что у него именно были незаконные дети, которых, к соблазну народа, равнял он с законными; о втором даже его сыне, Ярославце, именно это утверждает Татищев.

Владимир Мономах таким образом при благоприятных обстоятельствах, имея в своих руках почти всю Ярославову власть, начал новое киевское престолонаследование.

Рассмотрим теперь, в каком положении находился Владимир Мономах.

Сам он был старший бесспорно из всех потомков Ярославовых, оставшихся в живых. Он превосходил доблестями всех своих современников с самых молодых лет, а в это последнее время, когда не было ни Олега, ни Святополка, ни Ростиславичей, ни Всеслава, никто не смел и думать равняться с ним. У

Вот в каком блестящем положении находился Мономах! Он владел почти всею Русью. Только область Черниговская, Галицкая, отделенная его отцом, и Полоцкая, которую он сбирался покорить, были от него независимы. Естественно ли ему было, с такою силою, в такой славе, даже без полного права, уступить по своей смерти мимо своих детей, и таких доблестных, как Мстислав, уже пятидесятилетний, представивший столько опытов мужества и разума, – естественно ли ему было уступить наследство какому-нибудь князьку из другого рода, неизвестному безземельному (у Брячислава и Изяслава не было даже никакого удела), и оставить любезную ему Русскую землю на произвол судьбы? Еще более – не могла ли его соблазнить мысль оставить всю Русскую землю своему роду? Искушение было велико!

Как бы то ни было, по старому праву или новому правилу, знаменовавшему развитие права, или вследствие случайных обстоятельств, или благодаря своей силе, Владимир сделался как бы новым родоначальником, с властью, почти равною Ярославовой[76], и предоставил наследство своему сыну.

Этого мало: он не только назначил себе преемника, но распорядился своими владениями даже для внуков, вообще гораздо точнее и подробнее, нежели Ярослав. Летописец говорит только, что он предоставил Киев старшему сыну Мстиславу; но из последующих происшествий мы узнаем это ясно: «Согласно с торжественным договором, заключенным между им и старшим братом, Ярополк в исполнение Мономахова завещания уступил Переяславль Всеволоду, сыну Мстислава»[77]. И так завещание Мономахово простиралось даже до внуков.

Со времени Владимира Мономаха, при преемстве, кроме права, входит уже воля умирающего великого князя (разумеется, при благоприятных обстоятельствах), и вообще право теряет значение и подвергается очень часто нарушениям со стороны князей, размножившихся и привыкших более и более к войнам и злоупотреблениям. Решала сила. Мономах назначил Мстислава, как мы видели; Мстислав назначил Ярополка. Всеволод Ольгович, захватив по смерти его Киев, сказал при одном случае, что хочет назначить наследника, подобно Мономаху и Мстиславу, и требовал присяги с князей, которые нарочно для того были созваны в Киев (также новое явление).

Великий князь Владимир Мономах. Художник В. П. Верещагин

«Но ты хочешь сделать меня своим наследником», – говорил прежде Игорь брату своему Всеволоду[78].

Всеволод и в отчине своей прежде распорядился также по своей воле, отдав Чернигов племяннику, а не братьям.

Ростислав Мстиславич отдал Мстиславу Волынскому в поместье Белгород, Триполь и проч., как будущему наследнику всей Киевской области.

Так и в самом деле киевляне, по его смерти, в 1167 г. звали Мстислава Изяславича[79].

Потом преемство Киевское подверглось влиянию владимирских князей, зависело от разных сделок, по обстоятельствам и проч.

В этот период времени старшие племянники, пользуясь разными обстоятельствами – отдаленностью, силою, – начали искать над младшими дядями (см. вышеприведенные случаи и примеры), и иски их, сначала случайные, входили в обычай, чем и развивалось родовое фамильное право, обнаружившееся преимущественно в период местничества.

Обозрим теперь преемство князей с Мономаха.Мстислав(1113–1125). (Два мнимые претендента или соперники его, сыновья Святополка, Брячислав и Мстислав, жили только один год при его княжении: следовательно, он княжил остальное время уже по всем правам.) За ним брат его,Ярополк, согласно со всеми нашими вышеприведенными правилами (1125). Ярополку наследовал брат, третий сын Мономахов,Вячеслав, у коего отнял без прав, но пользуясь его слабостью и своею силою, ОльговичВсеволод. Вячеслав уступил ему, сказав примечательные слова, представленные нами в первой статье: «Если условия наших отцов не кажутся тебе законами священными, то возьми Киев». Ему хотел было наследовать брат егоИгорь, но тотчас был свергнутИзяславомМстиславичем (1146), внуком Мономаховым (сыном старшего его сына, Мстислава), у которого в живых были еще два дяди, сыновья Мономаха – Вячеслав и Георгий.

Может быть, у него было право (см. выше), как у первого, старшего племянника – право, которого только не хотел признать Георгий; Изяслав мог еще смотреть на Киев, кроме права, как на свою добычу, приобретенную им от похитившего чужеродца. Впрочем, Изяслав после многих случайностей призвал к себе старшего дядю, Вячеслава, и владел Киевом вместе с ним. Он, однако же, подал пример племянникам спорить с дядями.

За Изяславом наследовал брат егоРостислав(1154), также вместе с дядею, но ненадолго. Киевляне после неудачной войны призвалиИзяславаДавыдовича, внука Святослава Черниговского (1155). Изяслава выгнал Георгий Долгорукий. После смерти Долгорукого киевляне призвали опятьИзяславаДавыдовича (1157), но они лишили его в другой раз, вследствие междоусобной войны, и призван был вновьРостиславМстиславич (1159) изгнанный Изяславом Давыдовичем (1161), вскоре умершим. Ростислав вступил в третий раз на киевский престол (1162), а после – его племянник (при жизни дяди),МстиславИзяславич (1167), у которого Киев отнят Андреем Боголюбским, и с сих пор подвергся зависимости от владимирских князей.

В продолжение 15 лет со времени кончины Изяслава Мстиславича перебывало более десяти князей, и хотя право нарушалось беспрестанно, но ясно еще было древнее его предание. Киев оставался в роду Мономаха. Из рода черниговских князей только, случайно, Всеволод Ольгович – вследствие войны, Изяслав Давыдович – вследствие призвания и потом войны, овладевали Киевом и тем пресекали линию преемства. Из Мономаховичей Изяслав Мстиславич владел один несколько времени, может быть, незаконно, без Вячеслава, а потом и право опять восстановлялось при Георгии, Ростиславе и Мстиславе.

М. П. Погодин

Взгляд на удельный период от кончины Ярослава до нашествия монголов

Обозревая историю удельного, по преимуществу, периода, от кончины Ярослава до нашествия татар, мы видим в действии князей с дружинами, города и волости. Чтобы составить себе яснейшее о ней понятие, необходимо рассмотреть составные части порознь.

Начнем с князей и поговорим прежде об ихпроисхождении.

В продолжение норманнского периода, к счастью молодого государства, бывало большей частью по одному князю: Рюрик (1-я степень), Олег,

Как укреплению, усилению молодого государства содействовало малое число князей, так беспрестанно умножавшееся их количество постепенно ослабляло его и, наконец, привело на край гибели.

Ярослав оставил пять сынов: Изяслава, Святослава, Всеволода, Вячеслава и Игоря (6-я ст.), родного внука Ростислава (от старшего сына Владимира) и двоюродного Всеслава (от Изяслава, сына Владимира Святого).

Великий князь Ярослав Владимирович. Художник В.П. Верещагин

От них пошли дети, и с этой шестой степени, в которой считалось князей 11, число их начало умножаться следующим образом: в седьмой известных было 13; в восьмой – 39; в девятой – 49; в десятой – 66 и т. д.

Рассмотрим эти роды по старшинству.

1-й род,Изяслава, сына Владимира (5-я ст.), через Брячислава (6-я ст.) и Всеслава (7-я ст.), составлял совершенно отдельное целое, владеяполоцкимкняжеством, отчиной праматери Рогнеды. Среди татарского нашествия этот род теряется в неизвестности.

2-й род,старшего сына Ярослава, Владимира (6-я ст.), при нем умершего, через сына его Ростислава (7-я ст.) и внуков – Володаря, Василька и Рюрика (8-я ст.), получилГалич, где и пресекся в 11-й степени, за 25 лет до татар.

3-й род,второго сына Ярослава, Изяслава (6-я ст.), вступившего после него на великокняжеский стол, получил себе во владение, при потомках Святополка Изяславича (7-я ст.), отчину свою,Туров. В эпоху татарского нашествия этот род ослабел и обмелел. От него ведут, впрочем, до сих пор свое происхождение многие княжеские и дворянские роды в Литве, Польше и в нынешних западных губерниях.

4-й род,самый многолюдный, третьего сына Ярослава, Святослава, от которого, через сына Олега (7-я ст.) пошли князьячерниговскиеи северские, а через сына Ярослава –муромскиеи рязанские.

5-й род,также многолюдный и самый славный, четвертого сына Ярослава, Всеволода, сын которого Владимир Мономах (7-я ст.) стал родоначальником большей части великих князей, а через сына Георгия – великих князейСуздальскихи впоследствии великих князей Московских и царей всея Руси.

Род Мономаха имел еще несколько ветвей: от старшего сына его Мстислава, через сына Изяслава, пошли князьявладимиро-волынские, и один из них, Роман, стал родоначальником вторыхгалицкихкнязей; через сына Ростислава пошли князьясмоленские.

От этих двух родов, Святослава и Всеволода, происходит большая часть нынешних природных русских князей, кроме жалованных и пришлых.

6-й род,пятого сына Ярослава, ВячеславаСмоленского, пресекся вскоре.

7-й род,шестого сына Ярослава, Игоря, получившего удел во Владимире-Волынском, потерялся в неизвестности; ближайшие потомки княжили в Городне.

Родоначальницамивсех русских князей были: Рогнеда, дочь варяжского князя Рогволода Полоцкого, одна из супруг великого князя Владимира, и Ингигерда, супруга великого князя Ярослава, дочь шведского короля Олофа[80].

Потомство Ярослава соединялось брачными союзами, преимущественно в ближайших степенях, с иностранными владетельными родами, например, сыновья его:

Владимир был женат на какой-то северной княжне;

Изяслав – на сестре Казимира, короля польского[81], дочери Мечислава II[82], умершей в 1107 г.;

Всеволод – на греческой царевне (по иным – внучке греческого императора Константина Мономаха);

Вячеслав – на Оде, дочери Леопольда, графа штадтского;

Игорь – на Кунигунде, графине Орламиндской.

В 7-й степени сын Изяслава, Святополк, был женат на дочери половецкого хана Тугоркана.

Сын Всеволода, Мономах, в первом браке имел Гиду, дочь английского короля Гаральда[83].

Сын Мономаха, Мстислав, был женат в первом браке на Христине, дочери шведского короля Инга Стенкильсона, во втором браке – на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидича.

В последующих степенях брачные союзы, хотя менее, но продолжались с иностранными владетельными домами вплоть до нашествия татар.

Точно так же и русские княжны выходили замуж за иностранных государей.

Дочери Ярослава: Елизавета – была в замужестве за Гаральдом, принцем норвежским;

Анна – за Генрихом I, королем французским;

Анастасия – за Андреем I, королем венгерским.

Неизвестная княжна была в замужестве за Болеславом II Смелым, королем польским.

Дочь Всеволода, Евпраксия, была за маркграфом штаденским, Генрихом Долгим, а потом, в 1089 году, – за императором Генрихом IV.

Дочери Святополка Изяславича: Сбыслава была замужем за Болеславом Кривоустым, королем польским, 1103 г.;

Передслава, 1104 г., – за венгерским королевичем, сыном Коломана.

Дочь Владимира Мономаха – за венгерским королем Коломаном.

Другая дочь Мономаха, Мария, была за царевичем Леоном, сыном императора греческого Диогена.

Дочь Володаря Ростиславича (ст. 9-я) – за греческим царевичем Алексиничем.

Дочери Мстислава Владимировича и Христины шведской были выданы замуж:

одна – за норвежского короля Сигурда, а после – за датского Эрика Эдмунда[84];

вторая – за Канута Святого, короля ободритского (от них родился Волдемар I, славный король датский)[85];

третья – за греческого царевича, 1124 г., и проч.

Заметим, что почти все польские короли из дома Пястов имели русское происхождение от русских княжон, а именно:

Казимир I (†1058), Болеслав II Смелый (†1081), Болеслав III Кривоустый (†1139) – по первому браку, Болеслав IV Кудрявый (†1173) – по двум бракам, Мстислав III Старый (†1201) – по второму браку, Казимир II Справедливый (†1194), Лешек Белый (†1227)[86].

В период от Ярослава до татар из 10 королей польских только трое были женаты не на русских княжнах, а именно: Владислав Герман, Владислав II и Владислав Тонконогий.

Из прочих семерых тремя (Казимир I, Болеслав III, Казимир II) велась собственно династия.

К ним присоединить должно Конрада (†1247), сына Казимирова и брата Лешку Белому, деда Владиславу Локетку, который был женат на русской княжне и сделался ближайшим родоначальником следующих королей – даже до Ядвиги, начавшей с Ягайлом литовским новую династию Ягеллонов.

Лешек Белый. Художник Я. Матейко

Русская земля делилась и дробилась между перечисленными родами князей. Ярослав разделил ее между пятью своими сыновьями на пять частей, кои суть, кроме великого княжества, составлявшего майорат, Туровское княжество, Черниговское, Переяславское, Смоленское, Владимиро-Волынское, – с принадлежащими к ним волостями. Некоторые из них вначале иногда соединялись между собою, но впоследствии разделились окончательно.

Кроме сих Ярославовых княжеств, были еще Новгородское, не вошедшее в состав его деления, и Полоцкое, отделенное при Владимире Святом.

Новгородское, принадлежавшее в первое время как бы к киевскому майорату, тогда получало себе

Полоцкое, совершенно особое княжество, осталось в роду Изяславовом и имело в числе уделов, кроме Полоцка, Минск, Изяславль, Витебск и проч.

От Киевского великого княжества, с которым при великом князе Изяславе соединилось Владимиро-Волынское, а при брате его Всеволоде Переяславское и Смоленское, отделились:

Галицкое, отданное Всеволодом Ростиславичам;

Владимиро-Волынское, отошедшее в род старшего сына Мстиславова, Изяслава;Смоленское, отошедшее в род второго его сына, Ростислава.

Черниговское княжество разделилось при сыновьях Святослава Ярославича наЧерниговскоес Давыдом Святославичем,Северскоес Олегом Святославичем,Муромскоес Ярославом Святославичем,Тмутараканское, вскоре затертое половцами.

От Муромского отделилосьРязанское.

ОтПереяславскогоотделилосьСуздальское, отданное Мономахом меньшим детям.

От Суздальского или Владимирского отделилисьРостовскоеиПереяславское.

Каждое из этих княжеств дробилось впоследствии более и более, так что, наконец, перед нашествием татар, иным городом на Юге кормились в одно время по два князя.

Самый важный вопрос при князьях состоит в ихправе наследстваили преемства.

В Древней России право старейшинства пользовалось особенным уважением. Беспрестанно встречаются в летописях места, свидетельствующие о его значении, как в глазах князей, так и в глазах народа.

По этому праву, принесенному, вероятно, с Севера, как в первом, или великом, княжестве, так и во всех княжествах, в случае смерти князя старший в его роду занимал его место, то есть брат после брата, а не сын после отца (например, после великого князя Изяслава – брат его Всеволод, а не сын Ярополк, и тому подобное).

Право старейшинства было, однако же, ограничено относительно наследства, судя по событиям, то есть имело некоторые исключения. Старший в роду имел право занять только такой стол, который был занимаем когда-нибудь его отцом. Таким образом, деды и прадеды не принимались в расчет, то есть нельзя было, или, лучше, не должно было внуку искать и получить то, чем владел его дед или прадед, но не владел отец; хотя, разумеется, внук или правнук имел сугубое право на то владение, которым владел не только отец его (conditio sine qua non), но и дед, и прадед, на свою отчину и дедину[87].

Изяслав, старший сын Владимира Святого от полоцкой Рогнеды, умер при жизни отца (1001), следовательно, не владел Киевом, и потому потомство его лишилось права на этот стол. Оно осталось во владении своею отчиною, Полоцком.

Потому и Ростиславичи, потомки старшего сына Ярослава, Владимира, должны были ограничиться княжеством Галицким, ибо родоначальник их Владимир умер в Новгороде (1052) прежде своего отца.

Теперь перейдем к потомству Изяслава. Он владел Киевом, и Киев достался по степени старшинства сыну его Святополку-Михаилу, но старший сын Святополка, Ярослав, умер в 1123 году, не владев Киевом, который принадлежал при нем еще старшему дяде его, Мономаху. Потомство его, следовательно, утратило по этому случаю свое право на Киев.

Меньшие сыновья Святополковы, не имевшие даже никаких уделов, умерли через год с небольшим после Мономаха и не могли состязаться, если не было других причин (незаконного происхождения), с могущественным Мстиславом, которому Владимир предоставил Киев.

Впрочем, право их, если и было какое, продолжалось после смерти Мономаха только год.

Из двух потомств, Святославова и Всеволодова, первое было старшее, но оно утратило свои права, потому что дети Святослава, Олег, Давыд и Ярослав, уступили, или вынуждены были уступить, киевский стол, по кончине Святополка Изяславича, Владимиру Мономаху (1113), избранному киянами.

Некоторые князья, впрочем, из его рода попадали на киевский стол, а именно: Всеволод Ольгович – насильственно, сын его Святослав – вследствие полюбовной сделки, и внук Всеволод Чермный – несколько раз – вследствие различных обстоятельств.

Рассмотримотношениякнязей между собой.

Что такое был между нимивеликий князь?

Это было именное старшинство, почетный титул, завидное владение, особенно сначала, когда силы у него было больше, волость обширнее, дружина многочисленнее, земля обильнее и богаче, и ничего более. По завещанию Ярослава, князь киевский должен был быть «в отца место» своим младшим братьям, прочим князьям. Отеческое влияние продолжалось недолго. Братья вскоре восстали на Изяслава, старшего сына Ярослава. Никакой власти над ними он не имел. Еще более сказалось это во втором после них поколении и следующих. Князю киевскому не было никакого дела, что происходило в Чернигове, Галиче или Полоцке. Все князья совершенно от него не зависели. Ни о каких правах и преимуществах помину нет нигде. Он имел влияние только на князей, живших в пределах его собственного, т. е. Киевского княжества, где он распоряжался уделами: раздавал, кому хотел, разумеется, согласно с древними обычаями, и отбирал. Остальная власть великого князя условливалась совершенно личными его качествами и обстоятельствами, в которых он находился. Если случилось великому князю быть не только старше, но и умнее других, иметь искусство воспользоваться своей силой, тогда он повелевал ими, имея в виду обычаи, отношения, сообразно своему характеру. Таковы были Святополк, Мономах, Мстислав, Всеволод Ольгович, хотя и им часто оказывалось сопротивление, смотря по обстоятельствам.

А в чем состояли его повеления? В следующих словах Мономаха заключается полное их содержание (1117): «Ярославу покорившюся и ударившу челом перед стрыем своим Володимером, и наказав его Володимер о всем, веля ему к себе приходити, когда тя позову».

С Ярополка Владимировича начинаются сторонние покушения на Киев, беспрестанные споры, и великий князь постепенно терял свою силу и значение, тем более что пределы его княжества уменьшались вследствие размножения числа князей.

Но Киев все-таки считался первым, старшим, главным городом; помнились еще слова Олега, после его переселения с Волхова к Днепру: «Се буди мати градом Русским». С Киевом связывались все воспоминания княжеского рода, как с колыбелью: отсюда вещий Олег ходил воевать Константинополь и сюда приносил золотую греческую дань; здесь правила Ольга, мудрейшая из всех людей; Святослав разносил из Киева страх русского имени по всем соседним странам; Владимир принял Святое крещение и просветил народ свой, основал славную Десятинную церковь; Ярослав, создатель Софийского собора и Золотых ворот, с лишком тридцать лет творил здесь суд и правду и предлагал пристанище королям и князьям иноземным; святые мученики Борис и Глеб прославились здесь и посылали исцеление приходившим с верой. Печерский монастырь со своими святыми угодниками был вместе и рассадником святителей, управлявших Русской церковью. Митрополит Киевский был ее главой. Все эти воспоминания жили между князьями, как и

Наконец, великий князь Суздальский Андрей, владея обширной, почти неприкосновенной страной, взял верх над Киевом, обобранным и ослабелым. Став вскоре и старшим из потомков Мономаха, он располагал им по своему произволу, оставаясь сам во Владимире. Такое же влияние приобрел себе Всеволод, брат его, благодаря своим государственным способностям. Достоинство великого князя Киевского принизилось и в общем мнении. Старшим во всех смыслах стал великий князь Владимирский.

Великого князя Владимирского слушались соседние князья, рязанские и муромские, равно как и дальние, – более, нежели прежде великих князей Киевских, потому что он был гораздо сильнее их. Название отцом при владимирских князьях продолжалось, как прежде при киевских, также не без возражений, смотря по обстоятельствам. «Мы нарекли тебя отцом своим, – говорят Ростиславичи Андрею (1174), – но если ты говоришь с нами, не как с князьями, а как с подручниками, то пусть рассудит нас Бог…» Точно так же поступил и Рюрик Ростиславич с Всеволодом в 1195 г.

Великий князь Ярополк Владимирович. Художник В.П. Верещагин

После смерти Всеволода (1212) достоинство великого князя Владимирского начало принижаться так же, как прежде киевского, и Георгию, сыну его, было много хлопот дома с братьями, а до Киева ему уже и дела не стало.

Таковы были отношения великого князя к прочим князьям; какие отношения были у них между собою?

Все князья считали себя как бы вправе, хоть и безотчетно, иметь что-нибудь, участвовать во владении Русской землей, собранной трудами их отцов и дедов, иметь что-нибудь в своем владении, точно как теперь всякий поселянин считает себя вправе участвовать во владении землей своего села. Как сельская земля находится в общем владении всего села, так вся Русская земля, земля Руси, находилась как бы в общинном владении княжеского рода, на которое все князья имели притязание, кому по происхождению и родству где что приходилось.

Все князья былиравнымежду собой, находясь в зависимости, в некотором смысле отвлеченной, каждый у старшего в своем роду, княжившего в стольном отчинном городе, а вместе – от великого князя Киевского, после – Суздальского.

Провинившийся князь терял волость по приговору князей (например, Давыд Игоревич, в 1096 г.).

Старший князь раздавал своим детям или родственникам города, в пределах его княжества находившиеся, и удельные князья обязаны были его слушаться, то есть ходить на зов его (например, Мономах, сын его Мстислав и проч.).

Главной заботой всех князей, источником и причиной всех их войн и сношений, быловладение.

Князья, в своем роду или в отношении к Киеву ссорились между собой из-за волостей, желая каждый себе больше власти: ломоть в чужой руке каждому из них казался длиннее.

Известен даже особый глагол, вышедший теперь из употребления, определяющий характер междоусобных войн, –волоститься; а князья или государи в этом отношении назывались волостелями. О многих войнах именно так и сказано самими князьями или летописцами, без всяких околичностей, просто и ясно.

Одним из предлогов к войнам служило право наследства, с его исключениями, право, по которому не сын наследовал после отца, а брат или вообще старший в роду.

Часто искали князья владений без всякого предлога (например, Ростислав Владимирович – в 1064, Всеволод Ольгович – в 1132).

Иногда искали с предлогами, более или менее справедливыми, например: месть, подозрение (Святослав Ярославич – в 1072, Георгий Владимирович – в 1149), желание вернуть свое (Ольговичи – в 1133).

Великий князь Всеволод III Юрьевич Большое Гнездо. Художник В.П. Верещагин

Для чего князья искали себе владений? Для доходов. Волости и города они ценили количеством доходов, с них собираемых.

Кроме владения, причин к междоусобиям было мало, и то в начале этого периода, а именно: принуждение к покорности (Мономах и Глеб Минский – в 1109, Ярослав Святославич – в 1119), наказание (Мстислав и полоцкие князья – в 1129), заступление (Всеволод за Ярополка – в 1084); наконец, надо заметить немногие походы с общего согласия (например, вследствие ослепления Василька в 1097).

Войны состояли часто из одних движений или занятий, без всякого кровопролития, и решались почти всегда одним сражением (Ярославичи с Всеславом – в 1066), или даже одним походом (Мономах (в 1083 – против Ярополка), набегом (Ростислав Владимирович в 1064 – в Тмутаракани), осадой (города Владимира Святополком в 1099 году).

На месте сражений убитых оставалось мало: князей погибло не более пяти в продолжение всего периода, а по ним можно заключить и о прочих.

Вред от междоусобных войн испытывали по большей части князья.

После князей терпели их бояре и дружина.

Много доставалось городам.

Народ страдал меньше, особенно в первой половине этого периода, от 1055 до 1146 года.

Междоусобные войны оканчивались со стороны наступавших – достижением цели, то есть овладением, принуждением к покорности, изгнанием, опустошением волости; без успеха – бегством, переговорами и мирами. Со стороны оборонявшихся – уступкою без обороны, отражением.

Междоусобные войны не имели, особенно сначала, характера непримиримости: это были часто условные, полюбовные, если можно так выразиться, схватки с оружием в руках, как Бог рассудит, т. е. чья возьмет, а после враги становились друзьями, и наоборот, как в кулачных боях. Это в отношении к князьям, а до народа касались они тогда еще менее. Князья воевали друг с другом, а не против народа; они, по большей части, хотели владеть теми волостями и городами, на которые нападали, следовательно, не могли, для своей собственной пользы, разорять их, кроме особенных случаев. (Князья с дружиной – сами по себе, а поселяне – сами по себе.)

Всесношениякнязей между собой, все их договоры, союзы и ссоры, имели также

поневоле – если какому князю случалось взять верх над другими и заставить их ходить под его рукою: так слушались многие князья Мономаха, Мстислава, Всеволода Олеговича, Андрея Боголюбского;

из страха навлечь на себя месть, например, Давыдовичи помогали сначала Изяславу Мстиславичу, а потом – Святославу Ольговичу (1146);

по условию – например, Святополк и Мономах, Святослав Всеволодович и Рюрик Ростиславич действовали заодно (1189).

В усадьбе князя. Художник А.М. Максимов

Князья входили между собой всоюзы, составляли своего рода артели или товарищества, чтобы действовать заодно, выбирали себе старших, для которой цели и обязывались клятвой, целуя крест, почему и назывались ротниками.

Великие князья, сильнейшие, принуждали иногда к тому силой. Так, Мономах постановил условием Глебу Минскому (1116), Ярославу Святополковичу (1117), приходить к себе на зов. Мстислав жаловался на полоцких князей, почему они не приходят к нему на помощь против половцев, и за то лишил их отчины (1130).

Князья сносились и переговаривались на съездах, обсылались послами (1195) или посольниками (1144), которыми были мужи или бояре (1159, 1197), лица духовные (1161), даже иногда митрополиты (1140), союзные князья.

В случае неудачи прибегали к чужой помощи: к половцам, ляхам, уграм.

Таковы были отношения князей между собой и к великому князю, сначала Киевскому, а потом – Владимирскому.

При всяком новом обстоятельстве, столонаследовании по кончине старшего князя и по прибытии нового, при столоприобретении вследствие войны, выигранной или проигранной, происходили новое рассаживание князей и новая разверстка или переверстка, как у крестьян весной, волостей, по воле главного или старшего князя, если он был не только старше, но и умнее, и сильнее всех, – по взаимному соглашению князей, имевших какие-либо права или притязания, умевших поддерживать свои требования силой, – по назначению победителя, если дело доходило до схватки, – по требованию людей и городов, если они, призывая или уступая, предлагали какие условия. Сила, ум, характер, возраст и старшинство определяли наделы при всяком случае.

Если было несколько лиц равносильных, они договаривались между собой и налагали условия на прочих – например, Святополк и Мономах – относительно Ольговичей (1095).

При перемене обстоятельств они торговались и вновь уступали или требовали, воевали.

Умирал великий князь Киевский – наследник ему, то есть старший в роду, приходил из другого города, Чернигова, Турова, Смоленска и распределял киевские города по своему усмотрению, стараясь привести других к покорности и распространить свою область, наделить лучше своих детей, братьев, союзников.

Съезд князей. Художник С. В. Иванов

Оставленный тем или другим князем стол занимался ближайшим к нему членом семейства, который передавал свой удел другому князю, как ему заблагорассудилось.

Появлялись иногда незаконные притязатели, овладевавшие, благодаря стечению благоприятных для сего обстоятельств, Киевом или другим стольным городом и распоряжавшиеся произвольно.

Иногда решала дело война, и победители были еще безотчетнее в своих решениях.

А в чем состояла власть князя в пределах его княжества?

Власть княжеская, в продолжение норманнского периода, сосредоточенная в Киеве, разнеслась, по кончине Ярослава, по многим другим городам, сделавшимся средоточиями особых княжеств, столицами.

Во всяком новом уделе князь заводил тот же порядок, какой установился в Киеве, и становился таким же государем в пределах своего княжества, каким был сначала великий князь Киевский.

Вот круг его деятельности.

Князь получал свой стол по прямому наследству[88], на основании старшинства[89], по представлению и назначению предшественника[90], по народному избранию[91], вследствие полюбовной сделки[92] или решения князей[93], а иногда и насильно[94]. Случалось соединиться и некоторым из этих условий, например законный наследник был вместе и избираем[95] или садился на стол с бою[96] и т. п.

Сев на стол, князь рядился с людьми[97].

От князя зависело назначение должностных лиц в городах и волостях: посадников[98], тысяцких[99], тиунов[100].

Владимир Мономах, пришедший в Киев, чтоб наказать Святополка, выслушивает молениямитрополита Киевского и мачехи своей. Старинная гравюра

Даже в назначении духовных властей князь мог принимать непосредственное участие: митрополитов[101], епископов[102], игуменов[103].

Владимир Мономах, пришедший в Киев, чтоб наказать Святополка, выслушивает моления митрополита Киевского и мачехи своей. Старинная гравюра

Князь давал и отнимал, изменял уделы в границах своих владений – детям[104], родственникам[105], чужим[106], как бы в поместье или за службу, даже иноплеменникам[107].

Сроков никаких не назначалось: случалось и при начале княжения, и в продолжение, и по завещанию, на время. Случалось, что князь поневоле должен был уступать тот или другой город[108] или в исполнение обязательств[109].

Князь получал с народа дань. Он собирал ее лично, объезжая свои волости. Вместе со сбором здесь соединялся и суд. Такие древние объезды получили название полюдья[110].

Сбор дани поручался иногда избранным мужам[111].

Употребление предоставлялось в полную его волю, по усмотрению.

Дань, а равно и прочие доходы с известной волости или города, князь предоставлял иногда кому заблагорассудится – жене[112], детям[113], боярам[114], монастырям[115], церквям[116].

Князь издавал законы по поводу известных случаев[117].

Был верховным судьей[118].

Творил суд и правду[119].

Определял пени[120].

Получал пошлину с суда, с торговли, с промыслов[121].

Имел дружину, жившую на его содержании, и распоряжался ею во время войны[122].

Предпринимая войну, он собирал войско, расселенное по городам и волостям[123].

Ходил обыкновенно сам, иногда посылал вместо себя сына, брата, родственника, воеводу[124].

В сражении принимал личное и непосредственное участие и чуть ли не начинал его[125].

Находился при большом полку[126].

По окончании войны распускал войско[127].

Заключал мир[128].

С приобретением или уступкой волостей[129].

Переговаривался с князьями лично[130] или через послов, им назначенных[131].

Подчинял себе противников[132].

Пересылался по усмотрению с иностранными государями[133].

Ходил к ним на помощь[134].

Посылал[135] и получал

Предпринимал походы в чужие страны[137].

Ставил города по мере надобности[138].

Переводил людей из города в город[139].

Распоряжался в городе[140].

Князю принадлежали особые села, дворы, волости, земли[141], сеножати, холопы, изгои, стада, пчелиные борти, рыбные ловли[142].

Князь имел при себе особых исполнителей и служителей, из которых упоминаются ключники (1154, 1174), стольники (1230), меченоши (1210).

Князья считались властелинами своих подданных и господами земли (1071), впрочем, всегда – в смысле временного владения, а не собственности (1197).

Таков был круг княжеской деятельности. Рассматривая его, подумаешь, что князь делал, что хотел в своем княжестве. Нет, власть его ограничивалась другими деятелями, которые по временам также делали, что хотели, и тем восстанавливали равновесие сил или производили новое замешательство, беспорядок.

Эти деятели – дружина, вои, города.

Дружина, в продолжение норманнского периода, пополнялась преимущественно выходцами с дальнего Севера, приходившими в Гольмгард по зову князей, участвовать в их удалых походах на берега Черного и Каспийского морей, в Европе и Азии, на Константинополь, в дунайские страны. В свободное время дружинники жили с князем в Киеве или уходили от него на промысел, где казалось им выгоднее.

После кончины Ярослава движение из Скандинавии прекратилось, и жители Швеции, Норвегии и Дании уселись крепко на своих местах, в благоустроившихся государствах. Дружина киевская должна была замкнуться в своем составе, но еще долго держался в ней дух старого движения, и при первом преемнике Ярослава, вследствие распри с князем, она сбиралась по знакомому пути идти в Грецию, предав Киев сожжению.

Потом и туда путь закрылся нахлынувшими толпами половцев, которые заняли низовья Днепра и Дона: дружинники сохранили первоначальный обычай перехода, изменив только цели своих путешествий, т. е. переходя от князя к князю, по усмотрению.

У каждого князя была своя дружина (1055, 1067), которая всюду следовала за ним (1093, 1140), жила большей частью при нем, в его стольном городе, в детинце, так как он часто имел в ней нужду при беспрестанных войнах и поводах к столкновениям.

Дружина удерживала свое первоначальное разделение: на старшую (первую, лучшую, большую), т. е. бояр и мужей (1093, 1147), и младшую, отроков или детских (1149, 1169).

При умножении князей значение дружины увеличилось еще более: князь без дружины не значил почти ничего, и потому дружина составляла драгоценнейшее его сокровище (1146, 1181), пользовалась его уважением (1145), имела на него всегда сильное влияние, принимала живое участие во всех делах (1147), выражала свое мнение свободно и действовала часто по своему произволу (1067), владела домами, селами, дворами (1146), многим товаром, т. е. имуществом (1159), получала часть добычи, пировала вместе с князем (1064).

Дружина назвалась впоследствии двором (1192), а члены, ее составлявшие, – дворянами.

Оставаясь после смерти князя в городе, она поступала на службу к его преемнику, пользуясь тем же окладом, или расходилась, иногда частью, к его детям (1154, 1171).

Бояре назывались и мужами (1136).

Бояре имели своих отроков, чадь, которые составили впоследствии дворню – родоначальников дворовых людей (1095, 1177).

Боярам поручались главные должности: посадника, тысяцкого или воеводы, тиуна (1146, 1176).

Звания боярские и детские были наследственны, то есть точно как были с самого начала роды княжеские, так точно были роды боярские и роды отроков или детских (впоследствии детей боярских). О пожаловании в это звание, о приобретении его заслугами, нет нигде ни малейшего указания в древнее время, ни даже намека.

То же следует сказать о некоторых должностях, например воеводы или тысяцкого: они передавались наследственно, или, по крайней мере, принадлежали, поручались лицам известных родов по преимуществу, причем было нужно, разумеется, утверждение княжее, точно как для самих князей – народное. Так, у Андрея Боголюбского воеводой был Борис Жидиславич (1171), у брата его Всеволода – Михаил Борисович (1204, 1207), у сына его Георгия – Жирослав Михайлович (1237).

Между отроками следует отметить гридней (1166), мечников (1146, 1175), пасынков (1177) и кощеев (1170).

Городское население, потомки пришлых варягов-руси, сохранило свой древний военный характер. Все действия, приписываемые летописями жителям городов, обличают в них первоначально военных людей – например, угроза Ярославичам уйти в Грецию. Так же под годами 1147, 1151 и проч. Прежнее их население подчинилось совершенно пришлому. Города стали военными посадами, вроде древних римских колоний, как теперь это посады по большей части правительственные.

Города получали свое значение преимущественно как места пребывания князей, придававших им блеск и важность, а сами по себе значили немного, разве который имел особенно выгодное положение или славен был древностью, например Киев.

Боярин перед походом. Художник П. М. Шамшин

Военное сословие, составляя главную часть городского народонаселения, принимало, вместе с дружиной, участие в общих княжеских и своих местных делах, смотря по обстоятельствам, в так называемых вечах.

Веча встречаются по летописям во всех городах: в Киеве (1067, 1068, 1113, 1146, 1147, 1150), Владимире Волынском (1097), Звенигороде (1147), Полоцке (1159, 1186), Смоленске (1185), Ростове (1157, 1175), Суздале (1157, 1175), Владимире Залесском (1157, 1175, 1176), Переяславле (1175), Рязани (1177), Галиче (1231).

Веча бывали иногда на походе (1185).

Мирские сходки нашего времени по селам есть древние волостные веча.

Веча созывались самими горожанами (1146), князем (1147, 1148, 1150, 1231), его уполномоченными (1147), в отсутствие князя (1159), против воли князя (1159), в междукняжие (1068, 1069, 1113, 1147, 1154, 1157, 1175, 1177).

На вече присутствовало все население городское, преимущественно все военное сословие, населявшее город (что видно из всех мест): князь, бояре, остальная дружина (1147), купцы (1177).

Место собрания веча в Киеве было: на торговой площади (1067), у Туровой божницы (1146), у Св. Софии (1147).

Вечевые собрания происходили вследствие обстоятельств. Это было явление случайное, право по обычаю: городской люд, быв доволен или не имея сил, молчал и жил спокойно; недовольный – созывал вече и принимал свои меры.

Вечевые решения в старших городах были законом для младших или пригородов (1151, 1175), но не безусловно (1175, 1177).

Что касается предмета веча – горожане на вече избирали князей (1113), принимали (1138) или отвергали (1095), изгоняли князей (1128).

Право это было также отрицательное, если можно так выразиться, т. е. соблюдалось и не соблюдалось. Князья следовали, как мы уже видели, одни за другими по своему порядку, без возражения со стороны горожан, согласие которых предполагалось; иногда, наоборот, города предлагали условия князьям, договаривались и взаимно присягали, приносили жалобы; князь делал горожанам лично или через своих поверенных предложения, которые принимались ими или отвергались; горожане предлагали свои

Решение киевлян на вече одним идти к погребу для освобождения дружины, а другим – к княжескому двору. Радзивилловская летопись

Вече открывалось с соблюдением некоторых обычаев (1157).

Городское население, военное сословие, происходившее от прежнего племени варяго-русского, было весьма немногочисленно, и у самых сильных князей, например киевского, владимирского, число воев, которых могли они выставить в поле, в нужнейших случаях, кроме чрезвычайных, например в половецком походе, простиралось тысяч до трех; у других оно должно было быть гораздо менее, по 300 и т. п. Так точно и в городах их, больших и малых, жило по количеству соразмерному.

Этим малым количеством воев, бывших в действии, объясняется, как случалось, что князья с поля сражения убегали иногда в одиночку, например Святополк (1093), Изяслав Мстиславич (1149), Юрий и Ярослав (1216). Этим объясняется и неудача большей части осад. Сил вообще было недостаточно, взяться было некем; воев было мало, так что небольшого перевеса в средствах у одной из двух противных сторон было довольно для успеха, и осажденные, затворясь в городе, всегда могли долго бороться со своими врагами.

Малочисленностью воев объясняется также легкость их движения; это были толпы, которые могли удобно ходить по дорогам, не разделяясь и не затрудняясь нисколько в продовольствии. Иначе нельзя было бы понять некоторых походов и многих явлений в междоусобных войнах, например, в 1064 г., Ростислав, бежав из Новгорода с Пореем и Вышатою, мог выгнать внезапно Глеба из Тмутаракани. Он вышел оттуда, когда отец, Святослав Черниговский, пришел на помощь к сыну, и по удалении занял в другой раз. Так, Ярополк Изяславич в 1085 г., княжа во Владимире Волынском, считал для себя возможным бороться с дядей, великим князем Киевским, Всеволодом Ярославичем.

Вои разделялись на тысячи и сотни. Самое название тысяцкого и сотского служит доказательством о бывшем существовании тысяч и сотен: если были тысяцкие и сотские, то были тысячи и сотни.

К каждому городу принадлежало известное пространство земли, составлявшее его округ, как бы уезд, разделенный на волости, прежде верви, имевшие, вероятно, отношение к тысячам, на погосты, впоследствии на станы.

Разделение земли по городам от первых князей было основано преимущественно на различии племен и наречий, вместе с некоторыми живыми урочищами, в особенности реками.

Волости, приписанные, говоря по-нынешнему, к городу, или, выражаясь древним складом, притянутые, обложены были данью еще от первых варяжских князей.

Дани наложены были огульно (например, Новгороду Олег назначил платить две тысячи гривен) и раскладывались плательщиками между собой или порознь, по шелягу, черной куне, белке, от дыма, от рала. Так точно и доставлялись подданными племенами и делились в городах, вероятно, по раскладке.

Дани с одних волостей шли «в клеть княжую», то есть принадлежали собственно князю; другие, по его распоряжению, предоставлялись жене, детям, родственникам; некоторые волости отдавались боярам; остальные определены были на содержание воев, то есть городов, в которых обитали вои. Чуть ли не с самого начала все земли первыми князьями были разделены на княжьи, боярские, городовые.

По мере увеличения числа князей города со своими волостями поступали им в удел; некоторые образовали удельные княжества, которые иногда отделялись совершенно, приобретая полную независимость.

Князья, в удельных княжествах, основывали свое пребывание в старых главных городах, средоточиях древних племен, например в Смоленске у кривичей, в Чернигове у северян; иногда выбирали себе по усмотрению другие, в пределах доставшейся волости находящиеся, например Овруч (Рюрик Ростиславич (1160), Пересопницу (Мстислав Немой); иногда строили новые города, например Владимир Залесский.

Князья, садясь на столы отдельных княжеств, определяли дани с места еще точнее и подробнее первых князей, как мы видим то из грамоты Ростислава в Смоленске (1150) и Святослава Ольговича в Новгороде (1137). Они делали новую раскладку: брали себе княжеские волости; боярам и отрокам, остававшимся на их службе, отдавали прежние их волости; вновь пришедшим с ними отдавали волости ушедших или назначали вновь из свободных.

Чем больше волости или волостей принадлежало к городу и чем больше эти волости приносили дохода, тем город был желаннее, завиднее.

Князья удерживали себе некоторые волости и в оставленных княжествах, смотря по условиям и полюбовным сделкам с заступившими там их место братьями.

Содержание, т. е. количество волостей служивым людям, боярам и отрокам, определялось сначала, вероятно, большей частью везде равное (как и после в царский период), что и избавляло, с одной стороны, от затруднений дележа при всяком новом водворении, а с другой – препятствовало усилению, обогащению и даже оседлости сословия высшего, т. е. боярского и отроческого.

Волости, определенные сначала на содержание воев или городов, оставались за ними, за городами, не переменяя так часто господ. Может быть, это черные волости, которые за разбродом, переводом, если не истреблением, первого военного поселения остались на время без хозяев.

‹…›

Приложим несколько общих замечаний об отношениях всех этих сословий – князей, дружины и воев, городов, смердов – между собой.

Отношения князя к волостям и смердам состояли в получении дани, в праве суда и разных поборах.

Дружина обыкновенно жила в городах при князьях, да и неудобно, опасно было князьям отпускать от себя дружину при частых поводах к столкновениям и междоусобных войнах. Имея возможность и удобство помогать и мешать, дружина сама по себе не могла для себя делать ничего; сборная, бродячая, она не составляла замкнутого целого, не могла приобрести особого отдельного значения и потому, что была малочисленна, состояла из двух различных отделений, уменьшалась более и более, по мере увеличения числа князей, между которыми беспрестанно размещалась, и часто меняла местопребывание, не имея наследственной поземельной собственности.

Сами бояре не могли сделать ничего без князя, как и князь без них. Ходившие взад и вперед за князьями, привязанные только к одному лицу своего князя, дававшего им кормление, рассеянные по княжествам и городам, без всякой связи между собой, в зависимости от князей, они не могли составить особого живого сословия; связи же между ними не могло быть никакой, так как не было и общих выгод.

В таких же отношениях к князю находились и города, выражавшие часто свою волю, совершенно несогласную с его видами, но неспособные к собственной деятельности, по своей отдельности и беспомощности, относительному малочислию, завися от главного города, где князь имел силу и большое влияние.

Отношение их к волостям ограничивалось получением определенной дани. Меняя их, не имея мысли об их удержании, бояре не привыкали, как и князья, ни к какой местности.

Смерды

Земля, заселенная преимущественно по большим судоходным рекам, не составляла ничьей собственности, не имела сама по себе никакой цены. Между жилыми местами находилось везде много пустого пространства, где свободно было ставить слободы князьям, боярам и всяким сильным людям: туда сходились со всех сторон смерды, желая под покровительством пользоваться еще большим спокойствием, защитой, и в наших древнейших законах уже встречается много статей о так называемых ролейных закупах.

Таковы были особенности и отношения различных государственных сословий. Но эти особенности и отношения мы видим уже в самом проявлении, действии, событии: они отнюдь не были определены никакими правилами с ясностью и не были с точностью разграничены. Никакой народ не представляет такого отвращения от обряда (формы), как русский. Да и нужды в этом обряде (форме) не оказывалось. В нашей истории все происходило смотря по обстоятельствам и решалось по усмотрению действующих лиц, по требованиям минуты или соглашению, полюбовным сделкам в известное время; господствовали не правила, а обстоятельства, свободная воля, здравый смысл. О писаном праве никогда и помину нет, везде имеется в виду только живое право, как оно действующими лицами в данную минуту себе представляется.

Мы усматриваем несколько, очень мало, коренных обычаев, и то по большей части в их уклонениях, каковы:

для князей – право старшинства, отчинность, провинность;

для бояр – право перехода;

для городов и волостей – вечевые собрания;

разделение волостей по городам;

обязанность платить дань для смердов.

Как ни мало было этих коренных правил, но часто не исполнялись и они, служа (князьям) только предлогами к спорам.

Князь наследовал по старшинству, но случалось, что являлся ему соперник, нарушавший его право и занимавший, ни с того ни с сего, его место (Всеволод Ольгович), или народ противопоставлял ему своего избранника (Изяслава Мстиславича). Иногда князь назначал себе сам преемника (Всеволод Ольгович), иногда народ выбирал его (Мономаха) и даже изгонял своего законного государя (Изяслава Ярославича). Иногда князья, по взаимному соглашению, сажали одного из своей среды на стол (Мстислава Изяславича).

Теряли волость князья за вину по приговору князей, которые случайно брали на себя эту обязанность.

Бояре имели право перехода, но случалось, что князь подвергал их заточению (Даниила Заточника), изгнанию (Владиславичей).

В одних случаях бояре выражали свою волю, в других – люди, те и другие требовали войны или отказывались от войны, и князь должен был их слушаться.

Веча собирались, как случится: князем, против князя, боярами, простыми людьми.

Припомним теперь события удельного периода именно с этой точки, в отношении к их случайности и неопределенности, подтверждая наше замечание об отличительном характере русской истории. Мы войдем в некоторые повторения, но они необходимы для ясности.

Ярослав разделил свое владение между пятью сыновьями: Изяслава посадил он в Турове, Святослава – в Чернигове, Всеволода, любимого, – в Переяславле, Вячеслава – в Смоленске, Игоря – во Владимире. Выбор стольных городов зависел, разумеется, от еговоли.

Князь Изяслав Мстиславич предлагает мир и дружбу дяде своему Вячеславу. Старинная гравюра

К Черниговскому княжеству присоединены еще Муромская страна и Тмутаракань, а к Переяславскому – Суздальская и Ростовская.

В Новгороде оставался сын Владимира, умершего незадолго до смерти отца, малолетний Ростислав, но Изяслав, ездивший туда во время кончины Ярослава, вероятно, присвоил стол себе с согласия новгородцев и назначил там посадником Остромира, как прежде Ярослав – Коснятина.

На киевском столе братья должны были следовать по старшинству.

Старший брат должен был занимать отца место, а все прочее предоставлялось обстоятельствам, под влиянием некоторых обычаев, например, права старейшинства, права отчинного, и обязанности князей отвечать за вину волостью, как бояре отвечали головой.

Братья сначала жили мирно. Скончался (1057) один младший брат, Вячеслав, в Смоленске, и старшие братьяпереводяттуда младшего Игоря из Владимира, по своему усмотрению, а наследство его присваивают себе. (Старший брат Изяслав не наделяет вправду прочих братьев, чем, вероятно, и возбуждает их злобу.)

Потом вскоре умирает и Игорь. Его наследство братьяразделяютна три части.

Малолетние дети умерших Ярославичей, Вячеслава и Игоря, остаются на руках у матерей или у дядей, от которых должно было зависеть их будущее наделение, без отношения к их отчинам, а как случится.

Оставался в живых еще сын Владимира, брат Ярослава, Судислав, ноо нем никто и не подумалкак о киевском законном наследнике: просидев 24 года в темнице, он только был освобожден, приведен к кресту, чтоб не идти против племянников и не искать их власти в ущерб им, вскоре постригся в монахи, а потом и умер.

Как сын первого полоцкого князя, Изяслава, получившего с матерью Рогнедой в особый удел, в отчину, Полоцк, Брячислав нападал на Новгород в начале княжения Ярослава и выговорил себе увеличение волости (Витебск и Усвят); так точно и теперь при Изяславе первое междоусобие замышлено сыном Брячислава Всеславомбезвсякой законнойпричины: он напал на Новгород, ограбил, потом был разбит и пленен (1067).

Вследствие нападения половцев имятежав Киеве этот Всеслав из темницыпосаженбыл настолвеликого княжествадружиной, а великий князь Изяслав вынужден был удалиться,лишенныйвсего владения (1068).

Он вернулся вскоре с польской помощью, а Всеслав, не будучи в силах бороться с ним, бежал в свой Полоцк (1069). Дружина и войско явились с повинной головой.

Дела и отношения пришли в прежний порядок, и Ярославичи начали опять властвовать мирно в своих уделах.

Через четыре года после возвращения Изяслава из изгнания, через двадцать лет после смерти Ярослава, начинается открытая война, о которой в летописях сказано прямо: Святослав, хотя больше власти, вероятно, как выше замечено, вследствие обделения (1073). Здесь младшие братья шли против старшего, имевшего несомненное право, точно как прежде шел младший брат Мстислав против старшего Ярослава, ища себе владения, или прежде Владимир против Ярополка, а Ярополк старший шел на младшего Олега, желая властвовать один.

Вот первые наши междоусобные войны[143], в которых, повторяю, нет и помину ни о старшинстве, ни об отчине, ни о праве, ни о причине: князья просто ищут расширения своих волостей.

Изяслав вынужден был бежать во второй раз, и оставшиеся братьяразделилимежду собой Русскую землю; Святослав сел в Киеве, а Всеволод – в Чернигове[144], ему от брата

После продолжительных исканий Изяслав вернулся с помощниками, а Святослав между тем умер, и Всеволодуступилему Киев, выговорив себе опять Чернигов (1077).

Два брата, в сознании своей силы, держали всю землю, и племянники осталисьни при чем.

Олег Святославич и Борис Вячеславич пришли с половцамиискать себе части. В сражении, проигранном, впрочем, ими, пали великий князь Изяслав и Борис Вячеславич, а Олег должен был спасаться бегством (1078).

Всеволод взял власть Русскую всю и распорядился еюпо собственному усмотрению:главные ближайшие города, Чернигов и Переяславль, отдал сыновьям. Племяннику, сыну убитого за него брата Изяслава, он предоставил Владимир вместе с Туровом, выговорив, разумеется, подчиненность, а другой племянник, Святополк, оставался в Новгороде.

Святославичи, побежденные и вновь пытавшиеся неудачно добиться своего, были совершеннолишенывладений, и всякое право их было забыто.

Другие племянники, возмужав, стали искать себе волостей и нападали кому как случалось удобнее: на Тмутаракань, Владимир. Всеволод после разных столкновенийдалим: Давыду Игоревичу – Дорогобуж, а Ростиславичам – города червенские, отрезав их от Ярополкова удела.

Этими разделами уменьшался удел Ярополка, и он, «послушав злых советник», вознамерилсяидтина самого великого князя Всеволода, своегодядю(1085). После разных превратностей он был убит, по наущению, как подозревали, Ростиславичей, видевших в нем главного своего противника (1086).

Святополк после смерти Ярополка перешел из Новгорода в Туров как в отчину на княжение, а Владимирвзялсебе Всеволод; в Новгородпослалон внука Мстислава.

После смерти Всеволода (1093) Владимир, из уважения к праву, а также из опасения подвергнуться случайностям войны, по доброй волепризвална великокняжеский стол старшего двоюродного брата, Святополка Изяславича, из Турова.

Святополк и Владимир ходили на Давыда к Смоленску и дали ему посвоему усмотрениюНовгород, а Мстислав ушел в Ростов, опять вскоре призванный новгородцами. Давыд возвратился тогда в Смоленск.

Олег Святославич пришел в третий раз с половцами идосталсебе Чернигов, а Владимир перешел в Переяславль (1094).

Святополк и Владимирвыгналивскоре его оттуда (1095) за дружбу с половцами, и он удалился в Муром, откудаовладелбыло Владимировыми городами – Суздалем и Ростовом, хотел идти на Новгород, но был предупрежден и должен был возвратить их подоспевшему на помощь из Новгорода Мстиславу (1096).

Всеслав Полоцкий. Художник Я. Дроздович

Положено было решить спорные дела в Любече на общем совете (1097), где ипостановленодержать князьям свои отчины: Святополк – Изяславлю, Киев; Владимир – Всеволожу, Переяславль; Давыд, Олег и Ярослав – Святославлю, Чернигов. Всеволодовы дачи утверждены: Владимир – за Давыдом, Червенские города – за Ростиславичами.

Пало подозрение на связь Владимира с Ростиславичами, и Василько был ослеплен, по уговору Святополка с Давыдом Игоревичем. Началась междоусобная война, которая несколько раз изменяла все отношенияпо обстоятельствами кончилась съездом в Уветичах (1100).

На совете положеноотнятьу Давыда Игоревича за его вину Владимир, который Святополк отдал сыну Ярославу.

Давыду предоставлен Бужск, к которому Святополк прибавил Дубно и Черторыск, а Владимир и Святославичи –по двести гривен.

Потом (1102) Святополк и Владимир имели частныйрядмежду собою, чтобы Новгород был отдан Святополку для сына, а Мстислав занял Владимир, но новгородцы воспротивились.

Власть сосредоточилась в их руках, и они, согласясь между собою, начали действовать заодно,по своему благоусмотрению.

Главное внимание их было устремлено на половцев, и они достигли до того, вследствие многократных нападений и побед, что те не осмеливались тревожить более русских пределов.

После кончины Святополка (1113) кияне настоятельнопризвалик себе Владимира, хотя он и медлил к ним приехать.

Святославичи, Давыд, Олег и Ярослав, не предъявили никакого сопротивления, потому ли, что не чувствовали себя в силах бороться с Владимиром, или потому, что получили себе какое-нибудь вознаграждение (вероятно, Курск).

Олег, впрочем, вскоре умер (1115), а потом и Давыд (1123), Ярослав же оставался в Муроме.

Владимир соединил в своих руках всю власть, и все князья егослушалисьбез прекословия. Онраздалуделы сыновьям: Мстиславу – Новгород, а потом – Белгород, оставив в Новгороде внука Всеволода, Ярополку – Переяславль, Вячеславу – Туров (вероятно, по малолетству наследника), Святославу – Смоленск, Георгию – Залесскую страну.

Оказали сопротивление полоцкие князья, и он два раза ходил войной на Глеба Минского (1116), который был пленен изаточенв Киеве, где и умер.

Ярослав Святополчич, который получил, вероятно, от него Владимир, женившись на его внучке, дочери Мстислава,поднялсяпротив него и был смирен, дав обещание являться на его зов. Впрочем, скоро бежал в ляхи, и Владимир прислал во Владимир сына Романа, а после – Андрея.

Ярослав через три годаявилсяс многочисленным войском из угров, ляхов, чехов, с Ростиславичами, но был случайно убит при осаде Владимира (1123).

По кончине Владимира (1125) стол его наследовал старший сын Мстислав, заблаговременно вызванный отцом из Новгорода и посаженный на всякий случай подле себя в Белгороде.

Памятник съезду князей 1097 г. в Любече

Ни Ярослав Святославич, троюродный дядя его, княживший после смерти братьев в Чернигове, ни старшие троюродные братья его, Брячислав и Изяслав Святополчичи, по причине своей слабости, или малолетства, или незаконности, ни дети Олеговы и Давыдовы, по причине, что отцы их не княжили в Киеве, немоглиспорить. Мстислав с братьями был сильнее их всех вместе и стал таким же неограниченнымраспорядителем, как и его отец. Братья его слушались. О детях и говорить нечего.

Он хотел распространить свою власть еще далее иподчинитьсебе полоцких князей, которые до сих пор жили особняком. Под предлогом их нежелания участвовать в действиях против половцев он выслал против них войско и заставил полочан сменить князя, а потом и всех князей отправил в ссылку в Грецию, Полоцк же отдал сыну Изяславу (1129).

В Чернигове, до того спокойном, в княжение Мстислава произошла внутренняя перемена. Младший племянник, Всеволод Ольгович, без малейшего прававыгналдядю Ярослава и заставил его удалиться в Муром. Всеволод Ольгович занял Чернигов, который и без Ярослава должен был бы принадлежать Давыдовичам как старшим и удержал его, несмотря на обещания Ярославу Мстислава, которого тестя Всеволод успел умилостивить просьбами и бояр его дарами.

(Может быть, теперь Курск достался Мстиславу, т. е. Всеволод за помощь уступил ему Курск, приобретенный Святославичами при вступлении на киевский стол Мономаха, см. выше).

Мстислав был сильнее всех современных князей и распоряжался по усмотрению, но при брате его Ярополке

Братья его сначала испугались, чтобы он не отдал Киева после себя племянникам. Ряды между ними изменились несколько раз.

Полоцкие князья вернулись из Греции и добыли себе свою отчину, выгнав Мстиславичей. В распрях Мономаховичей приняли участие и Ольговичи.

Соседний князь черниговский, Всеволод Ольгович, овладевший Черниговомнасильственно, из рук дяди, мимо старших двоюродных братьев, начал притязания. «Мы хотим держать то, что наши отцы держали при ваших отцах». (Вероятно, опять идет речь о Курске.) Ярополк не уступил ему, впрочем, ничего, и при возобновлении войны заставил отказаться от притязаний (1138), но после его смерти Всеволод выгнал Вячеслава, брата его, даже из великого княжества и овладел Киевом, как прежде Черниговом, насильственно, без всякого права, вопреки обычаю (1139).

Что здесь действовала сила, а не право, видно из того, что онхотелбыло отнять и Владимир, Переяславль, Смоленск, Новгород от Мономаховичей, но вынужден был отказаться от своего намерения, хотя и удержал за собой Киев. Мономаховичи не смели спорить с ним и находились в его воле.

Тот же произвол видим мы и в его действиях в отчине:обещавпрежде Чернигов братьям, онотдал, однако же, Давыдовичам, имевшим, действительно, большее право. Братья напрасно просили у него наделения в отчине: оннастоялна том, после многих покушений с их стороны, чтобы они удовольствовались некоторыми киевскими городами (1142). Таким образом, Всеволод продолжал держать много и из прежнего своего владения, вятичей.

Всеволод перед смертьюхотелзакрепить Киев за братом Игорем и взял присягу со многих князей. Игорь имел обещание и со стороны Галицкого Владимирка помогать ему «про Киев».

Но лишь только Всеволод скончался (1146), как началась война. Игорь пленен,кияне хотелиИзяслава Мстиславича, которому явился соперником дядя Юрий, нашедший себе естественного союзника в Святославе Ольговиче Северском, мстителе за брата Игоря. Давыдовичи, напротив, хотели было к своему Черниговуовладетьи его областью, Северским княжеством, которую и покорил им Изяслав Мстиславич за их союз, но ненадолго.

Для укрепления себя на киевском престоле онпризвалстаршего дядю Вячеслава и правил его именем. Юрия, после многократных схваток с переменным успехом, онвыгналдаже из его Переяславля и Городца.

По кончине Изяслава (1154) Вячеслав призвал его брата, Ростислава Смоленского, а до прибытия – племянника его, Святослава Всеволодовича, сказав ему: «Перебуди у меня Киеве, доколе же придет Ростислав, атогда ряд вси учиним».

Кияне говорят ему: «До живота твоего Киев тебе».

РостиславдаетСвятославу Всеволодовичу, из чужого рода, Туров и Пинск, принадлежащие кдругойотчине (1154).

Но вдруг умер Вячеслав (1155), и Ростислав стал лицом к лицу перед дядей Юрием, который имел перед ним право и силу.

Испугавшись Изяслава Давыдовича с половцами, против которого пошел было войной, онуступилему под собой Киев, а под племянником Мстиславом – Переяславль. Тогда Мстислав оставил его, и он должен был бежать, а Изяслава Давыдовичаприняли кияне, опасаясь половцев.

Он началладитьсясо Святославом Ольговичем, княжившим в Новгороде, чтобы ему сесть в Чернигове, а Изяславу – в Киеве; но вскоре все они увидели, что не могут бороться с подходящим Юрием.

Юрий, заняв Киев, сделал свои распоряжения,раздалсыновьям города: Вышгород – Андрею, чтобы иметь возле себя на случай, как то делал и Мономах, Борису – Туров, Глебу – Переяславль, Васильку – Поросье. Кроме того, за ним оставалась Залесская страна (1155).

Юрий один все-такисчитал себя не в силахдержать Русскую землю, искал союзников, и, кроме галицкой помощи, на которую надеялся по родству с Ярославом, женившимся на его дочери,пригласилк себе Ростислава из Смоленска.

Ростислав, нужный Юрию, счел себя обязаннымхлопотатьза своих племянников, сыновей Изяслава, с которым он жил душа в душу и столько лет делил все труды и опасности. Хлопоты и ходатайство были тем важнее, что Юрий, не любивший их, ходил уже на них войной,выгналМстислава из Пересопницы и посылал воев в Луцк на Ярослава.

Дело было в том, чтобыудержатьза ними по крайней мере Владимир. Ростислав же, «пришед Киеву, нача просити о братанех своих. Гюрги же послуша». Ростислав послал за братом Владимиром во Владимир и за племянниками Мстиславом и Ярославом в Луцк, привел их обоих, ис полкома ею,а Мстислав оставался во Владимире, потому что он боялся плена. Юрий «принял всех в любовь», но не искренно.

Договорившись с ними и получив галицкую помощь, он послал к Изяславу Давыдовичу спросить: «Хочешь ли прийти к нам в мир, а не то мы придем к тебе». Изяслав, увидев, что одолеть его не может, целовал им крест.

На сейме в Лутаве Юрийдалему Корческ, а Святославу Ольговичу – Мозырь (1155).

Точно так же распоряжались князья и в других княжествах. Святослав Ольгович тогда «Сновеск себеотъя, и Карачев, и Воротынеск» у Святослава Всеволодовича, племянника, «занеже бе его отступил», идалему за них другие три города, вероятно, худшие.

Рязанские князья целовали крест Ростиславу, смоленскому князю: «имеяхуть и отцем себе».

Племянник Изяслава Давыдовича, Святослав Владимирович, вероятно,недовольныйуделом, уехал из Березово во Вщиж изанялгорода подесненские (1157).

Андрей, сын Юрия, без отчей воли,отошелв Суздаль (1155).

Мстислав Изяславичнапална дядю Владимира Мстиславича, пленил его жену и тещу, отнял имение, занял Владимир.

Юрий, обещавший своему брату Андрею удержать за его сыном Владимир,пошелна Владимир, чтобы отнять его у Мстислава Изяславича, взявшего его у Владимира Мстиславича (1156).

О праве тут речи быть не могло: Мстиславу Изяславичу не следовало отнимать его у дяди, а Юрию для Владимира Андреевича – и подавно.

Юрий не мог взять Владимира, но все-такидалплемяннику Дорогобуж.

Как Юрий действовал неискренне в отношении к Мстиславичам, так и они – в отношении к нему. Как Юрий после клятвы хотел отнять Владимир у них, так и они не упускали случая против него. Изяслав Давыдович все думал о Киеве ипримирил к себеРостислава и Мстислава Изяславича. Только свой родной, Святополк Ольгович[145], не хотел участвовать в его предприятии, ссылаясь на клятву (1157).

Юрий скоропостижно умер, и Изяслав Давыдович занял Киев,уступивЧернигов племяннику Святославу Владимировичу по своему решению.

Появились претенденты на Чернигов: Святослав Ольгович, который пришел со Святославом Всеволодовичем. Владимировичу дали помощь Изяслав Давыдович с Мстиславом Изяславичем. «Начаша слати межи собою, и тако умирившеся, и хрест целоваша межи собою». Разверстка. Чернигов отдан Святославу Ольговичу только с семью маловажными городами, а вся область осталась

Изяслав Давыдович, ни с того ни с сего, со многими князьями союзными или подручными, пошелотниматьТуров и Пинск у Юрия Ярославича для Владимира Мстиславича (1157).

Туров был первоначально отчиной Изяслава, принадлежал сыну его Святополку и Ярополку. Ближайшее право на него имел единственный представитель рода, Юрий Ярославич.

Союз не имел успеха.

Возникла война за Ивана Берладника, которому Ярослав Владимирович Галицкийне давал частии которого принял под свое покровительство великий князь Изяслав Давыдович. Ожидая нападения, он предлагал Святославу Ольговичу за помощь Мозырь и Чечерск, и ониуладились. Противники отложили нападение, но Изяслав решил искать Берладнику волости, побуждаемый самими галичанами.

Попытка не удалась, и Изяслав должен был спасаться бегством (1158).

Киевский стол освободился, и союзникипризвалина него Ростислава Мстиславича (1159).

Ростислав в то же летоснималсясо Святославом Ольговичем[146].

Изяслав Давыдович «шатался воюя» и, наконец, успелсоставитьновый союз против Ростислава и занять Киев, но от Белгорода, вследствие измены, должен был бежать и при бегстве убит (1162).

Мстислав Изяславичне уладилсяс братией и выехал из Киева недовольный; города его отобрал Ростислав: Торческ, Белгород, Триполь.

С другой стороны, Андрей выгнал братьев из Суздаля, «хотя быти самовластец».

Многие князья пошли на Владимира Мстиславича, который вынужден был уступить им Случеск.

Брат, великий князь Ростислав,далему Триполь и придал еще четыре города к Триполю (1162).

Помирясь с Мстиславом Изяславичем, онвозвратилему все города: Торческ, Белгород, а за Триполь дал Канев (1163).

Так точно и в Чернигове: после смерти Святослава Ольговича (1164) сын его ОлегуступилЧернигов Святославу Всеволодовичу, а себевзялНовгород.

Они поссорились опятьпо случаю дележа, после смерти Святослава Владимировича, и Олег получил наконец четыре города.

После смерти Ростислава (1168) братьяпослализа Мстиславом Изяславичем, но, не дожидаясь его, хотелиразобратьсебе волости: Владимир Мстиславич, которому, как старшему,следовал бысобственно Киев, брал к Триполю Торческ, все Поросье, Владимир Андреевич – Берестье, Ярослав – Владимир. Но Мстислав, прибыв, «возмя (другой) ряд» с братьями, и с дружиной, и с киевлянами, иуладишасяо волости целовали крест.

Мстислав возбудил против себя сильного Андрея Суздальского, особенно за то, что вопреки ему дал сына Романа новгородцам. Ростиславичи питали к нему подозрение. Владимир Андреевичприпрашивалволости. Андрей прислал сильное войско, к которомупристаливсе русские князья, и Мстислав, после отчаянного сопротивления, должен был бежать в свой Владимир.

АндрейотдалКиев брату, Глебу Переяславскому (1169).

Мстислав напрасно пытался возвратить его и, настигнутый болезнью, «начася слати к брату Ярославу, рядовы деля о детех своих.Урядивсядобре с братом и крест целовав, якоже ему неподозрети волостипод детьми его, преставися» (1172).

После смерти Глеба Ростиславичипослалив Дорогобуж, за Владимиром Мстиславичем, который, «утаивсяротников», пришел в Киев; онидоговорилисьмежду собой, но он, посадив сына Мстислава в Дорогобуже, вскоре умер, и Андрей, выгнавший его, отдал Киев Роману, но вскоре прислал на него войско вместе с братьями, заослушание(1173).

Войско было прогнано, Ростиславичиположишана Ярославестарейшинство, и «даша ему Киев».

Святослав Всеволодович напомнил емупервый ряди просилнаделения; получив отказ, занял Киевизъездом, но должен был егооставить. Ярослав также.

Великий князь Ростислав Мстиславич. Художник В.П. Верещагин

Ростиславичи просили Киев у Андрея брату Роману (1174), который и приехал туда, уже после убийства Андрея, но ему вместе с его братьями явился соперник Святослав Всеволодович, которому так жехотелосьКиева, как его отцу. Ростиславичи началидоговариваться и уступилиему Киев после разных столкновений (1177).

«Иде Святослав к Любчю, и призва к себе братью свою, Ярослава, Игоря, Всеволода,ряды ему деющу…»

Всеволод Владимирский захватил его сына, помогавшего зятю, рязанскому князю, против великого князя. Святославу хотелось отомстить, «но нелзе Ростиславичи, а те ми во всем пакостят в Русской земле… Давыда иму, а Рюрика выжену из земле, иприимуедин власть Русскую и с братьею» (1179).

Ошибившись в расчете, после неудачного похода, он увидел себя вневозможностиудержать Киев и уехал в Чернигов, а Рюрик занял его ираспорядилсясо своими родными (1180).

Святослав, соединившись с братьями и половцами, сказал: «Я старше Ярослава, а ты, Игорь, старше Всеволода, я остался вам в отца место, и велю тебе, Игорь, остаться здесь и блюсти Чернигов и всей волости, а я пойду со Всеволодом к Суздалю, выручать сына Глеба, какрассудит насБог со Всеволодом».

После возвращения Святослава Рюрик, «размыслив, с мужи своими угадав, бе бо Святослав старейлеты,иурядивсяс ним,сступисяемустарейшинстваи Киева, а собе взя всю Русскую землю, и утвердившеся крестом честным».

Святослав Всеволодович и Рюрик Ростиславич начали действовать сообща, как прежде, Святополк и Мономах, преимущественно в отношении половцев.

На Галич открылись виды. Рюрик и Святослав пошли. «И бывшим им по месту всим ирядящимсяо волость Галицкую, Святослав же даяшеть Галич Рюрикови, а собехотяшетьвсей Русской земли, около Кыева. Рюрик же сегоне улюбяшетьлишитися отчины своеи, не (но?) хоте поделитися Галича, и такоурядившеся, и возвратишася во свояси.

…Бяшеть ему (Святославу) тяжа с Рюриком и с Давыдом и Смоленскою землею, того деля и с братьею совокупился бяшеть, как бы ему еяне ступити. Рюрик же сослався со Всеволодом, сватом своим, и с Давыдом братом своим, послаша ко Святославу мужи своя, рекущи ему: „Ты, брате, нам крест целовал наРоманове ряду, такоже наш брат Роман седел в Кыеве: дажь стоиши в том ряду, то ты нам брат, пакы ли поминаешь давныя тяжа, которыя быле при Ростиславе, то ступил еси ряду, а мы сяв то недамы; а се ти крестныя грамоты“» (1190).

Святослав «позва братью свою в Рогов, Ярослава, Игоря, Всеволода, и поча с нимидумати, хотя на Рязаньскии князи: бяхуть бо им речи про волости. И послашася ко Всеволоду в Суздаль,просячисяу него на Рязань. Всеволод же их воле не створи» (1194).

«Посла Рюрик по брата своего Давыда (по смерти Святослава) к Смоленску, река ему: брате, се ве осталася старейши всех в Русьской земле, а поеди ко мне Кыеву; что будет о Русской земле думы и о братьи своей, о Володимери племени, и то всеукончаеве».

Давыд приехал и с братом своим Рюриком «рядывся уконча о Русской земле

Всеволод Суздальский прислал к нему послов сказать: «Вы есте нарекли мя во своем племени во Володимере старейшаго; а ныне сел еси в Кыеве, а мнееси части не учинилв Русской земле, нороздалеси инем моложьшим братьи своей; даже мне в ней части нет; да то ты, а то Киев и Руская область; а кому еси в ней часть дал, с тем же еи и блюди и стрежи; до како ю с ним удержишь, а то узрю же, а мне ненадобе».

Рюрик испугался и спросил, чего он хочет.

Всеволод «бопросяшеу него Торцького, Треполя, Корсуня, Богуславля, Канева, еже бедалзятю своему Роману».

Рюрик предоставил ему их, а Всеволод из них отдал зятю Ростиславу Торческ. Роман почувствовал неладное.

Рюрик после этой передачи дал Роману Полоной и пол Торческа Русского.

Но Роман был недоволен исоединилсяс Ольговичами, а Рюрик – со Всеволодом.

Рюрик, сговорясь с Всеволодом и с братом своим Давыдом, послал мужей к Ярославу и всем Ольговичам: «Целуй нам крест со всею братьею, чтобы не искать нашей отчины, Киева и Смоленска, под нами, и под нашими детьми, и под всем племенем Владимировым, и оставаться навсегда, как разделил Ярослав, по Днепр, а Киева вам нет». Ольговичи, посоветовавшись, отвечали: «Киева блюсти под тобою, и под сватом твоим Рюриком, в том стоим, но отказываться от него навсегда не хотим; мы не угры и не ляхи, но единого деда внуки, при вашем животе не ищем Киева, а после кому Бог даст».

Началась война. Всеволод заключил отдельный мир, иумолвис ним (Ярославом) «про волость свою и про дети своя, а Кыева под Рюриком не искати, а под Давыдом Смоленьска не искати, и води Ярослава ко честному кресту и всех Ольгович; Ярослав же посла своя мужа и води Всеволода и Давыда кресту, и Рязанскыя князи насвоих рядах».

Рюрик рассердился на Всеволода и отнял те города, которые дал ему в Русской земле, ираздалопять своей братье (1196).

Когда быломироположеньео русских волостях по возвращении из половецкого похода, кому что следует за его труды для Русской земли, возникла новаяссорау Рюрика с Романом, и он был пострижен (1205).

После смерти Романа Рюрик поднялся опять иуговорилсяс Ольговичами.

Рюрик и Ольговичи, после многихсношений, пошли на Галич, но не успели (1205).

Вернувшись, Всеволод Чермный, «надеясь намножество вой, вниде в Киев (1206), и седе в нем, иразосланаместники своя» по городам киевским, и хотя несколько раз был изгоняем, но, наконец, утвердился в Киеве, а Рюрик в Чернигове.

Потом, приписывая Ростиславичам гибель своих родных в Галиче, Всеволод Чермный выгнал было их изРусской земли, но явился им мститель, Мстислав Галицкий, который установил порядок. Всеволод бежал и умер в Чернигове (1214).

Мстислав Романович и Владимир Рюрикович действовали заодно с Мстиславом Галицким по особым договорам (1214–1235).

На севере происходили точно такие же явления: Всеволодназначилнаследником младшего сына, Георгия, в обход старшего, Константина.

После его смерти начались споры между братьями, которые кончились полюбовной сделкой (1214).

Мстислав Галицкий, воюя против младшего их брата Ярослава, доставил Константину владимирский стол (1216).

Великий князь Всеволод Святославич Чермный с Ольговичами молят Киевского митрополита Матвея, чтобы помог им заключить договор с великим князем Всеволодом Юрьевичем. Лицевой летописный свод

Так неопределенны, или, лучше сказать, так изменчивы были отношения между князьями и высшими государственными сословиями, потомством пришлого норманнского племени, дружиной и ее членами, боярами и отроками, городами и воями.

Вследствие этой зыбкости мы видим, в течение двухсот лет, от кончины Ярослава до нашествия монголов, беспрерывноедвижениекнязей. Как в великом княжестве, так и в каждом отдельном княжестве, в каждой отчине, князья переходили по старшинству из одного удела в другой, старший, значительнейший, как будто по лестнице, а все вместе смотрели на Киев, красовавшийся на ее вершине, как на свою вожделенную цель. Таким образом, вследствие этого права, принесенного, без сомнения с Севера, или, чаще, под его предлогом, в земле происходила беспрестанная перестановка князей. Ни один князь не был и не считал себя крепким на своем месте; да и никто того не желал, а стремился куда-то на лучшее место. Так должно было быть, и иначе быть не могло, по внутреннему коренному убеждению и заведенному порядку вещей. Почти никогда князь не мог надеяться, чтобы после его смерти княжество досталось его детям; нет – приходил со стороны иной князь, садился на его стол, а дети часто оставались не только без владения, но даже без пристанища, и их наделение всегда зависело от старших князей, их дядей, и вообще от обстоятельств. Отсюда происходило, что князья искали владения, всю свою жизнь о том только и думали, а собственности постоянной у них и в заводе не было, в совершенную противоположность с Западом, где кто сначала сел, тот там и прирос. Поземельное владение в высшей мере было у нас пожизненное, а не наследственное, временное пользование, потому что и при жизни переменялось по большей части несколько раз и, таким образом, не могло укорениться. Вследствие этого обычая не установились с самого начала у князей на Руси мысли о поземельной и наследственной собственности.

Князья переходили из города в город, ища, где себе лучше, как рыба ищет, где ей глубже, а за князьями следовали их дружины, неотлучные их спутники, делившие с ними счастье и несчастье, выгоды и потери. Если князю становилось лучше, то и дружине его было лучше; с новыми приобретениями она получала новые выгоды, постоянные или временные. Села с данями были везде для нее готовы, во всяком княжестве, чуть ли не по генеральному общему первоначальному варяжскому размежеванию.

Потому же бояре и отроки не могли также приобрести себе оседлости, и меняли свои волости так, как князья меняли города. Ходя постоянно по городам с князьями, имевшими беспрестанную нужду и не могшими отпускать их от себя на житье, они не могли снискать постоянных привычек.

Кроме перехода с князьями, бояре имели еще свое собственное право перехода, то есть право оставлять своего князя, в случае личного неудовольствия, и переходить на службу к другому князю. Это право также принесено с Севера и имеет начало в глубокой древности, когда норманны ходили на службу в Гольмгард, в Грецию, к хазарам и по разным владениям Скандинавии. Так, приходили они

В этих переселениях принимали иногда участие и низшие вои, люди, жители городов, из любви к князю, в надежде больших выгод, вследствие неустановившегося образа жизни. Так, в 1146 году мы видим из прямого указания летописи, что три города вышли, были пойманы и задержаны.

А глядя на них, приучались переходить с места на место и сами поселяне, ища себе больше льготы и покоя под защитой и покровительством значительнейших бояр, удаляясь от главных путей сообщения, по которым следовали вои, – тем более что свободной земли было везде много, и она считалась нипочем, совершенно не сходно с Западом, где каждой лоскуток ее был дорог. Срубить избу, где бы то ни было, ничего не стоило.

Князья переходили, бояре переходили, вои переходили, смерды переходили, города, в смысле гарнизонов (засад), переходили. Города переходили и в смысле столиц, то есть пребываний княжеских. Князья получали себе во владение ту или другую волость, выбирали себе новое местопребывание и таким образом переносили средоточие силы и власти. Так, по временам получали и теряли значение Овруч, Галич, Пересопница, Вщиж, Туров.

Пределы княжеств беспрестанно изменялись, да их почти и не было, а были пределы временных владений княжеских, например, княжество Киевское при великом князе Изяславе Ярославиче имело одни пределы, другие – при брате его Всеволоде, при Святополке, при Мономахе, при Мстиславе, при Всеволоде Ольговиче, при Ярополке Владимировиче.

И главный центр княжеств (средоточие) переносился с места на место – Новгород, Киев, Владимир (как после Тверь, Москва, Петербург …?).

Наконец, странное явление, большая часть древних городов наших даже вещественно, как поселения, не остались на первых своих местах, например Новгород, Белозерск, Ростов, Муром, Рязань, Переяславль…

В этом движении, представляющем как бы переход от кочевой жизни азиатской к оседлой европейской, в этом брожении, вслед за основанием государства и распространением его пределов, представляется одно из главных отличий русской истории от истории западных европейских государств и вместе основание, условие, многих последующих событий.

‹…›

С. М. Соловьев

О родовых отношениях между князьями Древней Руси

Отношения между членами княжеского рода, занимающие такое важное место в отечественной истории до самого пресечения Рюрикова дома, до сих пор еще не уяснены, и значение их не оценено; до сих пор на них лежит приговор Карамзина, который в борьбе князей Древней Руси видел одни бессмысленные драки владельцев-соседей. Но теперь, когда наука, благодаря исполинскому труду того же Карамзина, отысканию и разработке материалов, сделала заметный шаг вперед, теперь одна из главных задач для исследователей русской истории состоит в том, чтоб уяснить смысл борьбы между древними князьями нашими, показать связь этой борьбы с явлениями последующими, назначить ей надлежащее место в историческом развитии общества. Цель предлагаемого исследования – споспешествовать хотя сколько-нибудь в этом важном и трудном деле.

Прежде всего мы должны обратить внимание на значение старшего в роду или великого князя. Старший в роду, вступая во все права отца, мог требовать от младших членов рода глубокого уважения и покорности своей воле[147]. Младший обязан был идти всюду по первому зову старшего[148]; обязан был, по тогдашнему выражению, ездить подле его стремени[149], иметь его господином, быть в его воле[150], смотреть на него[151]. Старший имел право судить и наказывать младших членов рода[152]. Младший должен был соглашаться на распоряжение старшего без возражений, не имел права подавать совета старшему, и когда последний спрашивал его мнения, то считал это за большую честь и снисхождение[153]. Из всего сказанного легко было бы заключить, что старший в роду имел самую неограниченную власть над младшими; но те же семейные понятия, которые давали ему такую огромную власть, те же самые семейные понятая стесняли ее, ограничивали в пользу младших членов, а именно: старший в роду до тех только пор сохранял неограниченную власть, пока сам свято исполнял свои отеческие обязанности, то есть пока не отделял своих интересов от интересов целого рода, пока не переставал смотреть на каждого младшего как на собственного сына, не делая никакого различия между ближними и отдаленными родичами, сохраняя между ними строгую справедливость. Как же скоро старший в роду пренебрегал своими отеческими обязанностями, как скоро предпочитал собственные выгоды или выгоды детей своих интересам целого рода, то он терял свое значение старшего, отца; все его права, равно как обязанности младших к нему, рушились, его власть заменялась или общим родовым советом, или, в случае разногласия князей, каждый из них действовал, защищал свои права, как умел и как мог. Так, когда Всеволод Ольгович, доставши киевский стол, пренебрег интересами рода Святославова, в котором он был старшим, и для выгод собственного сына искал дружбы Мстиславичей, не давая хороших уделов братьям, то последние сказали ему: «Мы обязаны тебе повиновением, как старшему; но если ты пренебрегаешь выгодами нашего рода, подружился со Мстиславичами, своими шурьями, а нашими врагами, осажался ими около, нам на безголовье и безместье, не давая нам ничего, то мы должны заботиться о себе сами»[154]. Так Ростислав Юрьевич, видя несправедливость отца, не давшего ему удела, отступил от него и обратился к врагу его, Изяславу Мстиславичу; последний при этом случае говорит, что отец Ростислава Юрий старше их всех, но что они, младшие, не могут признать этого старшинства, ибо Юрий не исполняет своих обязанностей в отношении к ним, и что он, Изяслав, принял в таком случае старшинство на себя и клянется вполне исполнить свои отеческие обязанности[155]. Эта обязанность отца или старшего блюсти выгоды своего рода, иметь весь свой род, «яко дупло», не позволяла ему считать себя единовластным владельцем области, располагать ею по произволу: он был только совладельцем с своими сыновьями и спешил при первой возможности ввести их во владение: вот одна из причин, почему Святослав, Владимир, Ярослав спешили выделять своим сыновьям уделы; вот почему в древние периоды нашей истории не могло существовать завещания в том смысле, в каком мы его теперь принимаем; ибо при общности родовой собственности великий князь не мог ничем распоряжаться. Так, когда Мстислав Владимирович Мономашич с братом Ярополком уговорились было назначить Киев по смерти Ярополка сыну Мстислава, Всеволоду, мимо дядей его, и представляли, что на это была воля отца их Мономаха, то этой

Показав значение власти великого князя в отношении к прочим князьям, младшим членам рода, мы должны обратиться теперь к вопросу: как приобреталось великокняжеское достоинство или старшинство в роду? Ясно, что первым основным правом на старшинство было старшинство физическое; следовательно, дядя имел первенство над племянником, старший брат – над младшим, муж старшей сестры – над младшими шурьями. Изяслав говорит про Вячеслава: «А се ми есть яко отец стрый свой»[156]. Св. Борис говорит про Святополка: «То сь ми буди в отца место»[157]. Изяслав Мстиславич говорит про Всеволода Ольговича: «Всеволода есмь имел в правду брата стареишаго, занеже ми брат и зять старей мене, яко отец»[158]. Следовательно, по первому представлению о старшинстве дядя постоянно имел право пред племянником. Но теперь обратим внимание на второе представление: по смерти отца старший брат заступал его место для младших, становился отцом в отношении к ним, следовательно, его дети должны были стать братьями дядьям своим. И точно такое представление существовало при семейных княжеских отношениях, ибо мы видим, что дядья называют племянников братьями: так Юрий Долгорукий говорит племяннику своему Изяславу Мстиславичу: «се, брате, на мя еси приходил»[159]. Тот же Юрий с братом своим Вячеславом говорят полякам и венграм: «А веся с своим братом и сыном Изяславом сами ведаимы»[160]. Наконец Глеб, сын Юрия, ясно говорит Изяславу, что он для него имеет совершенно то же значение, какое и отец Юрий: «Аки мне Гюрги отец, тако мне и ты отец»[161]. Но при таком представлении необходимо рождался вопрос: старший сын старшего брата, ставшего отцом для младших братьев, делался по этому самому братом дядьям своим; но каким братом, старшим или младшим? Здесь опять два представления: по первому, основанному на физическом старшинстве, отдавали всегда преимущество дядьям пред племянниками; старший сын старшего брата был братом дядьям своим, но братом младшим; однако в пользу последнего скоро явилось другое представление: старший брат стал отцом для младших, сыновья его из племянников стали для них братьями; старший между сыновьями отца есть необходимо старший между братьями, следовательно, старший племянник старше дядей. Если Глеб Юрьевич называл своего двоюродного брата Изяслава таким же себе отцом, каким был для него сам Юрий, то на каком основании Мстислав Изяславич, старший сын этого отца, не будет для него старшим братом? Это последнее представление о старшинстве старшего племянника над дядьями явилось при самых первых столкновениях между правами Ярославовых потомков на старшинство, но встретило сильное сопротивление в общем мнении, которое было за естественное представление, основанном на физическом старшинстве дядей над племянниками; отсюда произошли страшные войны между потомками Мономаха, в продолжение которых и до самого разъединения Юго-Западной старой Руси от Северо-Восточной торжество оставалось за представлением о старшинстве дядей над племянниками. Так Мстислав Владимирович Мономашич раскаивался всю жизнь в том, что позволил Всеволоду Ольговичу, старшему сыну старшего из Святославичей, изгнать дядю Ярослава[162]. Так сын его, Изяслав, в борьбе своей с дядьями не смея задевать господствующее понятие, основывал свои права не на старшинстве старшего племянника, но на неспособности дяди; ясно говорил, как мы уже видели, что старшинство принадлежит дяде Юрию, и под конец принужден был раскаяться в своих беззаконных притязаниях и признать старшинство дяди Вячеслава. Вот слова его к последнему: «Отце, кланяютися; аче ми Бог отца моего Мстислава отъял, а ты ми еси отец, ныне кланяютися, съгрешил есмь и первое, я того ся каю; а изнова коли ми Бог дал победити и Игоря у Киева, а я есмь на том чести не положил, а потом коли у тумаша; ныне же, отце, того всего каюся пред Богом и пред тобою, еже ми, отце, того отдаси ты, то и Бог ми отдаст; ныне же, отце, осе даю ти Киев, поеди, сяди же на столе деда своего и отца своего»[163]. Но всего важнее для нас ответ Вячеслава на эти слова: в этом ответе простодушный старик смешивает различные представления о праве старшинства, причем бессознательно показывает, что племянник имеет такое же право, как и он сам. В этом ответе обнаружены семена всех раздоров, всех усобиц княжеских. Вот слова Вячеслава: «Сыну! Бог ти помози, аже на мене еси честь возложил, то аще бы ты и давно так учинил, то чи мене еси почестил, Бога еси почестил; аже дееши:ты мой еси отец, а ты мой и сын; у тебе отца нету, а у мене сына нетуть, а ты же мой сын, ты же мой брат»[164]. Здесь Вячеслав называет Изяслава сыном, как племянника; братом, как сына старшего брата Мстислава, который, следовательно, был вместе и отцом Вячеслава; наконец, отцом, ибо Изяслав, как старший сын старшего брата-отца, был старшим братом Вячеславу, а старший брат младшему – всегдав отца место.

Великий князь Владимир Святославич. Художник В.П. Верещагин

Несмотря на это, повторяю, представление о старшинстве дядей над племянниками господствовало до самых монголов или разъединения Руси; но с этого времени в Руси Северо-Восточной господство переходит к представлению о старшинстве старшего племянника над дядьями. Это господство вполне обнаруживается в записи Владимира Андреевича Донского, где он объявляет себя младшим братом племянника Василия Дмитриевича. Однако и после этого явления борьба дядей с племянниками продолжается до самого прекращения Рюриковой династии и служит главною причиною ее пресечения.

Изложив различные представления о старшинстве, существовавшие в Древней Руси, мы должны обратиться теперь к случаям, которые по тогдашним понятиям исключали из старшинства, равно как из владения родовою собственностью. Главное правило при этом было, что племянники не могут быть совладельцами со своими дядьями. Если я говорю здесь «племянники», то исключаю сыновей старшего брата, которые были не племянниками, но уже братьями дядьям своим, причем разумеются сыновья такого старшего брата, который точно по смерти отца заступал его место для младших братьев, был им в отца место; но если старший брат умирал при жизни отца и, следовательно, не заступал место отца для младших, то сыновья его были для них только племянниками и потому исключались из старшинства, равно как из владения родовою собственностью, и если получали удел, то этим обязаны были или милости дядей, или какому-нибудь другому обстоятельству. Такой участи подверглось потомство Изяслава, старшего сына Владимирова, умершего при жизни отца, потомство Владимира, старшего сына

Великий князь Мстислав Изяславич. Художник В.П. Верещагин

Второе обстоятельство, исключавшее князя из старшинства или из владения какою-нибудь областью, было насильственное лишение прав или владения, изгнание из удела; ибо северные народы смотрели на битву как на суд Божий, и, следовательно, побежденный являлся виновным в глазах всех, его поражение и изгнание считали праведным наказанием за грех, причем победитель был только исполнителем воли Божьей[166]. В наших летописях князья постоянно называют битву судом Божьим; Изяслав Мстиславич говорит: «Даже мя постигнет Володимер с семи, а с тем суд Божий вижю, и как Бог рассудит с ним; паки ли мя усрящет Гюрги, а с тем суд Божий вижю, како мя с ним Бог рассудит». Тот же Изяслав велел сказать сыну своему Мстиславу: «Се уже мы идем на суд Божий и вы нам, сыну, всегда надоби»[167]. Вот почему Василий Шуйский, желая доказать права свои на престол, говорит в окружной грамоте о своем воцарении: «Учинилися есьмя на отчине прародителей наших, на Российском Государстве царем и в. князем, егож дарова Бог прародителю нашему Рюрику, оже бе от римскаго кесаря, и потом многими леты и до прародителя нашего, вел. князя Александра Ярославича Невскаго, на сем Российском государстве быше прародители мои, и по сем на Суздальской удел разделишась,не отнятием и не от неволи, но по родству»[168].

Здесь ясно видно, что отнятие и неволя лишали права.

В заключение исследования о родовых отношениях между князьями Древней Руси должно упомянуть, что после, когда линии разошлись, младшие линии выбирали себе по произволу одного из старших князейв отца место, иногда совершенно из другого рода: так рязанские князья рода Святославова выбрали себе в старшие Ростислава Мстиславича Смоленского из рода Мономахова, враждебного Святославичам[169]: такие князья, в отношении к старшему, на которого онисмотрели, называлисьротниками[170].

С. М. Соловьев

О родовых княжеских отношениях у западных славян

Давно уже писатели русской истории начали останавливаться на удивительных отношениях между нашими древними князьями, искать объяснений странному разделу между ними, при котором боковые линии не исключались из владения главным столом, переходившим не от отца к сыну, но к старшему в целом роду Ярослава I. В настоящее время это явление обратило на себя особенное внимание исследователей, пришедших к тому убеждению, что отношения между нашими древними князьями были чисто родовые и что постепенный переход этих родовых отношений в государственные составляет господствующее явление, около которого вращается весь интерес древней русской истории, до самого пресечения Рюриковой династии. Но при этом необходимо должен был родиться вопрос: составляет ли это явление исключительную принадлежность русской истории, не существовало ли оно и в других, ближайших к нам государствах, у других, родственных нам племен? Для решения этого вопроса обратимся сперва к истории Богемии и потом – к истории Польши.

В конце VII или в начале VIII века, по древнему чешскому преданию, имел место знаменитый суд Любуши, на котором решался спор о наследстве между двумя знатными братьями Кленовичами: на сейме было решено, чтоб оба брата пользовались отцовским имуществом сообща, без раздела; старший брат сильно сердился на это решение и настаивал, что наследство должно идти одному первородному; но на его слова отозвался голос, что нейдет чехам искать правды у немцев, что у них есть своя правда, принесенная предками. Из этого предания мы узнаем о славянском обычае, которым руководились на сеймах и который требовал, чтоб все братья пользовались сообща отцовским имуществом, без раздела; но при этом узнаем, что в то же время уже прорывался обычай новый, по которому наследство должно было идти первородному. Легко понять, что борьба этих двух обычаев должна была иметь место и в роду княжеском, и что обычай нераздельного, общего владения, как обычай древний, принесенный отцами, долго не дает места обычаю новому, чужому, хотя и необходимому для государственного блага.

История Богемии, равно как и Польши, начинает проясняться со второй половины IX века, то есть с принятия христианства. После Буривоя[171], который первым из чешских князей принял крещение, остались двое сыновей: Спитигнев и Вратислав; оба брата княжили по старинному славянскому обычаю, владели нераздельно; обоих мы видим в 895 году на имперском сейме в Регенсбурге, где оба они признают над собою верховную власть римско-германского императора. Таким образом, несмотря на то что, по преданию, чехи не хотели принимать немецких обычаев, они не могли не подчиниться германскому влиянию вследствие подчинения своих князей императору германскому; влияние такого подчинения скоро сказалось ощутительно в самих отношениях между князьями.

Понятно, что для императоров выгодно было поддерживать старый славянский обычай в отношениях между князьями, потому что общее, равноправное владение всех князей-родичей с неизбежными усобицами и безнарядьем обессиливали страну, не давали ей возможности высвободиться из-под чуждого влияния; но зато сами чешские князья, которые стремились к этому освобождению, единственное средство к успеху видели в единовластии; в изгнании и даже в истреблении родичей-совладетелей. Неизвестно, были ли сыновья у Спитигнева, но брат его Вратислав оставил по смерти своей троих сыновей – Вячеслава[172], Болеслава и Спитигнева, владевших нераздельно и одноправно, по старому обычаю; кроткий Вячеслав был верным подручником императора, давал ему ежегодно по 500 гривен серебра и по 120 волов; но второму брату, Болеславу, не нравилась эта подчиненность: он убил Вячеслава и тотчас начал действовать против Германии; 14 лет продолжалась борьба, наконец император Оттон I осилил чешского князя, и тот нашелся принужденным снова подчиниться ему.

Либуше. Художник К. Машек

Болеслав I оставил престол сыну своему Болеславу II; но блистательное правление последнего вовсе для

Яромир не мог и думать о сопротивлении Храброму и удалился к немецкому императору Генриху II; Болеслав Рыжий сел опять на престол и начал думать о мести своим прежним врагам; испуганные кровавыми мерами Болеслава чехи обратились к польскому королю с просьбой освободить их от князя, которого он дал им против их воли. Храбрый снова явился в Богемии, теперь уже как враг Рыжего; схватив последнего, он велел ослепить его и заточить в Польшу, а сам сел на его престол, замышляя сделать красивую Прагу чешскую стольным городом своих обширных владений.

Таким образом, готово было основаться могущественное славянское государство, могшее соперничать с Германской империей[174] и высвободить западных славян от тяготевшего над ними немецкого влияния; понятно, что император не мог равнодушно смотреть на Болеславово могущество; он послал сказать польско-чешскому державцу, что если хочет мирно княжить в своей новой волости, то пусть возьмет ее в лен от империи. Болеслав отвечал приготовлениями к войне; трудно было решить, кто останется в ней победителем; но сами поляки постарались лишить своего короля Богемии. Они начали поступать с чехами, как с побежденными, позволили себе с ними всякого рода насилие; те стали сноситься со своими изгнанными князьями; и когда Яромир и Олдрих явились в Богемии с немецкими войсками, то Болеслав увидал против себя целый народ и принужден был отказаться от своей добычи.

Крещение св. Мефодием князя Буривоя и его супруги Людмилы. Художник Й. Матхаузер

«Встало одно солнце на всем небе, стал опять Яромир княжить над всею землею», – говорит старая чешская песня, и говорит неправду; солнце одно было на небе, а Яромир не один княжил в Чешской земле, подле него княжил одноправный совладелец, брат его Олдрих, «воин славный, в которого Бог вложил и мочь и крепость, в буйную голову дал разум светлый», по словам той же песни. В 1012 году Олдрих выгнал Яромира: за что – не знает ни песня, ни летопись.

Императору Конраду II не нравилось единовластие у чехов: не раз вызывал он Олдриха к себе, и когда тот наконец явился к нему, то был заточен в Регенсбург. Яромир начал опять княжить в Богемии сообща с племянником Брячиславом[175], сыном Олдриховым. Между тем император предложил своему пленнику возвратиться на родину и княжить там сообща со старшим братом; Олдрих присягнул, что уступит брату половину земли, но как скоро возвратился домой, то велел ослепить Яромира.

По смерти Олдриха единовластителем земли стал сын его Брячислав I. За удачные войны свои с поляками Брячислав слывет восстановителем чешской славы, но для нас он особенно замечателен тем, что ему приписывается полное восстановление старого славянского обычая, по которому целый род княжеский должен был сообща владеть Чешской землею, причем старший стол должен был переходить всегда к старшему в целом роду князю. Таким образом, с 1054 года, по смерти Брячислава I[176], мы видим, что в Богемии начинает владеть целый род княжеский с переходом главного стола к старшему в целом роду; то же самое явление мы видим у нас на Руси начиная с того же самого времени, то есть с 1054 года, со смерти Ярослава I.

По смерти Брячислава I великим князем, то есть старшим в роду (Dux principalis), становится старший сын его Спитигнев II; остальные Брячиславичи[177] были: Вратислав, Конрад, Яромир и Оттон. Как у нас на Руси Ярославичи, так и в Богемии Брячиславичи недолго жили в согласии: второй Брячиславич – Вратислав – должен был сначала искать убежища в Венгрии от преследования старшего брата; однако после, помирившись с последним, возвратился на родину и в 1061 году наследовал в старшинстве Спитигневу.

По смерти Вратислава II, по известному обычаю, мимо сыновей его, наследовал старшинство брат его Конрад I, но княжил только восемь месяцев: это был последний из Брячиславичей, и по смерти его, в 1092 году, выступает второе поколение, внуки Брячислава I. Так как из сыновей старшего Брячиславича – Спитигнева II – никого не было в живых, то старшинство получил Брячислав II, сын Вратислава II. Теперь во втором поколении при многочисленности двоюродных братьев рождался вопрос: как будет переходить старшинство? По старшинству ли княжеских линий, то есть сначала ко всем Вратиславичам, потом Конрадовичам и т. д., или двоюродные братья будут считаться старшинством физическим, по летам? Брячислав II, враждуя с двоюродными братьями Конрадовичами, хотел утвердить первый из означенных порядков преемства: в 1099 году он упросил императора Генриха IV утвердить старшинство за родным братом его Буривоем, а не за двоюродным Олдрихом, сыном Конрадовым, который после Брячислава был старше всех князей по летам.

Болеслав I и Святополк под Золотыми воротами в Киеве. Художник Я. Матейко

Таким образом, Буривой II получил старшинство. Олдрих Конрадович сначала не думал уступать ему своих прав; но, будучи оставлен перед битвою своими союзниками – немцами, должен был бежать из Богемии в Моравию, где Буривой оставил его княжить в покое. Олдрих не возобновлял своих покушений; но против Буривоя восстал другой князь – родич, который, по русскому обычаю, не имел никакого права на старшинство, именно Святополк Оломоуцкий (Ольмюцкий), сын Оттона – младшего сына Брячислава I.

Несмотря на то что Оттон умер, не будучи старшим в роду, Святополк вздумал изгнать Буривоя; в летописях Святополк слывет честолюбивым, храбрым, жестоким и коварным. Видя невозможность свергнуть Буривоя силой, он употребил хитрость, подослал к нему одного из своих верных слуг, который вкрался в доверие Буривоя и перессорил его со всеми сильнейшими

Буривой, оставленный всеми, не мог держаться против Святополка и бежал к императору Генриху V; тот послал звать похитителя к себе на суд. Святополк не смел ослушаться; но как скоро явился к императорскому двору, то был схвачен и заточен; Буривой снова явился в Богемии, но был опять изгнан младшим братом Святополковым Оттоном, который правил страной в отсутствие старшего. Последний между тем купил у императора свободу за 10 000 гривен серебра и возвратился в отечество, но через два года пал от руки неизвестного убийцы. Войско, которое очень любило храброго Святополка, провозгласило великим князем брата его Оттона II, или Черного; но третий Вратиславич, Владислав, выставил свое право на старшинство, обещанное ему покойным Святополком; сторону Владислава держали мирное народонаселение и собственно чехи, сторону Оттона – войско и моравы; на шумном сейме в 1109 году сторона Владислава восторжествовала, и он был провозглашен великим князем.

Яромир передает власть племяннику. Художник Й. Матхаузер

В октябре 1109 года Владислав сел на столе деда и отца своего в Праге; в декабре принужден был отправиться в Регенсбург по вызову императора; а на третий день по его отъезде давно изгнанный старший брат его Буривой явился с войском пред пражскими стенами и овладел городом с помощью своих приятелей; на четвертый день Буривой в свою очередь был осажден Оттоном Черным Моравским, а чрез день явился перед Прагою и Владислав, возвратившийся с дороги при вести о вторжении Буривоя. «Отцы лили кровь детей, дети – кровь отцов, братья родные и двоюродные бились друг с другом», – говорит летописец чешский; а между тем приближался к Праге император Генрих V, чтоб рассудить усобников и судом этим утвердить власть свою над страной.

Генрих присудил старшинство Владиславу, а старого Буривоя заточил; зато, когда Генрих отправился в Рим, племянник чешского князя с тремястами всадников провожал его туда, как верховного владыку земли своей. Но чехи недолго после того жили в покое: сперва встала вражда между Владиславом и Оттоном – кончилось заточением последнего; потом завраждовал Владислав с родным братом своим Собеславом, младшим из Владиславичей, – Собеслав бежал в Польшу; наконец, в 1115 году, благодаря стараниям польского короля Болеслава Кривоустого[178], все чешские князья съехались вместе и мирно урядились. Как на Руси княжеские волости не были наследственными, не переходили от отца к сыновьям, но раздавались великим князем по ряду с братьями, на основании родового старшинства, так точно было и у чехов: старинный искатель старшинства Олдрих Конрадович и брат его Лютольд умерли, оставя малолетних сыновей; великий князь Владислав мимо последних отдал их владения брату своему Собеславу.

За примирением Владислава с младшим братом своим Собеславом последовало скоро и примирение с старшим, изгнанным Буривоем; как на Руси Изяслав Мстиславич, увидав наконец невозможность или, по крайней мере, неудобство ратовать против прав старших членов рода, призвал дядю Вячеслава в Киев и княжил его именем; так точно и Владислав призвал наконец Буривоя, уступил ему старшинство, а старик в благодарность уступил ему в пользование большую часть земель и ничего не делал без его ведома и совета. Но далее сравнение между этими двумя событиями на Руси и в Богемии провести нельзя: на Руси дядя с племянником жили в любви до конца; но в Богемии братья не ужились. Буривой принужден был опять оставить родную страну и умер изгнанником в Венгрии: причины этого последнего изгнания неизвестны. Неизвестны также причины новой вражды между Владиславом и Собеславом, вследствие которой Собеслав опять был выгнан.

Великий князь Святополк Владимирович. Художник В.П. Верещагин

Владислав умер в 1125 году; Собеслав, последний из Вратиславичей, принял старшинство, обязанный этим народной любви, которую заслужил своими прекрасными качествами. Несмотря на то, Оттон Конрадович не думал уступать ему старшинства; не надеясь найти помощь в чешском народе, Оттон обратился к немецкому императору Лотарю[179] с просьбой поддержать его права; Лотарь обрадовался случаю и, повестив, что без его позволения ни один великий князь не может быть утвержден в Богемии, потребовал Собеслава к суду; тот отвечал приготовлениями к войне. В феврале 1126 года Собеслав одержал над Лотарем блистательную победу при Кульме (Хлумец) и заставил его дать себе подтверждение старшинства; соперников не было более: виновник войны Оттон Черный пал при Кульме, сын его Оттон III бежал в Русь и оставался там во все княжение Собеслава.

Смертью Собеслава, последовавшею в 1140 году, прекратилось второе поколение Брячиславичей, и выступает третье поколение – правнуки Брячислава I. Между тем усобицы в роде княжеском произвели уже вредные следствия, а именно – ослабление власти великого князя и усиление могущества вельмож. Тяжко было для последних твердое правление Собеслава, и по смерти его они решились выбрать князя, которого бы слабый характер мог ручаться за безнаказанное своеволие с их стороны.

Вследствие этого мимо старших внуков Вратиславовых, сыновей Буривоя, сейм провозгласил великим князем Владислава II, сына Владислава I. Но вельможи скоро увидали, что жестоко ошиблись в своем выборе: Владислав сначала казался человеком легкомысленным, имевшим в виду одни удовольствия; но совсем другим человеком явился он, когда вступил на престол; он не нарушил ничьих прав, но не уступил никому и своих, не подчинился ничьему влиянию. Обманутые в своих ожиданиях, вельможи объявили, что Владислав не способен княжить, и скоро против него составился страшный союз из всех остальных членов Брячиславова рода: соединенные князья выбрали себе в старшие Конрада II, внука Конрада I чрез второго сына его, Лютольда, мимо старшей линии Конрадовичей, мимо сыновей Олдриха. Несмотря, однако, на соединенные силы князей и вельмож, несмотря на то что в кровопролитном сражении при горе Высокой Владислав был покинут большей частью своих войск, ему удалось удержаться в Праге и потом с немецкой помощью заставить врагов своих очистить Богемию.

Битва при Хлумце. Средневековая книжная миниатюра

Рассказ о событиях, последовавших за смертью Владислава II, чешские историки начинают таким же плачевным тоном, каким русский летописец начинает описывать княжение

До сих пор мы видели, что, хотя порядок преемства не раз нарушался между линиями Брячиславова потомства, однако, не было еще примера, чтоб сын наследовал прямо отцу, чтоб племянник перебивал старшинство у дяди. Первый пример такого преемства мы видим по смерти Владислава II. Запутанность в родовых счетах, произведенная своеволием вельмож, неправильный выбор самого Владислава II, вражда, которую этот князь возбудил против себя во всех родичах и которая ничего не обещала хорошего для сыновей его в будущем, – все это заставляло Владислава подумать о том, как бы утвердить власть в собственном семействе и, таким образом, обезопасить его от вражды родичей.

Но, кроме этих побуждений, Владислав имел предлог, право к изменению существовавшего до сих пор порядка вещей: он не был более только великим, старшим князем между другими князьями и родичами; за услуги, оказанные им императору Фридриху I, он получил от последнего королевский титул с правом передать его своим наследникам: титул этот высвобождал Владислава из родовых отношений к прочим Брячиславичам; он не был уже более только старший между ними, он был король (Rех) над ними, сыновья его были королевичами, следовательно, единственными законными наследниками короля[180], законными владетелями нового королевства. На этом основании Владислав II решился передать свою власть и титул своему сыну Фридриху[181] мимо всех родичей; но он хорошо знал, что последние не откажутся легко от старинных притязаний и найдут в вельможах ревностных приверженцев старины; для этого, чтоб упрочить престол за сыном, Владислав прибегнул к следующему средству: он сложил с себя королевскую власть и передал ее заживо сыну своему Фридриху в 1173 году.

Владислав принял меры против родичей и вельмож; но он не принял мер против немецкого императора, которому никак не могло нравиться утверждение государственных отношений в роду чешских владельцев и новый порядок престолонаследия, необходимым следствием которого было бы прекращение усобиц и опасное для империи усиление королей чешских. Как скоро император Фридрих I узнал о богемских новостях, то немедленно отправил в Богемию приказ, чтобы оба короля, и старый и новый, явились к нему. После напрасных отговорок они отправились к императору в Ермендорф, куда прибыли и все знатнейшие бароны богемские.

Император предложил вопрос: кому после Владиславова отречения следует верховная власть в Богемии? Бароны отвечали жалобой, что Фридрих вступил на престол только по отцовской воле, а не вследствие свободного избрания государственными чинами; император присоединил сюда свое обвинение, что Владислав распорядился престолом без его согласия; вследствие этого было решено, что королевский титул опять уничтожается в Богемии, а великим князем, или герцогом, будет Собеслав II, сын Собеслава I, которому именно принадлежало старшинство по старому обычаю; Фридрих остался заложником в руках императорских, дабы приверженцы его в Богемии не вздумали противостать Собеславу, который за все это обещал приготовить вспомогательные войска для ломбардских походов императора.

Походы были неудачны: после поражения при Леньяно (в 1177 году) император начал стараться о примирении с папой Александром III. Обе главы западного христианского мира съехались в Венецию, куда явился и лишенный владения Фридрих Богемский; без сомнения, по ходатайству папы, который был во вражде с Собеславом, император опять отдал Фридриху Богемию в лен; Фридрих с помощью австрийского герцога Леопольда[182] поднялся против Собеслава; последний не думал уступать сопернику, два года держался в Богемии, наконец, нашелся принужденным искать убежища на чужбине, где скоро и умер.

Фридрих снова утвердился на престоле, но ненадолго: за уступку Богемского княжества он обещал императору большую сумму денег; чтобы уплатить ее, он наложил тяжкие подати, которые произвели всеобщее неудовольствие; этим неудовольствием воспользовался один из Конрадовичей – Конрад Оттон, овладел Прагой и провозгласил себя великим князем. Изгнанный Фридрих обратился с просьбой о помощи к императору, который и позвал Конрада Оттона вместе с чешскими панами на суд в Регенсбург. Здесь Фридрих был снова провозглашен великим князем; но тут же обнаружилась и политика императора относительно Богемии; уже было раз замечено, что как на Руси, так и в Богемии волости не были наследственны в княжеских линиях, но, при общем владении, переходили из одной линии в другую, смотря по родовым счетам или по распоряжению старшего, вследствие ряда его остальными родичами: такова была судьба и Моравии.

Но теперь императору показалось выгодным отделить Моравию от Богемии, что он и сделал, отдавши ее непосредственно от себя в лен Конраду Оттону без всякой зависимости от князя Чешского: Конрад Оттон получил при этом титул маркграфа Моравского. Следствием такой сделки была кровавая междоусобная война между моравами и чехами, кончившаяся тем, что Конрад Оттон принужден был отказаться от маркграфского титула и снова признать свою зависимость от богемского великого князя; отсутствие императора, занятого опять в Италии, способствовало Фридриху к восстановлению страны.

В 1189 году умер Фридрих, не оставив после себя сыновей; престол без сопротивления был снова занят Конрадом Оттоном, но без всякого права; он не мог занять старшего стола ни по отчине, ни по дедине, притом же оставался в живых старший в роду, дядя и ему и покойному Фридриху, Вячеслав, сын Собеслава I; вот почему, зная свое бесправье, Конрад Оттон хотел опереться на государственные чины, дал им большее значение, чем какое они имели при его предшественниках; таким образом, вследствие родовых распрей между Брячиславичами, власть княжеская все более и более никла в Богемии, все более и более правление этой страны принимало характер избирательный. Но, с другой стороны, это же самое обстоятельство необходимо вело к прекращению родовых счетов, родовых отношений, потому что на них не обращалось более внимания.

Конрад Оттон умер в 1191 году, при осаде Неаполя, куда он сопровождал нового императора, Генриха VI. По смерти его, по всем старинным правам вступил на старший стол Вячеслав II Собеславич; но старина была уже давно нарушена, и потому против Вячеслава вооружился племянник его, Пршемысл-Оттокар Владиславич[183], брат покойного Фридриха, купив за 6000 марок серебра согласие императора; но когда Пршемысл не выплатил всей означенной суммы и вошел в тайные сношения с врагом Гогенштауфенов Генрихом Львом, герцогом Саксонским, то император за неимением другого соискателя отдал Богемию в лен младшему двоюродному брату Оттокарову – Генриху-Брячиславу, епископу Пражскому. Пршемысл-Оттокар, оставленный панами, принужден был покинуть Богемию; но когда великий князь-епископ скоро после того умер, возвратился на родину и снова был провозглашен великим князем.

Здесь оканчивается в чешской истории период родовых

Пржемысл Отакар I. Средневековая книжная миниатюра

Младший брат Пршемысла-Оттокара Владислав, избранный было панами в великие князья, тотчас по смерти епископа Брячислава-Генриха добровольно уступил богемский престол старшему брату, взявши взамен от него Моравию с титулом маркграфа в виде лена, следовательно, родовые отношения между братьями сменились служебными, феодальными. В то же время, по смерти императора Генриха I, в Германии возникли смуты, освободившие Богемию от тяжкого влияния императоров; искатели императорской короны должны были уступками покупать содействие чешского владетеля, и вследствие этого Пршемысл-Оттокар приобретает снова наследственный королевский титул.

Вторая уступка состояла в том, что император Фридрих II утвердил в Богемии новый закон престолонаследия, по которому по смерти Пршемысла-Оттокара королевское достоинство переходило к сыну его Вячеславу, мимо брата его Владислава, маркграфа Моравского, это было в 1216 году; в 1228 году Оттокар торжественно короновал своего сына. Новый порядок утвердился окончательно.

Обратимся теперь к Польше. Достоверная история и этой страны, точно так, как история Богемии, начинается с половины IX века, то есть с принятия христианства. Сходство начальной истории обеих стран простирается далее: как в Богемии, так и в Польше видим зависимость в церковном отношении от Рима, в политическом от римско-германского императора; как в Богемии, так и в Польше видим родовые отношения между князьями, вследствие чего видим сначала, что старшие стремятся насильственным образом освободить себя от младших, которых притязания несовместны были с выгодами государства.

Болеслав I Храбрый, второй из христианских князей Польши, начал свое княжение тем, что выгнал троих родных братьев и ослепил двоих родственников, сын Болеслава Мечислав II начал свое правление точно таким же образом – изгнанием брата Мечислав оставил престол малолетнему сыну Казимиру, под опекою вдовы своей Риксы, урожденной принцессы Пфальцской; Рикса не могла возвратить княжеской власти того значения, какое имела она при Болеславе Храбром и которое начало ослабевать при Мечиславе; вельможи изгнали Риксу и захватили в свои руки опеку над молодым Казимиром по неимению других членов княжеского рода.

Здесь мы видим начало того значения, с каким польские вельможи являются во всей последующей истории своей страны. Когда Казимир вырос и вельможи стали бояться, чтоб он, взявши власть в руки, не отмстил им за мать и вообще не ослабил бы уже приобретенного ими значения, то они выгнали и его. Польша увидала в челе своем олигархию, сильнейшие роды изгнали слабейшие или подчинили их себе, но не могли ужиться между собой в мире и усобицами своими произвели анархию, которая начала грозить Польше совершенной гибелью. Воспользовавшись беспомощным состоянием Польши, чешский князь Брячислав I напал на нее и брал города и целые области без сопротивления.

Но это усиление чехов на счет Польши спасло последнюю: политика германских императоров не могла допустить усиление одного славянского государства на счет других; ей нужно было разделение и вражда между ними, а потому император Генрих III объявил войну Брячиславу и принял в свое покровительство Казимира. Последний с немецким отрядом вошел в Польшу и с радостию был принят теми из ее жителей, которые были утомлены смутами анархии и жаждали восстановления порядка. Порядок был восстановлен, благодаря особенно помощи, какую оказал Казимиру русский князь Ярослав I. Казимир Восстановитель (restaurator) оставил престол сыну своему, Болеславу II Смелому, который умел осилить всех внешних врагов Польши, но не мог удержаться против внутренних; его обвинили в намерении отомстить тем, которые изгнали его отца и бабку, вследствие чего Болеслав был сам изгнан и умер на чужбине; престол получил младший брат его, Владислав Герман.

До сих пор мы не видали еще усобиц между польскими князьями: они начались еще при жизни слабого Владислава Германа, между двумя сыновьями его, Болеславом III Кривоустым и Збигневом; отец смотрел на них как на равноправных, разделил им поровну волости, несмотря на то что Збигнев был незаконнорожденный. По смерти Владислава Германа старшинство получил Болеслав III, хотя Збигнев был старше его летами; это обстоятельство заставило последнего смотреть на брата как на похитителя и враждовать против него; о незаконности Збигнева не могло быть речи, потому что во всех других отношениях он был сравнен с законным сыном; вражда кончилась ослеплением Збигнева, а вероятно, даже и насильственной смертью. То же явление повторилось после смерти Болеслава III, от которого остались пять сыновей; все они стали владеть по-славянски; старший в роду сидел на главном столе – в Кракове, меньшие братья имели свои волости и находились к старшему только в родовых отношениях.

Легко понять, какие следствия для Польши должно было иметь столь позднее начало родовых отношений между князьями, когда столько уже времени имело место единовластие и значение вельмож успело так усилиться; если даже единовластные князья не могли с успехом бороться против последнего, то ясно, как должна будет ослабеть власть княжеская при разделении и как выгодно будет для вельмож поддерживать это разделение, какие права приобретут они для себя при возможности выбора из многих князей.

Почти веком позже (1139), чем на Руси и в Богемии, начались в Польше родовые отношения между князьями. Владислав II, старший между Болеславичами, был сам человек кроткий и миролюбивый, но не такова была жена его Агнесса, дочь Леопольда, герцога Австрийского[184]. Немецкой принцессе казались дикими родовые отношения между князьями; ее гордость оскорблялась тем, что муж ее считался только старшим между братьями; она называла его полукнязем и полумужчиной за то, что он терпел подле себя столько равноправных князей.

Владислав поддался увещаниям и насмешкам жены; он начал требовать дани с братниных волостей, забирать их города и обнаруживал намерения совершенно изгнать братьев из Польши. Но шляхта и прелаты встали за последних; гнезинский архиепископ в самом лагере Владислава отлучил его от церкви вместе с женой; Владислав принужден был бежать в Германию; старшинство принял второй после него брат, Болеслав IV Кудрявый. Изгнанник Владислав умер в Германии; но три сына его, Болеслав, Мечислав и Конрад, вероятно,

Владислав II. Художник А. Лессер

По смерти Казимира Справедливого рождался любопытный вопрос: кому должно достаться старшинство, потому что был жив еще один из Болеславичей, прежде лишенный старшинства, Мечислав Старый. Мечиславу нельзя было надеяться на вторичное получение старшинства: прежнее нерасположение к нему было еще живо в вельможах, которым, сверх того, было гораздо выгоднее иметь князем несовершеннолетнего племянника, чем старого дядю; и вот прелаты и вельможи, собранные в Кракове, решили передать этот стол Лешку, малолетнему сыну Казимира Справедливого, мимо дяди Мечислава, мимо старших двоюродных братьев – Владиславичей – и сына Болеслава Кудрявого.

Мечислав не думал, однако, отказываться от своих притязаний; не успевши добыть Кракова оружием, он прибегнул к переговорам, убеждениям и успел наконец склонить вдову Казимира и сына ее к уступке ему старшинства; им показалось выгоднее отказаться на время от Кракова и потом получить его по праву родового княжеского преемства, чем владеть им по милости вельмож и в зависимости от последних. Вторично получил Мечислав старшинство и Краков и вторично был изгнан, вторично успел обольстить вдову Казимирову и ее сына обещаниями, в третий раз занял Краков и удержался в нем до самой смерти, последовавшей в 1202 году.

Смертью Мечислава Старого пресеклось первое поколение Болеславичей. Краковские вельможи, опять мимо старших двоюродных братьев, отправили послов к Лешку Казимировичу звать его на старший стол, но с условием, чтоб он отдалил от себя сандомирского паладина Говорека, имевшего на него сильное влияние, – вот начало пагубных для Польши условий, предлагаемых вельможами князьям; легко понять, что при таком значении вельмож родовые отношения между князьями, родовые счеты не могли продолжаться, и место их должно было заступить избрание.

Лешек, который прежде уступил старшинство дяде для того только, чтобы избавиться зависимости от вельмож (преимущественно самого могущественного из них, паладина Краковского Николая), и теперь не хотел для Кракова согласиться на унизительное условие; он отвечал послам, что пусть вельможи выбирают себе другого князя, который способен будет согласиться на их условия. Тогда вельможи обратились к князю, имевшему более права на старшинство, чем Лешек, именно к Владиславу Ласконогому, сыну Мечиславову, и провозгласили его великим князем; но Владислав скоро вооружил против себя прелатов, которые вместе с вельможами изгнали его из Кракова и перезвали на его место опять Лешка Казимировича, на этот раз, как видно, без условий, вероятно, потому, что паладина Николая не было более в живых.

Обязанный старшинством преимущественно старанию прелатов и вероятно желая найти в духовенстве опору против влияния вельмож, Лешко, немедленно по занятии краковского стола, предал себя и свои земли в покровительство Св. Петра, обязавшись платить в Рим ежегодную подать. Духовенство поспешило отблагодарить своего доброжелателя; уже давно оно смотрело враждебно на родовые отношения между князьями; уже тотчас по смерти Казимира Справедливого епископ Краковский Фулкон защищал порядок преемства от отца к сыну против родового старшинства и успел утвердить Краков за сыном Казимировым; теперь же, когда Лешко отдал себя и потомство свое в покровительство Св. Петра, церковь Римская торжественно утвердила его наследственным князем Кракова с правом передать этот стол после себя старшему сыну своему. Так, вследствие влияния церкви, рушились родовые отношения между польскими князьями в 1210 году, а с тем вместе надолго рушилось и единство Польши.

К. Д. Кавелин

О родовых отношениях между князьями Древней Руси

Ст. Соловьева (Московский литературный и ученый сборник на 1846 год)

Статья г. Соловьева «О родовых отношениях между князьями Древней Руси», как и все, писанное им, отличается несомненными достоинствами: чисто историческим тоном, отсутствием всяких предубеждений, которые, начиная уже с Карамзина, мешали и мешают понять нашу древнюю, а потому и новую историю и представляют в ней многое в ложном, неестественном виде, наконец, добросовестным собранием фактов и ясным, отчетливым изложением.

Содержание статьи г. Соловьева может быть передано в немногих словах. Ее главная задача – определить отношения между удельными князьями. Эти отношения основаны на родовом начале, т. е. начале крови, родства, во сколько оно при своей естественной шаткости может установить отношения между людьми, пока не получит юридического определения. С одной стороны, власть старшего в роду над младшими родичами почти безусловна, не ограничена; с другой – она как несознанная, неюридическая не представляет ничего твердого, постоянного и потому ничем не обеспечена. Если старший родич, великий князь не заботится об интересах младших князей или им это так покажется, – власть его исчезает, и он должен отстаивать ее силой. Кто же из князей считался старшим? Этот вопрос разрешен г. Соловьевым превосходно. Сначала старшим считался, разумеется, тот, кто был старее по рождению и летам. Дядя был старше племянника, первый сын – старше второго и т. д. Потом это понятие о старшинстве несколько изменилось. Когда отец умирал, старший его сын заступал место отца для младших своих братьев. Но он был вместе отцом для своих детей. Итак, племянники стали братьями своим дядям. Но какими? Старшими или младшими? Сперва младшими; старшинство принадлежало дядям. Но потом старший сын старшего брата, т. е. старший племянник, получал первенство над дядями на следующем основании: старший сын старшего брата – отец своим братьям, а т. к. дяди считались тоже его братьями, то он стал отцом и для них. Старшинство дядей над племянниками господствовало в древнейшей России до монголов, первенство старшего племянника – в Северо-Восточной России.

Вот содержание прекрасной статьи г. Соловьева. Этот взгляд на отношения князей у нас еще нов. На него, правда, намекали иногда, но как будто нечаянно, бессознательно, и оттого русская история через эти намеки ничего не выиграла. Заслуга г. Соловьева в том, что у него родовые отношения удельных князей поставлены на первом плане, через что им возвращено их настоящее, глубокое, решительное значение в судьбе Древней России – значение, которое эти отношения имели в жизни, но не имели в науке. Такая заслуга гораздо важнее, нежели может показаться с первого взгляда. Когда, наконец, обратится в обиходную истину, что весь древний быт России, не только частный, но и государственный (если только его можно так называть), вращался около одного родственного, кровного начала, которым первоначально более или менее живут все незавоевательные народы, мы

История беспрерывно рождает новые вопросы и находит на каждый из них свой ответ. И вопросы, и ответы идут один за другим, не повторяясь никогда и в такой постепенности, что последующее всегда предполагает предыдущее и может только тогда возникнуть, когда предыдущее разрешено. Последовательность, целость, единство всего существующего так естественны, так в порядке вещей, что человек все может снести, кроме тупой, бессмысленной случайности, и, приняв ее за основной закон жизни, лишается силы и энергии. Оттого-то, чтобы понять историю, не должно ни на минуту сходить с почвы действительности. Верный взгляд на факты непременно даст ответ, почему за такой-то эпохой следовала такая-то, и перестановка их в самой науке сделается невозможной. Вы думаете, что древнее время было лучше, а следующее хуже: история докажет вам, что это ошибка, обман, может быть, очень добросовестный, но все же обман. Последующая эпоха в фактах представит вам самую строгую, вполне исчерпывающую критику предыдущего, даже в том, что, казалось бы, не подлежит никакому разложению и признавалось за первоначальную, непреложную, основную истину. Для этого нужно только смотреть на историю просто, без задних мыслей, что кажется очень легко, а на деле очень трудно. В статье г. Соловьева мы находим именно такой взгляд, хоть он и не высказан. Древняя Русь так мало имела в себе зачатков гражданственности, что до XIII в. и далее не только частный, но и общественный, государственный быт ее покоился на одних кровных, родственных отношениях и определялся ими. Нужно было много веков, чтобы выжиться ей из этого доисторического состояния. Одно это отнимает всякую возможность и охоту пускаться в исследование о дорюриковском периоде русской истории. Этого мало: ужасы Иоаннова царствования, период самозванцев, такой страшный, общественность времен Кошихина, реформа Петра и все такие явления в русской истории покажутся естественными и понятными, законными; а теперь они – еще необъяснимая загадка, иероглифы, к которым страшно подступиться. Мы поймем, что в Древней России даже само юридическое определение родственных отношений был важным шагом вперед. Прежде нежели они исчезли как начало, определяющее весь наш древний быт, они должны были перейти в полное сознание, так сказать, осесться, уложиться в известные формы. Местничество с его техническим языком появилось оттого не при Ярославе, а уже гораздо позже, и в Москве обработано классически, сколько можно было в то время.

Вот все, что мы имели сказать о статье г. Соловьева. Она вполне округлена, окончена по мысли автора и потому с нашей стороны не подлежит дальнейшей критике. Некоторые недосмотры есть: например, на с. 204 говорится, что младшие обязаны были «идти всюду по первому зову старшего». Место, приведенное из Ипатьевской летописи, показывает, что это выражение не совсем точно, может быть, даже не довольно обще. Далее, там же, в числе обязанностей младших в отношении к старшим упоминается особливо обязанность первого «смотреть» на последнего. Это выражение также принято слишком буквально и не объяснено. Право старшего судить ограничивалось только «разбором споров между младшими». На с. 215 сказано, что князья, выбравшие себе старшего, назывались в отношении к нему ротниками, а из цитаты этого не видно. Можно толковать, что под ротниками здесь разумелись князья, но толкование будет произвольно. Впрочем, эти недосмотры очень неважны и почти не заслуживают упоминания.

Одно позволим мы себе высказать не в виде требования, а только в виде желания: мы желали бы видеть в статье г. Соловьева не одно изложение фактов, а найти и их объяснение. Такое объяснение не только возвысило бы достоинство и без того прекрасной статьи, но даже, как мы думаем, способствовало бы во многом и самым исследованиям автора; некоторые факты осветились бы с другой стороны, а вместе с тем, быть может, иначе были бы и изложены. Г-н Соловьев подробно излагает все факты, в которых выразилось отношение старших и младших князей между собою, но начала, из которого проистекли эти факты, не определяет. А когда речь идет об отношениях, начало едва ли не всегда первое, главное. Были ли эти отношения строго определенные, юридические или нет? Автор об этом не

Итак, юридических понятий и отношений мы прежде не имели. Никто не судил и не разбирал старших и младших в роду, никто не произносил против великого князя приговора, лишавшего его значения отца. Следовательно, не было и никаких ручательств, что отношения были всегда таковы, как представляет их автор статьи, ибо от произвола зависело, признать их или не признать. Так и было. Отношения были в самом деле чрезвычайно произвольны, весьма часто случайны, но и предлогом к ним точно служили большей частью отношения кровные, родственные, потому что о других отношениях не было и понятия.

Заключение мира и договора о союзе между двумя русскими князьями. Радзивилловская летопись

Если бы г. Соловьев обратил внимание на это важное обстоятельство в истории Древней России, именно на это почти совершенное отсутствие юридического элемента, он не сказал бы (на с. 215), что отнятие и неволя лишали князей права на том основании, что битва, по нашим древним понятиям, считалась за суд Божий. Вопросы, которые решались войнами, были тогда, как и теперь, так важны, риск так велик, а способ решения так случаен, что человек необходимо должен был убедиться в направлении такого рода дел Божескою силою; но, утешая себя мыслью, что битва – суд Божий, человек никогда не мог подавить в себе мысли, что, хотя и побежденный, он прав, и всегда снова отдавал дело на перевершение того же суда Божия, т. е. войны, как скоро представлялся к тому удобный случай. Следовательно, нельзя сказать, что война могла лишить князя права; она только на время или навсегда отнимала у него возможность осуществить свои требования. Бесспорно, в тогдашних войнах еще несравненно менее было юридических элементов, чем даже теперь. Войны князей в период уделов могут служить лучшим доказательством справедливости наших слов.

Точно так же автор не объяснил основного начала родовых отношений и различных положений, из них проистекавших, равно как и тех изменений, которые со временем произошли в этих отношениях. Нам кажется, что через те и другие проходит одна мысль, которая связывает их в одно целое, объясняет переход удельной России в московскую и таким образом дает единство древней русской истории. Эта мысль или движущее начало есть постепенное вытеснение рода семьей. Как известно, род от семьи существенно тем отличается, что в нем, т. е. в роду, счет идет от родоначальника. Кто по рождению к нему ближе, тот и старше. Поэтому род может обнимать бесчисленное число членов, связанных между собою родством, и в нем дяди имеют всегда преимущество перед племянниками. Напротив, в семье, которая ведет свой счет от отца и обнимает одних нисходящих родственников, число последних необходимо менее сравнительно с родом; первенство принадлежит сыновьям, а не дядям, нисходящим, а не боковым. В этом заключается и причина, почему семья есть то начало, которое становится всегда в противоположность с родом, отрицает и разлагает его по естественному закону распадения кровного союза и заменения его мало-помалу гражданским, юридическим: и у нас семья вытеснила наконец род, как семья, в свою очередь, была впоследствии вытеснена лицом. Враждебное отношение рода и семьи появляется у нас очень рано, и их борьба с большим и большим преимуществом семьи наполняет собою весь период уделов. Такой взгляд, сколько мы понимаем, не только не противоречит основным началам г. Соловьева, но, напротив, дополняет их. Понятным становится, почему вымышлено было старшинство старшего племянника над дядями; почему племянники не могли быть совладельцами с дядями (с. 212); почему старшие племянники не считались братьями своим дядям, если отец их умер еще при жизни своего отца, а их деда. Наконец, само избрание князя «в отца место» из чужого рода – факт позднейший – объясняется весьма просто совершенным упадком родового начала, много раз побежденного семьей. Род обратился как бы в союз гражданский, но еще проникнутый прежними родовыми понятиями.

В заключение пожелаем, чтобы в нашей исторической литературе появлялось побольше таких статей, какова разобранная нами. Если это желание скоро исполнится – придет время настоящего понимания русской истории.

К. Д. Кавелин

На юридический быт Древней России

В наше время русская история становится предметом общего любопытства и деятельного изучения. Прежде она была доступна одним избранным, на которых потому и смотрели с каким-то удивлением, переходящим в благоговение. Теперь все образованные люди интересуются русской историей; не только у нас, даже в Европе многие ею занимаются. Объяснять причины этого нового, весьма недавнего явления мы считаем излишним. Россия Петра Великого, Россия Екатерины II, Россия XIX в. объясняют его достаточно. Прибавим, что все некогда обширные и сильные государства, основанные славянами, пали. Одна Россия, государство тоже славянское, создалась так крепко и прочно, что вынесла все внешние и внутренние бури и из каждой выходила как будто с новыми силами. Ее судьба – совсем особенная, исключительная в славянском мире, отчасти истребленном, отчасти порабощенном и угнетенном в прочих его отраслях. Это делает ее явлением совершенно новым, небывалым в истории. Один поверхностный взгляд на быт Древней России, еще не заслоненный от неопытного взгляда европейскими формами, совершенно убеждает в этой мысли.

Удивительное дело! На одном материке, разделенные несколькими народами, Европа и Россия прожили много веков, чуждаясь друг друга, как будто умышленно избегая всякого соприкосновения.

Европа о нас ничего не знала и знать не хотела; мы ничего не хотели знать о Европе. Были встречи, но редкие, какие-то официальные, недоверчивые, слишком натянутые, чтобы произвести действительное сближение. Еще и теперь, когда многое переменилось, Европа больше знает какие-нибудь Карибские острова,

В истории – ни одной черты сходной и много противоположных. В Европе дружинное начало создает феодальные государства; у нас дружинное начало создает удельное государство. Отношение между феодальной и удельной системой – как товарищества к семье. В Европе сословия – у нас нет сословий; в Европе аристократия – у нас нет аристократии; там особенное устройство городов и среднее сословие – у нас одинаковое устройство городов и сел и нет среднего, как нет и других сословий; в Европе рыцарство – у нас нет рыцарства; там церковь, облеченная светской властью в борьбе с государством, – здесь церковь, не имеющая никакой светской власти и в мирском отношении зависимая от государства; там множество монашеских орденов – у нас один монашеский орден, и тот основан не в России; в Европе отрицание католицизма, протестантизм – в России не было протестантизма; у нас местничество – Европа ничего не знает о местничестве; там сначала нет общинного быта, потом он создается – здесь сначала быт, потом он падает; там женщины мало-помалу выходят из-под строгой власти мужчин – здесь женщины, сначала почти равные мужчинам, потом ведут жизнь восточных женщин; в России в исходе XVI в. сельские жители прикрепляются к земле – в Европе после основания государств не было такого явления.

Как понятно удивление первого, который заметил это глубокое, совершенное различие! Точно он мог забыть из-за него человеческое единство всех племен и народов! Подвиг Петра мог представиться ему нарушением неотъемлемых прав народа на самобытность. Нам теперь это и странно, и смешно; но не станем укорять первого за ложный взгляд: соблазн был слишком велик.

С XVIII в. наше отчуждение, холодность к Европе вдруг совершенно исчезают и заменяются тесной связью, глубокой симпатией. Так же ревностно принялись мы отказываться от своего и принимать чужое, европейское, как прежде отказывались от чужого и держались своего. Наших старинных обычаев, природного языка, самого имени мы стали стыдиться. Близорукие видели в этом отступничестве какое-то непростительное легкомыслие, невыполнимое желание переменить свою национальность на чужую. Дальше они ничего не видели. Староверы пятнали его преступлением. В самом деле, то было странное время! То был какой-то безумный фантастический маскарад. Каждый жадно выбирал роль, надевал костюм и простодушно верил, что переродился, принимая обман за действительность. Кто не переоделся – на того смотрели с презрением. Никогда самообольщение не доводило до такой слепоты.

Теперь это время прошло. Мы можем судить его беспристрастно. Оно было вызвано горячим, искренним, но бессознательным стремлением выйти из положения, в котором стало как-то тесно и неловко. Но когда мы стали выходить из этого положения, которого не понимали, в другое, которого тоже не понимали, руководствуясь одним темным чувством, оказалось, что мы чуть-чуть не дети. Мы обнаружили много сил, ума, благородства, много очень хорошего, но в таких юридических формах, как будто мы только что начинали жить.

Что же делали до XVIII в.?

Новейшие исследователи доказывают, что славяне в Европе – исконные жители, переселившиеся сюда по крайней мере не позже германского племени, и нельзя сказать, когда – так давно. Но оставим их. Возьмем почти несомненно достоверную историю России с прибытия к нам иноземной дружины с Севера в половине IX в. Что делали мы с половины IX до XVIII в. – целые восемь с половиной веков? Вовсе не жили? Это неправда. Факты противоречат этому. Наша история представляет постепенное изменение формы, а не повторение их; след‹овательно›, в ней было развитие, не так, как на Востоке, где с самого начала до сих пор все повторяется почти одно и то же, а если по временам и появлялось что-нибудь новое, то замирало или развивалось на европейский почин. В этом смысле мы народ европейский, способный к совершенствованию, к развитию, который не любит повторяться и бесчисленное число веков стоять на одной точке. В чем же состояло наше развитие до XVIII в.? Какой смысл его? Какое движущее начало? Вот тайна, до сих пор еще никем не разгаданная! Множество «взглядов на русскую историю» брошено, множество «теорий русской истории» построено, а разрешение этих вопросов все-таки не подвинулось ни на шаг вперед. На древнюю русскую историю смотрели с точки зрения истории всех возможных восточных и западных, северных и южных народов, и никто ее не понял, потому что она в самом деле не похожа ни на какую другую историю. Наконец, к теориям и взглядам все охладели и потеряли доверие. В них видели повторение прежних, неудачных попыток. Некоторые записные ученые пошли дальше. Они объявили, что теория русской истории – другими словами, русская история как наука – невозможна, даже не нужна, даже вредна, что должно изучать и изучать одни факты. Исторически они были правы. Они сказали это, когда являлись теории и взгляды, одни других несообразнее, страннее, а фактов почти никто не знал. Но ошибка их состояла в том, что, когда это время прошло, они все продолжали твердить одно и то же.

Юрьев день. Художник С.В. Иванов

Большая ошибка! Во-первых, однажды возникший вопрос рано или поздно непременно должен быть разрешен; это его неотъемлемое право. Отложить его разрешение на время можно, иногда должно; не признавать его, отвергать – значит стоять ниже вопроса. Во-вторых, в противоположении фактов теории взгляду скрывается важное заблуждение. Взгляд, теория непременно предполагают фактическое знание предмета. Без последнего невозможны первые. Как строить теорию о предмете, которого мы вовсе не знаем? Но и, наоборот, фактическое изучение невозможно без взгляда, без теории. Одно необходимо переходит в другое. Сухое знание всех фактов недостижимо по их бесконечному множеству; сверх того, оно совершенно бесполезно, ибо не дает ровно ничего, в сущности, ни на йоту не прибавляет к нашему знанию. Взгляд, теория определяют важность фактов, придают им жизнь и смысл, мешают запутаться в их бесконечном лабиринте – словом, только с их помощью можно воссоздать историю, как она была.

В доказательство ссылаемся на последнее время нашей историко-литературной деятельности. Те, которые всего больше восставали против взглядов и теорий, уступили непреложному закону мышления и бессознательно строили теории русской истории – правда, не очень удачные, но строили. (Может быть, и сознательно; мы, однако, не хотим подозревать их в недобросовестном стремлении ввести монополию в науку русской истории.) Во множестве источники везде и всегда имеют свою безотносительную важность и пользу, но не обогащают историческую литературу, составляя в то же время одно из ее существенных, необходимых условий. Собственно ученое обрабатывание русской истории представляет самую жалкую картину. За исключением весьма немногих

Итак, чтобы понять тайный смысл нашей истории, чтобы оживить нашу историческую литературу, необходимы взгляд, теория. Они должны представить русскую историю как развивающийся организм, живое целое, проникнутое одним духом, одними началами. Явления ее должны быть поняты как различные выражения этих начал, необходимо связанные между собою, необходимо вытекающие одно из другого.

Где ключ к правильному взгляду на русскую историю?

Ответ простой. Не в возможном отвлеченном мышлении, не в почти бесплодном сравнении с историей других народов, а в нас самих, в нашем внутреннем быте.

Многие не без основания думают, что образ жизни, привычки, понятия крестьян сохранили очень много от Древней Руси. Их общественный быт нисколько не похож на общественный быт образованных классов. Посмотрите же, как крестьяне понимают свои отношения между собою и другими. Помещика и всякого начальника они называют отцом, себя – его детьми. В деревне старшие летами зовут младших робятами, молодками, младшие старших – дядями, дедами, тетками, бабками, равные – братьями, сестрами. Словом, все отношения между неродственниками сознаются под формами родства или под формами, прямо из него вытекающими, и необходимо с ним связанного, кровного, возрастом и летами определенного старшинства или меньшинства. Бесспорно, в устах народа эта терминология с каждым годом или исчезает, или становится более и более бессмысленным звуком. Но заметим, что она не введена насильственно, а сложилась сама собою в незапамятные времена. Ее источник – прежний взгляд русского человека на свои отношения к другим. Отсюда мы в полном праве заключить, что когда-то эти термины, наверное, не были только фразами, но заключали в себе полный, определенный, живой смысл, что когда-то все и неродственные отношения действительно определялись у нас по типу родственных, по началам кровного старшинства или меньшинства. А это неизбежно приводит нас к другому заключению, что в древнейшие времена русские славяне имели исключительно родственный, на одних кровных началах и отношениях основанный быт; что в эти времена о других отношениях они не имели никакого понятия, и потому, когда они проявились, подвели и их под те же родственные, кровные отношения.

Выражаясь как можно проще, мы скажем, что у русских славян был, следовательно, первоначально один чисто семейный, родственный быт, без всякой примеси; что русско-славянское племя образовалось в древнейшие времена исключительно одним путем нарождения. Это совершенно согласно и с первыми историческими известиями.

Торг в стране восточных славян. Художник С.В. Иванов

Есть большое вероятие, что точно такой же исключительно семейный, родственный быт имели первоначально и все прочие славяне; но историческая судьба их и наша была неодинакова. Последние в разные времена смешались с другими народами или подпали под их власть. Оттого их исключительно родственный, семейственный быт должен был насильственно прерваться, может быть, слишком рано для их дальнейшего исторического действования и даже для самого их существования.

Другие обстоятельства сопровождали наше развитие. Никогда иноплеменные завоеватели не селились между нами и потому не могли придать нашей истории свой национальный характер. Много народов прошло через Русь. Торговый путь и восточные монеты, находимые в России, указывают на беспрестанные сношения с иностранцами. Были и завоевания: авары, хазары, какие-то северные выходцы, кажется норманны, и татары попеременно покоряли русских славян, опустошали их земли и собирали тяжкую дань. Но все эти приязненные и неприязненные столкновения с иноплеменниками не имели и не могли иметь в самой малой степени тех последствий для нашей последующей истории, какие имело в других землях поселение завоевателей у туземцев и смешение их между собою. Кто знает, как необразованный славянин неохотно поддается чужому влиянию, как он везде и всегда остается при своих нравах и обычаях, даже одиноко и надолго заброшенный между иностранцами, тот поймет, что торговые сношения русских славян с иностранцами, как бы они часты и продолжительны ни были, не могли нисколько изменить внутреннего, домашнего и общественного быта первых. Несколько слов и названий предметов, им неизвестных, – вот все, что могли им передать чужеземцы. Тем не менее могли изменить их быт толпы варваров, мгновенно появлявшиеся и мгновенно исчезавшие. Авары никогда не смешивались с русскими славянами и обращались с ними слишком жестоко, чтобы последние когда-либо могли забыть свое различие с ними. Потом авары исчезли до единого. Хазары брали одну дань; тем и ограничивалось их владычество. Татары господствовали над ними издалека. Им нужны были подушная и покорность. Влияние их на наш внутренний быт ограничилось посылкою в Россию сборщиков податей – и то только сначала, вмешательством в распри удельных князей и несколькими, еще весьма сомнительными, неудачными попытками обратить нас к исламу. Впрочем, роль фанатических пропагандистов так мало шла к монголам, равнодушным покровителям всех возможных религий, что они ее скоро оставили, если когда-нибудь и принимали на себя. Не только они не поселились у нас на правах завоевателей: они даже не ставили у нас своих ханов, а сажали русских же князей, которые никогда искренно не держали их стороны, кланялись им, пока было нужно и выгодно, и воспользовались их покровительством, чтобы усилиться и свергнуть их же иго. И монгольское влияние ограничилось несколькими словами, вошедшими в наш словарь; может быть, и даже вероятно, несколькими обычаями, не совсем для нас лестными, каковы пытка, кнут, правеж; но эти обычаи, без всякого сомнения, заимствованы, а не навязаны, и заимствованы больше вследствие тогдашнего быта Руси, чем вследствие сношений с татарами. И без них они бы, конечно, образовались, только под другими формами и названиями. Одни северные выходцы, варяги, составляют как будто исключение. Сначала они покоряют севернорусских славян и ограничиваются, подобно другим, данью. Но потом, призванные несколькими союзными русско-славянскими и финскими племенами, они дружиной поселяются между

Итак, посторонние начала никогда не были насильственно вносимы в жизнь русских славян. Единственные, которым можно бы приписать это, варяги, утонули и распустились в славянском элементе. Посторонние влияния были – это несомненно. Но они не были вынужденные, извне налагаемые, а естественные, свободно принимаемые. Вряд ли они были сильны; во всяком случае, они не могли нам дать не национального, искусственного развития. Таким образом, история вполне предоставила нас одним нашим собственным силам. Это еще более справедливо, если мы вспомним, что мы не сидели на плечах у другого народа, который, будучи просвещеннее нас, мог бы сообщить нам, даже против нашей воли, плоды своей высшей цивилизации. На своей почве мы не имели предшественников, а если и имели, то таких, от которых нам нечего было заимствовать.

Итак, мы жили сами собой, развиваясь из самих себя. Отсюда следует необходимое заключение: если наш быт, исключительно семейственный, родственный, изменялся без решительного постороннего влияния, след., свободно, сам собой, то и смысла этих изменений должно искать в началах того же семейственного быта, а не в чем-либо другом; другими словами, наша древняя, внутренняя история была постепенным развитием исключительно кровного, родственного быта.

Но по какому закону он развивался? На это отвечает нам новая история с появления христианства. Христианство открыло в человеке и глубоко развило в нем внутренний, невидимый, духовный мир. Древнее человечество, подавленное природой или художественно, но бессознательно с нею уравновешенное, как бы примиренное, или погруженное в одну практическую, государственную деятельность, имело о нем какое-то темное предчувствие, но не знало его. Христианство нашло его и поставило бесконечно высоко над внешним, материальным миром. Последний обречен был ему на служение. Оттого с появления христианства внутренний мир стремится к неограниченному господству над событиями и действиями. Духовные силы человека, его стремления, надежды, требования, упования, которые прежде были глубоко затаены и не могли высказываться, христианством были сильно возбуждены и стали порываться к полному, безусловному осуществлению. Характер истории должен был совершенно измениться.

Когда внутренний духовный мир получил такое господство над внешним материальным миром, тогда и человеческая личность должна была получить великое, святое значение, которого прежде не имела. В древности о человеке, помимо определений каст, сословий, национальностей и гражданства, не имели никакого понятия. Даже древние религии, исключительно местные, национальные, брали под свое покровительство только известные племена, известные гражданства; других они знать не хотели или преследовали. Словом, в древности человек как человек ничего не значил.

Призвание князя – встреча князя с дружиной, старшинами и народом славянского города. IX век. Художник А.Д. Кившенко

Христианство во имя внутреннего, духовного мира отрицает все видимые, материальные, условные, следовательно, несущественные, ничтожные различия между людьми. Все народы и племена, все касты и сословия, всех – и свободных, и несвободных – оно равно призывает к спасению, всех равно называет по духу чадами Божиими, всем обещает и дает равное участие в благах небесных. Первые христианские общины представляют пеструю смесь разноплеменных и разносословных людей, уравненных и соединенных истиной, жаждой приобщиться к одной небесной, духовной жизни.

Так впервые возникла в христианстве мысль о бесконечном, безусловном достоинстве человека и человеческой личности. Человек – живой сосуд духовного мира и его святыни; если не в действительности, то в возможности он представитель Бога на земле, возлюбленный сын Божий, для которого сам Спаситель мира сошел на землю, пролил святую кровь Свою и умер на кресте. Такой совершенно новый взгляд на человека должен был вывести его из ничтожества, освободить из-под ига природы и внешнего мира, который случайно или давал ему значение, или ставил наравне с бессловесными, ниже их. Из определяемого человек стал определяющим, из раба природы и обстоятельств – господином их. Теперь, через истину, он стал первое и главное.

Христианское начало безусловного достоинства человека и личности вместе с христианством рано или поздно должно было перейти и в мир гражданский. Оттого признание этого достоинства, возможное нравственное и умственное развитие человека сделались лозунгами всей новой истории, главными точками или центрами, около которых она вертится. Правда, много скорбного встречаем мы на пути, уже пройденном; много скорбного еще предстоит. К благородным, великодушным порывам и стремлениям, к чистым побуждениям нередко примешивались низкие и мелочные страсти, плачевные заблуждения, добровольные и недобровольные ошибки, невежество и бессознательность. Но кто понимает историю, кто умеет читать ее спутанные, часто горькие страницы, для того есть отрада в великой цели и в постепенном, хотя и медленном ее достижении. Так, для всех народов нового христианского мира – одна цель: безусловное признание достоинства человека, лица и всестороннее его развитие. Только все идут к ней разными путями, бесконечно разнообразными, как сама природа и исторические условия народов.

Германские племена, передовые дружины нового мира выступили первые. Их частые, вековые, неприязненные столкновения с Римом, их беспрестанные войны и далекие походы, какое-то внутреннее беспокойство и метание – признаки силы, ищущей пищи и выражения, – рано развили в них глубокое чувство личности, но под грубыми, дикими формами. Германцы жили разрозненно. Их жестокость к рабам и побежденным была неумолима; их семейные отношения были юридические. Издавна появились у них дружины – добровольные союзы, заключаемые для военной цели между храбрым, славным вождем и людьми, жаждавшими завоеваний и добычи. Начало личности положено в основание этих союзов. Предводитель не был полновластным господином дружины. Она была обязана верно служить ему, но и он обязан был делиться с ней добычей. Нарушение условий разрушало союз. С самого начала все отношения германцев запечатлены этим началом личности и выражаются в строгих юридических формах.

Русско-славянские племена представляют совершенно иное явление. Спокойные, миролюбивые, они жили постоянно на своих местах. Начало личности у них не существовало. Семейственный быт и отношения не могли воспитать в русском славянине чувства особенности, сосредоточенности, которое заставляет человека проводить резкую черту между собою и другими и всегда и во всем отличать себя от других. Такое чувство рождают в неразвитом человеке беспрестанная война, частые столкновения с чужеземцами, одиночество между ними, опасности странствования. Он привык надеяться и опираться только на самого себя, быть вечно начеку, вечно настороже. Отсюда возникает в нем глубокое сознание своих сил и своей личности. Семейный быт действует противоположно. Здесь человек как-то расплывается; его силы, ничем не сосредоточенные, лишены упругости, энергии и распускаются в море близких, мирных отношений. Здесь человек убаюкивается, предается покою и нравственно дремлет. Он доверчив, слаб и беспечен, как дитя. О глубоком чувстве личности не может быть и речи. Для народов, призванных ко всемирно-историческому действию в новом мире, такое существование без начала личности невозможно. Иначе они должны бы навсегда оставаться под гнетом внешних, природных определений, жить, не живя умственно и нравственно. Ибо, когда мы говорим, что народ действует, мыслит, чувствует, мы выражаемся отвлеченно: собственно действуют, чувствуют, мыслят единицы, лица, его составляющие. Таким образом, личность, сознающая сама по себе свое бесконечное, безусловное достоинство, есть необходимое условие всякого духовного развития народа. Этим мы совсем не хотим сказать, что она непременно должна ставить себя в противоположность с другими личностями, враждовать с ними. Мы, напротив, думаем, что последняя цель развития – их глубокое, внутреннее примирение. Но во всяком случае, каковы бы ни были ее отношения, она непременно должна существовать и сознавать себя.

Этим определяется закон развития нашего внутреннего быта. Оно должно было состоять в постепенном образовании, появлении начала личности и, след., в постепенном отрицании исключительно кровного быта, в котором личность не могла существовать. Степени развития начала личности и совпадающие с ними степени упадка исключительно родственного быта определяют периоды и эпохи русской истории.

Так, задача истории русско-славянского племени и германских племен была различна. Последним предстояло развить историческую личность, которую они принесли с собою, в личность человеческую; нам предстояло создать личность. У нас и у них вопрос поставлен так неодинаково, что и сравнение невозможно. После мы увидим, что и мы, и они должны были выйти, и в самом деле вышли, на одну дорогу. Теперь с этой точки зрения бросим беглый взгляд на внутренний быт Древней России до Петра Великого.

II[185]

В древнейшие времена часть теперешней Европейской России была заселена кроткими и мирными русско-славянскими племенами. Сельская промышленность и торговля сырыми продуктами были главным их занятием. Эти племена состояли из больших и малых поселений, которые, в противоположность разрозненной жизни первоначальных германцев, представляют наших предков собранными вместе, жившими группами. Вглядываясь в каждое поселение, мы видим, что это – разросшаяся, размножившаяся семья, которой члены и потомки живут вместе, на одном корне. Так, все первобытное славянское население России было огромное дерево, спокойно выросшее из одного зерна; поселения и племена – его вековые ветви и отпрыски.

Внутри поселений царствует чисто семейный быт под управлением старшего рождением и летами. Его власть была семейная, родительская; подвластные ему были как будто его дети и между собой соединены родственными узами и отношениями.

Нам теперь трудно вдуматься в этот быт. Сами не подозревая, мы, когда его представляем, невольно придаем ему черты теперешнего человеческого общества, судим о нем по нашему семейному быту, проникнутому гражданственностью, которой он не знал. Его воздала природа, кровь; она его поддерживала и им управляла. Оттого совершенная юридическая неопределенность – его отличительная черта. Напрасно станем мы искать в нем власти и подчиненности, прав и сословий, собственности и администрации. Человек жил тогда совершенно под определениями природы; мысль еще не освободила его от ее ига.

Жилье восточных славян. Художник С.В. Иванов

При всей ограниченности он представляет многие прекрасные черты. Люди жили сообща, не врозь, не отчужденные, как потом; не было еще гибельного различия между моим и твоим – источника последующих бедствий и пороков; все как члены одной семьи поддерживали, защищали друг друга, и обида, нанесенная одному, касалась всех. Такой быт должен был воспитать в русских славянах семейные добродетели: кроткие, тихие нравы, доверчивость, необыкновенное добродушие и простосердечие. На рабов и чужеземцев они смотрели не с юридической, а с семейной, кровной точки зрения. Оттого было хорошо у славян заезжим

Этот древнейший, чисто патриархальный быт не мог быть вечным. Не говорите в грустном раздумье: «Да, потому что все человеческое проходит». Все проходит, но не потому, что вечное круговращение, вечная смена одного другим – смысл и задача жизни. Все проходит потому, что существующее хорошее жизнь ведет еще к лучшему. В смерти – зачатки обновления и воскресения. На младенца, на юношу мы смотрим с внутренней скорбью; мы знаем, что исчезнет то непередаваемое очарование, которым исполнены его неопределенные, невысказанные черты. Но выше этой скорби ставит нас сознание, что весеннее обаяние юности сменится строгой красотой и полнотой жизни возмужалого возраста. Оно дает нам силы подавить грусть, пристально и холодно взглянуть на юность, и мы в ней самой открываем тогда причины ее несостоятельности. К тому же приводит и история.

В чисто семейном быту наших предков лежали зачатки его будущего разрушения. Он был создан природой, а не мыслью, не сознанием, которое могли бы дать ему твердость, постоянство, а вместе и определенность, ему совершенно неизвестную. Но кровные связи слишком непрочны, чтобы поддержать общественный быт. Племена, заселявшие Россию, большею частью разрозненные, иногда враждующие между собою, тоже произошли от одной семьи, но почти совсем забыли свое единство; от него осталось одно смутное воспоминание. То же предстояло и семейному быту поселений; рано или поздно он должен был поколебаться. Чем дальше расходились линии, тем больше должно было забываться между ними кровное родство. Вдобавок семьи и роды переходили из поселения в поселение, ссорились и отделялись друг от друга. Могли быть и другие причины, приведшие поселения к внутренней разрозненности, ибо трудно, почти невозможно следить за развитием быта в эти отдаленные времена, от которых дошли до нас скудные, отрывочные известия, когда это так нелегко и в ближайшие эпохи. Мало-помалу внутренняя разрозненность поселений повлекла за собою важные изменения в их быте и устройстве.

Мы видели, что главами поселений были сначала старшие по роду и летам; потому они и назывались старейшинами; по смерти одного место его заступал старший по нем. Но когда народонаселение усилилось, семьи и линии в одном поселении размножились, появилось много старших родом и летами, а кто из них старее, невозможно было определить, – стали избирать старейшин.

С первого взгляда это изменение кажется неважным; но оно предполагало существенную перемену в прежнем быте. В нем, в этом изменении, обнаружилось, что поселения внутри себя распались на частные, тоже семейные союзы. Как прежде племена разъединялись, так и семьи в поселениях. Только условия последнего распадения были не одинаковы с первым. Племена были разбросаны на большом пространстве; им можно было забыть и не знать друг друга. Напротив, в поселениях семьи жили рядом, на небольшом клочке земли; забыть и не знать друг друга они не могли; связи и отношения между ними необходимо было поддерживать, но они не были уже только дружественные. Особенные интересы производили между ними неприязненные столкновения, в поселениях – неустройства и несогласия. Лицо старейшины должно было вырасти, характер его власти изменился. Оставаясь по-прежнему патриархальной, она начинает получать легкий, едва заметный юридический оттенок, как и отношения семей, составляющих поселение. Необходимость внутренней тишины и порядка принуждает поселения прибегать при несогласиях к их собственному главе – старейшине. Они отдаются на его суд и приговор. Он становится посредником, миротворцем и судьею в поселении, лицом необходимым и еще более важным, чем был прежде.

Возрастающее значение старейшин было признаком возрастающей разрозненности семей. Каждая более и более начинает погружаться в свои особенные интересы, внутри себя жить своей особенной жизнью – точно такой же, какой жило сначала целое поселение. В этих семьях – тот же семейный, родственный быт, связи и кровное единство, такой же старейшина по роду и летам. Общие потребности еще поддерживают связи между семьями. О важнейших делах, которые до всех их касаются, старейшина поселения совещается с их старейшинами. С большим ослаблением единства поселения, которого старейшина был представителем, семьи мало-помалу становятся главными деятелями, и власть их общего старейшины ослабевает. Образуются в поселениях общие совещания – веча (от «вещать») – такие же неопределенные, юридически неустановленные собрания, как и весь тогдашний быт. То были сходбища семей для общего совещания – праматери теперешних крестьянских сходок, и столько же неправильные.

Мало-помалу семьи привыкают, несмотря на внутреннюю разрозненность, все важные и общие дела делать вместе, поговорив между собою. Поселения становятся общинами. Некоторые из них для защиты от внешних врагов строят ограды и получают название городов; но внутреннее устройство всех общин по-прежнему совершенно одинаково, ибо та же основа во всех.

Дальнейшее развитие общинного быта состояло в большем и большем его распадении. По мере того как возрастала особенность семей и они вживались в свои особенные интересы, единство общин продолжало ослабевать. Власть из рук общинных старейшин переходит к главам семейств, к старейшинам отдельных, родственных союзов. Наконец, первые исчезают и избираются только в случае войны или опасности. Их место заступают вечевые собрания. Вместо одного главы в общинах появляются многие главы – старейшины над семьями. Неприязненные столкновения между ними, ссоры и вражды неминуемы. Открываются нескончаемые усобицы, внутренние волнения в общинах. Это-то состояние и описывает летописец словами: «Не было у них правды, и встал род на род; были у них усобицы, и начали они воевать друг против друга».

Как развивался общинный быт, так в незапамятные времена и в огромных размерах развивался быт племенной. Мы можем судить об этом по разительному сходству племенного устройства с общинным. Общины, принадлежавшие к одному племени, собирались на племенные веча. Были и племенные старейшины – князья; но, как в общинах, они не везде удержались.

Когда общинный быт совершенно разрушился и семьи стали действовать независимо, свободно, вся власть перешла к ним. За обиду они удовлетворяли себя сами; спор решался боем или отдавался на суд выборных посредников. Так появились кровная месть, поединки, целовальники или присяжные. Некоторые семьи по богатству, известности, талантам и другим причинам возвысились над прочими; появилось различие между знатными и незнатными, которое обозначалось все более и более. Так развивался древнейший общественный быт русских славян – у одних племен скорее, у других медленнее; у одних последовательнее, полнее и резче, чем у других; но главные черты этого развития те же у всех. Оно постепенно вело Россию к большему и большему разъединению. Политическое

В это время возникает в России новый порядок вещей, принесенный извне.

В половине IX в. на северном краю ее совершилось важное, многознаменательное событие. Несколько племен, истерзанных внутренними смутами, отсутствием порядка и устройства, решились власть над собою отдать чужеземцу – явление не столько загадочное, как кажется с первого взгляда. Кровный быт не может развить общественного духа и гражданских добродетелей. Взаимные зависти мешали племенам решиться на выбор начальника, старейшины, князя из своей среды, и они, чувствуя необходимость власти, невозможность самим управляться, лучше хотели подчиниться третьему, постороннему, равно чуждому для всех. Особенные, частные причины склонили их выбор на варягов. По призыву союзных племен является в Россию воинственная дружина под предводительством вождей, которых наши предки по-своему называют князьями. О происхождении этой дружины и до сих пор спорят. Несомненным кажется, что преобладающие в ней элементы были германские. Едва перейдя на новую почву, ‹дружина› начинает воевать направо и налево, покорять окрестные племена и угнетать призвавшие. Под начальством второго своего предводителя, Олега, она оставляет север России и переходит на юг, продолжая дело завоевания и покорения и восполняя свои ряды подвластными племенами; некоторые поддаются ей добровольно. Так длится с лишком 100 лет. Во всех действиях варягов в их новом отечестве проглядывают суровые победители, равнодушные к призвавшему и покоренному народу, страстные к войне, жаждавшие добычи. Воинственный дух заставляет их искать новых завоеваний, ведет к стенам Византии, и полуваряг-полуславянин Святослав еще мечтает навсегда поселиться в Болгарии. Где дружине было лучше, там и было ее отечество.

Из русско-славянских племен, волей и неволей покорившихся дружине, образуется сильное, обширное государство; но устройство его носит на себе неславянский отпечаток; кажется, оно было феодальное. Если этого не видно из слов летописи, что предводители варяжской дружины сажали своих мужей в покорившихся или покоренных городах, – слов, которые, впрочем, подлежат различному толкованию, то это более нежели вероятно из того, что Рогволод и Тур имели свои наследственные владения; что в договоре Олега и особенно Игоря говорится о состоящих под их рукою светлых князьях в Русской земле, исчисляются их имена, все неславянские, посылаются от них послы вместе с послами Олега и Игоря и выговаривается на их часть контрибуция у греков.

Каковы бы ни были варяги, пришедшие к нам, их значение в русской истории весьма важно. Они принесли с собою первые зачатки гражданственности и политического, государственного единства всей Русской земли. Мы совсем не хотим этим сказать, что без них и то и другое было бы невозможно; мы говорим о фактах, как они были. Со времен варягов появляются в России элементы, ей до того совершенно неизвестные. Она была раздроблена; варяги соединяют ее в одно политическое тело. Первая идея государства на нашей почве им принадлежит. Они приносят с собою дружину – учреждение не русско-славянское, основанное на начале личности и до того чуждое нашим предкам, что в их языке нет для него даже названия, ибо мы по привычке называем его дружиной; но это слово не вполне соответствует значению германского учреждения, придавая ему какой-то частный, домашний, полусемейный оттенок, какой дружины действительно получили у нас впоследствии, но которого не могли иметь сначала. Варяги приносят с собой право князя наследовать после смерда-поселянина и новую систему управления, неизвестную семейно-общинной доваряжской Руси. Эта система строга, убыточна, разорительна для подданных. Она совершенно равнодушна к управляемым, противополагает их интересы интересам правителя, его обогащение поставляет главной целью и резко выдвигает его лицо из среды подвластных. Наконец, варягам принадлежит начало вир, или денежных плат за преступления в России; название и числовое сходство с германскими вирами обличают в наших вирах неславянское происхождение.

Великий князь Святослав Игоревич по описанию Льва Диакона. Художник Ф.Г. Солнцев

Не прошло века – и варяги начали терять свою национальность. В Святославе под варяжскими формами уже виден славянин. Частые сношения с варягами, прибытие в Россию новых северных дружинников и выходцев долго поддерживали национальную особенность наших властителей; но в княжение Ярослава варяги сливаются с русскими славянами, перестают от них отличаться и совершенно подчиняются туземному русско-славянскому элементу. Говорится еще в летописях о варягах вне Русской земли; о славяно-русских варягах не упоминается более ни слова.

Но вдруг не мог совершенно исчезнуть варяжский элемент; следы его остались. Около двух веков варяги были главными деятелями в нашей истории, основали у нас государство и все это время стояли во главе его; естественно, что их учреждения долго сохраняли печать своего исторического происхождения. Только вместе с варягами и они обрусели впоследствии так, что, не знай мы ничего о варяжской природе, мы бы и не заподозрили, что они нерусские.

При Ярославе Великом исчезли варяги; с его времени начинает преобладать русско-славянский элемент. Перерванная нить нашего национального развития поднимается опять – с той точки, на которой оно остановилось перед пришествием дружины. Но отныне оно не ограничивается одним общинным, частным, домашним бытом: оно обхватывает собою и государственный быт, созданный чужеземцами и вместе с ними подчинившийся влиянию туземного элемента.

Перед прибытием варягов семьи начинали становиться главными деятелями в нашем внутреннем быту. Единство внутри племен и общин падало. Но и семьям предстоял тот же путь. Подобно им, и они должны были размножиться и обратиться наконец в многоветвистые роды, а роды – со временем распасться на свои составные части и утратить сознание своего внутреннего, кровного единства. Так и было. В лице потомства Ярослава Великого или, правильнее, Владимира выступает на сцену исторического действования семья, разросшаяся потом в целый род. Конечно, она не была единственная в тогдашней Руси; были и другие, но их судьбы терялись в массах народа и покрыты мраком. Не то представляет княжеский род Владимиров. Он действует в высшей государственной сфере; он один; он всегда на виду. Обладая Россией, он управляет ее историей. Оттого мы на нем можем подробно изучать постепенное развитие семьи и рода, законы этого развития и необходимый его исход. Весь наш государственный быт, от Ярослава до усиления Москвы, есть история развития родового начала, предоставленного самому себе, история его постепенного разложения и упадка.

Ярослав, князь чисто русский, первый задумал основать государственный быт Руси и утвердил ее политическое единство на родовом начале. Такая мысль в его время была естественна. Феодальный порядок не мог укорениться на нашей почве и исчез вместе с варягами. Оставалось построить

Вся Россия должна была принадлежать одному княжескому роду. Каждый князь, член рода, получил свою часть; на каком основании он владел ею – не определено. Старший в роду, ближайший по рождению к родоначальнику, долженствовал быть главным, первым между князьями, великим. Ему как старшему подчинены все прочие князья в их действиях и отношениях между собою. Он был представителем единства княжеского рода, главою всех князей и вместе представителем политического единства Руси. Его местопребыванием был Киев, резиденция Ярослава и его предков. Открывался период уделов.

Государственная система Ярослава, очевидно, была неполна и слишком неопределенна. Множество вопросов, возникших потом, она оставила неразрешенными. Но не должно забывать, что в его время родовое начало не было еще обработано юридически, подробно, как впоследствии, когда оно, утратив жизнь, обратилось в материал для многосложной и утонченной казуистики. Кроме того, основное ее начало было непрочно; рано или поздно она должна была разрушиться сама собою.

Вскоре после смерти Ярослава, когда удельный период только начинался, возникло колебание между территориальным началом и личным, родовым и семейным – колебание, которое окончилось разрушением политического единства России. О том и другом мы скажем особо.

Суд во времена Русской Правды. Художник И.Я. Билибин

По завещанию Ярослава, все сыновья его (кроме последнего – малолетнего) получили по уделу. Старшему достался Киев, и каждый старший в княжеском роде имел право владеть им. Через это Киев делается старшим, первым между удельными городами Древней Руси. Так начало старшинства между князьями переходило и на территорию. Если Киев был уделом старшего, то Переяславль должен был сделаться уделом старшего по нему, ибо он достался второму сыну Ярослава; Чернигов – третьего, потому что он отдан был Ярославом третьему сыну, и т. д.[186] Словом, иерархия кровного старшинства должна была сообщиться земле и породить иерархию территориального, или городового, старшинства. Последняя, утвердившись, могла бы поддержать политическое единство России, ибо сама по себе она, однажды установленная, была неподвижна и прочна. Но ее создала первая, которая, беспрестанно изменяясь со смертью и рождением князей, влекла за собою и территориальное устройство. Сначала, когда великий или другой князь умирал, происходило перемещение всех князей из удела в удел для уравновешения кровного и городового распорядка. Но равновесие не могло долго продолжаться. Увеличение и уменьшение числа князей его нарушало; это должно было дать перевес началу личному. Появились беспрестанно новые дележи России. Начало территориальное уступило личному. А тогдашнее личное начало в противоположность территориальному не могло упрочить государственной целости России. Его представлял род. Но закон развития рода – распадение, уничтожение единства. Едва успели обозначиться линии – ближайшее потомство родоначальника, как они начали уже забывать свое кровное единство, общее происхождение и стали преследовать свои частные, особенные цели, основываясь на правах их ближайшего предка, а не общего родоначальника. Частный, более тесный кровный союз исключал общий, обнимавший всех членов. Так, по началу родовому, которое должно было поддерживать единство России и княжеского рода, после общего родоначальника старшим был его старший сын, потом второй, потом третий и т. д. После этого первого ближайшего потомства родоначальника старшинство переходило к старшему внуку (старшему сыну старшего сына) родоначальника, потом ко второму, потом к сыновьям второго родоначальника по старшинству рождения и т. д. По другому началу, которое мы, в отличие от родового, будем называть семейственным, старший внук родоначальника (старший сын старшего сына), основываясь на ближайших интересах семьи, к которой он принадлежал, и не думая о далеких для него интересах целого рода, старался присвоить себе права, принадлежавшие его отцу, и не обращал внимания на права старшего дяди, основанные на родовом начале. Между обоими этими взаимно исключающими, враждебными началами – родовым и семейственным, отчинным – рано произошло колебание, которое, по закону распадения кровного быта, должно было окончиться победою последнего над первым, а вместе с тем уничтожить и политическое единство России, основанное на единстве княжеского рода и так неразрывно с ним связанное.

Удивительное зрелище представляет Западная, особенно Юго-Западная Россия в первую половину периода уделов, до исхода XII в. Вся она покрыта русско-славянскими общинами, по-прежнему земледельческими и торговыми, из которых многие были многолюдны и уже достигли высокой степени процветания. Вековые предания, семейно-общинное устройство и быт живут в них. Само племенное устройство еще не совсем исчезло; временами ярко оживает о нем воспоминание. Над этим первобытным, патриархальным миром носится другой мир – странное слияние элементов, столько противоположных, варяжского и русско-славянского – мир князей-витязей, в которых течет еще варяжская кровь, мир дружин, еще являющих живые следы своего неславянского происхождения, мир кровавых битв, борьбы и беспокойной деятельности. Княжеский род, выдающийся над Русской землею, представляется оторванным от родимой почвы и не имеющим постоянного места; круг его деятельности очерчен; в нем он вращается; его члены разрознены, переходят с места на место, из одного края в другой, далекий, с нетвердым сознанием своих взаимных кровных отношений. В лице первых князей русско-славянский мир как будто готовится освободить себя от ига природы и дать простор личности ослаблением кровного союза.

Взгляд княжеского рода на Россию – какое-то слияние славяно-русского и варяжского элементов. Мысль о ее единстве, нераздельности как государства странно существует подле мысли, что она – наследственное, вотчинное достояние княжеского рода и, следовательно, делима, как частное имение. На княжеских дружинах – та же печать. Дружинное начало поддерживают в период уделов старый варяжский обычай, воинственный дух князей, их беспрестанные переходы из княжества в княжество, из общины в общину, борьба родового начала с семейственным. Состав дружин – самый разнообразный, разноплеменный, разнохарактерный. Все равно, кто служит, лишь бы служил верно: торк, венгр, печенег, славянин – какое дело князю? Но преобладающий элемент в составе дружин должен был быть русско-славянский. Естественно, что в их ряды вступала вся удалая часть туземного населения, пробужденная от покоя патриархальной жизни и ринутая в тревожную деятельность надеждой добычи и приключений. С другой стороны, семьи и роды, выдававшиеся в общинах над остальными жителями, занимавшие высшее место в общественном быту, должны были наконец сгруппироваться около князей – вершин общественной иерархии. И те и другие внесли в чисто личный, договорный характер дружин элементы семейной, патриархальной жизни. Для русского славянина с мыслью о князе необходимо соединялось представление о начальнике рода, племени – таков был круг понятий, в котором он вырос и который он переносил с собою всюду. Оттого, сделавшись

Сначала князья, полуправители-полувотчинники, по понятиям народа, преемники прежних племенных и общинных старейшин, жили между собою согласно. Но недолго. Семейственное начало, разлагающее род, рано начало высказываться. Дяди обделяли племянников в пользу своих сыновей, племянники восставали на дядей, сыновья присваивали себе достоинство и владение отцов, на которые предъявляли свои права старшие родичи. Когда таким образом единство княжеского рода, находившее менее поборников, было поколеблено, вопрос о старшинстве между всеми князьями стал спорным, а с ним стало спорным и право владеть Киевом. Начались непрерывные войны, которыми решалась борьба двух враждебных начал – семьи и рода. Их предметом были Киев или уделы. Долго сохранял первый в глазах князей значение политического центра России; долго с его обладанием соединялась мысль о власти над прочими князьями. Но с упадком единства княжеского рода эта власть более и более становилась призраком. Тогда в княжеском роде повторилось то же явление, которое представляет развитие общин: мало-помалу видимый представитель единства стал простым князем. Члены княжеского рода начали с общего согласия решать дела, которые касались всего княжеского рода и России. Появляются съезды князей, которые в истории рода соответствуют вечам в истории общин. Но и съезды не могут поддержать единство распадающегося рода. Они только обнаруживают слабость великих князей и еще раз высказывают начало семейственное, враждебное роду. Тщетно Владимир Мономах и сын его Мстислав Великий стараются воссоздать политическую систему Ярослава. Пока они живы, она держится, но не собственными силами, а личными достоинствами и доблестями этих князей. Когда их не стало, опять обнаружилась вся ее несостоятельность, еще с большей силой, чем прежде, ибо Владимир Мономах и Мстислав, восстановляя прежнее, сами действовали под влиянием вотчинного начала и в новом устройстве России дали первенство потомству Всеволода над прочими линиями Владимирова княжеского рода – это вызвало ненависть последних, особенно Святославичей. Ожесточенная борьба Ольговичей и Мономаховичей показала, что единство княжеского рода навсегда утрачено.

Чтение народу Русской Правды в присутствии великого князя Ярослава. Художник А.Д. Кившенко

В продолжение этих неумолкающих битв и частых переходов князей на время оживает сначала дремлющее и постепенно распадающееся, потом сокрытое от нас варяжским слоем общинное начало. Мы видели, что само в себе оно не имело зачатков жизни и развития. Оно клонилось все более и более к упадку, потому что не было основано на личном начале – первом, необходимом условии всякой гражданственности, а покоилось на начале кровном, которое, отрицая себя, отрицало и древний общинный быт. Но перенесенные в мир бесконечных войн, всегда окруженные опасностями, общины невольно должны были выступить на поприще политической деятельности. Эта деятельность вообще слаба, более отрицательна, но, тем не менее, заметна. Часто меняя владения, переходя с места на место, князья не могли иметь одних интересов с общинами. Первые, с малыми исключениями, равнодушно смотрели на последние. Отсюда – угнетения и насилия со стороны князей и их дружинников. Им были нужны деньги и войско; прочее их мало заботило. За битвой и победой следовали грабеж, опустошение областей побежденного князя. Все это должно было наконец нарушить совершенное бездействие общин. Они почувствовали необходимость внутреннего единства, сомкнутости и приняли оборонительное положение. Не способные жить без князя, они, разумеется, желали себе князей, отличавшихся гражданскими и воинскими доблестями, которые, управляя ими без насилия, могли в случае нужды защищать их от беспрестанных, разорительных набегов. Истощение и ослабление князей дало общинам возможность осуществлять это желание. Они обладали средствами для войны, они были целью вечных распрей между князьями. Оттого они мало-помалу стали выбирать себе князей, призывать и изгонять их, заключать с ними ряды, или условия. Веча получили тогда большую власть, и звон вечевых колоколов часто раздавался в России. Возвратились опять времена избрания старейшин в лице князей. И точно, в предпочтении известных княжеских династий другим, в отношениях общин к князьям видны глубокие следы исключительно патриархального, доваряжского быта первых.

Особенно развились общины на Севере. Между ними первое место занимает Новгород.

Те же самые причины, которые возбудили деятельность общин в тогдашней России, благоприятствовали и Новгороду. Но к ним присоединились еще и другие, не менее важные: географическое положение на торговом пути сделало Новгород центром промышленности и торговли и рано развило в нем общинный дух. Оттого новгородцы не ладили со своевольной варяжской дружиной, не терпели ее насилий, и, когда она удалилась на юг, может быть, столько же манимая Византией, сколько тревожимая новгородцами, им стало свободнее дышать, чем остальной России: гордое требование князя у Святослава, кровавая месть над варягами при Ярославе доказывают это. Когда настал период уделов, право ставить князя в Новгороде удержалось за князем киевским. За каждой сменой последнего следовала смена и новгородского князя. Так, ни одна княжеская династия не могла в нем окрепнуть и утвердиться. Наконец, внимание борющихся князей отвлечено было на Юго-Запад России, к Киеву – солнцу периода уделов, последней цели всех честолюбивых стремлений. Новгород остался вне этого движения; его не коснулись опустошительные войны; ему не надобно было несколько раз восставать из развалин, как прочим общинам Древней России: с самого начала его общинный быт и сохранился, и поддерживался.

Подобно прочим общинам, Новгород не замедлил воспользоваться возможностью избирать своих князей. Но его положение и исторические обстоятельства дали ему средства удержать за собою эту привилегию и обратить ее в право, которым он почти неограниченно пользовался до самого конца своего политического существования.

На Новгород долго смотрели как на какое-то странное исключение из жизни Древней России. Объяснить его старались иноземным влиянием. Теперь, когда старая Русь сделалась известнее, этот исторический предрассудок мало-помалу исчезает. Все внутреннее новгородское устройство говорит против него. В этом устройстве нет ни одной нерусской, неславянской черты. Новгород – община в древнерусском смысле слова, какими были более или менее и все другие общины; только особенные исторические условия дали формам ее резче обозначиться, продлили гораздо долее ее политическое существование. Новгород остался для нас образцом первоначального русско-славянского общинного быта. В его внутреннем устройстве мы открываем ту же неопределенность, то же отсутствие твердой, юридической, на начале личности созданной общественности, которые характеризуют нашу древнюю внутреннюю жизнь.

Новгород состоял из множества общин; каждая из них имела

Поход на Киев черниговских князей Ольговичей в союзе с половцами против князей Владимировичей. Радзивилловская летопись

Свою власть и свои отношения к другим Новгород сознавал в тех же формах, в каких и князья: он был господином и государем, с городами считался братством. Подобно князьям, он управлял своими областями, которые не принимали участия в его политическом устройстве (исключая, может быть, той части новгородской территории, которая изначала была заселена одним племенем); жителей этих областей называл своими смердами, посылал ими править своих посадников и сбирал с них дань и войско.

Отношения Новгорода к остальной России определялись его характером и историей. Он был на краю России, далеко от театра вечных войн и раздоров. Торговля отвлекла всю его деятельность и внимание за море. Сделав его богатым и сильным, она дала ему возможность быть всегда в оборонительном положении в отношении к князьям, ослабленным междоусобиями, говорить с ними смело и оружием поддерживать слова. Поэтому князья должны были избрать себе другую цель, обратиться в другую сторону. Новгород был как бы торговая волость, забытая и оставленная помещиком: богатая и сильная, потому что оставлена, оставляемая, потому что была сильна и богата и никому не поддавалась. Имея совершенно разные интересы с остальной Россией, но связанный с ней соседством, языком, верой и преданием, Новгород всячески старался избегать неприязненных с нею столкновений, тонко и искусно лавировал между перекрещивающимися интересами князей, чтобы не вызвать из их среды сильного врага. Покуда князья еще кочевали из города в город, это до некоторой степени было возможно; но когда их переходы кончились и появились княжества, более или менее сильные, в близком соседстве от Новгорода, ему пришлось плохо. Рано завидел он возрастающую опасность. Сначала он все еще действовал уклончиво, потом, теснимый, старался по крайней мере не дать усилиться ни одному из соседних княжеств и держал сторону слабых против сильных. Но когда Московское княжество взяло решительный перевес над всеми другими, последний час Новгорода пробил. Иоанн III только совершил то, что было издавна задумано и приготовлено его предшественниками.

Новгородцы разрушают мост через Волхов во время противостояния, вызванного желанием горожан изгнать князя Мстислава Юрьевича после смерти его отца – великого князя Юрия Долгорукого, в 1157 году. Лицевой летописный свод

В судьбах Новгорода много странного, особенного. Его существование не прекратилось само собой, но насильственно прервано – жертва сколько идеи, столько же и физического возрастания и сложения Московского государства. Мы не можем о Новгороде сказать, как о Древней Руси перед Петром Великим, что он отжил свой век и больше ему ничего не оставалось делать, как исчезнуть. Незадолго перед уничтожением самостоятельности Новгорода в нем обнаружилось какое-то неясное стремление идти по тому же пути, по которому великий преобразователь через два с половиной века повел всю Россию, – удивительное сближение, много говорящее и в пользу переворота, совершенного Петром, и в пользу Новгорода. Какой особенный оттенок получила бы реформа древней русской жизни в Новгороде, какие были бы результаты ее на почве, столько различной от московской по истории и общественному быту, мы не знаем и не беремся решить. В лице Новгорода пресекся неразвившийся, особенный способ или вид существования Древней Руси, неизвестный прочим ее частям. Одно можно сказать с достоверностью: своим долгим существованием Новгород вполне исчерпал, вполне развил весь исключительно-национальный общинный быт Древней Руси. В новгородском устройстве этот быт достиг своего апогея, дальше которого не мог идти. Мы видели, каков он был, этот быт, и как мало было в нем зачатков гражданственности, твердого, прочного государственного устройства.

Тогда как на Севере община усиливалась и прибирала власть к своим рукам, в остальной России нарождался новый порядок вещей. Политическая система, основанная Ярославом, шаткость которой обнаружилась с самого начала, привела, наконец, к совершенному уничтожению государственного единства России. Долго еще манил Киев честолюбие князей и собирал их вокруг себя; но в пределах прежней Руси им становилось тесно. Владимир Мономах отдал в удел одному из младших своих сыновей, Георгию Долгорукому, отдаленный Суздаль. В этой малолюдной стране суздальский Юрий строит города, призывает туда жителей, населяет пустыни. Привязанный к Юго-Западной Руси – цели всех русских князей, невольный изгнанник в далеком краю, младший из всех, Долгорукий окружает себя воспоминаниями. Он устраивает свой удел по образцу, с которым не расставалась его мысль; на новую почву он переносит названия окрестностей киевских. Киев был еще для него тем же, чем и для других удельных князей со времен Ярослава; он всячески добивается чести быть великим князем Киевским, мнимою главою прочих князей, мнимою главою России; всю жизнь свою преследует эту цель и, наконец, достигает незадолго до смерти.

Присоединение Великого Новгорода – высылка в Москву знатных и именитых новгородцев. Художник А. Д. Кившенко

Совершенно иначе действует уже сын и преемник его в Суздальской области – Андрей Боголюбский. Он вырос и воспитан далеко от Киева; Киев для него – не то что

С этого времени все начинает принимать у нас новый вид. Сознание родового единства между князьями давно уже совершенно исчезло, а с ним мало-помалу – и последний признак политического единства России. Великого князя в прежнем смысле уже не было, и Киев перестал быть столицей. Распадаясь и разъединяясь более и более, ветви прежде единого княжеского рода перестают, наконец, думать о Киеве, перестают искать великокняжеского достоинства; ближайшие семейные интересы мало-помалу сосредоточивают на себе их внимание. Чем владели отцы и деды, тем хотят теперь владеть и князья, их потомки, не простирая далее своих честолюбивых видов. Они заботятся только об удержании за собою наследственных наделов – не более. Таким образом, княжеские ветви и фамилии получают наконец оседлость. Князья перестают блуждать по лицу всей Русской земли, ища владений и чести, соответствующих месту, которое они занимают в родовой лествице. Россия распадается на несколько территорий, совершенно отдельных и независимых друг от друга; каждая имеет в главе своей особый княжеский род.

В политической сфере семья одержала верх над родом. Но это первенство не уничтожало родового начала в его основании, а только в явлении. Родовое начало сохранилось и продолжало жить. Теперь только ограничилось его поприще. Оно стало определять политический быт разрозненных княжений.

Великий князь Андрей Юрьевич Боголюбский. Художник В.П. Верещагин

В каждом из них в малом виде повторяется то же, что было сначала в целой Руси. Княжеские роды размножаются; между их членами счет – по родовому старшинству. Старший называется великим, и потому много великих князей в России. Между князьями – распри и междоусобия за старшинство; потом мало-помалу и княжества раздробляются на мельчайшие части. Это должно было дать новый характер князьям. Действуя в ограниченной сфере, они становятся простыми вотчинными владельцами, наследственными господами отцовских имений. Их отношения к владениям, сначала неопределенные, теперь определяются. Области, княжения обращаются в их собственность, которую они делят между своими детьми. Вместе с тем совершенно изменяется прежний полуваряжский-полуславянский характер княжеских дружин. Последние следы их нерусского происхождения исчезают. Пока война и странствования поддерживали воинственный дух князей и их окружающих, отношения князей и дружин были крайне неопределенны. Лицо князя не выдавалось резко. Он все еще был как бы первый между равными. Оседлая, более мирная жизнь должна была изменить эти отношения. Когда князь стал вотчинником, господином в своих владениях, и дружинники его сделались мало-помалу его слугами. Они отправляют при нем придворные должности. Лицо князя вырастает. По-прежнему слуги лично свободны, переходят от одного князя к другому; но они служат, а князь – господин.

Такая перемена отразилась и во внутреннем устройстве областей. Общинное начало, вызванное на время к политической деятельности, опять сходит со сцены. Веча постепенно теряют государственный характер. Утверждается постоянная, близкая власть князей, владеющих уделами наследственно, как вотчинами. Самое управление областей получает иное значение. Из неопределенного, каким было сначала, когда князь сажал в области своих сыновей, оно более и более становится домашним, вотчинным. Князю нужно удержать у себя в службе своих слуг; прежде они жили вместе с ним войной и добычей; теперь им нужно содержание, и князь отдает им в кормление области. Слуги-кормленщики управляют ими и получают с них доход. При отсутствии правильной государственной администрации эта система управления падает страшным разорением на области; произвол и корыстолюбие правителей, ничем не обузданные, возрастают до безмерности.

Конечно, не вдруг произошли все эти перемены, и не равно последовательно совершались они в разных частях России, но зачатки этого первого порядка вещей уже видны в стремлениях Андрея Боголюбского: Андрей окружен уже не дружиной, а двором. Впервые при нем встречаем мы это общее название приближенных князя. Он не терпит в своей области соперников и хочет быть самовластным. Братьев и племянников своих он удаляет из своего княжества. Так в этом замечательном историческом лице впервые воплощается в государственном быте Древней России новый тип – тип вотчинника, господина, неограниченного владельца своих имений, тип, который еще определеннее высказывается потом в его брате и преемнике, Всеволоде Георгиевиче, и развивается окончательно в Москве.

Последствия ссоры братьев-князей Ярославичей – уход из Киева Изяслава Ярославича. Радзивилловская летопись

Мало-помалу из этого нового взгляда на княжества как на собственность князей, на власть последнего как на власть вотчинного владельца вырабатывается совершенно новый порядок наследования. Пока еще не исчезла мысль о государственном единстве России, а потом княжеств, один князь был непременно главным, первым, и таким был тот, который в роду был старшим. Но эта мысль начала постепенно исчезать, князья стали менее думать о сохранении государственного единства княжеств и делили их между своими детьми как наследство. Начало родовое мало-помалу стало вытесняться началом семейственным, и нисходящие получают перевес перед боковыми родственниками.

В нашей древней государственной жизни это было важным и решительным шагом вперед. Правда, раздробление России пошло тогда быстрее. Казалось, новое начало должно было совершенно уничтожить ее политическое существование. Но в этом начале разрешилась вся неопределенность, все вопросы, возникшие из Ярославовой политической системы.

Оно обнаружило, что государственное устройство, основанное на родовом начале, несостоятельно; что государственный и кровный быт враждебны и один из них непременно должен уступить место другому: взяло верх кровное начало – исчезло государство. По крайней мере, история довела до какого-нибудь положительного, твердого результата. С него можно было идти далее, не оглядываясь назад, вновь приняться за созидание государства уже не по старым началам. Московские князья и сделали это.

В общем ходе развития древней русской жизни упразднение родового начала семейственным, покуда совершившееся в одной политической сфере, еще важнее, еще многозначительнее. До того времени у нас везде, во всем действует род. Он создает племена, общины, удельную систему. Пока не настало время его отрицания, человеку не было возможности выйти из очарованного круга исключительно кровных отношений, ибо род объемист и широк: нет ему границ, нет таких далеких ветвей, которые

Как всегда бывает в истории, новое семейственное начало выступило сперва робко, нерешительно и развивалось под старыми формами, созданными родовым началом. Вдруг оно не могло от них отрешиться; потому-то в нем мы опять встречаемся с понятием о старшинстве, зависимости младших от старших – этими принадлежностями родового начала. Новое борется со старым его же оружием, им прикрывает себя. По родовому началу, старший брат – отец прочим братьям и своим сыновьям. И те и другие – его дети; но как первый его сын – старший из его детей, то он старше и своих дядей. Так, первенство семьи над родом присвоено сначала одному старшему сыну; родовой счет сыновей с боковыми удержан, а с тем вместе как будто и родовой союз. Но главное было сделано: новое начало поставлено и узаконено. Сперва оно изменило прежние родовые отношения, потом разрушило их.

В то время как политическая жизнь России таким образом мало-помалу изменялась вместе с понятиями князей, последние следы единства исчезали, и на Северо-Востоке России еще удерживалась одна тень великокняжеского достоинства, важное событие ускорило окончательное падение старого и развитие нового порядка вещей. Мы говорим о монгольском иге. Как буря, оно сокрушило все, что было на поверхности; остались одни зерна, спрятанные в земле. Теперь они стали расти, и им было просторно; ничто им не мешало.

Монголы сделали много зла России: из конца в конец они ее опустошили, и опустошали не раз. Рабские привычки, понятия, наклонности, уловки, хотя и обманчивая, но единственная защита слабого против дикой силы, если не впервые тогда у нас появились, то усилились. Несмотря на это, они играют важную отрицательную роль в нашей истории.

Когда они завоевали Россию, князья не могли уже княжить без их согласия, а должны были ездить в Орду и получали от ханов ярлыки или утверждение в княжеском достоинстве, если были им угодны. Это повлекло за собою важные изменения в нашем политическом быту. Удельные князья и великий князь остались. Прежде они садились на престол сами собою, большею частью по началам родового старшинства; по крайней мере, оно служило предлогом. Но ханам были чужды родовые расчеты. Какое было им дело до того, который князь имеет лучшее право по народным понятиям? По ним тот был князь, кто им был угоднее, кто ревностно исполнял их волю, был верным слугой и исправно платил дань. Это были личные качества, не всегда совпадающие с родовыми преимуществами. Так является для прав князей на престол новое мерило, чуждое Древней Руси; оно противопоставляется прежнему родовому и разрушает его. Одно не лучше другого. Зато исчезает старое, отжившее, которое мешало идти вперед; татарское вслед за ним исчезло.

Этого мало: монгольское иго усилило власть великого князя и тем воссоздало видимый центр политического единства Руси. В северо-восточной ее половине, как прежде в юго-западной, и по тем же причинам, великокняжеское достоинство перед монгольским игом стало пустым титулом; оно не давало уже никакой власти над прочими князьями. Теперь великий князь – орган и орудие ханской воли. Он действует, распоряжается князьями во имя хана. Неповиновение ему – неповиновение ханской воле, за которым следовали лишение княжеского сана, самая смерть. К услугам великого князя ханского слуги – монгольские отряды против ослушников. Странное явление! Монголы разрушают удельную систему в самом основании, воссоздают политическое единство – словом, действуют в наших интересах, сами того не подозревая!

Схватка русских с татарами. Художник С.Н. Архипов

Но, как мы видели, они действовали отрицательно. Положительно воспользовались всеми выгодами монгольского ига даровитые, умные, смышленые князья Московские.

Около века после наложения на нас монгольского ярма московскому князю, Иоанну Даниловичу Калите, внуку Александра Невского, удалось добиться великокняжеского достоинства. Он был один из самых небогатых и несильных князей: только восемь городов ему принадлежало. Эта небольшая княжеская вотчина через столетие выросла в Московское государство.

Иоанн Калита был в полном смысле князь-вотчинник и смотрел на свои владения как на собственность. В нем вполне высказался этот новый тип власти, сменивший прежнюю. Озабоченный одною целью умножить свои вотчины и оставить большое наследство детям, Иоанн действовал очень искусно и пользовался всем, чем может. Обязанность собирать ордынскую дань в это время лежала на великом князе. Это представило Иоанну удобный случай обогатиться; он накупил много волостей и городов на Руси, собрал большую казну и в завещании все свои имения разделил между женой и детьми.

Когда он умер, несколько князей искали великокняжеского достоинства все еще на основании родового старшинства; но в глазах ханов права Симеона, сына Иоаннова, были лучше, действительнее. Его отец служил верой и правдой; сам он имел много денег и мог в Орде дарить больше, нежели его соперники: лесть и золото доставили ему то, чего бы он никогда не добился другими путями.

Вот каковы были первые зачатки будущего Московского государства, обнявшего всю Россию! Оно создается по новым началам. Московские князья, прежде всего, неограниченные, наследственные господа над своими вотчинами; прежде всего они заботятся о том, чтобы умножить число своих имений. Лучшим средством для этой цели было великокняжеское достоинство – и они стараются удержать его за собою. Единственным средством для удержания великокняжеского

Великий князь Иоанн Данилович, прозванием Калита. Художник В.П. Верещагин

Так действовали все московские великие князья. Быстро продвигались они к своей цели, быстро обращалась Россия в их наследственную вотчину. Каждый великий князь передавал свое достоинство старшему сыну. Чем далее, тем они становились самостоятельнее. Опираясь на собственное могущество, они начали решительно господствовать над удельными князьями и сбрасывать иго Орды, тягостное и для них более ненужное. К этому времени она уже ослабела. В ней появились междоусобия, и несколько ханов соперничали между собою. Еще московские великие князья пользовались этими враждами, чтобы более утвердиться, однако недолго. Вскоре открылась для них возможность без опасения сбросить личину покорности. Но в самом московском великом княжении скрывались еще зачатки разрушения, наследие предыдущего политического быта. Как вотчина оно делилось на части между детьми великих князей. Старший великий князь не был сильнее прочих, получая равный с ними удел. Внутренние раздоры и счеты между московскими князьями были неминуемы и обнаружились, когда образовались боковые линии, по-прежнему предъявлявшие свои права на великокняжеское достоинство под началом родового старшинства. Кровное начало, очевидно, мешало еще государству. Оставалось сделать один шаг – пожертвовать семьей государству: этот шаг был сделан, но не вдруг. Чтобы отвратить возможное соперничество между детьми, великие князья стали давать старшему сыну большую часть, а прочим – меньшие. Кровные интересы начали мало-помалу уступать место желанию сохранить и упрочить силу московского великого князя. В этом уже заключалась неясная мысль о государстве. Части братьев великого князя становились все меньше. Братья Иоанна III получили только по три города; братья Василия Иоанновича не были даже самостоятельными удельными князьями, а простыми владельцами, подданными великого князя. Уделы совершенно исчезают, и когда разными неправдами Василий отнял удел у князя Северского – последний в тогдашней России, – какой-то юродивый бегал по Москве с метлой, говоря, что пора очистить государство от последнего сора. И точно, уделы сделались тогда анахронизмом, запоздалым остатком прошедшего.

Уничтожение удельной системы России и соединение России в нераздельное целое, под властью одного великого князя, было не только началом новой эпохи в нашей политической жизни, но важным шагом вперед в развитии всего нашего внутреннего быта. Политическая система, созданная московскими великими князьями, – нечто совершенно новое в русской истории; она представляет полное отрицание всех прежних систем не в одних явлениях, но в самом основании. Ярославова система покоилась на родовом начале и раздробила Россию на княжества; семья после Андрея Боголюбского обратила княжества в вотчины, делившиеся до бесконечности. В московской системе территориальное начало получило решительный перевес над личным. Кровные интересы уступают место политическим; держава, ее нераздельность и сила поставлены выше семьи. В истории образования Московского государства не столько важно стеснение и покорение уделов, принадлежащих немосковским князьям, сколько постепенное увеличение части, оставляемой великому князю, и уменьшение частей прочих князей, его братьев; то было делом возрастающей силы, это – актом мысли, сознания.

Смерть великого князя Андрея Боголюбского. Старинная гравюра

Так сначала в государственной сфере происходит отрицание исключительно кровного, семейного начала, последнего, самого ограниченного круга кровного союза и кровных отношений. На сцену действия выступает личность. Она непроизвольно выходит из кровного союза, ставит себя выше семьи: она отрицает их во имя идеи, и эта идея – государство. Появление государства было вместе и освобождением от исключительно кровного быта, началом самостоятельного действования личности, следовательно, началом гражданского, юридического, на мысли и нравственных интересах, а не на одном родстве основанного общественного быта.

Но и личность, и идея государства сначала едва видимы под старыми, установившимися формами. И та и другая ими проникнуты. Тип вотчиновладельца, полного господина над своими имениями лежит в основании власти московского государя; из-за этого типа трудно разглядеть ее новое, более высокое значение. Московский государь – еще великий князь; он отчич, дедич, наследственный господин своих владений. Области и государство – его вотчина; придворная служба преобладает, и название слуги – теперь почетный титул, жалуемый за заслуги. Подобно удельным князьям-вотчинникам, он раздает свои области в кормление своим слугам. Долго сохраняются эти черты; до самого Петра Великого они мало изменяются, по крайней мере снаружи. Но теперь рядом с ними проступают и другие – провозвестницы нового. С Иоанна III московские государи принимают титул царя, усваивают многие принадлежности власти византийских императоров: герб двуглавого орла, регалии, венчание и помазание на царство; великокняжеский двор и придворные церемонии устраиваются по византийскому образцу. Самому ли Иоанну принадлежит первая мысль этих нововведений, или она внушена ему его супругой, греческой царевной Софией, – все равно. Они свидетельствуют, что прежние формы были недостаточны, узки, не выражали нового значения московского государя. Из-под великокняжеской вотчины проглядывает государство, отвлеченное нравственное лицо, имеющее свое физическое существование и самостоятельное, разумное значение. Образуется государственная территория – не случайное соединение земель, а правильное органическое тело, имеющее свою жизнь и свои потребности. Внешняя политика и деятельность московских государей, войны и мирные трактаты, приобретения земель перестают быть частным делом и получают высокое разумное значение. Ими удовлетворяются теперь потребности государства. Начало подданства начинает сменять начало холопства; является понятие о государственной службе, о гражданстве, о равенстве перед судом. Улучшения внутреннего управления, судопроизводства, обуздание произвола кормленщиков, законодательство – все это показывает, что в Московском государстве под старыми формами развилось уже новое содержание.

Развитие совершилось, впрочем, медленно. В продолжение с лишком двух столетий старое было сильно поколеблено, но не разрушено; новое проникло в жизнь, многое в ней изменилось, но не отрешилось от исторических форм, под которыми появилось; все стало другим, однако сохраняло прежний вид. Московское государство только приготовило почву для новой жизни.

Эту переходную эпоху нашей истории – утреннюю зарю нового, вечернюю старого – эпоху неопределенную, как все серединные времена, ограничивают от предыдущего и последующего два величайших деятеля в русской истории – Иоанн IV и Петр Великий: первый ее начинает, второй оканчивает и открывает другую. Разделенные целым

Внутренний быт России перед появлением Московского государства в главных чертах мало изменился против прежнего. Кровные начала, исчезнувшие в политической сфере, продолжали жить и преобладать в остальных. Необходимость создать крепкое, прочное государство шла впереди, торопила события и рано обнаружила несостоятельность кровных начал в политической жизни. Но в гражданской сфере они не подвергались такой строгой критике и могли жить спокойно, не тревожимые ничем; они и жили, как будто рассчитывая на бесконечное существование.

Государь Великий Князь Иоанн III Васильевич. Художник В.П. Верещагин

Древняя доиоанновская Русь представляется погруженной в родственный быт. Глубоких потребностей другого порядка вещей не было, и откуда им было взяться? Личность – единственная плодотворная почва всякого нравственного развития – еще не выступала; она была подавлена кровными отношениями. Были, конечно, некоторые важные реформы: христианство и церковь пересоздали семейный быт, истребили многоженство и наложничество. Князья постепенно уничтожили кровную месть и заменили денежным вознаграждением, сперва в пользу обиженного или его родственников, потом верой в свою пользу. Они установили уголовное наказание, неизвестное в Древней Руси. Но таких реформ было немного. Общины, города и волости по-прежнему не имели никакого правильного общинного устройства и потеряли то временное политическое значение, которое получили было. В них сохранялся старинный славянский общинный быт, развивавшийся из исключительного родственного. Только теперь над ними тяготела произвольная, корыстолюбивая власть княжеских областных правителей-кормленщиков, которые владели ими как своими вотчинами, управляли сами и посредством своих слуг и так разоряли, что князья многим общинам дали в виде изъятия и милости жалованные несудимые грамоты, которыми они освобождались от подведомственности правителям. После общин существует множество отдельных родов. Большую частью они находились в службе у других родов или князей и были бесконечно различны по богатству и знатности. С уничтожением уделов княжеские фамилии также низошли в разряд служилых родов. Теперь все эти роды стали служить московскому государю. Одни непосредственно окружили его, сделались его приближенными; прочие стали ниже в известной постепенности. Так сложилась лествица родов, низшие ступени которой терялись в простом народе, высшие оканчивались у подножия царского престола. Общих интересов, которые могли бы соединить эти роды в одно целое и создать сословия, не было и не могло быть; они жили разрозненно, каждый своею особенною жизнью, преследуя свои исключительно родовые интересы. Стать выше других родов, по крайней мере не уступить первенство низшим, не потерять своей родовой чести – вот что прежде всего сосредоточивало на себе все их внимание и часто производило между ними неприязненные столкновения. Перенеся в службу родовые понятия и стремления, они должны были рано или поздно встретиться лицом к лицу с государством, которого живым представителем был теперь царь, ибо для них служба была внешним выражением их родовых преимуществ; они старались подчинить ее законам родового старшинства, сделать орудием своих частных интересов. Не так понимали ее московские государи. Они требовали от своих слуг полного, безусловного повиновения; они хотели видеть в них гибкие органы своей власти. Они проводили начало личности; служебные роды – начало родовое. Царь посылал на службу двоих, одного – старшим, другого – младшим, по своим расчетам; а младший отказывался служить, говоря, что по родовым он старше и его честь оскорблена. Ни польза государства, ни царская опала, ни самый страх смерти не могли принудить его ею пожертвовать. Царю оставалось что-нибудь из двух: или все служилые роды заменить людьми неродословными, или при раздаче мест сообразоваться с законами родового и служебного старшинства. Первое было невозможно; оставалось согласиться на последнее. Так раздача мест, назначение в должности не зависели от безусловной воли царя. Ему хотелось назначить лучшего, достойнейшего, а он назначал по необходимости старшего. Мало-помалу важнейшие государственные чины и звание члена царской Думы сделались исключительною принадлежностью известных родов; другим доступ к ним был закрыт. Правда, царь

Иван Грозный и Малюта Скуратов. Художник Г.С. Седов

Государство не могло ужиться рядом с этими домашними, частными, кровными интересами, которые в лице безграничных областных правителей и служилых родов связывали ему руки и отнимали возможность свободно развиваться и действовать. Рано вступило оно с ними в борьбу и довершило в администрации победу над уделами и кровным началом, которая еще прежде была одержана в более широкой, политической сфере. Уже Иоанн III получил название Грозного за строгое обращение с вельможами. Для обуздания произвола областных правителей он издал Судебник, которым установил судопроизводство и величину пошлин. Есть даже известие, что он первый завел окладные книги, которыми определил доходы правителей с областей. Но никто ни прежде, ни после, до самого Петра Великого, не действовал так энергически против вельмож и областных правителей, угнетавших народ, как Иоанн IV. Не знаем, до какой степени были справедливы его опасения против их заговоров и тайных козней: подозрительный, страстный характер мог внушить ему многое, чего не было. То верно, что в некоторых вельможах, бывших удельных князьях или близких их потомках, не совсем исчезли при нем воспоминания о недавнем времени, когда они были такие же владетели, как царь московский. Они не могли быть ему преданы, служили неохотно, роптали и изменяли или уезжали, когда могли. Остальные думали только о себе и не радели о государстве. Области находились в бедственном положении: целые села пустели от грабительства правителей и их слуг. Иоанн предпринимает решительные коренные реформы и надеется осуществить их посредством двух органов, враждебных вельможеству и, следовательно, наилучших для его целей: людей худородных, в особенности дьяков, грамотных, знающих порядок управления, но большею частью низкого звания и потому не достигавших до высших степеней, и общин, которые страдали от произвола правителей. Сначала Иоанн отделил уголовное и уголовно-полицейское управление и поручил его в исключительное заведование выборных от общин, губных старост и целовальников (присяжных). И те и другие существовали и прежде, но теперь они получили юридическое значение, которого не имели. Потом в 1550 г. он издал Судебник. В нем гораздо подробнее, нежели при Иоанне III, определены были порядок суда, пошлины, некоторые части гражданского управления и власть областных правителей еще более ограничена: старосты и целовальники получили участие в гражданском суде, без них правители не могли судить никаких тяжб и исков, не могли сажать в тюрьму жителей общин; даже раскладки и сбор податей и повинностей предоставлены выборным; таким образом, разорительное вмешательство областных правителей и их людей должно было прекратиться. Впоследствии и сбор особливых царских доходов поручен выборным от общин. Правители удержали одну распорядительную, поверхностную, общую власть над областями; внутренний распорядок отдан в руки выборных. Но недовольный еще этими мерами и видя, что злоупотребления и угнетения продолжались, Иоанн наконец совсем уничтожил областных правителей и все местное управление отдал в полное заведование самих общин, подчинив их непосредственно московским приказам. Остались наместники в одних пограничных областях, но к ним были, кажется, приставлены дьяки, ибо после Иоанна мы находим уже при наместниках дьяков. Эти дьяки должны были наблюдать за действиями наместников, сами принимали участие в управлении и обо всем доносили царю.

Боярская дума. Художник С.В. Иванов

Таковы были реформы Иоанна в областном управлении, но еще важнейшие предприняты им в государственном устройстве. Цель их та же: сломить вельможество, дать власть и простор одному государству. Все главные отрасли управления вверены дьякам: они заведовали приказами; вельможи почти отстранены от гражданских дел и за то ненавидели Иоанна. Еще Дума находилась в их руках; они одни были ее членами; Иоанн в нее вводит новое начало личного достоинства. Под названием думных дворян он сажает в Думу людей незнатного рода, им самим избранных: при ее неколлегиальном устройстве они не могли не иметь важного влияния на ее решения. Но все эти меры казались Иоанну еще недостаточными: он хотел совершенно уничтожить вельможество и окружить себя людьми незнатными, даже низкого происхождения, но преданными, готовыми служить ему и государству без всяких задних мыслей и частных расчетов. В 1565 г. он установил опричнину. Это учреждение, оклеветанное современниками и не понятое потомством, не внушено Иоанну, как думают некоторые, желанием отделиться от Русской земли, противопоставить себя ей: кто знает любовь Иоанна к простому народу, угнетенному и раздавленному в его время вельможами, кому известна заботливость, с которой он старался облегчить его участь, тот этого не скажет. Опричнина была первой попыткой создать служебное дворянство и заменить им родовое вельможество, на место рода, кровного начала поставить в государственном управлении начало личного достоинства – мысль, которая под другими формами была осуществлена потом Петром Великим. Если эта попытка была безуспешна и наделала много зла, не принеся никакой пользы, не станем винить Иоанна. Он жил в несчастное время, когда никакая реформа не могла улучшить нашего быта. Опричники, взятые из низших слоев общества, ничем не были лучше бояр; дьяки были только грамотнее, сведущее в делах, чем вельможи, но не уступали им ни в корыстолюбии, ни в отсутствии всяких общих нравственных интересов; общины, как ни старался Иоанн поднять их и оживить для их же собственной пользы, были мертвы; общественного духа в них не было, потому что в них продолжался прежний полупатриархальный быт. За какие реформы ни принимался Иоанн, все они ему не удались, потому что в самом обществе не было еще элементов для лучшего порядка вещей. Иоанн искал органов для осуществления своих мыслей и не нашел: их неоткуда было взять. Растерзанный, измученный бесплодной борьбой, Иоанн мог только мстить за неудачи, под которыми похоронил он все свои надежды, всю веру, все, что было в нем великого и благородного, – и мстил страшно. Он умер. Современники его прокляли. Конечно, не все: поверья, которые и теперь еще ходят о нем в простом народе, доказывают это. Потомство не воздало ему должного, даже не пожалело о нем. А ученые и

После Иоанна IV все его реформы или рушились, или потеряли смысл. Некоторые исчезли еще при нем; так, при нем исчезло разделение на опричнину и земщину; появились опять наместники в областях. После него чин думного дворянина обратился в обыкновенный чин, который жаловался и знатным родичам. Старосты и целовальники в значении, которое придал им Иоанн, исчезли, мы даже не знаем когда; они удержались только в уголовном управлении и собирали некоторые доходы царской казны, да то было не привилегия, а обязанность, повинность.

Но мысль о реформах, о необходимости улучшить внутренний быт не исчезла. Уже при сыне и преемнике Иоанна она выразилась в законодательной мере, которой настоящий смысл не понят, потому что на нее до сих пор смотрят с теперешней, а не с тогдашней точки зрения. В 1592 г. переходы крестьян с места на место были запрещены; сельское народонаселение прикреплено к земле. С юридической точки зрения это событие необъяснимо, но на него и не должно так смотреть. В Древней России не было юридического быта; личность в гражданской сфере сама по себе ничего не значила. Оно было вызвано целями политическими, административными и полицейскими. Еще до Иоанна IV по многим причинам усилилось в России бродяжничество; право, основанное на обычае, переходить с земли на землю при тогдашней грубости, необразованности его усиливало. Привыкнув к скитальческой жизни, многие шли на разбой и воровство (татьбу); появились целые шайки лихих людей, от которых не было покоя жителям. Сверх того, обычай переходить породил между землевладельцами другой обычай – переманивать крестьян с чужих земель на свои, обещая выгоды и льготы. Богатые воспользовались им в ущерб бедным. Федор Иоаннович или, правильнее, Борис Годунов хотел пресечь и то и другое зло в самом основании и запретил переходы; окончательное их уничтожение относится к царствованию Шуйского. Вследствие совершенной юридической неопределенности древнего русского быта за уничтожением переходов последовало постепенное смешение двух сословий, до того совершенно различных – холопского и крестьянского. Сливаясь, они воздействовали одно на другое; многие положения, относившиеся сначала к одним холопам, перенесены и на крестьян. Удержались неважные, чисто формальные исторические различия, более и более терявшие смысл.

Иван Грозный в Александровской слободе. Художник К.В. Лебедев

Вскоре потом наступила эпоха внутренних смут, неустройств и волнений. Ими начался XVII в. Повод их был случаен, исход не принес никаких существенных изменений в прежнем быту. После 1612 г. все пришло в прежний порядок. Как море, Россия взволновалась и улеглась, не сохранив в своем общественном устройстве никаких следов недавней бури: очевидно, время умственного и нравственного развития еще не наступало. Оттого вся эта эпоха вообще более относится к политической, нежели к внутренней истории России. Но она обнаружила, что идея государства уже глубоко проникла в жизнь: Россия сама стала на свою защиту во имя веры и Москвы – тогдашнего государственного центра нашего Отечества.

Когда новая династия вступила на престол и все успокоилось, опять возобновилась на время прерванная борьба царей с отжившими остатками догосударственной России. По-прежнему поприще ее – администрация, управление; но теперь она совершается тихо, медленно. Победа государства обозначается целым рядом постепенных законодательных реформ, которые идут, не прерываясь, до окончательной великой реформы Петра. Иоанн IV ненавидел и боялся своих врагов и оттого придал борьбе страстный, кровавый характер. Московские государи XVII в. их уже не страшатся. Они как будто предчувствуют их необходимое уничтожение и подготовляют его исподволь, косвенными мерами.

Алексей Михайлович обходит Думу и все важнейшие дела делает посредством подьячих Тайного приказа. Местнические споры становятся мало-помалу безвредными для государства. Оно их преследует как ослушание царской воли или откладывает. Наконец, в 1682 г. Феодор Алексеевич соборным постановлением уничтожил их совсем. Итак, к временам Петра Великого от родового вельможества удержались только наследственность важнейших чинов и Боярская дума, последняя уже почти без всякого государственного значения; но и они с учреждением Сената и введением Табели о рангах исчезли навсегда.

Призвание на царство Романовых. Художник А. Д. Кившенко

Областные правители были ограничены и стеснены. Многие доходы их, особливо от суда и управления, стали доходами государства. При Алексее Михайловиче областные правители из наместников стали воеводами. Их право управлять областями посредством своих людей исчезает; место последних заступают приказные люди. В царствование Федора Алексеевича воеводам придаются выборные от дворян. Сверх того, многими законами воеводы поставлены в совершенную административную зависимость от московских приказов, обязаны были давать подробный отчет в своих действиях – словом, перестали быть неограниченными владельцами управляемых областей. Характер кормленщиков они удержали еще за собою, но уже не в прежнем значении: они стали теперь вместе и органами государства.

Не только в административной сфере уходил и изглаживался прежний порядок вещей, когда-то исключительно правивший внутренней жизнью России: он упадал и разрушался даже в гражданском быту; и в нем стало высказываться начало личности. Юридические отношения начали брать верх над кровными, родственными. Прежде порядок наследования, имущественные и личные отношения между членами семей и родов определялись одним обычаем, нравами, свято соблюдаемыми; теперь они стали нуждаться в посредничестве государства; оно устанавливает их и охраняет страхом наказаний. Появляется порча общественных нравов – естественная и необходимая спутница всех переходных эпох, когда порядок вещей сменяется, но еще не сменился другим. Напрасно будем мы искать причину этой видимой перемены в посторонних влияниях – татарском иге и внутренних смятениях начала XVII в. Нельзя отрицать этих влияний, но они всего не объясняют: грубая, неразвитая и непризнанная личность искала простора; в тесном кругу преобладающих кровных отношений ей становится душно; они не давали ей развиваться, подавляли ее своими непреложными законами. И без всяких постоянных влияний она рано или поздно предъявила бы свои права и в частном, общественном быту, как прежде предъявила их в политическом и государственном. Закон жизни был один – и явления были одинаковы.

III

Древняя русская жизнь исчерпала себя вполне. Она развила все начала, которые в ней скрывались, все типы, в которых непосредственно воплощались эти начала. В строгой последовательности она провела Россию сперва через общинный быт, потом через родовой и семейственный; она постепенно выводила на сцену истории типы племеноначальника, начальника рода и вотчинника и осуществляла их в больших размерах. Последним ее усилием, венцом ее существования, были первые зачатки государства и начало личности. В них она превзошла

Царь Алексей Михайлович с боярами на соколиной охоте близ Москвы. Художник Н. Е. Сверчков

Начало жизни узаконилось в нашей жизни. Теперь пришла его очередь действовать и развиваться. Но как? Лицо было приготовлено древней русской историей, но только как форма, лишенная содержания. Последнего не могла дать древняя русская жизнь, которой все назначение, конечная задача только в том и состояли, чтобы выработать начало личности, высвободить ее из-под ига природы и кровного быта. Сделавшись независимой не через себя, а как бы извне, вследствие исторической неизбежности, личность еще не сознавала значения, которое она получила, и потому оставалась бездеятельной, в ладу с окружающей и ей не соответствовавшей средой. Но это не могло долго продолжаться. Неоживленная личность должна была пробудиться к действию, почувствовать свои силы и себя поставить безусловным мерилом всего.

Впрочем, вдруг она не могла сделаться самостоятельной, начать действовать во имя самой себя. Она была совершенно не развита, не имела никакого содержания. Итак, оно должно быть принято извне; лицо должно было начать мыслить и действовать под чужим влиянием.

Такое влияние было для него необходимо и благодетельно. Оно освободило его от всего непосредственного, данного, развязало ему руки, возбудило к нравственному развитию и приготовило к совершенной, безусловной самостоятельности.

Вот характер и значение эпохи внутренних преобразований, которая наступила в России в XVIII в. и окончилась недавно. В сфере политической и государственной личность ранее стала независимою; поэтому она впервые в ней начала действовать неограниченно и под европейским влиянием. В Петре Великом личность на русской почве вступила в свои безусловные права, отрешилась от непосредственных, природных, исключительно национальных определений, победила их и подчинила себе. Вся частная жизнь Петра, вся его государственная деятельность есть первая фаза осуществления начала личности в русской истории.

Как всякое историческое явление, эпоха преобразований имеет множество различных сторон и потому может быть рассматриваема с различных точек зрения.

Многие обвиняют ее в том, что она пришла слишком внезапно, действовала круто, насильственно, разорвала русскую историю на две половины, совершенно между собой не схожие, ничем не связанные, и нас сделала бесхарактерными, жалкими междоумками или недоумками; наконец, что она лишила Россию национальности, подчинила ее исключительному господству европейских элементов и апостазию от национального возвела на степень добродетели.

Эти обвинения, окончательно формулированные в последнее время, вызваны состоянием, в которое мы пришли, когда эпоха реформ оканчивалась. К нему они и относятся, а не к ней. Как историческое явление они важны, характеризуя состояние одной части общества после реформы; как взгляд на целый отдел истории они не имеют никакой цены, по своему совершенно субъективному смыслу.

Во-первых, эпоха реформ наступила у нас не внезапно; она приготовлена всем предыдущим бытом. Кто не согласен с нашим взглядом на русскую историю, тому мы укажем на появление иностранных обычаев еще до Петра, на умножение иностранцев в Московской России, на всякого рода отступничества от прежних нравов, наконец, на упадок государственного устройства и управления перед реформой. Разложение быта выражалось в страшных, неслыханных злоупотреблениях. В доказательство ссылаемся не на общественное мнение и литературу, которых тогда в России не было, а на современные акты и законы.

Что реформа действовала круто, насильственно – это правда. Но чтобы вывести из этого какое-нибудь заключение в пользу или против нее, должно сперва решить: что была современная ей Россия, и можно ли было действовать иначе?

В начале XVIII в. мы только что начали жить умственно и нравственно. Мы были несчастные дети, окруженные самыми невыгодными условиями. К бедной внешней природе присоединились глубокое невежество, полувосточные привычки, которые держали нас в черном теле, в самых зачатках убивали всякое нравственное развитие, всякую общественность, всякую свободу и движение. Тогда – страшная недавняя старина! – делались вещи, непостижимые, невообразимые теперь. Чудовищны были время и общественность, которые могли пересоздать благородную натуру Иоанна IV и наперекор ей воспитать ее в нравственного урода, изверга, не знавшего границ произволу. Только такая грубая, дикая, жалкая среда, в которой не было и тени общественного мнения, никаких общих, ни нравственных, ни даже физических интересов, сделала возможным преобразование в том виде, в каком оно совершилось, со всеми его крутыми мерами и насилиями. Оправдание эпохи реформ – в ее целях: средства дала, навязала ей сама Русь. Петр действовал как воспитатель, врач, хирург, которых не обвиняют за крутые и насильственные меры. Нельзя было иначе действовать; невозможное теперь было тогда, по несчастию, необходимо, неизбежно.

Сверх того, не забудем, что реформа особенно сосредоточилась в государственной сфере, в управлении; прочих сторон жизни она коснулась как будто мимоходом, и то большею частью там, где они соприкасались с государством. А мы знаем, каково было положение государства перед реформой и при Петре: со всех сторон враги, а войска, денег, средств им противостоять не было. В управлении – беспорядок и отсутствие централизации. Тут некогда было выжидать, действовать исподволь. Нужды были слишком настоятельны, чтобы можно было вести реформу медленно, спокойно, рассчитывая на много лет вперед.

Потом говорят, что эпоха преобразований отделила старую Русь от новой необходимой бездной, ничем не наполненной, из нас сделала ни то ни се, что-то среднее между Древней Россией и Европой – амфибий человеческого рода. Но это не так. Внутренняя связь между древней и новой Россией, как мы видели, есть. Есть и внешняя, в событиях. Петр Великий ничего не знал о различии древней и новой России. Он был глубоко убежден, что продолжает дело своих предков; такое же убеждение имели и его сподвижники. Татищев беспрестанно сравнивает указы Петра с «Уложением» и законами Иоанна, и не так, как мы теперь сравниваем Русскую Правду с варварскими законами германцев, а как постановления, дополнявшие друг друга в практике, относившиеся к одной и той же жизни, разрешавшие одни и те же вопросы.

Петр Великий. Основание Санкт-Петербурга. Художник А. Г. Венецианов

Непроходимая бездна между старым и новым создана после воображением, совершенно отвлеченным пониманием истории. Новый мир еще менее походит на древний, чем новая Русь – на старую. Там действуют и новые народы; однако мы знаем, что и Древний мир преобразовался мало-помалу.

Наполеон создал новый порядок вещей во Франции, нисколько не похожий на тот, который им сменился; однако мы не говорим, что Франция до Наполеона и после Наполеона – две совсем разные, ничем не связанные между собою Франции. Вглядываясь в события, мы видим, что прежнее естественным порядком выродилось в новое, как они ни различны между собою. Так и у нас было.

Междоумками мы точно стали, но не во время реформы и не вследствие реформы. Вспомните людей времен Елизаветы, Екатерины: их, право, нельзя упрекнуть в бесхарактерности, в неопределенности. Все они носят на себе такой резкий тип, что их почти с первого взгляда можно узнать. Если бы эпоха реформ сбила их с толку, они не могли бы быть такими. Да и смотрели на преобразования предки наши в XVIII в. совсем другими глазами, нежели мы теперь. Они понимали реформу совершенно практически, брали с бытовой, живой стороны. Им и в голову не приходила мысль, что она может лишить нас народности, оторвать от прошедшего. Себя они считали русскими, такими же, какими были их предки XVII в., и в самом деле, они были русские, для которых настало время здравого смысла, не стесненного историческими преданиями. Недоумками мы сделались уже после, когда эпоха преобразований начала приходить к концу, стало слагаться общество и родилось бессознательное требование самостоятельности мысли и действий. Тогда к прошедшему, настоящему и будущему мы приступили с вопросами. То, что прежде само собой разумелось, теперь представилось задачей, требующей еще разрешения. Все стало предметом критики, суждений, и пока результаты этой критики не обнаружились, не выработался какой-нибудь взгляд, сомнение и нерешительность поразили ум и деятельность. Но это было явление новое в России, не следствие реформы, а необходимая прелюдия к другому порядку вещей, который тогда зарождался.

Самое важное, капитальное обвинение эпохи преобразований состоит в том, что она будто бы лишила нас народности и, безусловно, подчинила европейскому влиянию. Тут явное недоразумение, частью от слова «народность», частью от отвлеченного взгляда на русскую историю.

Национальность, народность в разные эпохи развития имеют у одного и того же народа разные значения. Сначала, когда народ пребывает в непосредственном, природном состоянии, народность в его глазах неразрывно связана с внешними формами его существования; иначе и быть не может, ибо другого существования он не знает и представить себе не в силах. Для него перемена форм есть и утрата народности; он не узнает себя под другой внешностью. Иван Берсень говорил еще в XVI в., что народу, у которого изменяются обычаи, недолго стоять, и по понятиям тогдашней Руси он был прав. Но когда народ начинает жить более духовной жизнью, и слово «народность» одухотворяется в его устах. Он перестает разуметь под ним одни внешние формы, но выражает им особенность народной физиономии; это нечто неуловимое, непередаваемое, на что нельзя указать пальцем, чего нельзя ощупать руками, чисто духовное, чем один народ отличается от другого, несмотря на видимое сходство и безразличие. Словом, национальность становится выражением особенности нравственного, а не внешнего, физического существования народа. С большим сближением различных народов она более и более одухотворяется, отрешается от внешнего, случайного, в сущности, безразличного: исчезнуть она не может, пока не исчезнет сам народ.

В первом смысле наша народность сильно тронулась; в высших классах общества она почти совсем исчезла. Но заметим: не с реформы XVIII в., а раньше, гораздо раньше, еще с начала Московского государства, оно внесло в нашу народную жизнь первые зачатки нравственного существования, развившиеся потом; оно впервые посягнуло и на нашу народность в тесном, непосредственном значении слова. Москва – первоначальница нашего ненационального развития. Многим это покажется теперь странным, но оно действительно так было.

Во втором смысле мы никогда не теряли своей народности; нельзя указать ни на одну минуту в нашей исторической жизни, начиная с какого угодно времени, в которую бы мы перестали быть русскими и славянами, потому что это совершенно, математически невозможно: мы всегда будем мы и никогда они, кто-нибудь другой; иначе мы тотчас же исчезнем с лица земли, перестанем существовать как особый народ.

Мысль, что через реформу мы потеряли или почти потеряли народность, есть не следствие изучения древней и новой истории России, а один из тех бессвязных воплей, которые вырвались из нашей груди, когда вместе с реформой одна фаза нашего развития кончилась, а другая не наступила. Тогда мы почувствовали какую-то усталость, нравственное расслабление, из которых, казалось, не было выхода. Испрашивая себя, откуда бы могла взяться эта преждевременная дряхлость, и, думая, что за ней смерть, многие обратились к ближайшему прошедшему, придали ему страшный характер, осветили его траурным светом, обставили погребальными факелами. Им представлялась, бесспорно, одна из величайших эпох нашей истории, время ее возрождения, картиной упадка и разрушения. Но эти краски ей чужды. Олицетворение древней и новой России родило такое отвлеченное воззрение. Многие думали, что за европейским влиянием в России XVIII и начала XIX в. ничего не было, что Европа со всеми особенностями перешла к нам и водворилась у нас на место прежнего. Если бы так было, Россия была бы теперь так похожа на остальные европейские государства, как Англия на Францию, Франция на Германию. А этого сходства совсем нет. Отчего же? Оттого, что не Европа к нам перешла, а мы оевропеились, оставаясь русскими по-прежнему; ибо, когда человек или народ что-нибудь берет, заимствует у другого, он не перестает быть тем, чем был прежде. Посмотрите на факты: Петр и его преемники не имели никакого понятия о позднейшем противоположении России и Европы. Они и не думали ввести у нас иностранное вместо русского.

Москва середины XVII столетия. Художник А. М. Васнецов

Вообще никогда не должно забывать, что эпоха преобразований, как все живущее, имела внутреннее единство, целость. Практические пользы, улучшения поглощали всю деятельность; об именах и названиях мало думали. Русское и иностранное – все сливалось в одно, чтобы вести Россию вперед. Но когда эта эпоха стала клониться к концу, а новые пути для такого же целостного, живого действия еще не были найдены, мы почувствовали в себе пустоту, скуку; деятельность сменило бездействие, необходимое, потому что прежние источники действования иссякли. Живой дух эпохи исчез. От нее оставался труп, который стал разлагаться на составные стихии, уже ничем не соединенные. Тогда-то появилось у нас противопоставление русского европейскому, желание думать, действовать и чувствовать национально, народно или во что бы то ни стало по-европейски. Требование самостоятельности и требование лучшего, которое нашли представителей в этих двух крайностях, прежде слитые воедино, теперь распались и стали враждебны. Серединой между ними было уже бессмыслие и апатия. Таким образом, настоящий смысл эпохи реформ был потерян и забыт. Ее начали, безусловно, порицать или, безусловно, хвалить, но с важными недоразумениями и натяжками с обеих сторон, потому что ее подводили под известные, односторонние точки зрения, которым она никак не поддавалась. В наше время этот дуализм, признак едва зарождавшейся в нас умственной и нравственной жизни, начинает исчезать и становиться прошедшим. Его сменяет мысль о человеке и его требованиях. Что эпоха преобразований сделала в практической жизни, то теперь происходит у нас в области мысли и науки. Непереступаемые границы между прошедшим и настоящим, русским и иностранным разрушаются; открывается широкое воззрение, не стесняемое никакими предрассудками, прирожденными или выдуманными ненавистями. Может быть, мы оттого и начинаем питать такие глубокие симпатии к Петру Великому. На другом поприще он вел нас по той же дороге.

Петр I в Заандаме с голландскими мастерами. Старинная гравюра

Итак, внутренняя история России – не безобразная груда бессмысленных, ничем не связанных фактов. Она, напротив, стройное, органическое, разумное развитие нашей жизни, всегда единой, как всякая жизнь, всегда самостоятельной, даже во время и после реформы. Исчерпав все свои исключительно национальные элементы, мы вышли в жизнь общечеловеческую, оставаясь тем же, чем были и прежде, – русскими славянами. У нас не было начала личности: древняя русская жизнь его создала; с XVIII в. оно стало действовать и развиваться. Оттого-то мы так тесно и сблизились с Европой, ибо совершенно другим путем она к этому времени вышла к одной цели с нами. Развив начало личности донельзя, во всех его исторических, тесных, исключительных определениях, она стремилась дать в гражданском обществе простор человеку и пересоздавала это общество. В ней наступал тоже новый порядок вещей, противоположный прежнему, историческому, в тесном смысле национальному. А у нас вместе с началом личности человек прямо выступил на сцену исторического действия, потому что личность в Древней России не существовала и, следовательно, не имела никаких исторических определений. Того и другого не должно забывать, говоря о заимствовании в реформах России в XVIII в.: мы заимствовали у Европы не ее исключительно национальные элементы; тогда они уже исчезли или исчезали. И у нее, и у нас речь шла тогда о человеке; сознательно или бессознательно – это все равно. Большая развитость, высшая степень образования, большая сознательность была причиной, что мы стали учиться у нее, а не она у нас. Но это не изменяет ничего в сущности. Европа боролась и борется с резко, угловато развившимися историческими определениями человека; мы боролись и боремся с отсутствием в гражданском быту всякой мысли о человеке. Там человек давно живет и много жил, хотя и под односторонними историческими формами; у нас он вовсе не жил и только что начал жить с XVIII в. Итак, вся разница только в предыдущих исторических данных, но цель, задача, стремления, дальнейший путь один. Бояться, что Европа передаст нам свои отжившие формы, в которые она сама уж не верит, или надеяться, что мы передадим ей свои – древнерусские, в которые мы тоже изверились, значит не понимать ни новой европейской, ни новой русской истории. Обновленные и вечно юные, они сами творят свои формы, не стесняясь предыдущим, думая только о настоящем и будущем.

Петр I в иноземном наряде перед матерью своей царицей Натальей, патриархом Андрианом и перед учителем Зотовым. Художник Н. В. Неврев

Такой взгляд объясняет много загадочных явлений в нашей внутренней жизни. Понятным делается, почему не было и нет у нас сословий, как в Европе; почему наш гражданский быт и устройство, сходные с европейскими в частностях, совершенно не сходны в общем; отчего мы европейские формы предпочли всем прочим, не заимствуя, однако, тех, которые исключительно принадлежат к ее прошедшему и от него удержались; отчего в нас так много удивительно хорошего и рядом с тем так много удивительно дурного, отчего такая странная распущенность, бессвязность, случайность царствует во всем, что ни делаем, что ни предпринимаем; отчего… но всего не пересчитаешь. Читатель, занимаясь русской историей или думая о своей жизни, сам увидит, что в нашем взгляде есть большая доля правды.

Москва.

23 февраля 1846 г.

К. А. Неволин

О преемстве великокняжеского киевского престола

Преемство киевского престола в первом поколении Владимира Равноапостольного.

Владимир Равноапостольный при смерти своей в 1015 году не назначил себе преемника на великокняжеском киевском престоле. Мы не говорим о том, мог ли он по праву

(Нестор исчисляет сыновей Владимира в двух местах: под г. 6488 и 6496 (Лавр. С. 34 и 52). Ср.Карамзин.Т. 1. С. 202 и 220). Оба места при определении числа сыновей Владимировых и порядка старшинства их должны быть принимаемы в соображение. Вышеслав прямо называется у Нестора старейшим. Старшинство Ярослава пред прочими братьями, кроме Вышеслава, Изяслава, Мстислава, рожденного от одной с ним матери, знаменитой Рогнеды, и Святополка, видно не только из того порядка, в каком у Нестора во втором исчислении поименованы сыновья Владимировы, но, между прочим, и из того, что по смерти Вышеслава Новгород был отдан Владимиром Ярославу (Лавр. С. 52, г. 6496). Старшинство Святополка по отношению к Ярославу не подлежит никакому сомнению, так как Святополк родился в 980 или 981 г. (Лавр. С. 33, г. 6488), а Ярослав был уже третьим сыном Владимира от Рогнеды (Лавр. С. 34, г. 6488), которую Владимир взял себе в жены в 980 г. (Лавр. С. 32, г. 6488). Против этого решительного доказательства ничего не значат ни то обстоятельство, что во втором Несторовом исчислении сыновей Владимировых Ярослав по списку Лаврентьевскому ставится выше Святополка, впрочем не согласно с чтением других списков, которые дают истинное место обоим братьям (см. Лавр. С. 52. варианты под лит. к); ни число лет всей жизни Ярослава, показанное в Несторовой летописи (Лавр. С. 70, г. 6562), впрочем, несогласное с известием о времени вступления Владимира в брак с Рогнедою (см. Лавр. С. 32, г. 6488). Но спрашивается: был ли Святополк действительный сын Владимира?Карамзин(Т. 1. С. 203, 220. 230; Т. 2. С. 1. 2) иЭверс(Das ӓlteste Recht der Russen. S. 113.ff und 231.ff или в русском переводе Платонова с. 128 и след., и с. 269 и след.) почитают Святополка сыном Ярославовым [правильно: Ярополковым.– Примеч. сост.] и только племянником Владимира, которого будто бы он только усыновил. Поводом к такому взгляду было следующее место из летописи Несторовой: «Володимер же залеже жену братьню грекиню, и бе непраздна, от нея же родися Святополк. От греховьнаго бо корене плод зол бывает. Понеже бе была мати его черницею, а второе, Володимер залеже ю не по браку; прелюбодейчищь бысть убо, тем и отец его не любяше, бе бо от двою отцю, от Ярополка и от Володимера». Лавр. С. 33, г. 6488.Барон Розенкамф(Обозрение Кормчей книги в историческом виде. М., 1829. С. 225 и след. примеч.) справедливо опровергал такое мнение. Действительно, слова «бе непраздна» у Нестора не означают того, чтобы мать Святополка была уже прежде беременна, но могут значить только, что она сделалась беременною от Владимира. Смысл, в каком летописец называет Святополка сыном не только Владимира, но и вместе Ярополка, он сам же объясняет: Святополк был сын жены Ярополка, рожденный ею, или Владимиром от нее, по мнению Нестора, в прелюбодеянии. Везде между тем в описании Нестора Святополк представляется как истинный и действительный сын Владимира, и таким он был в глазах самого Владимира, в глазах своих братьев, в своих собственных. Так и в вышеприведенном месте говорится: «тем и отец его не любяше». В исчислении Нестором сыновей Владимира (Лавр. С. 34, г. 6188 и с. 52, г. 6496) Святополк два раза поименовывается между ими. По смерти Владимира Святополк занял киевский престол, и летописец так говорит об этом (Лавр. С. 55, г. 6523): «Святополк же седе Кыеве по отци своем». Когда дружина предлагала Борису занять престол киевский, то он отвечал (Лавр, там же): «Не буди мне възняти рукы на брата своего старейшего, аще и отец ми умре, то сь мне буди в отца место». Святополк сам называет Бориса, сына Владимирова, своим братом (Лавр., там же): «Шедше убейте братца моего Бориса». В другом месте он говорит (Лавр. С. 60, г. 6543: «яко избью всю братью и приму власть Руськую един». Ярослав объявляет новгородцам (Лавр. С. 61, г. 6523): «Отец мой умер, а Святополк седит Кыеве, избивая братью свою». Летописец заключает историю Святополка следующими словами (Лавр. С. 63, г. 6527): «Се же Святополк новый Авимелех, иже ся бе родил от прелюбодеянья, иже изби братью свою сыны Гедеоны; тако и сь бысть». После сего для нас нет никакого основания смотреть на Святополка как на племянника только Владимира, а не как на истинного его сына[188].)

Владимир в тереме Рогнеды. Рисунок XIX в.

Вышеслав и Мстислав, сын Рогнедин, умерли еще при жизни Владимира, не оставив потомства[189]. Изяслав, родоначальник князей полоцких, получивши для себя в удел земли деда своего по матери, умер также прежде своего отца, еще в 1001 году[190]. Но он оставил после себя двух сыновей, – Брячислава и Всеслава. Только первый из них пережил Владимира[191]. Но, не говоря о других законных причинах к устранению потомства Изяславова от киевского престола, которые могут открыться только при соображении всех случаев преемства великокняжеской власти, – по обычаям того времени, ясно высказавшимся в последующих распрях потомков Владимировых из-за киевского престола, внук умершего великого князя никаким образом не был вправе состязаться, при равенстве всех других обстоятельств, с непосредственными его сыновьями, своими дядями. Брячислав тем менее мог вступить в такое состязание, что он в год смерти своего деда был еще очень молод, имея тогда не более 18 лет от роду. И так из пяти старших сыновей Владимира лица трех самых старших совершенно неважны для решения вопроса, кому по смерти его должен был принадлежать или достаться киевский престол; внимание наше должно обратиться на Святополка и Ярослава. Между сыновьями Владимира, остававшимися во время кончины его в живых, Святополк был старшим; потом следовал Ярослав. Святополк по смерти отца тотчас сел на киевском престоле[192]. Он занял его по праву, которое было вполне признаваемо его братьями. Когда дружина Владимирова, бывшая в походе против печенегов с Борисом, предложила этому сыну Владимирову свои услуги к занятию престола отцовского; то он отверг такое предложение, объявивши, что он не может поднять рук на брата своего старейшего, который должен быть для него вторым отцом[193]. Но это предложение дружины умершего великого князя показывает, что одного права старейшинства Святополку было

Но на братоубийцу восстал Ярослав и в 1016 г., с помощью варягов и новгородцев, одержал над ним победу близ Любеча[202]. Следствием этой победы было то, что Святополк бежал в Польшу, а Ярослав сел в Киеве на престолеотца своего и деда[203].

Хотя потом, при пособии поляков, Святополк в 1018 г. возвратил себе киевский престол, но в том же еще году, услышав о новом походе против него Ярослава, он должен был бежать из Киева[204].

В следующем 1019 году победа Ярослава над Святополком при Альте окончательно лишила его киевского престола, который достался победителю[205].

Но после сего для Ярослава открылся еще в 1024 г. соперник в младшем брате, Мстиславе Тмутараканском. Впрочем, киевляне в самом начале остановили притязания Мстислава, не принявши его к себе[206], и он должен был наконец призвать право Ярослава, как старшего брата, на киевский престол, тем более что Ярослав, хотя и побежденный им при Листвене, готов был с оружием в руках отстаивать свое право[207].

После мира с Мстиславом, заключенного в 1026 г., никто уже не оспаривал у Ярослава киевского престола, и он спокойно умер на этом престоле в 1054 г.

Наследство киевского престола во втором поколении Владимира Равноапостольного.

У Ярослава было 6 сыновей. Они по порядку старшинства были: Владимир, Изяслав, Святослав, Всеволод, Игорь, Вячеслав. Владимир Ярославич умер еще прежде отца своего[208], оставивши сына Ростислава[209]. Из прочих потомков Владимира Равноапостольного, которые могли бы иметь право на киевский престол по смерти Ярослава, следует заметить Судислава, брата Ярославова, и князя полоцкого Всеслава Брячиславича[210], правнука Владимира Равноапостольного от сына его Изяслава.

Ярослав, делая при смерти своей распоряжение о русских землях, находившихся под непосредственною его властью, отказал киевский престол старшему из своих сыновей, бывших в то время живыми, Изяславу[211]. Таким образом Изяслав Ярославич занял киевский престол на основании последней воли своего отца. По крайней мере так повествует летописец. По какому праву Ярослав сделал при смерти своей распоряжение о киевском престоле? Он имел для того примеры из прежнего времени: Рюрик, умирая, передал свою власть Олегу; Святослав пред последним походом своим в Болгарию отдал Киев сыну Ярополку, который по смерти отца и сделался в нем князем окончательно. Последующая история также представит нам довольно примеров тому, что великий князь назначал себе преемника на великокняжеском престоле. И так обычай уполномочивал Ярослава к действию, совершенному им пред своею смертью. Пользуясь своим правом, Ярослав действовал, сколько возможно было, без нарушения обычных прав других лиц. Из своих сыновей, остававшихся в живых, он назначил своим преемником на киевском престоле старшего сына. Все живые сыновья его имели законное преимущество пред своим племянником, внуком его, хотя и от старейшего умершего его сына, Ростиславом Владимировичем (ср. сказанное нами прежде о Брячиславе Изяславиче, внуке Владимира Равноапостольного). Равным образом они имели несомненное преимущество и пред князем полоцким, двоюродным своим племянником. По отношению к одному только Судиславу, можно подумать, Ярослав поступил несправедливо, обошедши его при назначении себе преемника на киевском престоле. Но мы не знаем, за что Ярослав держал в заключении этого своего брата в продолжение целых 18 лет[212]. Что, впрочем, Судислав не без основания мог предъявить некоторые требования против своих племянников, сыновей Ярославовых, доказательством тому служит присяга, взятая ими с него, когда они освободили его из заключения[213].

Обед князя Изяслава Ярославича. Радзивилловская летопись

Изяслав Ярославич спокойно сидел на киевском престоле до 1067 г. В этом году киевляне восстали на него за то, что он не удовлетворил их просьбы – дать им оружие и коней, чтоб они еще раз могли вступить в битву с половцами, одержавшими пред тем временем победу над русскими, и на киевский престол возвели Всеслава, князя полоцкого, который славою дел своих наполнял всю Русскую землю, а тогда, по вероломству Изяслава, томился в заключении в Киеве[214]. Но через 7 месяцев Всеслав бежал от Изяслава, который шел к Киеву с помощью поляков; киевляне снова покорились изгнанному ими князю[215].

Во второй раз Изяслав согнан был с киевского престола своими братьями в 1073 г.; место его занял старший по нем брат Святослав[216]. По смерти Святослава, последовавшей в 1076 г., на киевском престоле сел младший по нем брат Всеволод[217]. Но Всеволод тотчас должен был уступить занятый им престол старшему брату Изяславу, который снова шел к Киеву с помощью поляков[218].

Изяслав умер в 1078 г. Тогда Всеволод окончательно сел на киевском престоле[219] и оставался на нем до самой своей смерти, случившейся в 1093 г.[220]

Таким образом в течение почти 40 лет три брата, сыновья Ярослава, по порядку старшинства, за исключением случайных перерывов, занимали киевский престол. Хотя Ярославом не был установлен такой порядок в замещении великокняжеского престола; но, судя по одному известию летописи Несторовой, Ярослав предполагал, впрочем, что по смерти Изяслава киевский престол будет переходить к его братьям по порядку их старейшинства[221].

Наследство киевского престола в третьем поколении Владимира Равноапостольного

Сын Всеволодов, могущественный Владимир Мономах, по смерти отца своего несколько колебался, не сесть ли ему на киевском престоле. Но благоразумие взяло в нем верх над искушением честолюбия. Размысля, что он, занявши киевский престол, должен будет бороться со Святополком, старшим своим двоюродным братом, отец которого Изяслав прежде Всеволода сидел на киевском престоле, он предоставил этот престол Святополку[222].

Отдых великого князя Владимира Мономаха после охоты. Художник В.М. Васнецов

Старее Святополка из потомков Ярослава в то время никого не было[223]. Но князь полоцкий, Всеслав Брячиславич[224], был еще жив и, по-видимому, мог бы не без права оспаривать киевский престол у своего младшего троюродного брата. Впрочем, мы не видим, чтобы он сделал какую-либо в этом отношении попытку. Перевес силы был на стороне потомства Ярославова. В землях, которыми Ярослав и сыновья его владели в продолжение почти 80 лет, могущество этой линии Владимира Равноапостольного было твердо укоренено. Внуки Ярослава, которые владели наибольшею частью русских земель и считали среди себя знаменитейших по воинским дарованиям и мужеству князей, не позволили бы отнять у себя Киев князю полоцкому. Но, может быть, и перевес действительного права был также на стороне внуков Ярослава. Ярослав, как мы сказали, приобрел киевский престол собственным великим трудом и передал его вместе с другими приобретениями своим детям. Вследствие долговременного владения предков для потомков образовалось твердое право. Чем первый приобретатель владел еще как своим благоприобретенным имуществом, то для сыновей и внуков его делалось отчиною и дединою. Князья полоцкие, быв в течение долгого времени силою обстоятельств удалены от киевского престола, потеряли наконец право на него невозвратно. Таким образом со времени Святополка старший род от Владимира Равноапостольного становится неважным по отношению к наследованию киевского престола, и мы будем обращать после сего внимание только на род Ярославичей.

Святополк Изяславич, занявши киевский престол, оставался на нем непрерывно до самой смерти, последовавшей в 1113 г.[225]

По смерти Святополка старшими из Ярославовых потомков были двоюродные его братья: Давыд, Олег и Ярослав, сыновья Святослава. Но не они заняли киевский престол. Киевляне пригласили к себе на княжение сына Всеволодова, Владимира Мономаха, который своими доблестями потемнял всех тогдашних князей русских. Впрочем, только по двукратном призыве от киевлян он явился в Киев и без всякого прекословия со стороны других князей занял великокняжеский престол[226]. Причиною нерешительности Мономаха было, конечно, то обстоятельство, что тогда находились еще в живых три старшие двоюродные брата его, поименованные уже нами – Давыд, Олег и Ярослав Святославичи, которые с большим правом могли искать для себя великокняжеского престола[227]. В самом деле, из рассказа летописей о происшествиях последующих времен мы узнаем, что между Владимиром Мономахом и двоюродными братьями его, сыновьями Святослава Черниговского, был заключен договор, по которому они уступили ему Киев, не видя, конечно, возможности противиться воле киевлян, а за собою удержали свои владения[228]. И так Мономах сделался Великим князем Киевским столько же по воле киевлян, сколько и по договору со своими братьями. Он умер на киевском престоле в 1125 г.[229]

Целование креста Владимиром Всеволодовичем Мономахом и Святополком Изяславичем Киевским. Радзивилловская летопись

Наследство киевского престола в четвертом и пятом поколениях Владимира Равноапостольного, именно – в потомстве Владимира Мономаха и сыновей Святослава Ярославича

По смерти Владимира Мономаха как в роду Изяслава Ярославича, так и в роду Святослава Ярославича, были еще князья старше его сыновей[230]. Но сила его была так велика, что, умирая, он мог беспрепятственно распорядиться, наравне с другими своими землями, и самим Киевом, который он отказал старшему своему сыну Мстиславу[231]. У Мстислава, не менее доблестного, как и отец его, никто не осмеливался оспаривать великокняжеского достоинства; он умер в 1132 г.[232]

По смерти Мстислава, на киевском престоле сел старший по нем брат, Ярополк. Лаврентьевская и Ипатьевская летописи различно объясняют основание, по которому Ярополк получил великокняжеское достоинство. По Лаврентьевской летописи он был призван на княжение киевлянами[233]. По летописи Ипатьевской киевское княжение оставил ему умирающий брат Мстислав, поручив ему с тем вместе и своих детей[234]. Строго говоря, одно известие не противоречит другому. Воля киевлян и воля Мстислава могли равно участвовать в возведении Ярополка на киевский престол. Но здесь важен для нас вопрос, в какой мере справедливо известие Ипатьевской летописи. Судя по всем обстоятельствам, должно признать его буквально справедливым. Конечно, как скоро великокняжеское достоинство перешло в род Мономаха, Ярополк, по смерти Мстислава, как старший в роде Мономаховом, независимо даже от воли умершего своего брата, имел ближайшее право на киевский престол. Но последующие происшествия показывают нам, что Мстислав, признавая своим преемником Ярополка, имел притом в виду не одно его право старейшинства. Между обоими братьями существовал договор, заключенный ими в исполнение воли отца своего. В силу этого договора Ярополк обязывался по получении великого княжения передать Переяславль, которым он дотоле владел, Всеволоду, сыну Мстислава[235]. Когда эта передача действительно последовала, то в уме братьев Ярополка родилась мысль, что он хочет племянника своего Мстислава сделать наследником киевского престола[236]. Мстиславу, конечно, была известна связь между княжением в Переяславле и восшествием на киевский престол. После сего мы едва ли можем сомневаться, что Мстислав не случайно оставил свой престол Ярополку, не из уважения только к его старейшинству, но еще более из уважения к той готовности, с какою Ярополк вошел в намерение Мстислава, – утвердить в своем потомстве обладание киевским престолом. Но другие братья, сторону которых принял вскоре и сам Ярополк, вовсе не благоприятствовали плану Мстиславову. Они считали себя, а не своих племянников, Мстиславичей, ближайшими наследниками киевского престола по смерти Ярополка. Переяславль, как последняя, высшая ступень к киевскому престолу, сделался таким образом яблоком раздора между братьями Мстислава, с одной стороны, и сыновьями его, с другой, и род Владимира Мономаха разделился на две враждебные партии. В их вражде приняли участие и князья черниговские, сыновья Давыда и Олега Святославичей, троюродные братья сыновей Владимира Мономаха. Старший между сыновьями Олега был тогда Всеволод, принявший сторону Мстиславичей, Всеволода и Владимира, которых дяди готовы были даже наконец совсем оставить без уделов. Ольговичи, с помощью Давыдовичей, сначала требовали для себя от Мономаховичей только возвращения своей отчины – возвращения тех земель, которыми владел Олег при Мономахе и которые после того присоединены были к землям Мономахова дома[237]. Ярополк должен был удовлетворить этому требованию[238]. В последний год жизни Ярополка Всеволод Ольгович снова восстал против него и вообще против всего племени Мономахова, но должен был смириться[239]. Летописец прямо не объясняет причины этой войны. Но последующие события не оставляют никакого сомнения насчет намерений Ольговича: он замыслил согнать

Ярополк умер в 1139 г. Вячеслав, старший по нем брат его, княживший в Переяславле, поспешил в Киев. Народ киевский с митрополитом встретил Вячеслава как своего князя. Но Всеволод Ольгович не дал ему времени утвердиться на престоле: узнав о кончине Ярополковой, немедленно собрал войско и обступил Киев. Устрашенный Вячеслав послал митрополита сказать Всеволоду: «Я прибыл в Киев наследовать братьям своим, Мстиславу и Ярополку, по договору отцов наших; если же ты, оставив свою отчину, захотел киевского престола, я смиряюсь пред тобою, иду в свой прежний удел и оставляю тебе Киев». Он действительно уехал из столицы, а Всеволод с торжеством сел на престоле великокняжеском[241]. Всеволод Ольгович был не самым старшим из тогдашних князей черниговских, но он был между ними по крайней мере самым умным, самым сильным, самым отважным: посему никто из них не спорил с ним о киевском престоле. Но и Мономаховы сыновья и внуки, между которыми не было ни единодушия, ни общего, всеми ими уважаемого, главы, не могли долго сопротивляться ему; один за другим они должны были примириться с ним. Только Георгий Долгорукий оставался непрерывно в неприязненном к нему отношении[242].

Всеволод Ольгович, имея в виду пример бывших перед ним великих князей, Владимира Мономаха и Мстислава, которые на случай смерти своей распорядились по своей воле киевским престолом, назначил себе также преемника на киевском престоле в лице брата Игоря[243]. Для того в 1145 г. он созвал подвластных ему князей во дворце киевском, объявил им свою волю и потребовал от них, чтоб они присягнули в верности Игорю. Родной брат Святослав и Давыдовичи, двоюродные братья Ольговичей, без сопротивления исполнили такое требование. Изяслав Мстиславич, княживший тогда в Переяславле, долго колебался, однако же не осмелился быть ослушником[244]. Перед смертью своею в 1146 г. Всеволод обязал присягою в верности Игорю самих киевлян и послал от себя мужей еще раз напомнить Изяславу Мстиславичу и Давыдовичам о данной ими присяге; князья ответствовали, что они не изменят совести[245]. Несмотря на все эти меры, Игорь, который не имел дарований и достоинств Всеволодовых, не в состоянии был удержаться на киевском престоле. Власть Ольговичей еще не укоренилась в землях, недавно силою покоренных. Неправосудие княжеских чиновников, от которых киевляне страдали при Всеволоде Ольговиче[246], не могло привязать их к новому, возобладавшему над ними, племени. Но особенно они негодовали на то, что Всеволод Ольгович распорядился ими на случай смерти в пользу Игоря, как своею частною собственностью[247]. Итак, хотя они по требованию Игоря дали ему вторично присягу в верности[248], но они тогда же потребовали от Игоря, чтобы он с братом защищал их от обид и сменил некоторых чиновников. Под таким условием они в третий раз присягнули Ольговичам и в соблюдении его заставили присягнуть самих Ольговичей. Впрочем, и это не удовлетворило киевлян. Они восстали на чиновников, им ненавистных, и пригласили к себе на княжение Изяслава Мстиславича, доблестного сына и внука князей, которые пользовались их любовью[249]. Изяслав этого только и ожидал, чтобы выступить к Киеву. Он уважал Всеволода, который был гораздо старее его летами, не только как кровного брата и зятя, но и как брата старейшего; Игорь же в глазах его не имел права на подобное уважение[250]. Посему, когда Игорь, по занятии великокняжеского престола, послал к Изяславу спросить, стоит ли он в крестном целовании, Изяслав не только ничего не отвечал, но и задержал самого посла. Когда потом он получил от киевлян приглашение княжить у них, то он немедленно выступил в поход. Жители киевской области спешили, одни за другими, изъявить ему свою покорность и увеличить число его ратников. Победа его над Игорем под самыми стенами Киева не могла быть сомнительною. Он вступил в Киев; сам Игорь попался в его руки[251].

Но Изяслав Мстиславич не был старшим в роду Мономаховом; он был только старшим между внуками Мономаха[252]; старшим в целом роду Мономаховом были тогда его дяди, сыновья Мономаха, – Вячеслав и Георгий Долгорукий, и притом самым старшим – Вячеслав. Изяслав знал это[253]; знал и то, что дяди помнят свое старейшинство[254], что в случае распри между племянником и дядями, и притом сыновьями Мономаховыми, народ, который призывал его теперь на княжение, примет сторону дядей[255]. И так, чтоб своему походу на Киев против Ольговичей дать полный вид справедливости, Изяслав объявил Вячеславу, что он предпринял этот поход не для себя, но для него – своего старейшего дяди. Но, приобретши Киев, он, мимо своих дядей, даже мимо Вячеслава, сел сам на киевском престоле[256]. Против Ольговичей, которых киевляне столько же ненавидели, сколько любили его, он был на занятом престоле совершенно безопасен. Тем опаснее было положение его по отношению к дядям. Конечно, слабый, миролюбивый Вячеслав не думал прибегать к оружию против дерзкого племянника, который не хотел положить на нем старейшинства. Но не таков был Георгий Долгорукий. Борьба с Георгием была тем труднее, что Георгий действовал не только в свое имя, но также во имя своего старейшего брата, Вячеслава[257]. Он, несмотря на все нерасположение киевлян к нему[258] и к Вячеславу[259], два раза торжествовал над племянником и садился на киевском престоле[260]. Если же Изяслав успел окончательно взять верх над своим противником и удержался до самой смерти на киевском престоле, то не иначе как признавши старшего дядю Вячеслава отцом своим и по крайней мере по имени великим князем. Дядя и племянник княжили вместе; власть княжеская принадлежала в действительности Изяславу, в распоряжение которого Вячеслав предоставил и собственное свое войско[261].

По смерти Изяслава в 1154 г. киевляне посадили на своем престоле старшего по нем брата его, Ростислава, но только под тем условием, чтобы Ростислав чтил таким же образом дядю Вячеслава, как чтил его Изяслав. Под этим условием они обещались быть верными Ростиславу на всю его жизнь[262]. Вячеслав, которого он еще прежде, в одно время со своим братом, признал своим отцом[263], оставался и теперь по имени великим князем[264]. Впрочем, совокупное княжение дяди и племянника кончилось в том же году, с кончиною первого[265].

Уже тотчас по смерти Изяслава Мстиславича замышлял овладеть киевским престолом Изяслав Давыдович, двоюродный и

По смерти Вячеслава победа, одержанная Изяславом Давыдовичем над Ростиславом, имела своим последствием то, что киевляне признали победителя своим князем[267]. Но княжение Давыдовича продолжалось только до прибытия Георгия Долгорукого.

Георгий основывал свое право на Киев на том, что это была его отчина; Давыдович ссылался на то, что сами киевляне призвали его к себе. Но Георгий имел на своей стороне еще силу. Изяслав Давыдович должен был в 1155 г. уступить ему[268], но до самой смерти его находился или в войне с ним, или по крайней мере в неприязненном отношении.

Георгий умер в 1157 г. Тогда киевляне послали объявить Изяславу Давыдовичу, чтобы он шел властвовать к ним. Изяслав вступил в Киев[269]. Но он недолго удержался на княжении. По случаю распри его с галицким князем Ростислав, низвергнутый им прежде с киевского престола, вступил в союз с новым врагом его. Союзное войско, в котором, однако же, сам Ростислав не находился, а находились его племянник Мстислав Изяславич и двоюродный брать Владимир Андреевич, заняли Белгород. Здесь Изяслав Давыдович осадил союзников; но, видя измену в своем войске, должен был сам бежать от них за Днепр. Союзники вошли в Киев и оттуда послали объявить Ростиславу, что они единственно для него завоевали престол киевский. Мстислав Изяславич требовал только, чтобы избранный русскими архиереями при отце его, но низверженный Георгием Долгоруким, митрополит Климент снова управлял российской церковью, так как, говорил он, Константин, заступивший место низверженного Климента, проклял память отца моего. Но Ростислав не хотел слышать о Клименте, избранном, по его мнению, беззаконно. Наконец согласились, чтобы не быть митрополитом ни тому, ни другому и призвать нового из Царьграда. После сего Ростислав в 1159 г. въехал в Киев и был с честью и радостью принят от всех киевлян[270].

Великий князь Юрий Владимирович Долгорукий. Художник В.П. Верещагин

Хотя в 1161 г. Изяслав Давыдович вступил в Киев победителем и осадил Ростислава в Белгороде, но вскоре, устрашившись многочисленного неприятельского войска, он снял осаду, обратился в бегство и в этом бегстве лишился жизни[271]. После сего Ростислав спокойно занимал киевский престол до самой своей смерти, случившейся в 1167 г.

Наследство киевского престола в пятом и дальнейших поколениях Владимира Равноапостольного

По смерти Ростислава сыновья его, Рюрик и Давыд, брат Владимир, народ киевский и черные клобуки пригласили на престол киевский племянника его, Мстислава Изяславича, сына бывшего великого князя Изяслава Мстиславича. Но Мстислав Изяславич не прежде мог сесть на киевском престоле, как урядившись со своими дядьями и другими союзниками о волостях[272]. Хотя и после того дядя его Владимир Мстиславич замышлял овладеть киевским престолом, но этот замысел не исполнился[273]. Впрочем, Изяслав Мстиславич нашел сильного себе соперника в своем двоюродном дяде Андрее Боголюбском, сыне Георгия Долгорукого, родного дяди и непримиримого врага отца своего. Войско Андреево, к которому множество других князей волею и неволею присоединились со своими полками, в 1169 году взяло Киев. Мстислав бежал оттуда и Андрей посадил на киевском престоле брата своего Глеба[274].

Хотя в том же году Мстислав Изяславич возвратил себе Киев; но тотчас должен был оставить его[275] и вскоре за тем умер[276]. Глеб Юрьевич не много пережил своего противника.

По смерти Глеба в 1170 г.[277] Ростиславичи Давыд и Мстислав послали за дядею своим, Владимиром Мстиславичем Дорогобужским. Он был тогда старшим в роде Мономаховом. Между им, племянником его Ярославом Изяславичем Луцким и двоюродными внуками его, сыновьями умершего Мстислава Изяславича, существовал относительно замещения киевского престола особенного рода договор. Несмотря на то, Владимир Мстиславич, утаившись от союзников своих уехал из Дорогобужа и в 1171 г. был возведен Ростиславичами на киевский престол. Андрей Георгиевич Боголюбский был недоволен таким замещением киевского престола и, предоставляя его Роману Ростиславичу, требовал, чтобы Владимир Мстиславич выехал из Киева[278]. Но, прежде чем Боголюбский употребил силу для приведения в действие своего требования, Владимир умер, княжив менее четырех месяцев[279].

Тогда по воле Боголюбского, которого Ростиславичи признали своим отцом, сел на киевском престоле старший из них, Роман Смоленский[280].

Но согласие между Андреем и Ростиславичами не продолжилось. Давши знать Ростиславичам, что Глеб Юрьевич умер в Киеве неестественною смертью, Андрей требовал, чтоб виновные в злодеянии были присланы к нему во Владимир для казни. Ростиславичи не исполнили этого требования. Тогда Андрей велел им выехать из Южной России, а киевским князем назначил брата своего Михаила, который от себя послал в Киев брата Всеволода и племянника Ярополка[281].

Роман не спорил и возвратился в Смоленск; но его братья, Рюрик, Давыд, Мстислав, представили Андрею его несправедливость и, не получив ответа, в 1173 году вступили ночью в Киев. Рюрик был возведен братьями на киевский престол[282]. Раздраженный таким поступком, еще более возбуждаемый Ольговичами, Андрей отправил посла сказать Ростиславичам: «Вы не ходите в моей воле. И так, ты, Рюрик, поди в Смоленск к брату в свою отчину. Ты, Давыд, ступай в Берлад: не велю быть тебе в Русской земле. Тобою, Мстислав, держится все зло: не велю быть тебе в Русской земле». Дерзкая речь вызвала и Ростиславичей к дерзости. Мстислав, который, по словам современников, навык от юности не бояться никого, кроме Бога, велел остричь голову и бороду послу Андрееву. «Теперь иди к своему князю, – сказал Мстислав, – передай ему мои слова: до сих пор мы по доброй воле нашей почитали тебя, как отца; но когда ты прислал к нам посла с такими речами, не как к князьям, а как к подручникам и простым людям, то делай, что замыслил; нас Бог рассудит». Андрей отправил многочисленное войско против Ростиславичей. Когда оно приблизилось к Киеву, Рюрик удалился оттуда в Белгород, Мстислав с Давыдовым полком заключился в Вышегороде, сам же Давыд уехал в Галич требовать вспоможения от Ярослава Владимировича. Войско Андрея осадило Вышегород. Осада продолжалась уже 9 недель[283]. Тогда прибыл к Вышегороду Ярослав Изяславич Луцкий, вершил судьбу осады. Он прибыл с намерением действовать против Ростиславичей, так как он вел с Ольговичами переговоры об уступке ему старейшинства. Но Ольговичи не хотели отказаться в его пользу от Киева. Почему он обратился к Ростиславичам, и те согласились на его требования. Когда после сего он явно взял

Господство Ярослава в Киеве было недолговременно. В 1174 году Святослав Черниговский, сын бывшего великого князя Всеволода Ольговича, начал требовать у Ярослава области, говоря: «Исполни договор, утвержденный между нами клятвою; ты условился со мною, что если я сяду на киевском престоле, то я тебя наделю; если же ты сядешь в Киеве, то ты меня наделишь. Теперь ты сел на киевском престоле, – право ли, криво ли, все равно; надели же меня». Ярослав отвечал: «Какое ты имеешь право на нашу отчину? Тебе ничего не следует на правой стороне Днепра». Святослав Всеволодович возразил: «Я не угрин, не лях; мы внуки одного деда, – сколько дела тебе до него, столько и мне; если ты не стоишь в заключенном между нами условии, то твоя воля»[285].

Давши такой отзыв, князь черниговский собрал войско и внезапно подступил к Киеву; Ярослав бежал, а Святослав Всеволодович вступил в Киев, пленил там жену, сына, бояр Ярослава, ограбил княжеский дворец и ушел обратно. Ярослав возвратился и, думая, что киевляне сами тайно призвали Святослава, обложил их тяжкою данью, а со Святославом Всеволодовичем заключил мир[286]. Между тем Ростиславичи обратились к Андрею Боголюбскому, чтобы он снова уступил Киев Роману. Андрей обещал прислать ответ[287]; впрочем, не успевши изъявить воли о Киеве, кончил жизнь от руки своих любимцев[288]. Но Роман отправился к своим братьям в Южную Россию. Видя нечаянное его прибытие, предполагая, что сами братья вызвали его, чтобы возвести его на киевский престол, Ярослав Изяславич, несмотря на приглашение Ростиславичей оставаться в Киеве, добровольно уехал в Луцк[289]. По удалении Ярослава Роман в 1176 г. сел во второй раз на киевском престоле[290]. Но и теперь он не удержался на великом княжений: Святослав Всеволодович овладел Киевом. Хотя он вскоре опять должен был оставить свое завоевание, однако же Ростиславичи, сведав о призыве им половцев, добровольно уступили ему древнюю столицу. Роман возвратился в Смоленск[291]. В 1180 г. Рюрик Ростиславич, во время отсутствия Святослава из Киева, занял было его[292]; но когда в 1181 г. Святослав приблизился к Киеву с половцами, то, не будучи в состоянии держаться, выехал в Белгород; потом внезапно разбил половцев и заключил мир со Святославом: признал его старейшим, тем охотнее, что он был старее Рюрика по летам, и отказался от Киева, удержав за собою все другие города днепровские[293]. Святослав умер на киевском престоле в 1194 г.[294]

Вручение меча как знака княжеской власти Всеволодом II Святославу; отъезд Святослава на новгородское княжение. Радзивилловская летопись

Рюрик, как старейший из всех князей в Южной России, занял место Святослава[295], с согласия, впрочем, Всеволода Юрьевича, великого князя Суздальского[296], которого Ростиславичи и другие потомки Владимира Мономаха признали старейшим в племени Мономаховом[297]. Тогда же для укрепления за собою Киева Всеволод Георгиевич, Рюрик и Давыд Ростиславичи потребовали, чтоб Ольговичи поклялись не искать отчины первых, Киева и Смоленска, под ними, их детьми, и под всем племенем Владимира Мономаха, довольствуясь землями по левую сторону Днепра согласно разделению общего деда Мономаховичей и Ольговичей, Ярослава. Ольговичи отвечали Всеволоду: «Если ты требуешь, чтобы мы блюли Киев под тобою и под твоим сватом Рюриком, то мы согласны на это; но если ты требуешь, чтобы мы совершенно отказались от Киева, то мы не угры, не ляхи, а внуки одного деда; при вашей жизни мы не ищем Киева себе, а после вас – кому Бог даст»[298]. При таком отзыве Рюрик мог считать себя безопасным со стороны Ольговичей. Но он удержался на киевском престоле, на сей раз – только до 1202 г.

В 1202 г. Рюрик с Ольговичами восстал на своего зятя, Романа Мстиславича, внука бывшего великого князя Изяслава Мстиславича, желая отнять у него Галич; но Роман предупредил своих неприятелей, взял Киев и отдал его, согласно условию, сделанному с суздальским князем Всеволодом, двоюродному брату своему Ингварю Ярославичу[299].

Крестное целование Рюрика Ростиславича Всеволоду Юрьевичу Владимирскому; посольство Рюрика к Всеволоду с просьбой об утверждении его на киевском княжении. Радзивилловская летопись

В следующем, 1203 г. Рюрик с Ольговичами и половцами опять завоевал Киев; но, опустошив его, тотчас удалился из него. Впрочем, заключивши мир с Романом, Рюрик, с согласия его и Всеволода Юрьевича, обратно получил Киев в свое владение[300]. Вскоре между Романом и Рюриком произошел новый раздор. Роман схватил Рюрика в Триполе, постриг его в монахи, а Киев, с согласия Всеволода Юрьевича, был отдан зятю этого последнего, сыну Рюрикову Ростиславу[301]. По смерти Романа в 1205 г. Рюрик сложил с себя монашеское звание и сел на киевском престоле[302]. В 1206 г. Всеволод Святославич Чермный, сын и внук двух бывших великих князей Киевских из рода Олегова, сделавшись врагом Рюрика, занял вооруженною рукою Киев[303]. Но скоро Всеволод Чермный бежал из Киева, увидев пред стенами столицы знамена Рюрика. Он нанял половцев: Рюрик сперва отразил его[304]. Но с помощью союзников Всеволод снова в 1207 г. заставил Рюрика удалиться в Овруч и сел на киевском престоле[305]. Впрочем, Рюрик вскоре опять выгнал Всеволода Чермного из Киева и сел на киевском престоле[306]. В 1210 г. распря из-за киевского престола между Рюриком и Всеволодом Чермным была кончена договором, заключенным при посредстве Всеволода Юрьевича: Всеволод Чермный обратно получил Киев, отдавши за него Рюрику Чернигов[307]. Когда по смерти Рюрика Всеволод Чермный изгнал сыновей и племянников его из Южной России, то на Чермного в 1214 г. вооружился Мстислав Мстиславич, племянник Рюриков, и изгнал вместе со своими союзниками Всеволода из Киева. Киев был отдан по договору между союзниками, Ингварю Ярославичу Луцкому, а потом Мстиславу Романовичу, племяннику Рюрикову[308]. Когда после битвы при Калке в 1224 г. Мстислав Романович был взят татарами в плен и изменнически умерщвлен[309], на киевском престоле сел Владимир Рюрикович[310]. В 1234 г. Изяслав Владимирович, внук Игоря Святославича и праправнук Олегов изгнал Владимира Рюриковича из Киева и сел на

Часть II. Выводы из предложенных фактов

Мы изложили порядок перехода киевского престола от одних лиц к другим в роду Владимира Равноапостольного, означая с точностью, если находили для того в самых летописях нужные указания, на каком основании те или другие лица занимали или присвояли себе этот престол. Такое изложение мы считаем единственным средством, чтобы решить тот весьма важный вопрос: действовали ли какие-то определительные правила, и какие именно, в замещении киевского престола – другими словами, на каких началах и правилах основывалось преемство киевского престола? Наше изложение, как мы думаем, несомнительно показывает существование таких правил и самое содержание их – показывает, что были такие правила и в чем они состояли.

I. Коренное правило было то, что престол киевский, равно как и престол всякого другого княжества в русских землях, может принадлежать только потомкам Владимира Равноапостольного. В продолжение более двухсот лет мы не видим на киевском престоле ни одного князя из другого какого-нибудь рода; только потомки Владимира Равноапостольного спорили о нем между собою; только между ними назначал себе преемника умирающий великий князь, когда он почитал себя вправе заместить свой престол по собственному усмотрению; только между ними киевляне искали для себя властителя, когда участвовали в выборе для себя князя.

Но из различных потомков Владимира Равноапостольного кому именно должен принадлежать киевский престол, как скоро он становился праздным?

II. Соображение всех случаев преемства великокняжеской власти до последней четверти XII столетия показывает, что до этого времени главным основанием к замещению киевского престола принималось родовое старейшинство; престол киевский был сеньорат, и притом он был доступен только для мужчин, с исключением лиц женского пола.

При начале родового старейшинства, как основании преемства прав, предполагается существование известного рода, происходящего от известного родоначальника, к которому и восходят при отыскании наследников. Там, где родовое старейшинство действует без всякого исключения, умершему наследует в предмете, по отношению к которому существует начало родового старейшинства, родственник, какой находится в живых в целом роду. Под именем старшего разумеется здесь 1) ближайший по степени к родоначальнику. Для отыскания преемника умершему на этого последнего собственно не обращается внимание, а отыскивается, кто из находящихся теперь в живых есть самый ближайший по степени к родоначальнику. Таким образом лица первого поколения исключают от наследства, доколе существуют, лиц второго, лица второго – лиц третьего и так далее. На этом основании дядья исключают от наследства племянников. 2) Если бы находились в живых несколько лиц, равно близких по степени к родоначальнику, то братья, между собою родные, наследуют по порядку старшинства их рождения, братья, между собою двоюродные, троюродные и так далее, наследуют по порядку старшинства линий.

Преимущество старшего в роду по отношению к наследию киевского престола мы видим высказанным во многих случаях перехода этого престола по смерти Владимира Равноапостольного до последней четверти XII века.

Так, Владимиру Равноапостольному, с исключением внука его от Изяслава, наследовали сыновья его, и притом по порядку старшинства рождения, сначала Святополк, потом Ярослав. Преимущественное право Святополка на киевский престол было прямо признано младшим братом его Борисом[319], право Ярослава – младшим братом его Мстиславом[320].

За Ярославом следовали сыновья его, с исключением своих племянников, а его внуков, родного – от старшего сына его Владимира, и двоюродного – от старшего брата его Изяслава, и притом наследовали по старшинству своего рождения – сначала Изяслав, потом Святослав и, наконец, Всеволод.

Сам Ярослав предполагал такой порядок преемства между ними. Сыновья его, Святослав, Всеволод, изгоняя из Киева своего брата Изяслава, садились на киевском престоле в таком порядке, какого требовал порядок старшинства между ими. По смерти Изяслава[321] Всеволод окончательно сделался великим князем, так как Святослав помер еще прежде того.

После Всеволода киевский престол перешел к внукам Ярослава, сначала – в линии старшего его сына, княжившего на киевском престоле, – к Святополку, потом – в линии младшего – к Владимиру Мономаху.

Наставление Ярослава сыновьям. Художник Б. А. Чориков

После Владимира Мономаха престол киевский преемственно, один за другим, наследовали, или, по крайней мере, считали себя вправе наследовать, четыре его сына: Мстислав, Ярополк, Вячеслав, Георгий. В борьбе между Вячеславом и Георгием, с одной стороны, и Изяславом Мстиславичем, с другой, было высказано с совершенною ясностью то начало, что дядьям в сравнении с племянниками принадлежит преимущественное право на киевский престол. Изяслав Мстиславич мог утвердиться на нем только именем дяди своего, Вячеслава. Брат Изяславов Ростислав в первый раз мог занять его только именем того же дяди и окончательно мог усесться на нем только по смерти дяди Георгия.

По смерти Ростислава братья его – родной Владимир и двоюродный Андрей Георгиевич Боголюбский, по старшинству своему – пред сыновьями Изяслава Мстиславича, своими племянниками – считали себя вправе оспаривать киевское княжение у Мстислава Изяславича, у которого и было оно отнято Боголюбским в 1169 году. Этот год составляет эпоху в истории преемства киевского княжения. Хотя и после того начало родового старейшинства не было совершенно опускаемо из виду, однако же замещение киевского престола стало теперь зависеть преимущественно от силы искателей его, преобладания некоторых князей и договоров.

III. Но и до того времени начало родового старейшинства не действовало исключительно и безусловно. Преемство престола, основанное на родовом старейшинстве, было только наследием по закону. Но этот порядок преемства власти нимало не исключал других видов преемства,

1. Есть несколько примеров замещения киевского престола волею великого князя, который занимал его. Если великий князь выделял члена, старшего в своем семействе, из общего родового имущества, назначая участок вне киевского княжества, то для этого члена таким образом пресекался доступ к киевскому княжению и соединенному с ним старейшинству. С этой именно точки зрения можно смотреть на отдачу Полоцка Владимиром Равноапостольным старшему сыну Изяславу, который был таким образом выделен из прочих русских земель и лишился права на старейшее в них княжество и соединенное с обладанием этого княжества старейшинство[322]. Выделенный член рода не мог более делать притязаний на общее родовое имущество. Отделившись один раз от рода, он отделялся от него навсегда. Посредством выдела старший член рода был непрямо устраняем от киевского престола; но во многих случаях умирающий великий князь прямо распоряжался последнею своею волею, завещанием, о киевском престоле. Таким образом Ярослав при смерти своей распорядился киевским престолом и всеми вообще своими владениями в пользу своих сыновей, несмотря на то что тогда был жив еще брат его Судислав, который после него был старший в роду Владимира Равноапостольного. Можно было бы сказать: Ярослав добыл себе Киев и другие земли, которые находились при его смерти под его властью, своим великим трудом; он завоевал их против Святополка[323], который хотел истребить всех своих братьев: почему он распорядился своими владениями, как своим благоприобретенным имуществом, и действовал как родоначальник новой княжеской династии. Но Мстислав Тмутараканский считал себя по крайней мере вправе потребовать от Ярослава известной части из того, что он завоевал у Святополка. Ярослав сам выводил свое право владения русскими землями от своих предков, а не из того, по крайней мере не из того только, что он завоевал их у Святополка. Владимир Мономах таким же образом последнею волею своею сделал распоряжение о киевском престоле и назначил своим преемником на великое княжение старшего сына своего Мстислава, хотя не только в роду Святослава Ярославича Черниговского, но и в роду Изяслава Ярославича были князья старше Мстислава. И здесь можно сказать, что Мономах считал киевское княжество своим благоприобретенным владением, так как он был призван на княжение киевлянами мимо потомства старших сыновей Ярославовых, – Изяслава и Святослава. Но, по крайней мере, киевляне, призывая Мономаха на киевский престол, не предоставляли в то же время его потомству власти над собою. Мстислав, сын Владимира Мономаха, также распорядился киевским престолом в пользу брата своего Ярополка. И без того мы должны считать Ярополка законным наследником Мстислава, как скоро мы принимаем, что Владимиром Мономахом была основана новая княжеская династия; но мы уже прежде имели случай заметить, что Мстислав назначил Ярополка преемником себе не потому, что Ярополк был старший брат, но потому, что он вошел в виды Мстислава укрепить киевский престол за потомством этого последнего. Всеволод Ольгович, ссылаясь именно на пример Мономаха и Мстислава, которые пред смертью своею назначили себе преемников на киевском престоле, почитал себя также вправе назначить себе преемника в лице брата своего Игоря. Это распоряжение, конечно, не было признано киевлянами по смерти Всеволода, которые обижались тем, что Ольговичи смотрели на них как на свое наследственное имение. Но и вообще во всех случаях, когда умирающий великий князь назначал себе преемника на престоле, предполагалось необходимым согласие тех лиц, над которыми преемник должен был властвовать. История наследства престола в Великом княжестве Суздальском представляет нам еще более разительный пример власти умирающего князя назначить себе преемника. Всеволод Юрьевич, великий князь Суздальский, в 1212 г. за несколько времени до своей смерти объявил преемником своим старшего сына Константина, с тем чтобы он уступил Ростовскую область младшему своему брату Георгию. Когда Константин не хотел того сделать, желая наследовать целое Великое княжение Суздальское, то раздраженный отец созвал бояр, духовенство, дворян, купцов, объявил своим наследником второго сына Георгия и заставил всех ему присягнуть[324]. И так нельзя сомневаться, что умирающий князь считал себя вправе назначить своею последнею волею в преемники себе такого князя, который не был после него старшим в роду, который не имел на своей стороне права старшинства.

Великий князь Всеволод Ярославич. Художник В.П. Верещагин

2. При такой неопределенности прав и распрях князей неудивительно, что и киевляне принимали участие в избрании для себя властителя. Так, уже по смерти Владимира Равноапостольного, когда Святополк сел на его престоле, киевляне готовы были избрать себе в князья младшего сына Владимирова, Бориса. В 1067 г., когда Изяслав, по случаю происшедшего восстания, бежал из своей столицы, киевляне посадили у себя на престоле Всеслава Полоцкого, который в то время никаким образом не имел на своей стороне права старшинства. Владимир Мономах был призван киевлянами на престол мимо потомков Изяслава Владимировича и Святослава Ярославича. Всеволод Ольгович, назначивши своим преемником Игоря, почитал совершенно необходимым требовать от киевлян присяги в верности Игорю. Со своей стороны Игорь по смерти Всеволода требовал от них такой же присяги в верности к себе. Хотя киевляне в тот и другой раз дали требуемую присягу, но Игорь так был им противен, в назначении его наследником киевского престола они видели такое унизительное для себя самовластие Всеволода, что тогда же призвали к себе на княжение Изяслава Мстиславича, внука Мономахова, мимо его дядей, Вячеслава и Георгия. В борьбе, возникшей потом между племянником и дядьями, киевский народ склонением своим на ту или другую сторону принимал важнейшее участие и способствовал победе той или другой стороны. После победы Изяслава Давыдовича над Ростиславом Мстиславичем в 1154 году киевляне спешили признать победителя своим князем. Когда потом Георгий Долгорукий потребовал от Изяслава Давыдовича, чтобы он выехал из Киева, то он в основание своего права приводил именно призыв, сделанный ему от самих киевлян. По смерти Георгия Долгорукого в 1157 году киевляне снова призвали Изяслава Давыдовича к себе на княжение. После всего, нами сказанного, нельзя сомневаться в том, что киевляне участвовали в замещении великокняжеского престола и замещали его, независимо от начала старейшинства, хотя выбор киевлян всегда падал на потомков Владимира Равноапостольного, и притом, – кроме одного случая, когда былъ избран князь полоцкий Всеслав, – на потомков Ярослава.

Всеслав Полоцкий. Фрагмент миниатюры Радзивилловской летописи

3. В самом значении и цели родового старейшинства, которое считалось соединенным со званием киевского князя, заключалось необходимое основание и побуждение делать в частных

4. Старший в роду по отношению к младшим имел известные обязанности. Если он не исполнял этих обязанностей, если не заботился о пользе младших родичей, если нарушал права их, действительные или мнимые, то они считали себя вправе восставать против него и искать для себя другого главу. При неопределенности прав и обязанностей родовых в случаях к взаимным жалобам и неудовольствиям не может быть недостатка. История обществ, в которых существует родовое управление, всегда представляет нам раздоры между членами рода, и особенно между разными линиями его. При таких раздорах права лица, старшего в целом роду, не могут пользоваться равным уважением между всеми членами рода и всеми линиями его. Младшие члены рода восстают на старших, отвергают под тем или другим предлогом право их старшинства и с помощью силы и благоприятствующих обстоятельств действительно приобретают себе старшинство не только в известной части рода, но даже иногда в целом роду. Изяслав Мстиславич оспаривал старшинство у дяди Георгия вследствие давней вражды с ним и, наконец, был признан старшим от большей части князей русских.

5. Ничто не обязывало старшего по происхождению пользоваться правом своего старшинства, как скоро он не находил в себе к тому способности и желания. Обстоятельства могли принудить его даже прямо отказаться от своего старшинства, и, может быть, именно в пользу известного родича. Таким образом, Святославичи должны были уступить Киев Владимиру Мономаху, которого киевляне настоятельно требовали к себе на княжение. Владимир Мстиславич и Владимир Андреевич отказались от Киева в пользу своего племянника Мстислава Изяславича, заключивши с ним договор. Если старший, для которого открывалось наследство, медлил, не мог воспользоваться своим правом, если между тем право его предвосхищал другой, то ничто не обязывало младшего родича, который отыскал бы себе против хищника старшинство, передать его тому, кому оно действительно следовало по старшинству рождения, так как никто не был обязан трудиться за другого. Если действовали иначе, то потому, что опасались в старшем по рождению встретить соперника для себя. Всеволод Ольгович, завоевавши Киев, удержал его для себя, а не предоставил его кому-нибудь из старших своих двоюродных и троюродных братьев. Изяслав Мстиславич, отправляясь для отнятия Киева у Игоря Ольговича, хотя объявил дяде Вячеславу, что этот поход предпринят единственно для него, но последующие действия не соответствовали такому объявлению: Изяслав не возложил старейшинства на Вячеслава. Только особенные обстоятельства заставили потом Изяслава, для удержания за собою киевского престола, прибегнуть к этому средству. Когда Георгий, завоевавши Киев, против племянника своего Изяслава, стал звать старшего своего брата Вячеслава на киевский престол, то бояре сказали Георгию: «Брату твоему не удержать Киева, который таким образом не будет ни тебе, ни ему». Это представление бояр заставило Георгия удержать Киев за собою[325]. Вячеслав, конечно, считал для себя обидою, что Изяслав, племянник его, отнявши Киев у Ольговичей, а потом младший брат его Георгий, отнявши Киев у Изяслава, не положили на нем старейшинства.

6. Власть рода Рюрикова над большей частью русских земель основывалась на завоевании. Дух завоевания, в котором действовали русские князья до Владимира Равноапостольного, с принятием христианства не исчез, но только получил другое направление. Князья вне пределов своих земель не видели теперь такой легкой добычи, какую они повсюду находили прежде. Тем обширнейшее поприще для честолюбия и деятельности их представляли сами русские земли. Каждый старался завладеть, чем только можно было завладеть, каждый старался распространить свои владения на счет других. Предлоги к притязаниям, если требовались какие-нибудь предлоги, всегда были в изобилии. Князья считали себя, по общему своему происхождению, равными, и при отсутствии твердой государственной власти не имели другого высшего способа для решения своих распрей, кроме силы оружия. Они видели в войне суд Божий[326]. Победа осуществляла и оправдывала притязание.

7. Мы означили разные случаи, в которых старший по рождению не получал киевского престола, но должен был уступить его младшему члену рода. К ним должно присоединить еще тот случай, когда старший член рода умирал слишком рано, т. е. прежде чем могло открыться для него наследство киевского престола. Во всех этих случаях исключение старшего члена рода от права наследия влекло за собою устранение от престола и всех его потомков. Если кто сам не занимал киевского престола по праву своего родового старшинства, то потомки его также не могли иметь притязания на этот престол по праву старшинства; с исключением предка от права наследия устранялись

IV. Теперь только, когда определены начала, действовавшие при замещении киевского престола, можно основательно объяснить различные случаи, по отношению к преемству его представляющиеся. Некоторые поколения Владимира Равноапостольного были совершенно устранены от наследства в великом княжестве. Прежде всего было устранено потомство старшего сына Владимира, Изяслава Полоцкого; далее было устранено потомство старшего сына Ярославова, Владимира; из потомства второго сына Ярославова, Изяслава, один только Святополк сидел на киевском престоле; было сделано покушение устранить от киевского престола даже и потомство третьего сына Ярославова, Святослава. Таким образом, для одного только потомства 4-го сына Ярославова, Всеволода, право на киевский престол сохранялось ненарушимо. Спрашивается: были ли сии устранения только последствием обстоятельств, или они основывались на каких-нибудь законных правилах? Первое основание к устранению, конечно, заключалось в законных правилах; но потом это устранение было уже последствием обстоятельств, которые, впрочем, сами входили в ряд законных причин. Потомство старшего сына Владимира Равноапостольного могло считаться исключенным от права на киевский престол уже потому, что Владимир сыну своему Изяславу выделил особенный участок из прочей России и тем самым лишил его права на киевский престол. Независимо от того, Изяслав помер еще прежде отца своего, не бывши великим князем; следовательно, потомки его по старшинству своего рождения не могли иметь никакого притязания на киевский престол. Наконец, уже прежде мы показали, что потомки Владимира в этом поколении непрерывно даже до конца XI века были младшими в сравнении с потомками Владимира от сына его Ярослава. Когда в 1093 г. умер последний сын Ярослава Всеволод, который был старее Всеслава Полоцкого, то в это время могущество Ярославичей было уже до такой степени укоренено в тех землях, которыми отец их и сами они владели в продолжение трех четвертей столетия, оно было так велико, что по смерти Всеволода Всеслав Полоцкий, весьма естественно, не объявил никаких притязаний на киевский престол. Старший сын Ярославов, Владимир, также никогда не занимал великокняжеского престола; уже по этой причине потомки его не могли по старшинству рождения своего отыскивать себе великого княжения, если бы между ними и были действительно старшие в роду. Впрочем, лица в поколении Владимира Ярославича, до самого прекращения этого поколения, всегда

Владимир Мономах на киевском престоле. Лицевой летописный свод

При втором сыне Мономаха, Ярополке, открылась двоякая вражда из-за великокняжеского престола: с одной стороны, враждовали Мстиславичи с прочими сыновьями Мономаха и потомками их; с другой стороны, враждовали все потомки Мономаха с потомками Святослава Черниговского, и особенно с Ольговичами. На вражду между Изяславом Мстиславичем и дядьями его в новейшие времена стали у нас смотреть как на борьбу вновь явившегося тогда представления о старшинстве старшего племянника над дядьями с прежним, тому противным, представлением[335]. Не думаем, чтобы этот взгляд был верен. Конечно, Изяслав и Вячеслав или Георгий были по отношению друг к другу племянник и дядя и, следовательно, боролись между собою племянник и дядя; но причиною борьбы между ними не было побуждение решить вопрос о старшинстве старшего племянника над дядьями, а вражда, совершенно независимо от того происшедшая между племянником и дядьями. Племянник в этой борьбе признавал старшинство дядей над собою. Но эта борьба, не будучи мирно кончена, совершенно ниспровергла по отношению к Киеву прежние начала родового старшинства. Мстиславичи отделились от прочих братьев, и особенно от Юрьевичей, которые большей частью находились в неприязненном отношении к первым и в такой мере подчинили себе Киев, что давали ему князей по своему произволу или по крайней мере без своего согласия никому не позволяли занимать киевского престола. В борьбе между Мономаховичами и Святославичами, при самом первом уже открытии ее, начало родового старшинства было оставлено в стороне. Всеволод Ольгович, отыскивая себе киевский престол, не предъявлял в своем старшинстве никакого основания к занятию его. То же следует сказать об Изяславе Давыдовиче.

V. Хотя сила не составляет существа права, тем не менее, право опирается на силу. Если оно не имеет в себе силы поддерживать себя и доставлять себе действительное существование, то оно, пользуясь только случайным событием, сначала непрерывно нарушается, а потом и совершенно исчезает, уступая свое место другому праву, более могущественному. Так случилось и в это время с правом родового старшинства. Оно не имело в себе твердого основания, по которому бы оно возвышалось над всяким произволом человеческим, над всеми случайными условиями и обстоятельствами.

Начало родового старшинства даже и в то время, когда оно преимущественно действовало, подлежало такому множеству ограничений, что скорее могло быть рассматриваемо не как начало господствующее, но как одно из многих начал, на которых основывалось замещение киевского престола. Киев столько раз переходил мимо старших в роду к младшим, столько раз и старшие в роду получали его независимо от своего старшинства, что каждый потомок Владимира Равноапостольного мог считать себя вправе отыскивать его. Когда в 1174 году Святослав Всеволодович Черниговский стал требовать себе области в землях киевского княжества у Ярослава Изяславича, севшего на киевском княжении, и когда получил от него в ответ, что Ольговичи не имеют никакого права на отчину потомков Всеволода Ярославича, то отвечал: «Я не угрин, не лях; мы внуки одного деда; сколько дела тебе до него, столько и мне», после чего внезапно овладел Киевом. Когда Всеволод Георгиевич вместе с Ростиславичами потребовали, чтоб Ольговичи поклялись не искать отчины первых, Киева и Смоленска, под ними, их детьми, и под всем племенем Владимира Мономаха, довольствуясь землями на левой стороне Днепра, согласно разделению общего деда Мономаховичей и Ольговичей, Ярослава, то Ольговичи отвечали Всеволоду: «Если ты требуешь, чтоб мы блюли Киев под тобою и под твоим сватом Рюриком, то мы согласны на это; но если ты требуешь, чтоб мы совершенно отказались от Киева, то мы не угры, не ляхи, а внуки одного деда; при вашей жизни мы не ищем Киева себе, а после вас – кому Бог даст».

Нельзя не признать, что Ольговичи в споре

Начало, высказанное Ольговичами, сделалось основанием к замещению киевского престола, ясным законом, которым, наконец, князья стали руководствоваться в их притязаниях. Киев должен считаться законным достоянием того, кому Бог даст его, т. е. счастливейшего члена русского княжеского дома, который будет искать его. И прежде часто действовали по тому же началу, но оно не было сознаваемо: теперь оно ясно высказано. Всякий князь, который считал себя в состоянии соперничествовать с другими, выступал на сцену. Сила давала право искать Киева; договоры скрепляли за счастливым искателем сделанное им приобретение. Всего чаще князь могущественный располагал киевским престолом по своему усмотрению, отдавал его тому, кому хотел, своему ближнему родственнику, союзнику, тому, кто наиболее соответствовал политике князя, располагавшего киевским престолом, кто в состоянии был удержать его за собою в видах этого князя. Иногда князья, по взаимному согласию между собою, отдавали Киев одному из среды своей и, как говорилось тогда, возлагали на него старейшинство, руководствуясь теми или другими побуждениями. Некоторое уважение к началу старшинства все еще видно. Но не старшинство, а различные обстоятельства были уже основанием, почему киевский престол доставался тому или другому князю.

Примечания

В настоящем издании эта статья публикуется с некоторыми сокращениями по сравнению с изданием 1867 г.– Примеч. сост.

См.:Назаренко А.В.Родовой сюзеренитет Рюриковичей над Русью (X–XI вв.) // Древнейшие государства на территории СССР, 1985. М., 1986; Он же. Порядок престолонаследия на Руси X–XII вв.: наследственные разделы, сеньорат и попытки десигнации (типологические наблюдения) // Из истории русской культуры. Т. 1 (Древняя Русь). М., 2000; Он же. Древнерусское династическое старейшинство по «ряду» Ярослава Мудрого и его типологические параллели – реальные и мнимые // Ярослав Мудрый и его эпоха. М., 2008; Он же. Династический строй Рюриковичей X–XII веков в сравнительно-историческом освещении в кн.:Назаренко А.В.Древняя Русь и славяне (историко-филологические исследования) // Древнейшие государства Восточной Европы 2007. М., 2009; Он же. Братское совладение, отчина, сеньорат (Династический строй Рюриковичей X–XII вв. в сравнительно-историческом аспекте) // Древнейшие государства Восточной Европы 2005. Рюриковичи и российская государственность. М., 2008; Он же. «Ряд» Ярослава Мудрого в свете европейской типологии // Сословия, институты и государственная власть в России (Средние века и раннее Новое время). Сборник статей памяти академика Л.В. Черепнина. М., 2010.

Нестор по Лаврентьевскому списку. C. 94 (имеется в виду Повесть временных лет по Лаврентьевской летописи.– Примеч. сост.).

Нестор по Кенигсбергскому списку с продолжением. С. 130 (имеется в виду Повесть временных лет по Радзивилловской летописи.– Примеч. сост.).

Там же. C. 133.

Нестор по Кенигсбергскому списку. Там же. C. 134.

Там же. C. 149.

Карамзин. Т. II. С. 206. Не привожу подлинных слов из летописей неизданных, кои у Карамзина представлены в переводе.

Там же. C. 233.

Карамзин. Т. II. C. 247.

Там же. Примечание № 335 к II тому.

Карамзин. Т. II. C. 226.

Арцыбашев. Повествование о России, № 1056.

Русская летопись по Воскресенскому списку. C. 284 под г. 1146. Ср.: «Глеб же, слышав, рад бысть, оже на него честь вкладывают» (Нестор по Кенигсбергскому списку. C. 256).

Нестор по Кенигсбергскому списку. C. 256.

Карамзин.Т. II. C. 250.

Там же. Т. III. C. 14.

Там же. Примечание № 18 к III тому.

Нестор по Кенигсбергскому списку. C. 256.

Карамзин.Т. III. C. 56.

Там же. Примечание № 59 к III тому.

Там же. Примечание № 60 к III тому.

Там же. Примечание № 89 к III тому.

Следует читать: по смерти Святослава Всеволодовича в 1194 г.– Примеч. сост.

Летопись по Воскресенскому списку. Ч. II. C. 120.

Там же. С. 124.

Там же. С. 122.

Там же.

Карамзин.Т. III. Примечание № 41.

Там же. Т. II. C. 133.

См. ниже.

Нестор по Кенигсбергскому списку. C. 176.

Следовательно, на 4-й день.

Летопись по Воскресенскому списку. С. 257. Карамзин перевел и изъяснил это место так (Т. II. С. 149): «По смерти Святополка-Михаила граждане киевские, определив в торжественном совете, что достойнейший из князей российских должен быть великим князем, отправили послов к Мономаху» и проч. (В летописи не сказано о торжественном совете и избрании.) «Добродушный Владимир давно уже забыл несправедливость и вражду Святополкову: искренно оплакивал его кончину и в

Карамзин.Т. II. C. 271.

Летопись по Воскресенскому списку. С. 276.

Карамзин.Т. II. C. 191.

Там же. Примечание № 262 к II тому.

Карамзин.Т. II. C. 206.

Татищев. История. Т. II. С. 284.

Нестор по Воскресенскому списку. Ч. II. С. 124.

Нестор по Кенигсбергскому списку. С. 134.

Там же. С. 151.

Карамзин.Т. II. С. 114.

Там же. С. 117.

Нестор по Кенигсбергскому списку. С. 162.

Летопись по Воскресенскому списку. Ч. I. C. 257.

Там же. С. 277.

Нестор по Кенигсбергскому списку. С. 195.

Карамзин.Т. II. Примечание № 279.

Там же. С. 206.

Там же. С. 246.

Там же. Примечание № 343.

Карамзин. Т. III. Примечание № 82.

Там же. С. 103.

Там же. Примечание № 154 к III тому.

Арцыбашев. Т. I. № 1730.

Снорри Стурлусон(по изд. Вахтера, II. C. 6).

Эймундова сага в «Библиотеке для чтения» (1834).

Карамзин.Т. IV. Примечание № 392 [в тексте Карамзина говорится не о московском, а о владимирском великом княжении.– Примеч. сост.].

Карамзин. Т. IX. Примечание № 472.

Русский исторический сборник. Т. II. C. 2–9.

Там же. С. 297.

Сыну Изяславову Брячиславу, умершему еще при жизни Ярославовой (1044), даже не приходила очередь быть старшим.

Русский исторический сборник. Ч. 2. С. 362.

Русский исторический сборник. Ч. 2. C. 124.

Там же. С. 361.

Там же. С. 83.

Русский исторический сборник. Ч. 2. С. 3.

Карамзин.Т. II. С. 191.

Летопись по Кенигсбергскому списку. С. 198.

Карамзин.Т. III. С. 36.

Тим. I. № 856.

Значение сих выражений о местничестве см. в первой статье.

Мысль эта была глубоко укоренена между его потомками, и мы видим уже Мстислава, идущего покорить Полоцк, в исполнение его притязаний на Новгород.

Когда Всеволод Ольгович по смерти Ярополка захватил Киев, то Мономаховичи тотчас восстали, чтоб свергнуть его (Карамзин.Т. II. С. 191). Уступив наконец силе, Изяслав, после его смерти, предъявил свои требования и наконец успел (см. выше), и род Ольговичей должен искать себе уделов на другом берегу Днепра, говорит Ярослав Киевский (1174 г.) Святославу Всеволодовичу Черниговскому (Карамзин.Т. III. С. 95).

Великий князь Всеволод Георгиевич, как старший в Мономаховом племени, и Ростиславичи прямо назвали Киев своею отчиною и требовали торжественно присяги от Ольговичей за все их потомство не искать оного, на что сии последние после некоторого спора и принуждены были согласиться.

Карамзин.Т. II. C. 178.

Карамзин.Т. II. С. 200.

В других княжествах происходило то же: Георгий Долгорукий назначил Суздальскую землю в наследство меньшим своим братьям (правильно – сыновьям.– Примеч. сост.). Всеволод Георгиевич вследствие ослушания Константинова назначил меньшего сына Георгия своим преемником и заранее брал в том присягу, также себе и детям (Карамзин.Т. III. С. 134).

Имеется в виду Улоф Шетконунг.– Примеч. сост.

Имеется в виду Гертруда, сестра князя Казимира I Восстановителя.– Примеч. сост.

В современной транскрипции Мешко II.– Примеч. сост.

Имеется в виду Гарольд II Годвинсон.– Примеч. сост.

Имеются в виду король Норвегии Сигурд I Крестоносец и король Дании Эрик II Эмун.– Примеч. сост.

Имеются в виду герцог Шлезвига Кнут Лавард, носивший титул rex obodritorum, и его сын король Дании Вальдемар I Великий.– Примеч. сост.

Из упомянутых польских правителей королевский титул носил только Болеслав II Смелый.– Примеч. сост.

Соответственное явление представляется в истории местничества.

Изяслав после Ярослава (1054).

Так наследовали в Киеве Всеволод Ярославич брату Изяславу (1078), в Чернигове – Ярослав Святославич брату Давыду (1123), в Смоленске – Мстислав Романович дяде Давыду Ростиславичу (1197), и проч. См. мои Исследования… Т. VII. C. 4 [имеются в виду «Исследования, замечания и лекции о русской истории».– Примеч. сост.].

Мстислава назначил отец Мономах (1125) в Киеве, Владимира Давыдовича

Мономах (1113) – в Киеве, Рогволод Всеславич (1128) – в Полоцке [Исследования… Т. VII. C. 6].

Мстислав Изяславич (1167) – в Киеве, Святослав Ольгович (1157) – в Чернигове.

Ярослав Изяславич (1174) – в Киеве, Владимир Мстиславич (1171).

Святослав Ярославич (1073) занял Киев, Всеволод Ольгович (1128) – Чернигов.

Всеволод Юрьевич во Владимире (1176) – после брата Михаила.

Константин Всеволодович (1216) после войны с меньшим братом Георгием во Владимире.

Например: Игорь Ольгович (1146), Ростислав Мстиславич (1154).

Олег Святославич – в Ростове и Суздале (1096), Ярополк Владимирович – в Курской волости (1133).

Игорь Ольгович (1146).

100

Мстислав Изяславич (1169).

101

Ярослав назначил митрополитом Илариона, Ростислав Мстиславич требовал назначения Клима, Мстислав Изяславич – Константина.

102

Андрей Боголюбский (1162), Всеволод [Георгиевич.– Примеч. сост.] (1190).

103

Святополк Изяславич (1112).

104

Мономах (1113), Юрий Долгорукий (1155).

105

Ярополк Владимирович – племянникам – Мстиславичам (1133). Всеволод Георгиевич послал в Новгород свояка Ярослава Владимировича.

106

Изяслав Мстиславич дал города Святославу Всеволодовичу (1146), Рюрик – великому князю Всеволоду (1195).

107

Рюрик Ростиславич дал Дверен (1192) Кунтувдею Половчанину.

108

Великий князь Киевский Рюрик Ростиславич уступил великому князю Суздальскому Всеволоду Георгиевичу пять городов (1195), а прежде – зятю Роману.

109

Рюрик Ростиславич (1195).

110

Напомним полюдье Юрия Владимировича (1154).

111

Ян собирал дань по Волге для великого князя Святослава Ярославича (1071).

112

Под 1159 г. есть известие о городе княгини Святослава Ольговича.

113

Рюрик Ростиславич (1173).

114

При Изяславе Мстиславиче (1150).

115

Мстислав Владимирович (1125).

116

Андрей Боголюбский (1155).

117

См. в Правде Ярославичей о пене за убийство конюха.

118

См. в описании 1093 г. о Всеволоде, 1147 г. о Вячеславе Владимировиче.

119

Ярослав Всеволодович (1229).

120

См. в описании 1175 г. о Ростиславичах.

121

См. Русскую правду, уставы Всеволода, Святослава Ольговича, Ростислава Смоленского.

122

Вячеслав Владимирович (1151).

123

Ярополк Владимирович (1135), Мстислав Владимирович – братьев и сыновей (1125).

124

Мстислав Владимирович – братьев и сыновей (1125); Андрей Боголюбский – сына Мстислава, воеводу Бориса Жидиславича (1169). Святополк Изяславич – Путяту (1097).

125

Андрей Боголюбский (1151, 1152).

126

Глеб Юрьевич (1171).

127

Рюрик Ростиславич (1195).

128

Братья Изяслав и Всеволод (1077).

129

Андрей Боголюбский (1169).

130

Общие съезды (1097, 1100), Всеволод Ольгович с братьями (1142).

131

Давыдовичи с Изяславом Мстиславичем (1147).

132

Мономах (1117), сын его Мстислав.

133

Изяслав Мстиславич с королем угорским, ляшским и чешским (1149).

134

Мономах и Олег – к ляхам на чехов (1076).

135

Всеволод Ольгович – зятю Владиславу (1142).

136

Изяслав Мстиславич – от угров (1149).

137

Андрей Боголюбский – на болгар (1164), Георгий Всеволодович – на мордву (1220).

138

Ярополк Владимирович – город Желди (1116), Юрий Долгорукий.

139

Святополк Изяславич (1093).

140

Изяслав Ярославич (1069).

141

О волостях – Ярополк Изяславич под 1158 г.

142

См. при описании годов 1146, 1156 и 1171. Также грамоты: Ростиславову и проч.

143

Мстислав на старшего брата Ярослава. Всеслав на Новгород. Святослав и Всеволод на старшего брата Изяслава. Ярополк на дядю Всеволода и проч.

144

В действительности Всеволод при жизни Святослава оставался на княжении в Переяславле.– Примеч. сост.

145

Следует читать: Святослав Ольгович.– Примеч. сост.

146

Имеется в виду: устраивал совет (снем).– Примеч. сост.

147

«Се же поручаю (Ярослав I) в себе место стол сыну своему и брату вашему, Изяславу, Киев; сего послушайте, яко же послушаете мене, да и той вы будет в мене место». – Кенигсбергская летопись. С. 114. Здесь не нужно предполагать, чтоб таково точно было завещание Ярослава I: эти слова летописцев важны для нас потому, что выражают представление века о значении старшего в роде.

148

«И наказав его (Ярослава) Володимер о всем, веля ему к собе приходити, „когда тя позову“». – Ипатьевская летопись (далее – Ипат.– Примеч. сост.). С. 8.

149

Так Ярослав Галицкий, признавая старшинство Изяслава Киевского, говорит: «Ныне, отце, кланяютися, прими мя, яко сына своего Мстислава, такоже и мене, ать ездить Мстислав подле твой стремень по одной стороне тобе, а аз по другой стороне подле твой стремень еждю, всими своими полкы». – Ипат.

150

«Велми рад, господине отце, говорит Ростислав Вячеславу, имею тя отцем господином, якоже и брат мой Изяслав имел тя и в твоей воле был». – Ипат. С. 75.

151

«Они же вси (рязанские князья) зряху на Ростислава, имяхут в отцем собе». – Ипат. С. 79.

152

Ростислав Юрьевич говорит Изяславу Мстиславичу: «А ты меня старей, а ты мя с ним и суди». – Ипат. C. 41. – Святополку Изяславичу, как старшему в роду, поручено было от семейного совета наказать Давыда Юрьевича, и т. п. [Правильно – Давыда Игоревича.– Примеч. сост.].

153

Великий князь Изяслав спрашивал совета у младшего брата Ростислава; тот отвечал ему в следующих выражениях: «Брате! кланяютися, ты еси мене старей, а как ты угадавши, а яз в том готов есмь; аже, брате, на мне честь покладываешь, то яз бых, брате, тако рекл» и проч. – Ипат. С. 38.

154

«Ты нам брат старейший, аже ны не даси а нам самим о себе поискати… и не любяхут сего Олговичи, братья Всеволожа, и поропташа на нь, оже любовь имееть с Мстиславичи, с шурьями своими, а с нашими вороги, и осожался ими около, а нам на безголовье в безместье и собе». – Ипат. С. 18, 19.

155

Изяслав же рече ему: «Всих нас старей отец твой, но с нами не умеет жити, а мни дай Бог вас, братью свою всю имети и весь род свой в правду, яко и душю свою». – Ипат. С. 39.

156

Ипат. С. 50.

157

Лаврентьевская летопись (далее Лавр.– Примеч. сост.). С. 90.

158

Ипат. C. 23.

159

Там же. C. 43.

160

Там же. С. 46.

161

Ипат. С. 49.

162

«И плакася того вся дни живота своего» (Ипат.).

163

Ипат. С. 57.

164

Там же.

165

В отечественной истории есть следы, что в некоторых случаях дети от второго брака имели преимущество пред детьми от первого, именно потому, что у последних не было матери. Так Иоанн Алексеевич уступает престол брату своему Петру именно потому, что у последнего была мать еще жива. См.: Собрание государственных грамот и договоров. Т. IV, № 147.

166

Это понятие, что побежденный есть грешник, раздражавший божество, всего яснее выражено у Прокопия (De bello vandal. I, 5) в рассказе его о вандале Гензерихе, который, входя на корабль, предается на волю ветров, долженствующих примчать его к народу, раздражившему божество.

167

Ипат. С. 62.

168

Собрание государственных грамот и договоров. Т. II.

169

В то же время Ростислав Мстиславич, cмоленский князь, «целова крест с братьею своею, с рязанскими князи, на всей любви, они же вси зряху на Ростислава, имеяхут и отцем собе». – Ипат. С. 79.

170

Изяслав говорит брату Ростиславу: «Пойди семо ко мне а тамо наряди новгородци и смолняны, ать удержать Гюргя, и к ротником ся сли, и в Рязань, и всямо… Брате! тобе Бог дал верхнюю землю, а ты тамо пойди противу Гюргеви, а тамо у тебе смолняне и новгородци и кто ротьников твоих». – Там же. С. 34–36.

171

В современной транскрипции Боривой или Борживой.– Примеч. сост.

172

В современной транскрипции Вацлава.– Примеч. сост.

173

В современной транскрипции Олдржих.– Примеч. сост.

174

Имеется в виду Священная Римская империя германской нации.– Примеч. сост.

175

В современной транскрипции Бржетислав.– Примеч. сост.

176

В действительности – с 1055 г.– Примеч. сост.

177

В современной транскрипции Бржетиславичи.– Примеч. сост.

178

В действительности – князя, а не короля.– Примеч. сост.

179

Имеется в виду Лотарь II Супплинбургский.– Примеч. сост.

180

Из предшественников Владислава II Вратислав получил также королевский титул от императора, но только в пожизненное пользование, без права передачи наследникам и стране, несмотря на то, однако, это обстоятельство не могло остаться без влияния на возвышении линии Вратиславовой над всеми другими линиями. –Примеч. авт.

181

В современной транскрипции Бедржих.– Примеч. сост.

182

Имеется в виду герцог Австрии Леопольд V.– Примеч. сост.

183

В современной транскрипции Пржемысл Оттокар I.– Примеч. сост.

184

Имеется в виду маркграф Австрии Леопольд III Святой.– Примеч. сост.

185

Считаем нужным предупредить читателей, в этом очерке мы ограничились обзором одного юридического быта. –Примеч. авт.

186

В действительности Чернигов стал владением второго сына Ярослава.– Примеч. сост.

187

См. Лавр. C. 56, г. 6523.

188

О порядке старшинства сыновей Владимира см. еще в соч.Соловьева: История отношений между русскими князьями Рюрикова дома М., 1847. С. 54–58.

189

О смерти Вышеслава см. Лавр. С. 52, г. 6496. Мстислав, сын Рогнедин, не поименовывается уже у Нестора во втором исчислении сыновей Владимира. Что

190

Лавр. С. 55, г. 6509.

191

Всеслав Изяславич умер в 1003 году. См. Лавр. С. 55, г. 6511.

192

Лавр. С. 57, г. 6523.

193

Лавр. С. 57, г. 6523. Ярослав восстал на Святополка не за похищение им киевского престола, но для отмщения ему за невинно пролитую кровь братьев и для защиты себя самого от его насилия. Лавр. С. 61, г. 6523: «В ту же нощь приде ему (Ярославу) весть из Киева от сестры его Передъславы: си отец ти умерл, а Святополк седить ти Кыеве убив Бориса, а на Глеба посла; а блюдися его повелику. Се слышав, печален бысть о отци и о дружине; заутра же собрав избыток новгородец, Ярослав рече: о люба моя дружина, юже вчера избих, а ныне быша надобе. И утре слезе, я рече им на вечи: отец мой умерл, а Святополк сидит Кыеве, избивая братью свою. И реша новгородци: аще, княже, братья ваша исечена суть, можем по тобе бороти. И събра Ярослав варяг тысячю, а прочих вой 40, и поиде на Святополка, нарек Бога, рек: не я почах избивати братью, но он; да будет отместьник Бог крове братья моея, зане без вины пролья кровь Борисову и Глебову праведною: еда и мне сице же створить? Но суди ми, Господи, по правде, да скончается злоба грешнаго. И поиде на Святополъка».

194

Лавр. С. 56, г. 6623: «Умре же» (Володимир) «на Берестовем, и потаиша и, бе бо Святополк Кыеве».

195

Лавр. С. 57, г. 6523: «Святополк же седе Кыеве по отци своем, и созва кыяны, и нача даяти им именье, они же приимаху, и не бе сердце их с ним, яко братья их беша с Борисом». Ср. еще там же с. 61 в начале.

196

Лавр. С. 57–58, г. 6523.

197

Лавр. С. 57, г. 6523 «Реша же ему (Борису) „дружина отня: се дружина у тобе отьня и вой; поиди, сяди Кыеве на столе отни“».

198

См. выше примеч. 9.

199

Лавр. С. 58–60, г. 6523.

200

Лавр. С. 60, г. 6523.

201

Лавр. С. 60, г. 6523. Мы старались объяснить действия Святополковы, руководствуясь прямыми указаниями летописца, который был еще современником многих людей, участвовавших в происшествиях, случившихся по смерти Владимира, и, следовательно, мог знать истину. Но, конечно, в совершении Святополком братоубийств могли иметь участие и другие побуждения, не означенные ясно Нестором. Известно, например, что у народов полигамических новый властелин свое вступление на престол почти всегда ознаменовывал избиением всех своих братьев, и особенно рожденных не от одной матери. Таким образом, в русской истории по смерти Владимира, жившего до обращения его в христианство с множеством жен и наложниц, повторилось только общее историческое явление. Безграничное властолюбие, само по себе, независимо от других побуждений, могло также увлечь Святополка к истреблению всех тех, кто наравне с ним могли бы иметь притязание на русские земли. Наконец, если по понятиям большей части современников так же, как и по понятиям Нестора, Святополк был рожден от прелюбодеяния, то право его на киевский престол было весьма сомнительно; в таком случае, чем слабее было его право, тем более насильственные меры он должен был предпринять для обеспечения своей власти. Эверс (Das ӓlteste Recht der Russen. S. 231. ff. или по переводу Платонова, с. 269 и след.), почитая Святополка племянником Владимировым, видел в нем только мстителя за кровь отца своего, убитого Владимиром: но мы показали уже несправедливость мнения, будто Святополк был или по крайней мере во время Нестора считался, сыном Ярополка, и Нестор ни малейшим намеком не указывает нам на то побуждение, из какого Эверс хочет объяснять себе действия Святополка. Некоторые испытатели отечественных древностей искали еще источник братоубийств Святополковых в его привязанности к язычеству или римскому католицизму; Святополк действовал как поборник по языческой вере или по римскому католицизму, против православной веры, которую исповедовали его братья; но Нестор также ни малейше не намекает нам, чтоб Святополк был предан язычеству или римскому католицизму и действовал в защиту язычества или для утверждения в России римского католицизма.

202

Лавр. С. 61, г. 6523 и 6524.

203

Лавр. С. 61, г. 6524: «И одалати нача Ярослав, Святополк же бежа в Ляхы. Ярослав же седе Кыеве на столе отьни и дедни».

204

Лавр. С. 62, г. 6526.

205

Лавр. С. 62–63, г. 6527.

206

Лавр. С. 63, г. 6532: «Ярославу сущю Новгороде, приде Мьстислав из Тъмутороканя Кыеву, и не прияша его кыяне».

207

Лавр. С. 64, г. 6532 и 6534. Заметим здесь особенно следующее место: «И посла Мьстислав по Ярославе, глаголя: сяди в своем Кыеве, ты еси старейший брат».

208

Владимир Ярославич, ум. в 1052. См. Лавр. г. 6560.

209

Лавр. С. 70, г. 6572.

210

Брячислав Изяславич, ум. в 1044. См. Лавр. г. 6552.

211

Лавр. С. 69, г. 6562. «Преставися великий князь Русьскыи Ярослав. И еще бо живущю ему, наряди сыны своя, рек им: „Поручаю в собе место стол старейшему сыну моему и брату вашему Изяславу Киев“». – и проч.

212

Судислав посажен был в поруб в 1036 г. См. Лавр. C. 65, г. 6544. Судя по времени, в какое последовало заключение Судислава, можно полагать, что оно находится в связи со смертью Мстислава Тмутараканского, владевшего

213

Лавр. С. 70, г. 6567.

214

Лавр. С. 73–74, г. 6575. Какою знаменитостью пользовался Всеслав между современниками и потомками, видно отчасти из Нестора, особенно же из «Слова о полку Игореве».

215

Лавр. С. 74–75, г. 6576.

216

Там же. С. 78, г. 6581.

217

Там же. С. 85, г. 6584.

218

Лавр. С. 85, г. 6585.

219

Там же. С. 85–87, г. 6586.

220

Там же. С. 92, г. 6601.

221

Там же. С. 92, г. 6601. «Тем любим бе» (Всеволод) «отцем своим яко глаголати отцю к нему: „Сыну мой благо тобе, яко слышю о тобе кротость, и радуюся, яко ты покоиши старость мою: аще ти подасть Бог прияти власть стола моего по братьи своей, с правдою, а не с насильем, то егда Бог отведет тя от житья сего, да ляжеши, идеже аз лягу, у гроба моего, понеже люблю тя паче братьи твоее“».

222

Лавр. С. 93, г. 6601: «Володимер же нача размышляти, река: „аще сяду на столе отца своего, то имам рать с Святополком взяти, яко есть стол преже от отца его был“. И размыслив посла по Святополку Турову, а сам иде Чернигову, а Ростислав Переяславлю».

223

Ростислав, внук Ярослава от старшего сына его, Владимира, ум. еще в 1066 г. (Лавр. C. 71, г. 6573), оставивши после себя детей Рюрика, Володаря и Василька.

224

Всеслав Брячиславич ум. только в 1101 г. Лавр. С. 117, г. 6609.

225

Ипат. С. 4, г. 6621.

226

Там же. С. 4: «Преставися Благоверный князь Михаил, зовемый Святополк, месяца апреля в 16 день, за Вышегородом, и привезоша я в лодьи Киеву и спрятавши тело его и възложиша на сане, и плакашася по нем бояре и дружина его вся, певше над ним обычныя песни, и положиша в церкви Святаго Михаила, юже бе сам создал. Княгини же его много раздели богатство монастырем и попом и убогим, яко дивитися всем человеком, яко такоя милости никто же может створити. Наутрия же, в семы на 10-й день, съвет створиша кияне, послаша к Володимеру, глаголюще; поиди, княже, на стол отень и дедень. Се слышав Володимер, плакася велми и не поиде, жаляси по брате. Кияни же разграбиша двор Путятин тысячьского, идоша на жиды и разграбиша я. И послашася паки кияне к Володимеру, глаголюще: пойди, княже, Киеву; ащели не пойдеши, то веси, яко много зло уздвигнется, то ти не Путятин двор, ни соцьских, но и жиды грабяти, и паки ти пойдут на ятровъ твою и на бояры и на манастыре, и будеши ответ имел, княже, оже ти манастыре разграбить. Се же слышав Володимер, пойде в Киев».

227

Так думает и Карамзин. Т. II. С. 148. Г. Погодин замечает против этого: «Из летописи не видим, чтоб Владимир отказывался: он только не шел немедленно: следовательно, кажется, нет нужды и объяснять его отказ». ЖМНП. Ч. XXIX. Отд. II. С. 93. Нам кажется, что летопись говорит совершенно ясно об отказе Владимира. Киевляне, когда он не пришел в Киев по первому их призыву, говорят ему – пойди, княже, Киеву; аще ли не пойдеши, то веси и проч. Эти слова не могут значить: когда ты замедлишь своим прибытием в Киев. Если бы только это хотели сказать киевляне, они выразились бы иначе и яснее.

228

См. место из Воскресенской летописи [далее Воскр. –Примеч. сост.]. Ч. 1. С. 275–276, выписанное нами ниже в примеч. 55.

229

Лавр. С. 129, г. 6633; Ипат. С. 16, г. 6634.

230

В роду Изяслава Ярославича – внуки его от Святополка, Брячислав (†1127) и Изяслав (†1127); в роду Святослава Ярославича – сын его Ярослав (†1129) со своими детьми, и множество внуков от Давыда и Олега Святославичей.

231

Ипат. С. 10, г. 6634: «Святители же жаляще си плакахуся по святом и добром князи (Володимир Мономах), „весь иарод и вси людие по нем плакахуся, якоже дети по отцю или по матери, плакахуся по нем вси людие, и сынове его, Мстислав, Ярополк, Вячеслав, Георгий, Андрей, и внуци его; и тако разидошася вси людие с жалостью великою, такоже и сынове его разидошася кождо в свою волость, с плачем великом, идеже бяше комуждо их раздаял волости. Мьстислав старейший сын его, седе на столе в Киеви, отца место своего, мая в 20“». Ср. Ипат. С. 21, г. 6653. Здесь Всеволод Ольгович говорит: «И нам Володимир посадил Мьстислава сына своего по собе в Киеве, а Мьстислав Ярополка, брата своего; а се я мольвлю: оже мя Бог поимет, то аз по собе даю брату своему Игореви Киев».

232

Лавр. С. 132, г. 6640.

233

«Преставися Мстислав, сын Володимер, месяца апреля в 14 день, и седе по нем брат его Ярополк, княжа Кыеве, людье бо кыяне послаша по нь». Лавр. С. 132, г. 6640.

234

«Преставися благоверный князь Мьстислав, Володимер сын, оставив княжение брату своему Ярополку, ому же и дети свои с Богом на руце предасть». Ипат. С. 12, г. 6641. Ср. С. 21, г. 6053 (выписано выше в примеч. 45).

235

В то же лето Ярополк «приведе Всеволода Мстиславича из Новагорода, И да ему Переяславль по хрестьному целованью, акоже ся бяше урядить с братом своим Мстиславом, по отню повеленью, акоже бяше има дал Переяславль с Мстиславом». Лавр. С. 132, г. 6640.

236

Новгородская 1-я летопись [далее – Новг. 1-я.– Примеч. сост.]. С. 6, г. 6640: «В се же лето ходи Всеволод в Русь Переяславлю, повелением Яропълцем, а целовав крест к новогородцем, яко хочю у

237

Ипат. С. 13, г. 6643: «И пакы Олговичи начата просити у Ярополка: что ны отец держал при вашем отци, того же и мы хочем; аже не вдасть, то не жалуйте что ся удеет, то вы виновати, то на вас буди кровь».

238

Ипат. С. 14, г. 6644.

239

Ипат. С. 14–15, г. 6647.

240

Когда в продолжение этой войны Всеволод Ольгович, из страха от сильного войска Мономаховичей хотел бежать к половцам, то черниговцы, требуя, чтоб он вступил в переговоры со своими неприятелями, говорили ему (Ипат. С. 15, г. 6647): «Ты надеешься бежати в половце, а волость свою погубиши: то к чему ся опять воротишь? луче того останися высокоумья своего, и проси си мира» и проч. Со словомвысокоумье,здесь употребленным, ср. занятие киевского престола Всеволодом Ольговичем, последовавшее по смерти Ярополка (Ипат. С. 15, г. 6047 и 6648), и обнаруженное потом намерение овладеть всеми землями Мономаховичей (Ипат. С. 16, г. 6648; Лавр. С. 134, г. 6647).

241

«Преставися благоверный великий князь Ярополък Володимерич… И вниде по нем в Киев Вячеслав, брат его. Людем же с митрополитом сретшим и, и посадиша на столе отца его Владимера, месяца фев. 22. Се же слышав Всеволод Ольгович, бе бо в то время во Вышегороде, и поиде из Вышегорода к Киеву с полъки своими, и пришед ста у города в Копыреве конъце, и нача зажигати дворы, ижо суть под городом, месяца мар. в 4 день. Вячеслав же противу не изыде, не хотя кровопролития, но высла к нему митрополита, рек: аз, брате, приидох зде по братии своей, Мьстиславе и Ярополъце, по отец наших завещанию. Аще ли ты восхотел еси сего стола, оставя свою отчину, ино, брате, аз есмь мний тебе буду. Но отъиди ныне Вышегороду, и аз иду в переднюю свою власть, а Киев тебе». Воскр. Ч. 1. С. 275–276.

242

Лавр. C. 134–136, г. 6647–6054; Ипат. C. 15–52, г. 6643–6654.

243

О предположении Всеволода назначить Игоря своим преемником мы узнаем в первый раз из рассказа, помещенного в Лавр. С. 134–136, г. 6652; Ипат. С. 20, г. 6652.

244

Ипат. С. 21, г. 6653.

245

Ипат. С. 22, г. 6654.

246

Там же. С. 22, г. 6654.

247

Киевляне, призывая к себе Изяслава Мстиславича, говорили (Ипат. С. 23, г. 6654): «Ты наш князь, поеди, Олгович не хочем быти акы в заднячя».

248

«Игорь же еха Киеву, и созва кияне вси на гору на Ярославль двор; и целовавше к нему крест, и пакы скопяшася вси кияне у Туровы божнице, и послаша по Игоря рекуче: Княже! пойди к нам. Игорь же, поем брата своего Святослава, и еха к ним, и ста с дружиною своею, а брата своего Святослава посла к ним у вече. И почаша кияне складывати вину на тиуна на Всеволожа, на Ратшу, и на другаго тивуна вышегородьского, на Тудора, рекуче: Ратша ны погуби Киев, а Тудор Вышегород; а ныне, княже Святославе, целуй нам крест, и с братом своим; аще кому нас будет обида, то ты прави. Святослав же рече им: аз целую крест за братом своим, яко не будет вы насилья ни которого же, а се вам и тивун, а по вашей воли. Святослав же съсед с коня, и на том целова крест к ним у вечя; кияне же вси, съседше с конь, и начата молвити: брат твой князь ты; и на том целоваша вси кияне хрест, и с детьми, оже под Игорем не льстити и под Святославом. И Святослав пойма лутшеи муже кияне, еха с ними брату своему Игореви, и рече: брате, на том аз целовал к ним хрест, оже ти я имети в правду и любити. Игорь же съсед с коня, целова к ним крест на всей их воли и на братьни, еха на обед. Они же устремишася на Ратьшин двор грабить и на мечьникы; и посла к ним Игорь брата своего Святослава с дружиною, и едва утиши». Ипат. С. 22, г. 6654.

249

Карамзин(Т. II. С. 205–206), для оправдания киевлян, позвавших к себе на княжение Изяслава Мстиславича, несмотря на троекратную их присягу Игорю, говорит, что «Игорь, слушая злых вельмож, которые в народном утешении видели собственную пользу, не исполнил данного гражданам слова» (сменить тиунов, от которых киевляне терпели обиды при Всеволоде), «и хищники остались тиунами. Тогда киевляне… тайно предложили Изяславу Мстиславичу быть великим князем. Любовь к Мономахову роду не угасла в их сердце, и сей внук его отличался доблестью воинскою». В летописях говорится только: «И неугоден бысть кияном Игорь, и послашася к Переяславлю к Изяславу, рекуче: пойди, княже, к нам, хощем тебе». Ипат. С. 23, г. 6654. То же почти в Лавр. С. 136, г. 6654.

250

Ипат. С. 23, г. 6654. «Изяслав же, събрав вся на поли к хрестьяны и поганыя, и рече им: братье! Всеволода есмь имел в правду брата стареишаго, за неже ми брат и зять старей мене яко отец; а с сими како ми Бог дасть и сила животворящаго креста, да любо си голову положа перед вами, любо си налезу столь деда своего и отца своего – а то рек, поиде на нь».

251

Ипат. С. 22–24, г. 6654.

252

Таким именно, не более, признавал Изяслава сын Георгиев, Ростислав. Ипат. С. 39, г. 6656.

253

Что Изяслав действительно считал своих дядей, Вячеслава и Георгия, старее себя, это видно; по отношению к Вячеславу из Ипат. С. 45, 46, 50, 51,

254

Что Вячеслав считал себя старейшим по отношению к Георгию и был от него признаваем таковым, видно из Ипат. С. 48–49 и 60–61. Что Вячеслав считал себя тем более старейшим по отношению к Изяславу, видно из Ипат. С. 25, 46, 50, 51, 57, 58, 60–61, 63, 71, 74–75. Что Георгий также считал себя старейшим по отношению к Изяславу, видно из Ипат. С. 43, 46.

255

Как противно было духу того времени восстание племянника против дядей, как в особенности народ, над которым властвовал Мономах, не расположен был брать оружие в пользу внука, против сыновей Мономаха, показывают следующие обстоятельства: 1) киевляне один раз решительно отказались вооружиться по приглашению Изяслава против Георгия – Ипат. С. 31 и 32, в другой раз вооружились, только неохотно – Ипат. С. 43. 2); куряне отказались сражаться против сына Георгиева – Ипат. С. 35. 3); епископ переяславский Ефимий со слезами умолял Изяслава, не вступая в битву, помириться с дядею Георгием – Ипат. С. 43. 4); все неудачи Изяслава в войне против Георгия объясняются господствовавшим в народе убеждением, что племянник не должен был воевать против своего дяди, и нерасположенностью народа сражаться за внука против сына Мономахова.

256

Ипат. С. 60–61, г. 6665. Ср. там же, с. 25, г. 6654.

257

Там же. С. 46, 48–49 г. 6658. C. 61.

258

Там же. С. 44.

259

Там же. С. 49, 50.

260

Там же. С. 45, 48, 49, 51–52, 56.

261

Там же. С. 45, 49–51, 56–58, 60–61, 62, 63, 65, 66, 71, 75. Место Ипатьевской летописи, с. 60–61, особенно замечательно для объяснения существа спора между Вячеславом, Георгием и Изяславом. В этом месте рассказывается: «Вячеслав же рече ко Изяславу и к Ростиславу: се есмы, братья, уже доспели, а Гюрги мне брат есть, но моложий мене, а яз стар есмь, а хотел бых послати к нему и свое старишинство оправити, ци будет ны ся судити пред Богом, а Бог на правду призрит; и рече Изяслав и Ростислав: такоже, отце, и учини, тако право. Вячеслав же рече мужеви своему: поеди к брату Гюргеви, брата от мене целуй; а вы брата и сына, Изяславе и Ростиславе, слушайте; перед вами и отряжю; тако молвя брату моему: аз есмь, брате, тобе много молвил и Изяславу, обеима вама, не пролейта кровя хрестьянскы, ни погубите Рускы земле, того вас есмь бороня и не правил себе, оже мя переобидила, и первое и другое безчестье на мене еста положила, а полны имею, а силу имею и Бог ми дал: но яз, Рускыя деля земля и хрестъян деля, того всего не помянул, но и еще то вам есмь явил, оже Изяслав еда биться с Игорем, тако молвить: яз Киева не собе ищю, но оно отец мой Вячьслав брат старей, а тому его ищю – а то и молвит биться еда – а и Бог ему помогл, а он же Киев собе, и еще над тем и Туров и Пинеск у мене отнял, то ти Изяслав мя тем приобидил; а ты пакы, брате, поеда Переяславлю с Изяславом биться, тако же молвиши: яз Киева не собе ищю, оно у мене брат старей Вячеслав, яко я отец мне, и тому его ищю – а Бог ти помогл, а ты же Киев собе, я еще над тем Пересопницю и Дорогобуж еси у мене отъял, а ты мя тако переобидил, а мне еси Вышегород один дал; яз же того всего не правил, Рускыя деля земля в хрестьян деля, и еще ваю есмь утягывал, а вы мене не слушаета, то ти ни мне еста не управила, еже рекша, но Богови, я то мни си молвил: противу моложьшему не могу ся поклонити; се же Изяслав аче я двоича ступил слова своего, се же ныне добыв Киева я поклонил ми ся, и честь на мя положил, и в Киев мя посадил, и отцем мя назвал, а яз его сыном; дажь еся рекл: моложьшему ся не поклоню, да се яз тебе старей есмь не малом, но многом, аз уже бородат, а ты ся еси родил; пакы ли хощеши на мое старишиньство поехати, яко то еси поехал, да Бог за всим; и тако посла. Гюрги же в то время стояше у Василева; Гюрги же противу тому присла свой посол, и рече к Вячьславу: яз ся тобе, брате, кланяю; тако право есть, ако то и молвиши: ты мне еси яко отец; аже ся хощеши со мною рядити, ать поедет Изяслав Володимирю, а Ростислав Смоленьску, а ве ся сама урядиве. Вячеслав же рече: у тебе сынов 7, а яз их от тебе не отгоню, а у мене одина два сына Изяслав и Ростислав, а инии моложьшии суть же; но я, брате, тобе молвлю, Рускы деля земля и хрестьян деля, поеди же у свой Переяславль и в Куреск, и с своими сыны, а онамо у тебе Ростов великий».

262

Ипат. С. 75, г. 6662: «И посадиша в Киеве Ростислава кияне рече ему: яко же брат твой Изяслав честил Вячеслава, тако же и ты чести; а до твоего живота Киев твой».

263

Ипат. С. 60–61.

264

Там же. С. 75.

265

Там же. С. 75, г. 6662.

266

Ипат. С. 74, г. 6662.

267

Там же. С. 76, г. 6662: «Изяслав же посла кияном, река: хочю к вам поехати. Они же боячеся половец, за не тогды тяжко бяше кияном, не остал бо ся бяше у них ни един князь у Киеве, и послаша кияне епископа Демьяна Каневьского, рекуче: поеди Киеву, ать не возмут нас половци; ты еси наш князь, а

268

Ипат. С. 77, г. 6663: «И посла Дюрги к Изяславу, река: мне отдан Киев, а не тобе. Изяслав же присла к Дюргеви, моляся и кланялся, река: ти сам есмь ехал Киев? посадили ми кияне, а но створи ми пакости; а се твой Киев; Дюрги же, милостив сый, отда ему гнев. И тако выйде Изяслав из Киева… И тако Дюрги, благодаря Бога, вниде в Киев, выйде противу ему множьство народа, и седе на столе отец своих и дед, и прия с радостию вся земля Руская».

269

Ипат. с. 81, г. 6666: «Изяславу же хотящю пойти к Киеву, и во тъ день приехаша к Изяславу кияне рече: поеди, княже, Киеву, Гюрги ти умерл; он же прослезивься и руце въздев к Богу, и рече: благословен еси, Господи, оже мя еся розсудил с ним смертию, а не кровопролитьем… Изяслав же Давыдович вниде в Киев».

270

Ипат. С. 85–86, г. 6667 и 6668. Мы держались изложения Карамзина. Т. II. С. 287.

271

Там же. С. 90, г. 6669 и 6670.

272

Там же. С. 96, г. 6677: «По Ростиславли смерти начата слати по Мьстислава братья, Володимир Мьстиславич, Рюрик, Давыд, и кияне от себе послаша, черные клобуки от себе послаша, Мьстислав же посла Володислава Воротиславича перед собою к Василкови к Ярополцичю, веля ему седети Киеве до себе, а тиун свой посла. И начата приятели Мьстиславли поведати Василкови и Володиславу, оже Володимер Мьстиславич, и Андреевич, и Ярослав, Мьстиславль брат, и Рюрик, и Давыд, целовали крест, якоже взяти им волость у Мьстислава по своей воли… И тако начата ся рядити о волость, шлюче межи собою, Рюрик и Давыд и Володимир с Мьстиславом, и уладившеся о волость целоваша хрест, Мьстиславъ же у понеделник вниде в Кыев… Вниде Мьстислав в град месяца мая в 15 день, и седе на столе Ярославля и отца своего и дед своих».

273

Там же. С. 96–97, г. 6677.

274

Ипат. С. 99–100, г. 6678 и 6679: «В то же веремя бе Андрей Гюргевич в Суждали княжа, и ть бе не имея любьви к Мьстиславу. Том же лете прислашася новгородци к Мьстиславу, просяче сына у него, и дастъ им Романа; и болши вражда бысть на Мьстислава от братье, и начашася снашивати речьми братья вси на Мьстислава, и тако утвердившеся крестом братья. Той же зиме посла Андрей сына своего Мьстислава, с полкы своими, из Суждаля, на киевского князя на Мьстислава на Изяславича, с ростовци и с володимирци и с суждальци и иных князей 11, и Бориса Жидиславича… Взят же бысть Киев месяца марта в 8, во второе недели поста, в середу, и грабите за 2 дни весь град… Мьстислав же Андреевич посади стрыя своего Глеба Юрьевича на столе, месяца марта в 8, Глеб же дастъ сынови своему Володимиру Переяславль, а Мьстислав Андреевич пойде в Суждаль к отцю Андрееви, с великою честью и славою».

275

Там же. С. 101, г. 6679.

276

Там же. С. 104–105, г. 6680; Лавр. С. 154, г. 6678.

277

Там же. С. 106, г. 6681; Лавр. С. 155, г. 6680.

278

Ипат. С. 107, г. 6681: «Том же лете посласта Давыд и Мьстислав по стрыя своего Дорогобужю, вабяче и Кыев на стол; он же преступив крест к ротником своим, к Ярославу и к Мьстиславичем, иде Киеву утаився, а сына Мьстислава посади Дорогобужи… И седе Володимер Киеве на столе, месяца февраля в 15 день, масльное недели, Андрееви же нелюбо бяше седенье Володимере Киеве, и насылаше на нь, веля ему ити из Киева, а Романови Ростиславичю веляше ити Киеву» и проч. Ср.Карамзин.Т. III. C. 15–10.

279

Там же. С. 107, г. 6682.

280

Там же. С. 107, г. 6682: «Том же лете присла Андрей к Ростиславичем, река тако: нарекли мя есте собе отцем, а хочю вы добра, а даю Романови брату вашему Киев, послашя по Романа Смоленьску, и приде Роман Киеву, и усретоша и с кресты, митрополит, и архимандрит, печерский игумен, и инии игумени и кияне вси, и братья его… Князь же Роман вниде в Кыев и седе на столе отца своего и деда». Лавр. С. 155, г. 6680.

281

Там же. С. 107, г. 6682. Ср.Карамзин.Т. III. C. 18–19.

282

Там же. С. 107, г. 6682. Ср.Карамзин.Т. III. C. 19.

283

Ипат. С. 109–110, г. 6682. Ср.Карамзин.Т. III. C. 20–23.

284

Там же. С. 110, г. 6682: «Посем же приде Ярослав Лучскый на Ростиславиче же, со всею Велыньскою землею, ища собе старейшиньства в Олговичех – и не ступишася ему Киева. Он же сослався с Ростиславичи урядися с ними о Кыеве, и отступи от Олгович, и въстав, пойде от них изьрядив полкы к Рюрикови Белугороду… Ростиславичи же положив на Ярославе старейшиньство, и даша ему Кыев… Вниде Ярослав в Кыев, и седе на столе деда своего и отца своего». Ср.Карамзин.Т. III. С. 20–23.

285

Ипат. С. 110, г. 6682: «Святослав же поча слати к Ярославу с жалобою, река ему: на чем еси целовал крест, а помяни первый ряд; рекл бо еси, оже я сяду в Киеве, то я тебе наделю, пакы ли ты сядеши в Кыеве, то ты мене надели, ныне же ты сел еся, праве ля, криво ля – надели же мене. Он же поча ему молвитя: чему тобе наша отчина? тобе ся сторож ненадобе. Святослав же поча ему молвити: не угрин, не лях, но единого деда есмы внуци, а колко тобе до него, толко и мне; аще не стоишь в первом ряду, а волен еси». Ср.Карамзин.Т. III. С. 21–25.

286

Ипат. С. 110–111, г. 6682. Ср.Карамзин.Т. III. C. 25.

287

Ипат. С. 111, г. 6682: «В то же время прислашася Ростиславичи к князю Андрееви, с братьею своею, просяче Романови Ростиславичю княжить в Киев; князю же Андрееви рекуще: пождите мало, послал есмь к братьи своей в Русь; как ми весть будет от них, тогда ти дам ответ». Ср.Карамзин.Т. III. С. 20–25.

288

Ипат. С. 111, г. 6683.

289

Ипат. С. 117, г. 6683: «Тогда же пришел бяшеть Роман из Смоленьска, к братьи своей в помощь; Ярослав же рече: привели есте брата своего Романа, а даете ему Кыев, и нойде из Кыева в Луческ. Они же почата слати по нем, вабяче опять в Кыев: он же не иослуша их и пойде в Луческ».

290

Ипат. С. 117, г. 6683: «Роман же седе в Кыеве на столе деда своего и отца своего».

291

Там же. С. 118–119, г. 6685.

292

Там же. С. 122–123, г. 6688: «Рюрик же слышав, оже Святослав бежал за Днепр, и въеха в Киев в день недельны, и седе на столе деда своего и отца своего» и проч. Ср.Карамзин.Т. III. С. 56–57.

293

Там же. С. 125, г. 6688: «Рюрик же аче победу возма, нь ничтоже горда учини, но возлюби мира паче рати и пожити хотя в братолюбьи, паче же я крестьян деля пленяемых во вся дни от поганых и пролитья крови их не хотя видити: и размыслив, с мужи своими угадав, бе бо Святослав старей леты, и урядився с ним съступися ему старейшиньства и Киева, а собе взяв всю Рускую землю и утвердившеся крестом честным, и тако живяста у любви и сватьством обуемшеся». Ср.Карамзин.Т. III. С. 60.

294

Там же. С. 143–144, г. 6702.

295

Там же. С. 144, г. 6702 и 6703: «И поеха Рюрик Кыеву; изидоша против ему, со кресты, митрополит, игумени вси, и кияне вси от мала и до велика, с радости великою Рюрик же вшед во Святую Софью и поклонишася Святому Спасу и Свягей Богородице, и седе на столе деда своего и отца своего, славою и с честью великою: и обрадовася вся Руская земля о княженье Рюрикове, кыяне и крестьяне и погани, за не всих примате с любовью, и крестьяны и поганыя, и не отгоняше никогоже. В лето 6703. Посла Рюрик по брата своего по Давыда к Смоленьску, река ему: брате, се ве осталася старейшии всех в Руськой земле, а поеди ко мнии Кыеву; что будет о Руской земле думы и о братьи своей, о Володимере племени, и то все укончаеве, а сами ся во здоровьи видеве».

296

Это, конечно, не более значит известие Лаврентьевской летописи, с. 173, г. 6703: «Того же лета преставися князь кыевьскый Святослав, и положен бысть в монастыри в церкви Святаго Кирила, юже бе создал отец его; и посла великый князь Всеволод муже свое в Кыев, и посади в Кыеве Рюрика Ростиславича». Ср.Карамзин.Т. III. С. 90–91.

297

Ипат. С. 144, г. 6703: «Того же лета присла Всеволод, князь суждальскы, послы своя ко свату своему Рюрикови, река ему тако: „вы есте нарекли мя во своем племени во Володимере старейшего: а ныне сел еси в Киеве, а мне еси части не чинил в Руской земле, но раздал еси инем моложьим братьи своей“ и проч. С. 145. „Рюрик же рече ему: „Яз переже всих дал есмь тобе волость сю, но же Всеволод наслал на мя, жалуяся про тебя, оже семи на нем чести не положили преже, я же есмь тобе являл вся речи его, ты же ми еси ее отступился по воле, а нам како любо ему было ю даяти; а нам безо Всеволода нелзя быти, положили есмы на нем, старейшиньство вся братья во Володимере племени, а ты мне сын свой, а то ти волость иная той равна“. Роман же не бережет тоя волости, ловя извета на тесте своем и не хотя с ним любви, и поча думати с мужи своими, сляся ко Олговичю ко Ярославу ко Всеволодичю к Чернигову, и целова с ним крест, поводя и на Киев на тестя своего. Се же слышав Рюрик, ажь Роман отступился ко Олговичем и поводить Ярослава на старейшиньство, и поча Рюрик думати с братьею своею и с мужи своими, и посла ко Всеволоду поведал ему, ажь Роман прислался ко Олговичем и поводить и на Кыев и на все Володимере племя: „А ты, брате, в Володимери племени старей еси нас, а думай, гадай о Руской земли и о своей чести и о нашей“».

298

Ипат. С. 146, г. 6703: «Тое же осени сослався Рюрик с Всеволодом, сватом своим, и с братом своим Давыдом, иослаша мужи своя к Ярославу и ко всим Ольговичем, рекше ему: целуй к нам крест со всею своею братьею, како вы не искати отчины нашей, Кыева и Смоленьска, под нами, и под нашими детми, и подо всим нашим Володимерим племенем: како нас разделил дед наш Ярослав по Днепр, а Кыев вы не надобе. И Олговичи же сдумавше я пожалиша себе, рек к Всеволоду: ажь ны еси вменил Кыев тоже ны его блюсти под тобою и под сватом твоим Рюриком,

299

Лавр. С. 176, г. 6710. Ср.Арцыбашев.Кн. II. C. 267;Карамзин.Т. III. C. 107.

300

Там же. С. 176, г. 6711. С. 179, г. 6712 и 6713. Ср.Арцыбашев.Кн. II. C. 263;Карамзин.Т. III. C. 107–109.

301

Там же. С. 179, г. 6713. Ср.Арцыбашев.Кн. II. C. 269;Карамзин.Т. III. C. 109.

302

Лавр. С. 179, г. 6713; Ипат. С. 155 г. 6710. Ср.Арцыбашев.Кн. II. C. 270;Карамзин.Т. III. C. 112.

303

Там же. С. 180, г. 6714. Ср.Арцыбашев.Кн. II. C. 272;Карамзин.Т. III. C. 119.

304

Там же. С. 180, г. 6710. Ср.Арцыбашев.Кн. II. C. 273;Карамзин.Т. III. C. 120.

305

Там же. С. 181, г. 6715. Ср.Арцыбашев.Кн. II. C. 273;Карамзин.Т. III. C. 120.

306

Там же. С. 182–183, г. 6715. Ср.Арцыбашев.Кн. II. C. 276;Карамзин.Т. III. C. 122.

307

Лавр. С. 184, г. 6718. Ср.Арцыбашев.Кн. II. C. 280;Карамзин.Т. III. C. 127.

308

Троицкая летопись. С. 211, г. 6722 и 6723; Новг. 1. C. 32, г. 6722; Воскр. Ч. 2. С. 154. Ср.Арцыбашев.Кн. II. С. 285–286;Карамзин.Т. III. C. 147, 149–150.

309

Новг. 1. C. 40–41, г. 6732; Воскр. Ч. 2. С. 180. Ср.Арцыбашев.Кн. II. С. 319–320;Карамзин.Т. III. C. 240.

310

Воскр. Ч. 2. С. 181. Ср.Арцыбашев.Кн. II. С. 319;Карамзин.Т. III. C. 239.

311

Новг. 1. C. 50, г. 6743; Воскр. Ч. 2. С. 193. Ср.Арцыбашев.Кн. II. С. 345;Карамзин.Т. III. C. 272.

312

Там же. C. 50, г. 6743; Ипат. С. 174 и 175, г. 6743. Ср.Арцыбашев.Кн. II. С. 346;Карамзин.Т. III. C. 274.

313

Там же. C. 50, г. 6744; Воскр. Ч. 2. С. 102; Ипат. С. 175, г. 6743. Ср.Арцыбашев.Кн. II. С. 346;Карамзин.Т. III. C. 274.

314

Воскр. Ч. 2. С. 102; Ипат. С. 175, г. 6743. Ср.Арцыбашев.Кн. II. С. 352.

315

Воскр. Ч. 2. С. 102; Ипат. С. 175, г. 6743. Ср.Арцыбашев.Кн. II. С. 353;Карамзин.Т. IV. C. 7.

316

Там же. Ч. 2. С. 204; Ср.Арцыбашев.Кн. II. С. 354;Карамзин.Т. IV. C. 11.

317

Там же. Ч. 2. С. 229, г. 6759; Ср.Арцыбашев.Кн. III. С. 12;Карамзин.Т. IV. C. 66.

318

Так пишетКарамзин.Т. I. С. 106.

319

См. выше.

320

См. выше.

321

См. выше.

322

См. приведенное выше соч.Соловьева[История отношений между русскими князьями Рюрикова дома.– Примеч. сост.], с. 68–69.

323

В последнем увещании к своим сыновьям Ярослав говорит (Лавр. С. 69, г. 6562): «Се аз отхожю света сего, сынове мои; имейте в собе любовь, понеже вы есте братья единого отца и матере, да аще буде в любви межю собою, Бог будет в вас, и покорит вы противныя под вы, и будете мирно живуще аще ли будете ненавидно живуще в распрях и которающеся, то погыбнете сами и погубите землю отец своих и дед своих, иже налезоша трудом своим великым».

324

Воскр. Ч. 2. С. 152, г. 6719. Ср.Карамзин.Т. III. C. 134.

325

Ипат. С. 48, г. 6658: «Тогда князь Дюрги поваби Вячеслава на стол Киеву; бояре же размолвиша Дюргя рекуче: „брату твоему не удержать Киева; да не будет его ни тобе, ни оному. Дюргеви же послушавшю бояр“». и проч.

326

См. указанное выше соч.Соловьева[История отношений между русскими князьями Рюрикова дома.– Примеч. сост.], с. 35–36.

327

Погодин(См. статью его: О старшинстве между великими князьями древней Руси в ЖМНП. Ч. XXIX. Отд. II. C. 84 и след.) первый указал на это начало; потом оно замечено было Соловьевым [см. указанное уже прежде сочинение его (История отношений между русскими князьями Рюрикова дома.– Примеч. сост.], с. 22, 30–33). У Погодина выражается оно следующим образом: «Нельзя было, или лучше, не должно было, внуку искать того, получить то, чем владел его дед или прадед, но не владел отец». Мы считаем такое выражение совершенно точным. Потомки лица, исключенного от права наследования, не могли отыскивать себе этого права только на основании своего старшинства; но они могли отыскивать его по другим основаниям. Погодин привел во всей подробности доказательства в подтверждение указанного им начала, хотя они в том виде, как расположены у него, не представляются совершенно убедительными. Доказательство Соловьева заключается собственно в следующем: «По смерти отца, старший брат заступал его место для младших, становился отцом в отношении к ним, след., его дети должны были стать братьями дядьям своим; и точно такое представление существовало при родовых княжеских отношениях, ибо мы видим, что сыновья старшего брата называются братьями дядьям своим: так Юрий Долгорукий говорит племяннику Изяславу Мстиславичу: се, брате, на мя еси приходил и проч. (Ипат., с. 43). Тот же Юрий с братом своим Вячеславом говорит полякам

328

См. места у Погодина в статье, приведенной выше.

329

Там же.

330

См. выше, примечание 55.

331

См. выше, примечание 82.

332

Равным образом сыновьям Ярославовым Вячеславу и Игорю и потомкам их никогда не случалось быть старшими из всех живых в роду Ярослава.

333

Так или почти так рассуждает Погодин в статье о старшинстве князей Древней Руси (ЖМНП. Ч. XXIX. Отд. II. C. 91–93).

334

Погодин для объяснения, почему по смерти Владимира Мономаха вступил на киевский престол сын его Мстислав, а не сыновья Святополка, прибегает, между прочим, к тому предположению, что родовой счет между князьями в удельный период сходствовал со счетом в местничестве, по которому старший сын старшего брата полагался старше четвертого своего дяди; почему Мстислав, первый сын Мономаха, имел право на великокняжеский престол пред двумя младшими (четвертым и третьим) сыновьями Святополка. Из того же предположения Погодин объясняет и некоторые другие случаи замещения киевского престола. См. статью о старшинстве князей Древней Руси в ЖМНП. Ч. XXIX. C. 133–134. Мы не можем согласиться с этим предположением и объяснением. Происшествия из периода уделов ясно показывают, что между князьями дядья считались тогда старше своих племянников, что счет, употреблявшейся по делам местничества, не был применяем к отношениям князей между собою. Таким образом, в борьбе Изяслава Мстиславича со своими дядьями постоянно признавалось старшинство вослед них перед племянником (См. в 1-й части статьи текст между примеч. 67 и 70), хотя Вячеслав был третий сын Владимира Мономаха, если не считать умерших Изяслава и Святослава, и пятый, если считать их, а Георгий Долгорукий – четвертый или шестой. Сын Георгия Андрей присвоил себе право на Киев предпочтительно пред Мстиславом Изяславичем, старшим сыном старшего своего двоюродного брата, а от сыновей Ростислава Мстиславича был признан отцом. Даже брат его Всеволод, самый младший сын 4-го Мономаховича, был признан старшим от Ростиславичей, внуков самого старшего из потомков Всеволода I. Летописец (Ипат. С. 118) укоряет сыновей Ростислава Георгиевича, что они хотели занять Ростовскую область мимо дядей, Михаила и Всеволода, и не честили старшего брата: «Потом же Михалко и Всеволод побхаста в Володимир, съ славою и честью великою, ведущю пред ним колоднякы, Богу наказавшю князе креста не переступати и старейшаго брата честити». В роде Георгия Долгорукого преемственно были великими князьями сыновья его: Андрей, Михаил (по изгнании Ростиславнчей, призванных впрочем самими жителями), Всеволод. По смерти Всеволода сидели на великом княжении, один за другим, сыновья его: Константин (с 1216 г.), Юрий, Ярослав, Святослав. За Ярославом следовали его сыновья: Александр Невский, Ярослав, Василий. Потом, внуки, именно: сыновья Александра Невского – Димитрий и Андрей; Ярослава – Михаил. Далее, праправнуки, именно: внук Александра Невского от Даниила, князя Московского, который сам даже не был великим князем, Георгий; сыновья Михаила Ярославича Тверского – Димитрий и Александр, наконец, Иоанн Данилович Калита. Ему наследовали сыновья, сначала Симеон, потом Иоанн. Начиная с этого последнего великое княжение стало переходить преемственно от отца к сыну. Впрочем, предположение о том, что сыновья Святополка по смерти Владимира Мономаха устранены были от киевского престола вследствие родовых расчетов, подобных существовавшим после в местничестве, сам г. Погодин считает возможным заменить другим. Он говорит: «Обратить внимание вот еще на какое обстоятельство, которое, может быть, решило наследство Мстислава прямее всех наших расчетов и соображений: не были ли третий и четвертый сыновья Святополковы незаконные? Мы знаем, что у него именно были незаконные дети, которых, к соблазну народа, равнял он с законными; о втором даже его сыне, Ярославце, именно это утверждает Татищев». ЖМНП. Ч. ХXIX. Отд. II. С. 145.

335

См. приведенное выше соч. Соловьева [История отношений между русскими князьями Рюрикова дома.– Примеч. сост.], с. 24.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге