Майкл Болдуин

Разорение Лангедока

Глава, хозяин (лат.}.

Майкл Болдуин

Разорение Лангедока

Кристине и Тони Уикс-Пирсон

Она была красоты венцом,

Приняв по праву, по первородству

Облик, завещанный ей отцом:

Скромность, достоинство и благородство.

Она побеждает в суровейший час.

И в мире нет выше ее красоты,

И свет любви ее не угас

К принцу ее мечты.

Роберт Генрисон. Из Блади Серка

Бледный Всадник на бледном коне, Скорбный Рыцарь

в железных доспехах, как Серафим многокрылый,

Мчится по небу в лунном сиянье.

Сквозь прорези в шлеме железном глаза его ищут добычу:

мягкость и нежность гортани, сердце и чресла,

Чтоб бросить их в грязь, выпустив

пленный дух из бренного тела.

Все скачет и скачет сей Всадник железный,

И удары железа о камень могил

В ночной немоте Вселенной напоминают о бренности жизни.

Тед Хьюз. Гог

О, Женщина, я падаю ниц…

Ты, женщина – стрела на тетиве,

И падает мальчик, стрелою пронзенный —

Образ падающей звезды…

Женщина – Великая Мать

И та, кто убил его сердце.

У.Б. Йитс. Похороны Парнеля

MICHAEL BALDWIN

THE RAPE

OF HE

a novel

Песнь первая

В которой родители молодой девушки, их служанки и мадемуазель из Кулобра подвергаются жестоким истязаниям и принимают мученическую смерть

За два дня до праздника Ля-Мадлен – нашей покровительницы святой Марии Магдалины – пришла беда и пролилась невинная кровь.

Шел одиннадцатый год правления папы Иннокентия[1] на земле и 1209 год правления Господа нашего на небесах. Стараниями одного из них денек выдался жарким.

Как и всегда в разгар лета, наша речушка Эро текла довольно лениво, но тем не менее перейти ее с навьюченным ослом было не так-то просто. Воины же в доспехах могли переправиться, выбрав один из трех путей – каменный мост, плотину или брод, – каждый из которых вел прямо к нашему крыльцу. Во всех прочих местах сделать это не позволяли крутые берега или трясина. Когда папа Иннокентий начал крестовый поход, мы рассудили, что путь крестоносцев пройдет и через наши края. Чтобы знать заранее о приближении войска, город снарядил гонцов, а лошадей им купил не кто иной, как мой батюшка.

Один из посланцев вернулся за три дня до праздника и сообщил, что чужеземцы уже добрались до Монпелье, Монтаньяка или Монмеза. Он был так поражен многочисленными диковинами, которые везло с собой войско, – шатрами, походными котлами и жеребцами в юбках, – что заикался от восторга, рассказывая о них. Его лошадь устала меньше, чем его язык, поэтому мы пришли к выводу, что скоро, через неделю-другую, еще до следующей луны, крестоносцы появятся и у нас.

Горожане собрались, чтобы обсудить, сколько следует взять с крестоносцев за то, что они воспользуются нашим мостом. В знак благорасположения порешили не брать с них ничего, тем более что, узнав от кого-нибудь о существовании брода, они все равно переправились бы за так. Батюшка согласился с этим решением. Ему совсем не хотелось, чтобы всадники, а тем более их лошади, переходили вброд речку, из которой мы пьем.

Батюшка не пошел на городское собрание – моя матушка нуждалась в его помощи. Она сказала, что мне пора уже собирать волосы в пучок и учиться сидеть на нашем мерине бочком, по-дамски, а не так, как это делают простолюдинки. Зная, что и ей не всегда по силам сломить мое упрямство, матушка справедливо полагала, что оно может обойтись гораздо дороже, чем все уготованное нам папой Иннокентием. Батюшка не стал с ней спорить, заметив, что и не собирается терять время с нами, пустомелями. А что касается крестового похода, то в нем участвуют христиане не менее добродетельные, чем и он сам, а посему у него и в мыслях нет прятать своих женщин или же везти нас в горы к матушкиным родственникам.

Не подумайте, что мой батюшка был неосторожным человеком. Просто он не хотел упустить своей выгоды, рассчитывая продать крестоносцам муки или даже зерна, – его очень обрадовало известие о походных котлах. Именно по этой причине он и не предложил матушке распорядиться, чтобы служанки сняли с кустов выстиранные вещи, в том числе и нижнее белье. Развесьте на кустах женское белье, и это наверняка приведет солдат прямо к вашему порогу.

Теперь сия истина кажется сама собой разумеющейся, но я полагаю, что тогда батюшка единственный из нас действительно это понимал.

Мост, который горожане оставили открытым для прохода, находился рядом с бродом, вернее, немного выше по течению. Его построили римляне, а может быть, какое-то давно вымершее племя исполинов и чародеев, умевшее передвигать скалы. Если кто-то и мог владеть мостом, то, конечно же, эльфы. Мы, по сути дела, прав на него имели не больше, чем на брод, так что разрешение проходить по мосту отнюдь не являлось щедростью с нашей стороны. На всех реках существуют броды, и испокон веков благодаря им возникают города, а мосты для этого совершенно не обязательны. Именно так появился и наш городок Сен-Тибери, хотя, по правде говоря, его и городком-то не назовешь. Совсем другое дело – плотина. Она действительно принадлежала нам, ибо батюшка соорудил ее сам, укладывая на дно Эро большие камни. Никакой не чародей, но зато мало чем отличавшийся от великана, мой батюшка был мельником и построил плотину, чтобы река работала на него. Образовавшаяся в результате запруда вечно кишела голыми мальчишками, и возня этих орущих и барахтающихся маленьких наглецов помогала воде вращать колесо нашей мельницы с утра до поздней ночи. Матушке очень не нравилось, что мальчишки не только орут как оглашенные, но и скачут нагишом у всех на виду; я же (как, кстати, и служанки) ничего не имела против.

Наша мельница стояла не на самой реке, а на крошечной лужайке неподалеку от нее. Вода, льющаяся с мельничного лотка, вращала колесо мельницы. Батюшка говорил, что мальчишеская возня

Он собирался построить новую мельницу у дальнего конца запруды и соорудить колесо побольше, но матушка отказалась жить там среди комарья, угрей и лягушек.

Мой батюшка был самым состоятельным человеком в Сен-Тибери и, проживи он дольше, стал бы самым богатым во всей долине Эро. Мы помалкивали об этом, чтобы родственники матушки не лишили его прав на мельницу. «Никогда не хвастайся своими успехами, – говаривал батюшка, – из-за этого окружающие начинают задавать дурацкие вопросы. У кого-то есть замки, дружины, дорогие наряды, у меня – двенадцать мешочков с золотом, считай – почти тринадцать. Мы сами себе хозяева и не нуждаемся в чужих советах».

Матушка не поддерживала разговоров на эти низменные темы. В ее жилах текла настолько благородная кровь, что при встрече с ней и самые знатные в наших краях люди останавливали лошадей, даже если матушка была одета по-домашнему. Меня они обычно звали племянницей, крестницей или кузиной, а батюшку и вовсе не замечали, покуда тот не наливал им по паре кружек вина. «К чему твердить о своей крови, – любил повторять он, – если спать приходится с мельником».

Моя матушка была восьмым ребенком в семье и седьмой дочерью, – не выйди она замуж за батюшку, ее отправили бы в монастырь. Это вовсе не шутка – двух ее сестер заставили-таки постричься в монахини. Двум другим почти так же не повезло – они умерли от скуки и безделья.

Что касается остальных теток, то старая Алазаис чокнулась, и поэтому никто, включая Господа нашего, так и не захотел назвать ее своей невестой. Даже смотритель сумасшедшего дома, открытого графом Тулузским, отказался дать ей приют.

Мой дядюшка Крепен – брат моей матушки – тоже был изрядно не в себе. Он отправился на тот свет прямо за моим дедом через неделю после того, как унаследовал титул. Неожиданно получив состояние, дядюшка запил, – видимо, с горя, – и в итоге умер от укуса змеи. Люди не так уж часто умирают от змеиных укусов, если только действие яда не усугубится действием вина. Они просто гниют себе потихонечку, пока не выздоровеют, а дядюшка Крепен к тому, что нализался, еще и укушен-то был отнюдь не один раз. Этот недоумок, отправившись по нужде в огород, не придумал ничего лучшего, чем присесть над двумя спаривающимися змеями, – вот тут-то они ему и показали… Змей обнаружили под телом дядюшки, сплетенных в последнем объятии и намертво вцепившихся в его задницу.

Поместья деда, принадлежащие матушке по праву наследства, отошли к единственной из его дочерей, вышедшей замуж за благородного происхождения человека, и вернулись к семейству Транкавелей, то есть к тому роду, которому принадлежали изначально. «Земля идет за кровью, – ворчала матушка, – а кровь – туда, куда ей хочется». Батюшка был мало склонен обсуждать эту тему, поскольку матушкина родня, как я уже упоминала, пожаловала ему права на мельницу. «Простолюдин не может владеть землей, – бывало, говорил батюшка. – Дворянин же может взять ее либо мечом, либо своей хреновиной. Вне всякого сомнения, хреновиной, – как и в случае с моей невесткой Эсменгардой, – это сделать проще и гораздо приятнее, если только впоследствии не придется перепахивать ею поля». После этих слов он обычно начинал тискать матушку, чего она терпеть не могла. «Баб Господь не наделил ни тем, ни другим. Довелось мне слыхать лишь об одной-единственной: у нее и хреновина имелась, и на папском престоле она сидела»[2]. С этими словами он целиком и полностью прощал матушке несовершенство ее естества.

Тем утром батюшка не мог ее потискать – между ними стояла пахнущая летней свежестью лошадь. Я вернусь к этому чуть позже.

– Если уж говорить о мечах, – заметила матушка, – да и обо всем остальном (она была решительно против того, чтобы я выражалась как батюшка, а тем более – средь бела дня в июле месяце), ты бы лучше не забывал, что сюда идут крестоносцы. Так что схорони-ка наше золото понадежнее, а серебро закопай в том конце огорода, который не собираешься использовать под нужник.

Я понимала, что батюшка уже как следует припрятал свое золото, и вряд ли оно могло стать военным трофеем.

– Все армии одинаковы, – проронил он в ответ, – им нужны зерно и мука. Скорее всего, они захотят произвести на нас хорошее впечатление и показать, что у короля Парижского[3], пославшего их, добрые намерения, а посему наверняка будут за все платить. К сожалению, войско послано и папой Иннокентием, так что много они не заплатят.

Он походя потрепал матушку и водрузил меня на спину Нано, нашего мерина. Так и началось мое обучение дамской посадке, но Нано это совершенно не понравилось.

– Они умеют вести себя прилично, и нам тоже следует не ударить в грязь лицом. А ты, Перроннель, имей в виду, что это – северяне, и лучше держись от них подальше. Хорошими манерами, тем более если это манеры чужеземцев, лучше любоваться издалека.

Матушка всецело согласилась с ним. Единственное, чего она хотела, – это находиться как можно дальше. До полудня оставалось часа два, но день оказался слишком жарким для нее, несмотря на близость реки. Она строго-настрого приказала мне как следует зажать подол сорочки и нижние юбки между щиколотками, но я не носила таких длинных юбок – слишком уж много гусиного помета было вокруг. Матушка заставила меня усесться на мерина так, что мои ноги по-дурацки болтались с одной стороны. К этому времени мне довелось поскакать уже на полудюжине лошадей, не говоря о мулах и ослах, которых я загоняла до полусмерти, правда сидя на них исключительно по-мужски. Матушка заявила, что я уже слишком взрослая для того, чтобы ездить подобным образом. Она добавила, что дамам не пристало расставлять ноги, а тем более – верхом на лошади.

– Именно наша манера сидеть на лошади показывает миру, что мы – женщины. И к тому же – какие женщины, – добавила она. – Наши ноги – сомкнуты, подбородок – поднят, и мы не пялимся на чужие окна или других всадников. Запомни – правая нога прижата к левой, и никак иначе.

Мама была целиком и полностью не права. Попробуйте представить себе, как устроены мужчины, что я делала довольно часто, и станет ясно: если уж кому и ездить по-дамски, так это – им. Однако мне не довелось пока встретить хоть одного, который согласился бы на подобную глупость, о чем я и заявила без обиняков. Вот

Вчера вечером матушка не отпустила его на городской сход, дабы он морально подготовился усаживать меня на лошадь. В этом батюшка проявил чудеса терпения. Вообще-то оно не входило в число его добродетелей, но вот с женщинами и лошадьми он был отменно терпелив. Нано очень не нравилось все происходящее, а обо мне уж и говорить нечего. Происходило же следующее: батюшка сажал меня на Нано, тот взбрыкивал, я падала на землю, после чего все начиналось сначала.

Наши упражнения привлекли внимание как маленьких мальчишек, купающихся в запруде, так и ребят постарше. Правда, у малышни и без того было о чем погалдеть, – о том, например, какого цвета пальцы у них на ногах, или о том, каких рыб они видят, – а вот старшие глаз с меня не сводили. И те и другие орали и улюлюкали, не затыкаясь ни на секунду. Это оказалось чересчур как для Нано, так и для меня. Батюшка пытался нас успокоить, а матушка разъярилась не на шутку и гневно кричала то на супруга, то на дочь. Дочь благородной дамы – то есть я – при любых обстоятельствах должна оставаться спокойной, как лужа на солнцепеке. Благородная же дама – то есть моя матушка – могла позволить себе орать как нечего делать. Мальчишки с восторгом присоединились к ней.

К непрекращающемуся гаму добавились новые звуки, которые еще больше смутили меня. Наши служанки очень хотели пойти на луг посмотреть, как я буду ездить в дамском седле. Матушка решительно отказала им, и бедняжкам не осталось ничего лучше, чем выглядывать из дверей и любоваться этим зрелищем на расстоянии. Я слышала, как язвит судомойка по прозвищу Колючка; как наша кухарка Мари-Биз обрывает ее, а сама не может удержаться от смеха; как пищит от восторга служанка Одноглазка. Кроме того, я услышала нечто такое, чего раньше никогда не слыхала: смешок матушкиной камеристки Констанс де Кулобр, у которой – из-за моей матушки, разумеется, – никогда не было ни времени, ни повода для подобных эмоций. Если уж Констанс де Кулобр, – пусть даже притаившись в уголке, – смеялась наравне со всеми, то, значит, я, валящаяся с лошади, представляла собой такое уморительное зрелище, что заставила ее забыть как о манерах, так и о разнице в положении. Господь наш Иисус в свое время обошелся осликом, да и мать его тоже, и я очень благодарна им за то, что по крайней мере хоть мужчины-то сейчас надо мной не смеялись. В нашем доме их просто не было. Батюшка говорил, что на мельнице и одному делать нечего, а что касается домашних забот, то хозяйке приличествует командовать женщинами. Служанок у матушки – раз-два и обчелся, но галдели они не хуже, чем монашки во время сбора винограда.

Шум продолжался довольно долго. Неожиданно он прекратился, и наступившая тишина показалась какой-то неестественной, тем более что Колючка и Одноглазка все еще продолжали хихикать в отдалении, но эта парочка безмозглых дур и понятия не имела о том, как нужно себя вести.

Сперва разом умолкли мальчишки постарше, а потом – один за другим – и младшие. Когда эти сорванцы купаются, разве что удар грома может заставить их вылезти из воды, – на этот раз все они выскочили почти одновременно, и причиной был стук лошадиных копыт. Пацаны, в чем мать родила, наперегонки бросились к мосту, откуда доносился сей угрожающий звук, младшие даже не захватили своей одежды. Грохот становился все сильнее и сильнее, земля дрожала, а Нано еще больше занервничал.

Матушку стук подков не заставил бы замолчать, но к тому времени она уже сказала почти все, что собиралась. Через мост скакали. Подковы дробно выстукивали по камням, напоминая топот пляшущей на ярмарке толпы. Основная масса воинов оставалась позади – мост миновали шестьдесят или семьдесят из них; у двоих на копьях были флажки, но копьями могли похвастать далеко не все. Один всадник держал знамя, которое не развевалось, а повисло на древке, не в силах противостоять изнуряющей жаре. Я встала на спину лошади, но ни с нее, ни тем более с луга так и не смогла разглядеть, во что одеты эти люди, – парапет закрывал их.

Гуси не гоготали и не шипели на проезжающих, хотя это – их любимое занятие. Они ушли, возможно предчувствуя надвигающуюся беду.

– Конь – не стол, – проворчала матушка. – Так что, пожалуйста, не стой на нем. Помни, что ты – дама и должна сидеть на лошади, как на стуле.

Она имела в виду не грубо сбитые лавки на козлах, а изящные стулья на ножках. Таких стульев у матушки было несколько – гораздо больше, чем у кого-либо другого.

А всадники все текли через мост, около двух тысяч уже переправились на наш берег. Мне никогда не доводилось видеть сразу столько людей – ни в Безье на празднике в честь матушкиных кузин, ни даже в Пезане в день Ля-Мадлен. Я, правда, не уверена, что цифра эта верная, потому что считать людей по головам гораздо труднее, чем овец. К сожалению, к нам они не свернули, так что батюшке не представилось возможности продать им муки для их собственного пропитания и овса для лошадей. Впрочем, он не особенно расстроился по этому поводу.

– Хлеб благородных – мясо, – заявил он. – Христианину в первую очередь приличествует есть мясо, а потом – рыбу. Я и сам так питаюсь и не могу сказать, что осуждаю их.

При слове «благородные» матушка презрительно фыркнула.

– Как бы не так, – заявила она. – Если даже среди этих и есть благородные, то совсем не много. Столько их и в ковчеге не уместилось бы.

Благородные или нет, они везли знамена, расшитые крестами так обильно, что те не висели, а торчали, как плащи, которые надевают поверх доспехов, или как шеи надменных дам.

Одна группа везла настоящие кресты, наспех сколоченные из толстых жердей и неструганых лесин. В небе ярко сияло солнце, но некоторые всадники держали шесты с болтающимися на них фонарями. Все это выглядело довольно странно, но самой яркой особенностью чужеземцев был цвет их лиц. Сливово-розоватые физиономии говорили о том, что их обладатели не привыкли к солнцу и здоровый загар им неведом. Некоторые всадники выглядели ужасно бледными, как будто их напудрили мукой или даже намазали известкой.

Странным казалось и их молчание. Посадите пару наших мужчин на лошадей, и они тотчас же примутся орать друг на друга, ругаться или по меньшей мере хохотать, то и дело гикая на своих скакунов. А здесь тысячи

Всадники направлялись к Безье, – к нам они явно не собирались, – и никто из них даже не поздоровался, так что нам оставалось лишь поскорее забыть о них. Кому-то, может, это и показалось бы странным, а мы, живя у моста, давно привыкли видеть самых разных людей. Батюшка частенько повторял: «Если не любишь людей, то лучше сменить местожительство». Кроме того, крестоносцы ехали не так уж близко – на расстоянии полета стрелы от нас, да и матушка приложила все усилия, чтобы не дать нам возможности обращать на них внимание.

Я не знаю, пытались ли подбежавшие мальчишки заговаривать с кем-нибудь из конных или пеших воинов, а если да, то были ли поддержаны их попытки.

Войско – чудо преходящее. Само оно может и задержаться, а очарование его быстротечно – к чудесам мы все привыкаем в мгновение ока. Вода же, напротив, всегда привлекает мальчишек, а особенно если течет из-под моста, где поток можно перегородить и устроить запруду. Их от воды и за уши не оттащишь, а когда попросишь этих сорванцов вымыть в ней руки или выбить о мокрый камень постельное белье, они умчатся далеко-далеко и не остановятся, пока не встретят другой водоем. Так вышло и на этот раз – вода одержала победу. Я не шлепнулась с Нано и десяти раз, а они уже вернулись обратно все как один и стали плескаться, словно никаких крестоносцев и не существовало. Один из мальчишек подошел к нам. Глядя на матушку, он смущенно переминался с ноги на ногу и накручивал на палец прядь волос, пока не привлек, наконец-то, внимание батюшки. Он был совершенно голым – как и все маленькие мальчики, – чего мама терпеть не могла.

– В воду свалилась гадюка, – выкрикнул он. – И ее едят форели.

Змеи и вправду ползают иногда по дну заводи, а форель готова сожрать что ни попадя, но о таком я сроду не слышала.

– Кому-то не повезет, – проворчал батюшка. Мельники помешаны на предзнаменованиях, а их семьи приучают себя не обращать на это внимания.

– Так, значит, змей едят? – Матушка повернулась к сорванцу. – Смотри, как бы они эту штучку твою не отъели.

Она не любила мужчин – ни больших, ни маленьких – и часто повторяла, что пройдет много лет, прежде чем девочка вырастет и превратится в женщину. Парни же взрослеют в мгновение ока, а еще меньше времени им требуется на то, чтобы уничтожить плоды трудов Господа нашего с помощью одной из тех штуковин – болтающихся спереди и изначально, по ее мнению, предназначенных для предсказания погоды, – которая есть у каждого из них. «Господу нашему всемогущему в этом отношении следовало бы положиться на пчел и водоросли, – говаривала она мне по вечерам. – Именно по ним большинство людей и предсказывает погоду. А он зачем-то изобрел эту дурацкую штуковину, которая и сама-то безмозглая, и хозяину своему не дает толком соображать. Женщины, к счастью, устроены по-другому, – обычно продолжала она. – Честь им за это и хвала, иначе мир никогда не нашел бы выхода из райских кущ – Змей пожрал бы нас всех до того, как кто-нибудь умудрился отыскать ключ».

Моя матушка так запугала мальчишку, что он прикрылся ладошкой, однако его штучка вовсе не хотела быть прикрытой, и тогда он спрятал в ладонях лицо. Спас сорванца громкий барабанный бой и стук посохов, доносившийся со стороны моста.

Мальчишки вновь сорвались с места и умчались. Через мост шло целое полчище пеших воинов. На наш взгляд, шествие это продолжалось несколько часов, – во всяком случае, оно успело опостылеть мальчишкам настолько, что они вернулись назад. В тот день по нашему мосту протопало такое количество людей, которое в другое время не прошло бы и за сотню лет. Мост наверняка рухнул бы под их тяжестью, если бы не был построен великанами и не поддерживался всеобщими молитвами и тем молоком, что мы оставляли эльфам.

– Если бы я получил по четверти грота[4] за каждую пару ног, прошедшую сегодня мимо нас, я смог бы откупить море у Господа Бога, – сказал батюшка.

– Море принадлежит дьяволу, – заметила матушка.

Это – та самая чушь, которую обычно изрекают ее родственнички и из-за которой, как сказал бы любой рифмоплет, они скоро попадут в беду.

– Я купил бы море у того, кто им владеет, – настаивал батюшка.

Мы оба мыслили трезво, предпочитая надежную реальность мыльным пузырям фантазий, а реальность как раз и грохотала по нашему мосту, грозя сдуть его ко всем чертям своими рожками, криками через сложенные рупором ладони и лишенными мелодичности трубами.

– Мне больше понравился первый отряд, – заявила матушка. – Эти воины вели себя тихо, как в церкви, что и подобает крестоносцам.

– Первый отряд просто-напросто трусил, – пояснил батюшка. – Сперва я думал, что северяне всегда такие, а теперь считаю, что они изрядно нервничали и держались неуверенно, боясь, как бы их отсюда не погнали. Воины второго отряда шагали посмелее, потому что, во-первых, считают себя великолепным войском – и я бы подтвердил это каждому, кто смыслит в подобных делах, – а во-вторых, как ни крути, перед ними – первый отряд, и это явно прибавило им уверенности.

Какое-то время ни один солдат не появлялся в поле зрения, лишь изредка нет-нет да покажется одинокий всадник. Через мост шли только пилигримы и «сорокадневники». Батюшка сказал, что они прибыли сюда вовсе не сражаться, а просто провести свои сорок дней вместе с крестоносцами, срезать пару кошельков, сломать несколько замков и таким образом получить папское благословение.

– Сброд какой, – презрительно заметила матушка.

– Да, я что-то не вижу у них котлов, – согласился батюшка, – и шатров тоже.

– Нет и никаких жеребцов в юбках, – вмешалась я, – не говоря уже о всадниках на дамских седлах.

Упоминание о котлах навело нас на мысль, что пора бы пойти поесть супа на кухне, – Нано уже давно отправился обедать, – но вся эта суматоха, на которую матушка запрещала смотреть, не давала нам уйти.

Мы, несомненно, оказались бы в безопасности, уехав на пару лет в горы – в замок матушкиных родственников. Там я, наверное, могла бы вырасти невинной и мягкосердечной и не прославиться впоследствии делами, которыми, несмотря на их необходимость, лучше было бы вообще не заниматься.

Тем утром каждое дело отнимало у нас гораздо больше времени, чем обычно. Несмотря на это, я хочу описать все как можно подробнее, ибо столь жуткие события происходят

– Ты уверен, что они здесь только затем, чтобы поразить нас своими манерами? – Матушка повернулась к батюшке. – А вдруг причина в чем-то ином, и ты можешь случайно задеть их по незнанию?

– Это крестовый поход, – вмешалась я. – Они прибыли, чтобы принести нам свет христианства.

– У нас его и так больше чем достаточно, – возразила матушка.

– Они шли сюда для того, чтобы король Парижский смог уладить ссору с графом Тулузским, – подсказал батюшка. – А папа таким образом расквитался бы за убийство своего легата. Но раз уж это крестовый поход, графу пришлось принимать в нем участие, так что теперь они намерены воевать с Транкавелями.

– Граф Тулузский не может воевать с нами, Транкавелями, он – наш родственник.

– Только лишь по браку. А ты вообще жена мельника и никому теперь не родня.

Иногда батюшка делал вид, что мы – семейка мучителей и палачей.

– И очень близкий родственник, – настаивала матушка.

– А может, они пришли, чтобы взять землю своими хреновинами? – Мое предположение обращалось к батюшке.

За сообразительность я получила такую затрещину, что последнее слово и с губ-то толком не сорвалось, а уже растаяло в воздухе. Память о затрещине я бережно храню и по сей день, она – последнее, что досталось мне от матушки.

Конные крестоносцы все еще скакали, а лучше сказать – грохотали через наш мост, весь он оказался заваленным кучами навоза, над которыми вился пар. Я видела, что навоз, как соус с тарелки, сползает с моста прямо в нашу реку. Слава богу, он не мог просочиться ниже брода, по крайней мере до той поры, пока не пройдут дожди. Мне было очень жаль тех, кто шел через мост пешком.

Совет, состоявшийся накануне вечером, принял весьма мудрое решение, в противном случае только очень храбрый человек отважился бы собирать с пилигримов и воинов по одному пенни с подковы, зная, что отплатить ему могут совсем другой монетой.

При виде текущего в реку навоза я почувствовала сухость в горле и неодолимое желание напиться впрок. Неудивительно – ведь после первой же грозы вся вода будет испорчена, и мне придется, по батюшкиному примеру, пить только вино. Я остановилась и набрала в ладони воды. Сладкая на вкус, она напоминала оливки.

– Не пей оттуда, – крикнула мне матушка, – мальчишки туда делают!

– И не они одни, – услышала я батюшку, – благодаря чему вращается колесо мельницы.

– Попей с камня, выше по течению.

– С него-то они как раз и безобразничают.

Мы совсем забыли про мальчишек. Минуту назад их видели здесь, а в следующую они исчезли – то ли умчались искать еду, то ли еще раз взглянуть на крестоносцев. Возможно, я просто фантазирую, но мне не хотелось думать ни об этом, ни о той чуши, которую несли сейчас мои родители, ведь наша заводь – такая чистая, а если уж ребятишки и наделают в нее, то это все равно не сравнить с тем, что Господь делает с небес в ветреный денечек, – так что я пила, наслаждаясь свежестью воды.

Я задержалась у заводи на несколько минут, присев и делая вид, что разглядываю рыб, а на самом деле любуясь отражением своего лица. Я зачерпывала его ладошкой, превращая в пузырьки и рябь, а потом наблюдала за тем, как оно появляется вновь. Я любила свое лицо и находила его красивым, возможно, потому, что рассмотреть его мне удавалось лишь в такие редкие моменты. Матушка считала, что молодым девушкам зеркала ни к чему. Она заявляла, что я могу заплетать волосы и на ощупь, а батюшке оно и вовсе без надобности, потому что его черная шевелюра сплошь вилась, если не считать лысину, появившуюся из-за того, что он бодался с быками на ярмарке. Так вот, я пила воду из речки и видела в нашей запруде белокурую девушку, через которую просвечивали камни, туда-сюда носились рыбки, и, должна сказать, вид ее заворожил меня. Я вглядывалась в свое отражение до тех пор, пока оно вдруг не исчезло. Вода потемнела, и сперва мне показалось, что просто солнце зашло за тучу.

Оглянувшись, я увидела за собой вооруженного всадника, который неслышно проехал по сочной траве заливного луга. За ним шагах в пятидесяти ехали на лошадях другие воины, – стук копыт заглушил звуки, доносившиеся со стороны моста.

На том берегу появились еще какие-то всадники, рыщущие вокруг городка и явно рассчитывающие поживиться чем-нибудь съестным или просто поразвлечься. Сначала они мельком увидели стайку голых сорванцов, потом заметили и нас. Они узрели дом и женское белье, развешанное вокруг, услышали вопли мальчишек, голоса которых были еще совсем девчачьими. Неудивительно, что мальчишки помчались прочь, а всадники рванулись вперед. Теперь они по воде, аки посуху, переходили Эро, осторожно ступая один за другим по батюшкиной плотине.

Я не успела броситься к матушке, – первый всадник спрыгнул с лошади, ухватил меня за руку и понес какую-то тарабарщину, которую я от страха и разобрать-то не могла. Мне показалось, что это их предводитель. Его голос я бы назвала французским, – это примерно то же самое, что и английский, а другими словами – голос чужеземца. Лицо его взмокло от пота. Я довольно быстро научилась распознавать происходящих от древних франков французов, их дружков-англичан и ирландцев нормандского происхождения (все они одним миром мазаны) по их потным красным рожам и тому, как паршиво они переносят

– Ты – аппетитная молодая женщина, – часто говорила матушка, – и глупо забывать об этом. Если когда-нибудь мужчина схватит тебя так, как я и объяснять не хочу, тебе останется только одно – лягаться и кричать. Не вздумай пищать, визжать или голосить, не паникуй и не трепыхайся. Не забывай, чья ты дочь, – лягайся и кричи с достоинством.

Полагаю, что я кричала и, смею заявить, с достоинством, но он так крепко вцепился в меня, что с моих губ не слетело ни единого звука. Лягаться мне не пришлось – выскользнуть из его потных рук оказалось проще, и я побежала разыскивать матушку. Ее уже окружили мужчины и лошади, но матушка преисполнилась решимости избавиться от них, поскольку терпеть не могла скотину в любом обличье. Батюшку тоже окружили. Должна сказать, что я гордилась матушкой.

– Я – Мелизанда де Транкавель, – твердо сказала она. – Мелизанда из рода Транкавелей. Это – моя дочь. Это – мой муж.

Моя матушка приберегала свою фамилию именно для таких случаев, а оставила ее не то из-за упрямства, не то по настоянию деда, – мне это доподлинно неизвестно. Я тоже имела право выбора, но взять матушкину фамилию было бы нечестно по отношению к батюшке, а взять батюшкину – просто глупо. Как говорила матушка, «у торговцев и крестьян нет фамилий. Они заводят детей, и дети их – просто бесфамильные сорванцы». Таким образом, из уважения к батюшкиной мельнице я приняла фамилию Сен-Тибери, а полностью мое имя звучало так: Перроннель де Сен-Тибери. Дедушка пришел в восторг. Некоторые утверждали, что именно этот восторг свел его в могилу раньше времени и явился причиной того, что дядюшка Крепен уселся на змей. Правда, еще одна семья носила фамилию Сен-Тибери, но дедушка твердо заявил: «Если они против, то пусть разговаривают с Транкавелями». Семье этой так и не довелось выразить свое мнение по данному вопросу, поскольку прославилась я отнюдь не под своей фамилией и даже не под фамилий Транкавель.

Вопрос о том, действительно ли дедушку убил выбор имени, сделанный матушкой и мной, имеет чисто академический характер, – для нас он тоже оказался смертельным.

А сейчас матушка постепенно теряла терпение. Подходило время обеда, а таких людей, как крестоносцы, в дом не приглашают, из каких бы далей они ни прибыли. Она гордилась своим происхождением, и народ попроще даже на лужайку не пускала, – а чужестранцы вели себя как мальчишки в заводи, совершенно не сдерживаясь: сплошная толкотня, похотливые взгляды и хохот.

Матушке пришлось сделать еще одну попытку.

– Меня зовут Мелизанда Транкавель, – произнесла она. – Вы знаете о высоком происхождении моей семьи и знаете, какое положение я занимаю в обществе. Вот моя дочь Перроннель, а вот мой супруг.

Человек, так неприятно поразивший меня – явно предводитель отряда, но не из тех, кто лезет вперед, отстает напоказ или держится особняком, – не счел нужным представиться, что весьма задело матушку.

– Имущество Транкавелей конфискуется, – заявил он. – Это приказ, подтвержденный печатью короля Филиппа.

Матушка задохнулась от неожиданности, и прежде чем она пришла в себя, чужеземец продолжил:

– А что касается ваших причудливых имен, милые дамы, то могу вам сообщить, что у меня есть тетка по имени Мелизанда и сестра по имени Перроннель, и я наградил ребенком и ту и другую.

Его люди заржали и стали повторять его слова, как это делают все мужчины.

Батюшке удалось сдержаться, ведь перебранка не способствует ни покупке зерна, ни тем более продаже муки.

– Правами на мельницу я обязан графу Тулузскому, – объяснил он. – Пусть берега реки ему не принадлежат, зато вода – его собственность. Я вассал, и он, несомненно, будет рад объяснить это кому бы то ни было.

– Мы договорились с Тулузским, – не удосужившись даже прибавить титул, заявил этот мужлан, – и конфискуем ваше имущество. Кстати, и папа Иннокентий дал на это свое благословение.

Батюшка мой был известен как человек, который может раздавить руками человеческий череп, побороть медведя и укротить любую лошадь.

– Кроме того, – мягко произнес он, – меня зовут не Транкавель.

– И меня тоже, – добавила я.

– А, так ты сожительствуешь с чужой женой? Очень хорошо. А теперь, мой добрый мельник, отойди и оставь нас с женщинами наедине. Мы сделаем то, что положено.

– О чем это вы? – спросила я.

В наших краях женщины часто задают вопросы, пусть даже отвечают им не всегда.

– Я должен сжечь тебя на костре, – ответил он. – Место здесь сырое, а мне и в сухих-то местах жечь женщин не нравится. Они пахнут от этого далеко не так сладко, как живые.

Его соратники сочли эти слова еще одной великолепной шуткой. Взгляды, что они бросали на меня, напоминали те, которыми батюшка одаривал матушку в легком подпитии.

Их предводитель снова вцепился в меня, как будто он имел на это право и хотел воспользоваться им, а вовсе не для того, чтобы вывести батюшку из себя.

– Меня зовут де Монфор, – представился он мне, очаровательно улыбнувшись и обдав своим жарким дыханием.

Я заметила, что зубы у него прекрасные, за исключением некоторых, начинающих чернеть.

– Я – брат графа Симона и, если уж на то пошло, маленького Амори тоже, хотя я и не прикажу своему пажу показать вашей милости мой щит. Я рожден во грехе, как и большинство членов вашего семейства. При крещении я получил имя Мёд он, по названию усадьбы моей матери, но тем не менее люди не зовут меня ублюдком. Они знают меня как Мердена. Это – достойный титул.

Еще одна колкость в адрес матушки.

– В наших краях Мерден означает «дерьмовая харя».

Его руки шарили по моему телу, норовя залезть под юбки. Я сопротивлялась изо всех сил.

– Если я когда-нибудь сделаю не самую худшую мерзость из всех возможных, можете назвать меня святым, но пока мне неохота быть причисленным к их лику. Сколько бы свечей ни горело за меня на Небесах, я все их отдам за то, чтобы насадить на одно место хорошенькую женщину.

Насадить на это место меня оказалось не так-то просто: мы настолько тщательно укутываем некоторые части своего тела, что и луч солнца туда не пробьется, однако руки его опережали все остальное и вели себя все наглее и наглее.

«Если ты позволишь мужчине потрогать тебя под юбкой, – учила

Что я и сделала.

Мои протесты даже услышаны не были. Спутники Мердена так хохотали по поводу «ублюдка», «дерьмовой хари», а уж особенно Транкавелей, что весь этот шум и гвалт просто заглушил мои вопли.

Мой батюшка, как им не мешало бы знать, был не из тех людей, что могут бросить кого-нибудь в беде. Он расправил плечи и движением рук освободил себе место, где мог бы развернуться, и это рассердило матушку. Видя, что дочь ее не может освободиться, а муж вот-вот затеет драку и, следовательно, поведет себя вульгарно, она открыла рот и разразилась гневной тирадой. Как известно, гнев заразителен и быстро передается от одного человека к другому, но нас как громом поразило, когда один из воинов Мердена де Монфора вдруг выхватил меч и вонзил его в матушку с такой силой, что проткнул ее насквозь и чуть было не свалил с ног.

На секунду воцарилось молчание, во время которого Мерден пробормотал:

– Да, пожалуй, слишком уж быстро, даже для одного из моих людей. – Затем он громко добавил: – Не отказывайся от нее только потому, что ты ее проткнул. Используй, что осталось. – Он ободряюще сжал меня. – Никогда не отказывайся от того, что можно использовать.

И тут к батюшке наконец-то вернулся дар речи, – он завыл. Вой его был страшен и исполнен непомерного горя. Батюшка рванулся в толпу воинов – сколько же их там было: два десятка? полсотни? – и разбрасывал их до тех пор, пока не добрался до того идиота, который осмелился причинить матушке боль.

Это был тощий, с отвислым задом малый в камзоле, поверх которого он надел кольчугу ржаво-серого цвета, напоминающую цветом зимний наряд водяной крысы. Оскалившись на батюшку, он попытался проткнуть его тем же окровавленным коротким мечом, который выглядел жалкой пародией на оружие, – жалкой и жуткой, ибо на нем алела матушкина кровь. Меч был не длиннее руки рослого мужчины, весь в зазубринах и похож на то, чем живодеры режут волов на ярмарке. Малый махнул мечом перед лицом батюшки, делая вид, что собирается перерезать ему глотку. Этим он подписал себе смертный приговор. Батюшка отмахнулся от меча, схватил противника борцовским захватом и тряхнул так, что сломал ему позвоночник сразу в нескольких местах, от чего тот мгновенно испустил дух. Батюшка не дождался аплодисментов, – еще трое тут же бросились на него. К несчастью своему, они не знали, что имеют дело с чемпионом. Единственное, что я помню об этой троице, – это то, что их кольчуги были почище.

Батюшка выбил меч у ближайшего из воинов, перевернул его вниз головой, схватив за щиколотки, и колотил, как дубиной, по двум другим, пока не вышиб ему мозги, что заставило остальных людей Ублюдка помедлить по меньшей мере секунду-другую. Во время наступившего затишья я могла попытаться помочь бедной матушке, – внимание Мердена де Монфора было настолько поглощено происходящим, что он держал меня только за локоть и за волосы. Я отодвинулась как можно дальше и пнула его обутой в сабо ногой. Пиная кольчугу или железную кирасу – что в принципе одно и то же, – можно лишь сбить пальцы на ноге. Естественно, мои действия не возымели желаемого результата. Мерден перехватил повыше мои волосы и положил руку мне на затылок.

– Дитя мое… – обратился он ко мне.

Этот ублюдок задрал мою ногу вверх, чтобы поправить сабо, однако ему то ли не хватило рук, то ли они оказались коротковаты. Моя обнаженная ступня привлекла его внимание. Она привела выродка в такое возбуждение, что он прижал меня к себе и стал покусывать мои пальцы. Это показалось мне непристойной и гнусной выходкой, такой же извращенной, как те приемы, которыми пользуются спаривающиеся козы. Я решительно воспротивилась, затрепыхавшись так, что ему пришлось отпустить мою ногу и перенести внимание на мою грудь.

Я плевать хотела на его поцелуи и лапы, шарившие по моему телу, – мои мысли занимал батюшка. Супруг моей матушки действовал на нервы нашим гостям, и некоторые из них горели желанием наказать его за это.

К счастью, люди, обученные военному делу, как правило, не в состоянии запросто победить необученных. Будь батюшка армией, они могли бы вступить с ним в сражение и, возможно, одержали бы значительную победу в битве при Сен-Тибери, но он был гораздо более непредсказуем, чем армия, и не мог позволить себе неповоротливость и инерцию, что олицетворяет любую из них.

Солдат муштруют и учат вести согласованные действия. Они достигают успеха в координации своих передвижений, лишь упражняясь до упаду. Мысли же этих бедолаг были заняты совсем другими вещами, что я без труда поняла по непристойностям, которые они выкрикивали в мой адрес. Бедняги питали надежду привести себя в неистовство, но в то же время явно не верили, что у них достаточно умения и практического опыта для проведения столь сложного маневра. Они орали друг другу о необходимости разделиться для того, чтобы убить батюшку, но разделяться никто из них не хотел, а тем более – на несколько частей.

Отдай Мерден воинам приказ, он, возможно, упорядочил бы их действия, и им удалось бы прикончить батюшку. Но де Монфор был плохим командиром, по крайней мере пока я отчаянно трепыхалась у его бедра.

Батюшка часто говорил: «Если мужчина ставит женщину выше своей работы, он не добьется успеха ни в том, ни в другом». Гнусный негодяй де Монфор не являлся исключением из этого правила. Из-за него бандиты остались без командира, а батюшка – без единой раны, за исключением нескольких пустяковых царапин, кровоточащих у него на лбу и на животе.

Одному из бандитов наконец надоели все эти бессмысленные пререкания. Он вытащил огромный двуручный меч – чересчур длинный для того, чтобы носить его на поясе, – из ножен, болтающихся на крупе его лошади, и вздумал подсечь им батюшку под коленки, пока тот не смотрит в его сторону, но батюшка всегда был начеку. Он перепрыгнул через меч и так ударил своего противника макушкой в зубы, что тому и конец пришел, а уж зубам его – и подавно. Батюшка считал, что меч не нужен ему, хотя на мельнице было полно золота, которое стоило защищать. Мне приходилось видеть, как он отрывает пони от земли или несет ослика целый фарлонг[5], и многие разбойники, промышлявшие между Пезаной и Безье, также не раз становились тому свидетелями. Они утверждали,

Если бы люди Мердена слышали эти истории, они не рискнули бы тронуть матушку, и батюшка, скорей всего, сохранил бы достаточно хладнокровия, чтобы уладить дело миром. Если бы только они ее не трогали…

Но крестоносцы не смогли или не захотели этого сделать. Их можно понять, – матушка представляла собой лакомый кусочек, особенно теперь, когда она лежала, раскинув ноги, и хранила молчание из-за того, что ее проткнули мечом.

То, что произошло с матушкой и могло вот-вот случиться со мной, заставило батюшку забыть об осторожности. Он взвыл и стал пробиваться к жене с такой яростью, что остановить его попытались сразу несколько воинов. Один из них теребил матушкину грудь знаменитым древним оружием пехоты – римскими шипами, возможно, для того, чтобы помочь ей восстановить дыхание. Он повернулся к батюшке и метнул свое оружие низом, чтобы шипы пропороли тому ноги, как две меч-рыбы пропарывают днище утлого челна. (Тем, кого никогда не навещали люди папы Иннокентия, – а иначе им уж точно посчастливилось бы лицезреть эти штуки, – я бы описала их как пару железных рукавиц на кожаной основе с девятидюймовым шипом на каждой. Они – излюбленное оружие крестоносцев, используемое как в бою, так и для вылавливания клецок из горячей похлебки.)

По словам матушки, батюшка хорошо соображал во всех делах, кроме постельных. Ввиду своего положения в обществе и репутации, он носил длинные одежды. Это значило, что ног его никто не видел, а батюшка, несмотря на свою силу, был человеком осторожным и предусмотрительным. Дома он мог ходить и в войлочных туфлях, а собираясь на улицу, надевал, как и все мы, высокие башмаки на деревянной подошве. Башмаки защищали ноги не хуже, чем череп – мозги. Батюшка оттолкнулся от земли в борцовском рывке – а может, это сделал не он, а пальцы его ног, – и с размаху так врезал бандиту под ложечку, что звук удара прогремел, как взрыв пивного бочонка. Изо рта у малого полезло что-то тошнотворное: не то его язык, не то кусок легкого, не то вчерашний завтрак, а то, что осталось от бедняги, просто осело бесформенной грудой. Его римские щипы упали на землю, и остальным пришлось смотреть под ноги, чтобы не наступить на них. Бог знает, кто будет чистить нашу лужайку. На солнце вся эта кровь завоняла хуже, чем гусиный помет после дождя. Этот запах не только довел Нано до исступления, но и заставил нервничать лошадей крестоносцев.

Неожиданно, безо всякого на то приказа, бандиты поволокли нас в дом. Отчасти это объяснялось присутствием в нем остальных женщин нашей семьи, а в основном тем, что именно туда устремился сам Мерден. Он зацапал меня для себя лично, а стыдливость вызвала в нем желание сотворить свое черное дело за закрытыми дверями или по крайней мере в четырех стенах. Из дома неслись вопли, мольбы, крики «нет!» (словно это хоть когда-нибудь останавливало насильников), и Мерден без труда убедил своих подонков следовать за ним. Я не имею в виду подонков, которые оказались в доме прежде него и извлекали из наших служанок звуки, настолько режущие слух, что в полуденное небо стали взвиваться куропатки, а гуси наконец-то проявили признаки беспокойства. Оценивая положение вещей беспристрастно, надо сказать, что матушки на всех явно не хватало, хотя ее и обнажили от щиколоток до талии; к тому же вид Мердена, запустившего лапы под мою одежду, где пальцы его прыгали по мне, как пауки по горячему очагу, возбуждал их похоть, но тогда я не могла принять этого во внимание.

Если когда-нибудь чья-то семья и заслуживала наказания за безалаберное отношение к воде, то это именно наша. Батюшка всегда говорил, что вода должна лишь вращать жернова и не более того, а что с ней делали мы? Мы позволяли голым сорванцам плавать в ней, и их восторженные вопли привели зло к порогу нашего дома. Хуже того, мы бездумно тратили ее, ублажая Господа и себя. Покажите бандиту сад, в котором развешаны нижнее белье, одежда и прочие тряпки, и он тут же сообразит, что в саду стоит дом, полный женщин. Покажите ему дом, полный женщин, и он попытается устроить в нем бордель и кровавую бойню.

Рядом с домом росли кусты, вполне годные для того, чтобы сушить на них тряпки, – ведь кусты, не в пример камням, продуваются ветерком. В то утро, по наитию батюшки, они были увешаны бельем, причем не только матушкиными роскошными юбками, сорочками и домашними платьями, но и целой кучей моей одежды. Кроме того, как я уже говорила, там сушилось белье нашей кухарки Мари-Биз, судомойки Колючки, молоденькой служанки Одноглазки, а также делано скромные вещи Констанс де Кулобр, матушкиной камеристки и, по ее собственному мнению, дамы весьма утонченной. Между домом и кустами черной смородины (ягоды на которых должны были созреть только через шесть недель) мы устроили в тот день такую выставку женской одежды, что глаза дня затуманились, а солнце зарделось от смущения. Каким же зрелищем это стало для Христова воинства!

Христианами они, несомненно, являлись, и батюшку не следовало упрекать за то, что он думал именно так. Его ошибка заключалась в предположении, что они собираются обращаться с нами как с христианами.

Они же обращались с нами как христиане. Этому философскому различию меня вскорости должны были научить губы Мердена. Пока мы, спотыкаясь, продирались через кусты в ритме, среднем между маршем и танцем с хлопками, Дерьмовая Харя жевал мое ухо (в какой-то момент я даже испугалась, что он отгрызет мне мочку) и называл сладкой маленькой еретичкой. Пока этот ублюдок со зловонным дыханием кусал меня, я осознала глубину батюшкиного заблуждения. Эти крестоносцы – поверьте, я видела, как некоторые из них осеняют себя крестным знамением, будучи обнаженными не только до пояса, но и ниже (а это – мерзопакостное зрелище), – устроили поход вовсе не для того, чтобы подвергнуть насилию всех и каждого. Нет, они пришли, чтобы наказать Транкавелей – другими словами, матушку и меня – и искоренить еретиков – в данном случае меня и матушку.

Мы и наши служанки оказались перед лицом смерти не потому, что мы – женщины, будь дело в этом, нас бы просто-напросто изнасиловали, – а потому, что так решил папа Иннокентий.

Исходная истина проста: вряд ли кто обратил бы внимание на дом, а уж тем более стал

Подонки из отряда де Мердена уже наложили лапы на некоторые из наших носильных вещей, напялили их на себя и горланили, – я имею в виду негодяев, которые не наслаждались в это самое время телами тех, кому вещи в действительности принадлежали. Мужчины, одетые в нижние юбки, тем более в такую рань, – зрелище гнусное, но мужчины, раздевающиеся донага, чтобы в эти юбки втиснуться, выглядят еще тошнотворнее. Они играли в странные игры – эти чужеземцы – и вытирали нашим нижним бельем не только мечи.

Из дома неслись пронзительные вопли – совсем как из курятника, когда в него забирается лиса. Матушка открыла мне глаза на некоторые вещи, но она явно не обсуждала их ни с Мари-Биз, ни с Колючкой, ни с Одноглазкой, – их звенящие от боли крики наполняли мукой мое сердце. Я была еще больше потрясена, когда со мной стал заигрывать какой-то рыжий недоносок, с громким гоготом вылетевший из дома и одетый в платье и длинную накидку Констанс де Кулобр, в которых я мельком видела ее не больше часа назад. Кроме платья и накидки, на нем ничего не было, и немудрено – на кольчугу не налезла бы ни одна из вещей Констанс. Госпожа де Кулобр была абсолютно плоской выше талии, и поэтому даже шерсть на груди негодяя не влезла бы в ее вещи; низ платья, хоть и расклешенный по тогдашней моде, все равно оказался недостаточно широк, – кокетливо задрав юбки при виде меня, этот сукин сын не смог их опустить. Защитника моего это зрелище оскорбило в лучших чувствах, и он крепко прижал меня к груди.

Желание выродка побыстрее приволочь меня к дому объяснялось вполне практическими соображениями. Нечего и говорить, что, даже сопротивляясь изо всех сил, я не могла избежать участи, уготованной мне Мерденом. Кричать, пусть даже с достоинством, мне бы тоже не удалось, потому что я задыхалась от поцелуев этого негодяя. Единственное, что спасало меня, – это кольчуга, висевшая на нем по самые колени, и железные кольца, прикрывавшие его ноги от щиколоток до, осмелюсь сказать, самого паха. Как известно, мужчину хлебом не корми, дай только изнасиловать кого-нибудь, но это, скорее, верно для мирной обстановки и летней одежды. Во время же крестового похода или подобных ему событий мысль снять доспехи в чистом поле придет в голову разве что полному идиоту. У воинов рангом пониже и кольчуги поплоше, как довелось узнать матушке на своем горьком опыте. Рубахи у них тоже покороче, а из прочей одежонки почти ничего нет. Некоторые из этих людей в таких коротких кольчугах, что кажется, будто кроме камзолов, из-под которых торчат ноги, обмотанные полосками кожи, на них и нет ничего. А мужчина, каковы бы ни были его цели, между тряпьем, что надето сверху, и поношенными кожаными полосками, что вымотаны снизу, может обнажить достаточный участок своего тела, в особенности если припекает солнце, а кругом полно овец, которые отвлекают ворон на себя.

Экипировка Мердена де Монфора разительно отличалась от вышеописанной. Ублюдка защищала добротная длинная кольчуга, и он прекрасно понимал, что снимать ее нужно без суеты в подходящем для этого месте. Мерден дал сигнал – то есть сильно дернул меня за волосы, – и эти мерзавцы внесли меня, втащили матушку и втолкнули батюшку в наш собственный дом. Мы с батюшкой остались относительно невредимыми, но я не думаю, что в тот момент матушку можно было считать живой. Я не пишу историю крестового похода – я просто излагаю факты.

Наш дом состоял из четырех больших помещений и множества разных укромных мест и закутков. Одно из больших помещений занимала мукомольня, занятая жерновами, дубовыми бревнами – «осевыми деревьями», как называл их батюшка, и хитросплетением деревянных зубчатых колес. Батюшка считал это все своими владениями и не позволял матушке трогать ни колеса, ни какие-либо другие вещи, находящиеся в комнате.

Она довольствовалась тем, что привела в порядок остальную часть дома. Раньше в одной из комнат хранилось зерно, в другой – мука, а в третьей держали коров, коз и гусей. Матушка заявила свои права на все эти помещения; их скребли и вылизывали до тех пор, пока они не начали походить на комнаты замка, хозяйкой которого матушка собиралась стать вновь в один прекрасный день. «Скотина должна жить во дворе, – сказала она супругу. – А зерно хранить можно и в сарае». Коров и коз, во-первых, было ужасно жалко, а во-вторых, зимой нам очень не хватало их тепла. Куры же, оставшись одни в таком огромном помещении, совсем одурели, – ведь их не удержишь на месте, если вокруг столько дыр и стропил, а взлетая то и дело, куры тощают и, кроме того, откладывают яйца в самых неожиданных местах.

Нас проволокли по дому и втащили в самую большую из упомянутых мною комнат – бывший приют для скота с разбитой дверью и очагом внутри. Матушка называла ее своими верхними покоями, так как потолком здесь служила крыша и солнечные лучи пробивались через прорехи на стыке балок и между черепиц. Наши куры обожали тут спать. У стены был очаг, огонь в нем пылал и зимой и летом; там же стоял чугунный котел с похлебкой, которую батюшка ел на завтрак или когда ему заблагорассудится. Сегодня здесь стоял еще и глиняный горшок с запеканкой из картофеля с овощами, источавший изысканные запахи тех трав, которые выращивала матушка. Она сама приготовила для нас эту запеканку, а помогали ей лишь Мари-Биз и Колючка. Пытаясь воскресить в памяти то, что происходило, я в первую очередь вспоминаю кудахтанье кур и запах матушкиной запеканки. Именно в этой, такой мирной и уютной домашней обстановке безжалостные подонки собирались устроить свой кровавый пир. По законам военного времени с членами благородных семейств, и даже с их служанками, никто подобным образом не обходится, ведь они представляют собой гораздо большую ценность в том случае, если им не раздвигают ноги и не режут глотки. К сожалению, мы не знали, батюшка точно уж не знал, что крестовый поход – это не война, и, следовательно, для него закон не писан. И вот мою бедную матушку проткнули мечом – она не успела даже отказаться покормить похлебкой наших визитеров, а с наших служанок содрали одежды, и самые нежные части их тел теперь чувствуют себя как курица, которую готовят на вертеле.

Когда мы оказались внутри, де Монфор разжал пальцы и потряс рукой, – он так вцепился в мои

Стоило Мердену отпустить мои волосы, ко мне тут же вернулся слух. Я услышала звук разбиваемых полок или глиняных горшков, затем – бульканье, словно кто-то пробил флягу с водкой или бочонок с уксусом. Какой-то умник попал не то головой в зубчатую передачу, не то ногой под вращающийся жернов, – батюшкин механизм был очень коварен, особенно в том его месте, где вертикальное вращение лопаток колеса преобразовывалось в горизонтальное движение жернова. Из-за этого то и дело гибли куры и крысы, а иногда даже кошки. Никто, в том числе и мой батюшка, не мог остановить механизм или спасти его жертвы, поскольку никому не дано повернуть воды вспять. Самому Господу Богу это удалось лишь один раз, да и то ради Моисея, который, как известно, умел настоять на своем.

Громкий треск ломающихся костей слышался еще некоторое время, – под ведущее зубчатое колесо постепенно втягивалась голова, шея, кольчуга… Один Бог знает, во что это обошлось зубьям колес, – батюшка сам вырезал их из сердцевины дубового ствола и шлифовал вручную. Попав же между жерновами, вы исчезли бы мгновенно, и если не целиком, то уж по крайней мере – частично.

Из-под двери мукомольни потекла вонючая жижа, пачкая матушкины камышовые циновки, которые и без того уже загадили лошади. Эти циновки мы не купили и не выменяли на муку. Просто однажды мама и Констанс де Кулобр, гуляя вдоль реки, нарезали камыша, и Констанс сплела их собственными руками, разумеется, под руководством матушки. Теперь они были вымазаны кровью и содержимым чьего-то желудка.

К своему облегчению, я услышала, что бедная Колючка продолжает плакать и стонать от боли, – определенно, жижа получилась не из нее, хотя и не стала от этого менее отвратительной.

Наш разум вообще не способен с ходу смириться с ужасом происходящего и сперва откликается лишь на нарушение привычного порядка. Вот и меня больше всего потрясло, что эти мужланы заводили лошадей в дом, вместо того чтобы привязать их снаружи. Я уже говорила о матушкиных циновках. Невозможно было и подумать о том, чтобы привести в ее комнату лошадь или хотя бы пони. Однако люди Мердена сделали именно это, причем некоторые не потрудились даже спешиться. Я упоминала, что лошадей раньше держали в одной из комнат, но только до матушкиного появления, до того, как она превратила этот хлев в чистый и уютный дом. Изначально комната и строилась как конюшня, а поэтому лошадям вполне хватало места, а дверь была такой, что они свободно проходили в нее. Зимой дом казался теплее от конского навоза, а воздух был напоен их дыханием, но и тогда навоз падал на папоротник, на сухую крапиву и солому, а не на матушкины циновки.

Если твоя голова попала в мельничный механизм, ты поневоле отвлечешь внимание остальных, пусть даже в доме есть дамы, которых можно полапать, и девушки, которых можно раздеть и изнасиловать, блюя вином на их волосы. Батюшка улучил момент и рванулся к мукомольне. Ни секунды не сомневаюсь, что, попав туда, он сумел бы спасти меня, ибо батюшка прекрасно знал, какие страшные силы он может разбудить, добравшись до нее.

Путь ему преграждали кони. Не могу утверждать, что на них были всадники, – мне мешали клубы мучной пыли, вздымающиеся к потолку, мутные столбы солнечного света, гвалт и хлопанье дверьми. Батюшка взревел как бык и стал бодать головой стремена, всаживая их под ребра жеребцам, и долбить так по бабкам, но все равно не мог добраться до двери (проползти под лошадью неимоверная толщина не позволяла ему уже с десяти лет). Одного из всадников он швырнул к курам на крышу, а его коня – к стене за очагом (если же на лошадях не было всадников, значит, он швырнул двух лошадей). В результате обе сломали шеи, а у лошади, отброшенной к очагу, загорелись копыта. Батюшка раскидывал жеребцов направо и налево, но все без толку – дверь оставалась вне пределов досягаемости. Добраться до нее мешали не только встающие на дыбы кони и всадники, но и пешие воины, лупившие его мечами по голове. Мне кажется, что батюшка получил пару ударов копытом, – жеребцы выходят из себя, если долбить их по ногам. На полу смешались кровь и грязь, что еще больше ухудшило дело, – ведь поскользнуться стало проще простого, особенно если ты в уличной обуви.

Наконец чужеземцы загнали батюшку в угол. По всему дому раздавались вопли и стоны женщин, звуча музыкой в их ушах и заставляя терять терпение. Для таких людей крик молодой женщины – все равно что барабан для малыша: при первых же звуках возникает неодолимое желание завладеть новой игрушкой.

Однако приходилось считаться с владельцем барабана. Приведи эти люди лучников или итальянских пехотинцев, вооруженных арбалетами, они покончили бы с батюшкой в мгновение ока, тем самым разрешив все проблемы, – ведь из-за него не все они могли принять участие в насилии. По эффективности после стрелы идет копье или алебарда. Когда один из всадников уже изготовился для удара, спешившийся конюх, босоногий и изрядно раздраженный тем, что ему приходится следить за лошадьми воинов, развлекающихся по очереди с нашими служанками, отпустил поводья, которые держал в руке, и двинул батюшку по макушке алебардой.

Тот пошатнулся, но устоял. Лезвие топора почти не задело голову, срезав лишь лоскут кожи на черепе, но рукоятка нанесла ему мощный удар, усиленный весом оружия. А тем временем один из этих вислозадых мерзавцев всадил меч батюшке между ног – явный живодер, хоть я и не видела его раньше, – и кровь веером брызнула во все стороны. Я не знаю, сколько в мужчине крови, – говорят, это зависит от того, сколько вина в него влезает, но вся кровь свиньи умещается в бадье, а батюшка потерял ее гораздо больше. А потом подоспело и копье, брошенное со вставшей на дыбы лошади.

Острие вошло в батюшку, когда он уже стоял на живодере и держал за горло конюха, ударившего его алебардой, сдирая с того кольчугу, как панцирь с рака. Страшное оружие пронзило его насквозь, пригвоздив локоть

– Не тратьте зря похлебку! – воскликнул Мерден.

К этому моменту батюшка уже насквозь пропитался обжигающей жижей – от макушки до пряжки на поясе – и в шоке медленно оседал на землю. Он и упасть-то толком не мог, подпираемый пронзившим его копьем. Через одну-две секунды под тяжестью тела копье почти целиком вышло с другой стороны, а затем сломалось.

– Не пытайтесь добить быка, пока он еще на ногах, – наставительно заметил Мерден. – Если вы ударили его как следует, то он грохнется и подохнет без вашей помощи.

После того как копье сломалось, вид батюшки ему разонравился, и он жестом приказал двоим из своих людей перерезать ему глотку, чтобы тот не вздумал встать и опять прикончить кого-нибудь.

– Не режьте ему глотку – его кровь наведет порчу на женщин! – закричал кто-то, словно этих негодяев волновала какая-то там порча.

Этот малый подбежал к батюшке и стал бить его по голове. Так убивают ягнят и свиней, когда подручный мясника слишком пьян, чтобы найти артерию, и меня всегда воротило от подобных зрелищ, но, глядя на то, как они добивают батюшку, я была совершенно бесстрастна, да и до слез ли, если ты – на очереди.

Батюшка рычал, ругался и пытался встать, находясь практически при смерти, – и они перерезали ему горло, как приказал Мерден. Но кровь не полилась. Они резанули где надо, но крови не дождались, – вся она вытекла из первой раны. С тех пор я не раз видела, как умирают мужчины. Ни один из них не сделал этого лучше, чем батюшка, хотя осмелюсь сказать, он разочаровал матушку, присоединившись к ней подобным образом: без молитвы, рыча и, наверное, ругаясь.

Покончив с ним, люди Мердена покончили и с жалким подобием порядка. Я никак не могла поверить, что батюшки больше нет, хотя собственными глазами видела, как его убили. Если бы нас оставили одних, мне, может, удалось бы оживить матушку глотком воды, а она бы вернула к жизни батюшку, дав ему винца… Нас всех посещают эти глупые мысли, а особенно если мы лишены возможности прижать любимых к груди и убедиться, что жизнь покинула их. Кроме того, даже мужчины умирают не так всецело, как животные, у которых нет души, а уж женщины тем более, по крайней мере моя матушка – наверняка.

До сих пор мы были поглощены убийством, а это дело грязное; теперь же часок-другой можно отвести насилию. Женщинам приходится умирать, более того, они умирают постоянно и значительно чаще, чем мужчины, как изначально и задумал Создатель. Войны изобрели именно для восстановления баланса, но женщин убивают и на войне.

Не знаю, какую порчу могла бы навести на нас батюшкина кровь, но всем остальным она явно пошла на пользу. Как известно, при виде крови мужчины звереют. О мясниках идет дурная слава, особенно среди молоденьких девиц, если только те не выходят за них замуж; и вид у мясников всегда чересчур самоуверенный. Так же выглядел и этот головорез де Монфор, место которого было на бойне, если я правильно представляю себе тех, кто для нее подходит.

Он посмотрел на матушку, потом – на меня, прислушиваясь в то же время к крикам и стонам Колючки и Одноглазки, а также к тишине, вернее, к глухим звукам, которые накладывались на тишину, указывая местонахождение Констанс де Кулобр и Мари-Биз. Затем, чтобы привлечь всеобщее внимание, он отвесил мне звонкую оплеуху.

– А теперь, храбрецы мои, благородная дама, или что там от нее осталось, а также и дамы этой дамы – в вашем распоряжении. Пусть только кто-нибудь попробует сказать, что я несправедлив в этих делах.

Бандиты радостно загалдели; но наша комната была единственной, где эти мерзавцы еще ждали каких-то там разрешений. С полдюжины негодяев стали растягивать находившуюся без сознания матушку за конечности, в основном за ноги, а остальные прислушивались к тому, что происходит в соседних комнатах. Все это произошло не раньше, чем раздался голос Мердена:

– Я первым возьму эту маленькую девственницу за всех вас. Потеть над ней, лишая ее невинности, – дело неблагодарное, особенно когда солнце еще высоко, и мне не хочется, чтобы хоть кто-нибудь мог сказать, что я не в состоянии проложить этот путь. Твоя девственность – это драгоценный ларец, – прошептал он мне на ухо. – Открывать его будет так же приятно, как выкапывать трюфели, если только нам удастся уединиться где-нибудь.

Ни один мужчина еще не говорил со мной подобным образом, – думаю, это называется любовной болтовней, и при других обстоятельствах я могла бы отнестись к ней иначе.

Его люди, по крайней мере некоторые из них, надеялись поглазеть на это зрелище, как глазеют на карликов и шутов во время праздничного застолья.

– Уж я-то задам малышке жару, – пообещал Мерден.

Он шарил по мне с таким усердием, что стянул мои нижние сорочки, или одну из них, с плеч до самой талии. При этом верхняя одежда осталась где была, и под нею болтались некоторые части моего тела, – я имею в виду те, которых у маленьких девочек нет, а когда они появляются, их следует прятать от посторонних глаз.

– Уи[6], – закричал кто-то из людей Мердена. – Насаживай ее на вертел медленно и осторожно.

– На вертел милорда де Монфора, если я что-нибудь понимаю в стряпне.

Очередное упоминание о костре понравилось мне еще меньше, чем остальные предложения Ублюдка, хотя выражение «задам ей жару» употреблялось у нас сплошь и рядом, стоило только мужчинам расслабиться за кружкой вина подальше от женских ушей.

Тем временем люди Мердена воплями выражали свое одобрение и продолжали его подначивать.

– Уи, – орали они, как будто это слово выражало высшую мудрость.

Странное словечко это «уи». Я знаю его, но не люблю. Они произносят его как «ойль» или «ой», вместо того чтобы сказать «ок»[7], как это делаем мы, и когда слушаешь их болтовню, то создается впечатление, что

Когда Констанс де Кулобр бралась за шитье, стежки получались такие, что меньше и не бывает.

Я бы описала себя в тот момент как молоденькую девушку, которая все видела, но ничего не понимала. Частично это можно объяснить тем, что при мне еще никто и никогда не вел себя подобным образом. Это был мой первый и, надеюсь, последний крестовый поход, а его участники вели себя как самые настоящие язычники, – другими словами, они обращались с нами, христианами, так варварски, как христиане должны обращаться лишь с язычниками, которые на лучшее и не надеются. Эти мужчины забавлялись, как малолетние сорванцы, сдирая с себя одежду и собираясь доедать остатки матушкиной запеканки полуголыми и допивать батюшкину похлебку, бесстыдно распахнувшись. По крайней мере, я полагала, что именно это и занимало их, поскольку они беспрерывно сновали туда и сюда, периодически останавливаясь, чтобы проделать какие-то манипуляции с матушкой или полюбоваться, как лапает меня этот выродок Мерден, а затем мчались либо в ту комнату, где кричали наши судомойка и служанка, либо в ту, где не издавали ни звука наша неразговорчивая кухарка и благородная Констанс де Кулобр. Бедная Колючка вопила так, что кровь стыла в жилах; если ей всего-навсего перерезали горло, то совершенно ясно, что кто-то не смог определить, где ее шея. Что бы со мной ни случилось, я решила вести себя так же стоически, как моя матушка или ее камеристка из Кулобра.

Я мало что знала о мужчинах и их поведении. Батюшка, конечно, не в счет, но он представлял собою чудо, сотворенное и взращенное матушкой. А что касается остальных мужчин, то они всегда казались мне мальчишками, которых просто научили ходить одетыми. Матушка говорила, что это так и есть. Женщины же вообще никогда не раздеваются на людях, а выродок из Монфора пытался содрать с меня одежду в комнате, полной хихикающих голых мужиков.

Как я уже, кажется, упоминала, та лошадь, которую батюшка швырнул об стену за очагом, сломала себе хребет. Она так и лежала в огне, и копыта ее все горели и горели. Если можно вообразить себе что-нибудь более тошнотворное, чем запах паленых копыт, отравляющих воздух в жаркий денек, то это только вонь, идущая от крестоносца в кольчуге. В наших краях мужчины прекрасно знают, что получается, когда лопается чеснок на солнцепеке, а если вдруг забудут, то жены не преминут напомнить им об этом. К сожалению, люди из Парижа и других чужеземных стран понятия не имеют о таких мелочах. Осмелюсь сказать, что Мерден был почище, чем другие, – сильные мира сего омывают водой свои тела если не раз в четыре месяца, то точно каждый год по окончании зимы. Однако сейчас от него, как и от остальных его людей, исходил запах другого рода. Мужчины, в отличие от большинства женщин, его не чувствуют, потому что это – не что иное, как запах похоти и вожделения, и он гораздо омерзительнее, чем вонь от козлов «в охоте». В нашей большой комнате пахло уже так сильно, что у меня закружилась голова, и я, несмотря на опасность, которая мне угрожала, чуть не упала в обморок, хотя и прилагала все усилия к тому, чтобы остаться в сознании и продолжать сопротивляться. Давая мне уроки вышивания, Констанс де Кулобр любила повторять: «Если женщина хочет продеть нитку в иголку, то следует держать иголку неподвижно. Если же мужчина пытается проделать это с женщиной, то нужно вертеться и отбиваться изо всех сил». Я уже схлопотала оплеуху, – Констанс и не заикалась о том, что мужчина для воодушевления может вышибить тебе зубы, и осмелюсь сказать, что ей досталось гораздо сильнее, по крайней мере, достаточно для того, чтобы она не отбивалась и не вертелась.

Если не считать матушку, которая к тому времени уже умерла, и меня, не доставшуюся покуда никому, женщин во власти этих скотов оказалось не меньше, чем жен у испанского мавра. То, что мы все находились в разных комнатах, заставляло их нервничать. Им стало казаться, что математика – наука скользкая и не дает возможности поделить нас поровну на всех. Принять во внимание следовало не только арифметику: дюжина мужчин – на Мари-Биз, десяток-другой – на маленькую Одноглазку, но и геометрию, что было неизмеримо сложнее. Даже мавру, который никак уж не христианин, эта задача оказалась бы не по силам: одна женщина – на кровати, вторая – на подушках, третья – на ящике с попонами или на шерстяной подстилке, четвертая – на жернове, пятая – на козлах… Для подобного разнообразия женщин требовалось гораздо больше, но эти недоумки так усердно хлестали батюшкино вино, что уже и по пальцам не могли нас пересчитать. Кроме всего прочего, они привыкли считать своих жертв в замках и крестьянских хижинах, а вовсе не на мельнице, что тоже сбивало их с толку. Пришлось довольствоваться малым: женщина – сбоку, женщина – снизу, женщина – сверху, а в самом начале одна лежала, привязанная к колесному валу, пока тот, кто развлекался с нею, не лишился головы столь ужасным образом. Женщина была совершенно неподвижна, как звезда на небосклоне, а он поднимался над нею медленно, как луна, а потом мозги его потекли ей на волосы. После этого происшествия многие задались вопросом: следует ли считать одним из участников того, от чьей головы осталась лишь лужа на полу, и как быть дальше: прислать еще одного для ровного счета, или пусть бедная Колючка довольствуется теми, что у нее уже есть?

Все это вело к спорам, а споры – раздорам и беготне из комнаты в комнату; устав от одной очереди, эти идиоты мчались в другую, так же как те дурни, что по скудоумию своему пытаются купить вина на ярмарке. В отличие от последних, у которых в итоге глаза лезут из орбит, а языки свисают от усталости, у этих к тому же из-под кольчуг свисало то, что защищает тело воина от тяжелых доспехов: у кого-то это были сорочки, а у большинства – лишь мерзкий запах пота.

Эти крестоносцы не любили ссориться, – присущая им кротость являлась одной из неоспоримых христианских добродетелей и в конце концов не могла не проявить себя. Если

Первыми появились Колючка и Одноглазка – их не то внесли, не то втащили, не то пинками загнали в комнату. Колючка сопротивлялась изо всех сил, а для Одноглазки время битв уже прошло. Их – с заплывшими глазами, распухшими лицами, истерзанными губами, выбитыми зубами, всех в крови и синяках – встретили громкими одобрительными выкриками, как быков, выходящих на арену. Одобрение относилось отнюдь не к девушкам, а ко всем тем милостям, которыми их осыпали. Я не скажу, что несчастные создания держались с достоинством. Смерть их никто не назвал бы красивой, а вид – элегантным или сдержанным в то время, как эти выродки зверски били и по-скотски насиловали бедняжек, но простая истина их присутствия вызвала во мне неожиданные воспоминания и мысли. «Истина» – это латинское слово, которому научила меня матушка. Я жалею, что так редко задумывалась над ее словами и поступками, но помню, как она говорила, что «истина» значит «событие» и в то же время «дело», особенно для женщин, и это событие – поскольку уж оба понятия выражены одним словом – должно означать то же, что и дело. Вера моей матушки была довольно странной, но раз уж матушка умерла за нее, то я решила, что попытаюсь проникнуться этой верой, пока еще жива. Наши служанки умирали не из-за матушкиных истин, а потому, что они – матушкины служанки и к тому же женщины. В этом заключалась их истина. В том же состояла и истина Констанс де Кулобр. Гнусные мерзавцы втащили в комнату бесформенный тюк, которым оказалась сама мадемуазель – ее руки, ее ноги, ее распущенные волосы. Распустить даме волосы или расплести взрослой женщине косы – страшное оскорбление, зато до чего же приятно, вцепившись в них, тащить Констанс – как, впрочем, и меня, и Колючку и Одноглазку, – за собой. И если уж распустить женщине волосы считалось оскорблением, то каким же надругательством над нею было ослабить узел ее пояса, зашит он или завязан, а ведь ни одной из терзаемых ими на мельнице не позволили оставить ни накидки, ни сорочки, ни нижней юбки. Одежда Констанс де Кулобр была сорвана с нее до последней нитки, а может, разрезана мечами на куски, ведь добротную, крепкую ткань так просто не разорвешь… Некоторые из них насильники привязали к конечностям Констанс, чтобы развести как можно шире в первую очередь ее ноги, за одно уж и руки, а те куски, что не удалось затянуть на ее горле, они затолкали ей в рот в виде наказания за нежелание разговаривать с ними. До последнего вздоха она оставалась сама собою – камеристкой матушки, дамой знатной дамы и самой высокомерной на мельнице. Она никогда не тратила слов попусту, тем более на низшие классы, к каковым она причисляла всех мужчин, а если и есть что-то, чего самцы пережить не могут, так это когда с ними не разговаривают, – занимаясь своими жалкими фокусами, они нуждаются в постоянном одобрении. В гробовом молчании плоть этих вонючих мерзавцев входила в ее плоть и выходила из нее; иногда они брали ее вдвоем одновременно, и одна пара сменяла другую, но если когда-нибудь и существовала женщина, слишком хорошо воспитанная, чтобы обращать на это внимание, то звали ее Констанс де Кулобр.

До этого я никогда в жизни не видела женщину настолько обнаженной, не исключая и себя самое. Если я когда и пыталась рассмотреть свое тело, то довольствоваться приходилось лишь отдельными фрагментами, которые удавалось увидеть либо стоя спиной к матушкиному зеркалу и глядя в него через плечо, либо опустив взгляд в вырез нижней сорочки или ночной рубашки. Как говорила мне де Кулобр, женщина, усердно работающая иглой, так или иначе становится слишком близорукой, чтобы видеть собственное тело.

Появление Колючки повергло меня в состояние шока. На ней не оставили ни клочка одежды, – ей даже рот не заткнули. Колючка была совершенно голой, как любой из сорванцов в заводи, но они-то прячутся в воде… Должна заметить, что, поскольку ни вода, ни даже брызги не прикрывали ее наготу, она изрядно отличалась от мальчишек. Некоторые части ее тела оказались больше, а некоторые – гораздо меньше по сравнению с тем, что, руководствуясь здравым смыслом, ожидала увидеть я. Вид обнаженных женщин был так необычен, что преисполнил меня благоговейным страхом. Может, мужчины и есть мальчишки, научившиеся ходить в одежде (кстати, к негодяям, заполонившим наш дом, последнее не относится), а вот женщины происходят от существ, которые одежды никогда не снимают, за исключением, как мне сказали, некоторых предметов перед тем, как отойти ко сну, но и это – не в матушкином доме. У бедной Колючки не имелось ни малейшего шанса отойти ко сну, разве что только заснуть навсегда, что, честно говоря, представляло для нее гораздо большую милость, чем костер, который нам обещали. Если вам когда-нибудь доводилось видеть козлов, пытающихся поделить единственную козу, или лягушек, карабкающихся на лист кувшинки, вы без труда представите, в какую жуткую ситуацию попала Колючка. Молодые козлы в ожидании самки не слоняются вокруг, пожевывая чертополох, как это делают козы в ожидании самцов, – они громоздятся друг на друга, бодая своих соперников. У козлов и в мыслях нет причинить самке вред, но от всей этой борьбы страдает именно она, и если косточки у нее тонкие, то они ломаются. Косточки Колючки тонкими не назовешь, но они сломались, и уже не один раз.

Не знаю, почему мне вздумалось сравнить этих чужеземцев с домашними животными, – если наблюдать за скотиной, то благонравность поведения просто бьет в глаза. Это касается даже свиней, в особенности их обращения с самками, и ведь именно самки настаивают на соитии. Самцы же дерутся далеко не всегда – это, скорее, вопрос математики, а не дурного нрава.

Мы держали в доме несколько овец, как некоторые держат кошек. (Овцы – опрятные животные и не гадят где попало, тем более если у вас есть Одноглазка, которая тут же убирает за ними.) После того как эти звери, люди Мердена, вырезали Колючку и Мари-Биз из их одежды (а ведь Мари носила больше нижних рубашек, чем остальные, чтобы защититься от кухонного

Одноглазка, по своей смиренности, вынуждена была удовлетворять потребности большинства из них. В знак признательности они ее убили. Батюшка однажды объяснил Мари-Биз, думая, что ни матушка, ни Констанс де Кулобр его не слышат, что мужчины всегда награждают шлюху пинками, устав от ее поцелуев. Они не в силах вынести мысли, что можно получить так много, заплатив так мало. Одноглазка – против своей воли – отдала им все за ничто, и потому лишь смерть могла стать ей достойной наградой. Эти звери не могли сжечь ее: во-первых, она не принадлежала к роду Транкавелей, а во-вторых, не сумела предоставить им убедительных доказательств того, что она – еретичка, провозгласив, что жизнью человека в основном распоряжаются силы тьмы. На самом деле Одноглазка, конечно же, заявляла об этом: она пыталась выкрикнуть сию великую истину катаров[8] всякий раз, когда открывала рот, чтобы глотнуть воздуха или закричать, но стоило губам ее разжаться, эти выродки устремляли туда свою плоть, и все богохульства тонули в кашле и шамканье. Одноглазка представляла собой жалкую пародию на ту женщину, которой она была на самом деле: к тому же, чтобы не вслушиваться в ее сквернословие, они давным-давно – возможно, с момента знакомства, – выбили ей все зубы. Очистить бедняжку огнем они не могли, и это вынудило их отправить ее в чистилище неподготовленной. Набив руку на овцах, они вспороли ей живот, а потом – в соответствии со своими представлениями о доброте – перерезали и горло.

Именно в эту минуту рука Мердена медленно, но решительно поползла по моей коже. Ублюдок не торопился – он наслаждался смертью Одноглазки.

– Мне еще рано, – запротестовала я.

– «Еще рано» – это самый подходящий возраст для мужчины с моими вкусами, – согласился Мерден. Его палец попытался проникнуть дальше, но во время беседы я ухитрилась создать еще одну тряпичную преграду между ним и собою.

Поскольку это элегия, мне следовало бы разъяснить, что у Одноглазки, собственно, было два глаза, но она, бедняжка, всегда смотрела лишь одним – пот вечно тек по ее лицу, ибо матушка предъявляла непомерные требования к чистоте и порядку в доме. Миловидная служанка – это последнее, что матушка могла бы терпеть под одной крышей со своим супругом, а единственный способ борьбы с красотой – это не давать ей продыху. (Мама была истинной еретичкой, по меньшей мере в том, что считала красоту работой дьявола.) Один глаз или два – ей предстояло закрыть их навеки, а покуда она не умерла, эти изверги дали ей массу поводов если уж не подмигивать, то по крайней мере мигать.

Именно в этот момент ублюдок попытался завоевать мое доверие. Защищающие мое целомудрие ткани были так крепко сшиты (по настоянию матушки и все остальные женщины нашего дома одевались подобным образом, дабы не вводить батюшку в искушение), что это чудовище де Монфор осознал наконец: ему придется либо позвать на помощь, о чем он и думать не хотел, поскольку только что имел счастье лицезреть своих головорезов в действии, либо изыскать иной способ освободить меня от юбки-другой. Он посмотрел на тело матушки, с которым, нехотя и лениво, как насытившиеся псы, еще забавлялась парочка негодяев, и взгляд его неожиданно смягчился.

– Конечно, мне бы следовало сжечь ее, – произнес Мерден. – Живьем и как должно, без всех этих фокусов, но я и рта не успел раскрыть, как мои люди убили ее. Она – благородная дама, и они сделали это, потому что испугались ее.

– Прикажите оставить тело в покое.

– До сих пор им не приходилось видеть благородных дам в таких подробностях, так что считай это знаком их уважения.

В то время как он собирался оказать те же почести мне, некоторые из его бандитов вспомнили, что пришло время выполнить свой долг. Они сунули бедную Одноглазку, вернее, то, что от нее осталось, в костер головой вперед, швырнув на нее кишки Виннимега, казавшиеся янтарным ожерельем или колбасным кругом. Огонь охватил ее волосы, которые вспыхнули, как охапка сена. Пока они горели, двое негодяев грызлись между ее ногами, потея от жара костра.

– Отлично, – рявкнул Мерден, прекратив шарить по мне своими мерзкими лапами. – Поджарьте их мозги, храбрецы мои. Они и есть средоточие ереси.

Он наградил меня отдававшим перцем поцелуем и прошептал:

– А может, мне в конце концов и не придется тебя жарить. – И громким голосом добавил: – Ты, наверное, уже зажарилась, детка, в своей дурацкой одежде?

Его люди разразились криками одобрения.

Не считая взлетевших на стропила кур, я единственная из всех обитателей нашего дома осталась в живых, и именно на меня устремились жадные взоры находившихся вокруг бандитов.

– Попробуй быть благоразумной, радость моя, даже если ты не хочешь быть вежливой. – Мерден опять перешел на шепот: – Транкавель ты лишь наполовину, а женщина – не меньше чем на две трети. Хотелось бы узнать, что ты сама думаешь по этому поводу?

Я решила не только не отвечать на этот вопрос, но и вообще хранить молчание. Матушка учила меня не разговаривать с чужими людьми, если она их мне не представляла. Может, мы и обменялись с ним парой слов, пока он держал меня за волосы или лез под юбки, но на вопросы его я отвечать не собиралась. Не на людях. Не при чужеземцах. Мне так часто влетало от матушки за подобные проступки, что держать язык за зубами оказалось на удивление просто.

Песнь безымянная

В которой оргии продолжаются, покуда Дева не оказывается пред вратами Ада

Мое сопротивление заставило Мердена побагроветь. Что бы ни встрепенулось в нем от моих телодвижений, доспехи, как я уже упоминала, висели на Ублюдке тяжким грузом. Я не раз видела, что происходит с жеребцами, когда кобылы холодно встречают их домогательства: восставшая было плоть опадает, причем времени на это нужно не больше, чем на то, чтобы сжечь короткую свечку; плоть же под кольчугой и столько-то не продержится.

Мужчин я толком и не видела, исключая тех, что протискивались ко мне поближе, но и они представали перед моим затуманенным взором настолько нереальными, что казались множеством чертей с остроконечными хвостами и вилами. Самый голый из них умудрился не снять шлем с головы, а некоторые сбросили лишь кольчуги, не расставшись с поножами, – будь те из кожи или из железных

Я не опускала глаз, чтобы определенные части этих скотов не оживились под взглядом молодой девушки и не поднялись так же быстро, как тесто на дрожжах.

Тем не менее, даже задрав подбородок повыше – назло Мердену, – я не могла не заметить шевеление плоти в волосах на животах мужчин. В отличие от женских, мужские тела покрывала густая шерсть, а на плоти некоторых я углядела следы крови, причем явно не собственной. Поначалу на мельнице было человек пятьдесят, батюшка сократил их количество, но подошли новые воины, и женщин на всех определенно не хватало. У мальчишек из заводи достало ума попрятаться, а как только бандиты наткнулись на батюшкино вино, они занялись, как я уже говорила, нашими овцами, козами и даже курами, причем проделывали с ними такое, что относящийся с почтением к животным и пище христианин не смог бы не только представить себе, но и поведать об этом не шепотом.

Эти чудовища не удовлетворялись женщиной как единым целым, даже если тело ее, расставшись с душою, находилось полностью в их власти, – нет, они копошились среди ее истерзанных останков и изливали свою похоть в рваную плоть и вывороченные внутренности. В матушкиных покоях обнаженная сущность крестового похода – гнусная и грязная от начала и до конца – предстала передо мною так же, как и значительное количество не менее обнаженных, гнусных и грязных крестоносцев. Все происходящее вызывало тошноту. Скоты, собравшиеся под нашей крышей, пререкались над половиной Колючки, почти изжаренной к тому времени, входили в тело несчастной Одноглазки по двое и по трое, используя даже пальцы мертвой девушки; дрались за то, чтобы провести руками вдоль матушкиного позвоночника или охладить ладони в сгибе ее колен, а потом погрузиться в тепло подмышки Констанс де Кулобр, – неужто в Париже не учат анатомии?

Вы можете подумать, что я слишком подробно останавливаюсь на этом кошмаре, фраза за фразой вскрывая суть происходящего, но умоляю вас, наберитесь терпения и помогите мне примириться с ее ужасом. Смотрите на сцены насилия – да не быть им больше никогда, – как на расписную вазу, разбившуюся в момент падения, но терпеливо и с болью воссозданную в повествовании тем, кто собирает ее кусок за куском, скрепляя их клеем расплавленных конских копыт или вязкой сосновой смолы.

Как же мой разум воспринял все творившееся? Однажды я видела, как молодая курица вышагивала по двору, ведя за собою дюжину своих только что вылупившихся цыплят, а за ними, сопя, следовала одна из наших свиней. Эта свинья, гроза птичьего двора, заглатывала птенцов одного за другим. Жалобно пища, они попадали прямо к ней в желудок, пока не исчезли все до последнего и не начали перевариваться, все еще взывая к своей ничего не подозревающей матери. Курочка обернулась, когда свинья схватила последнего цыпленка, как раз вовремя, чтобы услышать, как хруст и чавканье заглушили его писк. Шок не позволил бедной матери сразу помешаться с горя. Ее вселенная исчезла в катаклизме, и несчастной осталось лишь кружить на месте, изумленно оглядываясь. До конца жизни бедняжка так и не пришла в себя. Представьте, что эта курочка – я, но тогда я лишь видела это, а теперь переживаю все в одиночестве.

На этот раз пришел наш черед сыграть в куриц и цыплят; мои родители, я, наши служанки – все получили роли в этой игре. В каком спокойствии мы пребывали, в какой самонадеянности! Мы никогда не думали, что в наш мир могут ворваться свиньи – не домашние свинки, а целое стадо диких кабанов, чтобы выпить нашу кровь и растоптать нашу уютную жизнь своими острыми копытами.

Я позабыла про острые копыта наших убийц чуть ли не в тот самый миг, как увидела их в действии, – от ужасов, творящихся вокруг, разум наш спасает себя лишь благодатным забвением. Кабаны и свиньи, как выясняют крестьянские дети, на свою беду оказавшиеся в гуще стада, – это не знающие пощады клыкастые челюсти и безжалостные копыта. Крестоносцы оказались ничуть не лучше.

Они столпились вокруг Мердена де Монфора, предлагая в помощь острые копыта, если это может помочь ему справиться со мною, тем самым напомнив мне о том, что разум мой отказывался осознавать, справедливо выделив как самый жуткий кошмар, наполнивший эти последние минуты.

Колючка, Одноглазка и Констанс де Кулобр были замучены и погублены в лучших традициях этих извергов и палачей, но ни одну из них не лишили жизни с таким звериным безразличием, как Мари-Виз. С остальными обошлись так, как могли бы ожидать женщины, оказавшиеся в подобных обстоятельствах, – то есть практически как с животными, попавшими на бойню, но тем не менее как с живыми тварями. Удар кинжалом, вышибание мозгов, удушение – все это иллюстрирует насущную необходимость лишить жертву жизни, которой та обладает, прежде чем отдать ее на потеху мучителям.

С Мари-Биз они и этим себя не утрудили. Одни носили башмаки, подбитые железом, другие – на деревянной подошве, третьи – какие-то сапоги для верховой езды. Никто, я полагаю, не носил полосок стали ниже щиколоток, что как раз входило в моду, и только у Мердена были новые кольчужные чулки. Снять обувь при общении с Мари этим скотам и в голову не пришло. Четверка за четверкой они творили свое гнусное дело среди навоза, на забрызганных кровью камышовых циновках, и на этот раз им удавалось обходиться без ссор. В то время как один насиловал ее, двое держали Мари за ноги, третий – одной ногой стоял на ее голове, а другой – на шее. Затем следовал шаг вниз, шаг вверх, и роли менялись. Я думаю, что Мари умерла очень быстро, но они и не заметили этого.

– Старая развалина! – фыркнул Мерден, увидев, что жизнь покинула ее, как покинула уже и Констанс де Кулобр, которая вообще не выносила, чтобы какие-нибудь ноги находились в непосредственной близости от нее, тем более если они принадлежали мужчине. – Старая развалина, – повторил мой властелин. – Эти малышки из Сен-Тибери слишком зажились на свете – все, кроме тебя, неугомонная моя.

Мари-Биз и действительно была самой старшей среди нас, старше, чем мадемуазель из Кулобра: в свои тридцать четыре она на год отставала от почтенного возраста матушки. Таким образом, можно считать, что она умерла от старости, если наряду с этим допустить, что мужчина, вставший на твой рот или на повернутую вбок голову, в немалой мере ускоряет процесс дряхления. Бедная Мари-Биз! Кухарки должны быть впереди своих лет, потому что в их горшках нет места для завтра, – там лишь тысячи воспоминаний

В своих развлечениях они дошли до того, что усадили на место матушки ее тело, начинающее костенеть, напялив на него какую-то одежонку и украшения, вытащенные из ее корзинки. На матушке болталась накидка, разорванная сверху донизу – они не хотели лишить себя повода посмеяться, – а капюшон ее спускался на лицо, скрывая молчаливое презрение, ибо глаза матушки были открыты, а этим подросткам в мужском обличье не хотелось чувствовать на себе ее взгляд, надменный даже в смерти.

Потом в дом отовсюду слетелись мухи и прочая нечисть, если только эти негодяи сами не превратились в мерзких кровососов. Нет, вихрящиеся в танце радужно-зеленые навозные мухи и жирные янтарные оводы с побережья не были оборотнями.

Как же быстро донеслась до них весть о нас, но плоть есть плоть, и не важно, чья она – женская или беличья. Она могла быть моей или кобылы в родовых схватках – мухи не видели разницы. Эти невоспитанные недоумки распахнули двери настежь, и запах крови растекся по всей округе. Он привлек ворон, которые сперва скромно усаживались на стропила, а потом мягко слетали с них, чтобы выклевать глаза, столь дорогие моему сердцу. До этого я никогда не видала в доме ни ворон, ни сорок, ни галок. Они – враги живых и проклятье для мертвых.

Мухи донимали и кусали эту пьяную ораву и, естественно, восторга не вызывали. Зато вороны пришлись всем явно по душе – негодяи распевали песенку про них, каркали во весь голос и кривлялись в вороньей пляске. Взмахивая руками, как крыльями, а потом вместе с воронами терзали тела, допившись до того, что не могли больше танцевать. Потом, как мне кажется, они пели про ворон, называя их воронами, что для меня одно и то же, как, впрочем, и грачи и галки, – слишком уж похожи на проклятия пронзительные крики этих птиц.

Вы спросите, каким образом пятьдесят человек могут беспрепятственно сотворить столько зла? Я открою вам простую истину. Для наших мест пятьдесят человек – это целая армия, особенно если они берутся за дело трезвыми. Пятьдесят человек, не упившихся до того, чтобы вываливаться из седел, могли бы завоевать даже Тулузу, займись они этим в праздник или даже после полуденной трапезы. Никто бы и не проснулся, чтобы остановить их, вернее, никто, кроме женщин, да и те вскоре поняли бы, что лучше им не вмешиваться в дела мужчин, разъезжающих в стальных шлемах с факелами в руках. То, что произошло в Сен-Тибери среди бела дня, явилось прекрасной иллюстрацией к вышесказанному. Но это – далеко не все, что судьба уготовила мне, и захвативший меня Ублюдок сгорал от нетерпения продолжить урок.

Для того чтобы утихомирить раскаленных насилием мерзавцев, требуется не только хитрость, но и сила воли, но, должно быть, выродок решил, что момент назрел. До этого он лишь нашептывал мне на ухо – теперь же голос его зазвучал во всю силу:

– Прекрасно, храбрецы мои, отлично сработано.

Ни один не ответил ему или не собирался отвечать. Храбрецы уже накаркались до умопомрачения, и вино не умещалось в их желудках.

– Что-то я проголодался, глядя на вас, люди из Медона и с островов. А теперь уходите отсюда – де Монфор желает попировать в одиночестве.

Он держал меня сзади за плечи, выгнув их к себе, как будто собирался переломить меня, словно цыпленка перед завтраком.

– Если кто-нибудь еще не насытился, то займитесь делом немедленно, до того как мы начнем резать глотки. – Ему, видимо, нравилось резать глотки, даже если они давно перерезаны, а их обладатели – мертвы. – Мы искореним ересь чуть позже, когда разожжем огонь или раздуем тот, что уже есть. – Он показал на горящую лошадь и на обугленную Колючку. – Что до остального, то идите и попоите лошадей какое-то время. В общем, займите себя чем-нибудь. – Он подбодрил меня большими пальцами рук. – А пока ни слова моим братьям или еще кому-нибудь. Возможно, я останусь здесь до утра, если это придется мне по вкусу.

От слов его я слегка приободрилась, и слабый луч надежды блеснул в моей душе. Если эти мерзавцы оставят нас вдвоем, мне, быть может, удастся удрать. Он, конечно, сильнее меня, но наступит миг, когда ему придется ослабить свою хватку, – ведь даже звери меняют позы, даже кабаны со свиньями и козлы с козами.

В чистом поле мне бы не удалось удрать от всадников, а вот на мельнице я без труда спрячусь от них. Даже если они и подожгут ее – а это уж наверняка произойдет, – я притаюсь у колеса под потоком воды, где буду в полной безопасности. Лишь бы только бандиты не ослушались своего главаря и ушли.

Однако уходить они не торопились. Почувствовав вожделение, мужчины стремятся удовлетворить его как можно скорее; попытка же оторвать их от этого дела занимает гораздо больше времени, чем само дело. Эти не двинулись с места, облизывая губы и размышляя, нельзя ли поиметь еще что-нибудь, пусть даже с мертвых. Они ничего не говорили,

Я старалась не терять головы. Здесь, в матушкиной комнате, я стояла на пороге Чистилища, у самых врат Ада. Дым смешивался с отвратительным запахом паленых копыт, горящей плоти – человеческой и лошадиной, внутренностей, крови, вороньего помета, а мухи роились над мертвыми телами такими тучами, что издали казались клубами ладана, – покуда не обдавали меня мертвой водою, с жужжанием проносясь мимо.

Высокий малый со спущенными рукавами отделился от хороводящихся вокруг мертвых тел. Лицо его было вытянутым, а нос – крючковатым, как клювы тех ворон, среди которых он кривлялся. Облизнувшись, стараясь достать языком как можно дальше, он хихикнул и выпалил:

– Вы – наш предводитель, лорд Мерден, наш хозяин и единственный командир. Среди нас нет ни одного воина, который мог бы осмелиться оспорить ваше право на эту маленькую язычницу, будь он простого звания или благородного происхождения.

Гула одобрения я не услышала – все явно ждали продолжения, напоминая мне зевак, внимающих зазывалам на ярмарке в попытке оценить остроумие их прибауток.

– Вы – наш вождь, вам и вести нас. Покажите, как это делать с девчонкой, милорд. Нацельте на нее свое орудие и научите нас пользоваться им по-благородному.

Остальные разразились криками одобрения.

– Ойль! – орали они на своем безобразном диалекте.

– Ой! Ойль! Вы – первый, милорд, а мы – за вами. Ее головка не так прочна, чтобы на ней стоять, – продолжал этот негодяй, – но мы готовы помочь и как-нибудь по-другому, вы только скажите. Ее плечики так и просят, чтобы их придавили к земле, а ручки и ножки – чтобы за них держали.

Раздавшееся в ответ ойканье, ойльканье и уиканье надо было слышать. Мною словно торговали на пиратском невольничьем рынке.

– Эта малышка – дочь благородной дамы, – заявил Мерден, – а если присмотреться, не такая она и малышка. Вы, мерзавцы, лишили меня возможности получить выкуп за ее мать, так что девчонка – моя. Мне с ней забавляться, мне и выкуп получать.

– Ваша – до утра, милорд! – выкрикнул какой-то малый с куриными ногами. – Быть первым – ваше право, а мы разыграем то, что останется.

– На палочках или соломинках, Мерден, длинных или коротких. Полюбуемся, как возьмешь ее ты, а затем…

– Затем придет и наш черед поскакать! А уж потом ты можешь получить выкуп за то, что от нее останется.

– А может, вы, благородные, и не знаете, как это делать с дамой?

Здесь они просто покатились со смеху.

– Это проще, чем с мальчиком, милорд. В том случае, если знать, что искать.

Дерзость говорившего вывела Мердена из себя. Он отпустил меня и так врезал наглецу, что тот покатился кубарем, а лицо его лопнуло от носа до уха.

Но утихомирить дружков оказалось не так-то просто. Один из них, тот самый, как мне показалось, с клювом вместо носа, который и начал все это, подскочил ко мне, вынуждая лорда Мердена вновь в меня вцепиться. Пялясь на меня так, что я смутилась, он содрал с себя одежду, обнажив при этом густые заросли волос, из которых, как голова и шея индюка из пары, торчало гнусное олицетворение его скотства. На вид эта штука казалась стертой и липкой, цвет ее включал все оттенки розового, за исключением тех мест, где она испачкалась ржавчиной от кольчуги – а может, ее покрывали веснушки, – и создавалось впечатление, что вся она чувствует себя так же неловко, как индюк, до которого наконец-то дошло, что его ощипали до последнего перышка.

Эта мерзость приближалась ко мне, сопя и плюясь, покуда Мерден не замахнулся на нее боевой перчаткой, после чего она потащила своего владельца к куче мертвых тел и нырнула в Констанс де Кулобр, которая лежала на самом верху. Вдруг мутные глаза Констанс открылись, затем открылся рот, а из него, как будто собираясь закулдыкать, полезла эта окровавленная шея или, по крайней мере, гребешок и бородка, и пока я поняла, что вижу язык Констанс, который, конечно, не в состоянии был произнести ни звука, я чуть с ума не сошла.

– Вы устыдили меня, храбрецы мои, – раздался голос Мердена. – Крестовый поход идет довольно медленно, а вы рветесь вперед. Вы не хотите, чтобы я отстал от вас, и, клянусь Девой Марией, так мы и поскачем – бок о бок и стремя в стремя, – я бы не сказал лишь: щека к щеке, потому что вы – гнусная шайка негодяев. Но сперва дайте Мердену шанс последовать примеру вон того малого, ибо сейчас я не вижу ничего, кроме его зада и яиц.

Речь Ублюдка заставила их закивать, потом засмеяться, а настоящие вопли одобрения он вызвал, когда поставил перед ними меня, сказав следующее:

– Вы хотите увидеть над ней мою раскачивающуюся задницу? Так вы ее увидите. Освободите нам местечко, и пусть кто-нибудь поможет мне расстегнуть кольчугу, в то время как остальные сдерут с девчонки одежду.

Восторженный вопль, последовавший за этими словами, распугал всю оставшуюся живность: куры слетели со стропил, те немногие лошади, которые еще не паслись на привязи снаружи, разбежались, а все вороны исчезли в мгновение ока. Что до мух, то я не обращала на них внимания – мне было не до того. Грязным лапам этих убийц на себе я предпочла бы слепней и испражнения, но лапы уже вовсю шарили по моему телу. Они же срывали одежды с остальных женщин, почему бы не сделать то же и со мной?

С того самого момента единственное, что оставалось мне, – это молчание. От мысли, что я наконец-то в их распоряжении, у некоторых, осмелюсь сказать, перехватило дыхание. Так или иначе, кричат-то обычно женщины, а я не собиралась этого делать, в чем и преуспела. Помню, в голове у меня вертелась одна-единственная мысль, да и та совершенно идиотская: я задавала себе вопрос, почему соседи не спешат мне на помощь, – ведь к этой минуте они должны знать, что происходит. С тех пор я стала свидетельницей многих случаев наподобие этого и, конечно, вполне могу ответить, почему соседи никогда не придут на помощь, даже если женщины отчаянно кричат, а животные мечутся по полям. Соседи могут перевязать раны или похоронить, но им и в голову не придет отправиться в Ад с тобой заодно.

Я же оказалась в аду. Я уже говорила, что не только домашние птицы, но и те, другие – предвестницы несчастья, разлетелись от воплей вцепившихся в меня мерзавцев. Часть моей одежды тоже слетела,

Соседи все еще не подоспели…

Песнь сопутствующая

В которой восседающий на коне Призрак выхватывает Деву из пламени, а Немой и Горбун вселяют в нее надежду

Люди Мердена не торопясь раздели меня почти донага, оставив лишь пару тряпок, но и в них я чувствовала себя абсолютно голой. Матушка часто говорила, что если женщина не одета полностью, то она – ничто.

Я была ничем и старалась делать вид, что это не так, как вдруг руки негодяев Мердена оставили мое тело, прекратив дергать меня за конечности и стягивать остатки одежды, в результате чего я шлепнулась на пол.

Поднявшись, я поняла, что им помешал звук, казавшийся предупреждением, которое они слышали раньше, но не могли узнать. Бандиты съежились от страха и замерли, как чувствующие приближение опасности крысы возле несушки, пусть даже теплое, готовое к съедению яйцо уже прижато к животу.

Скрипело колесо, в водотоке лопались пузыри, снаружи журчала вода: природа плевать хотела, живы мы или умерли. Звук раздался вновь – на этот раз поближе, и от него веяло таким холодом, что кровь стыла в жилах. Кто-то играл на свирели, но я не назвала бы это мелодией. Бессмысленный набор пронзительных звуков мог быть разве что песнью Пана или призывом Чертова пастуха, что приводит стада в неистовство. Из простой камышовой дудочки подобных трелей не извлечь. Звуки такой силы могли родиться лишь в инструменте, выдолбленном из цельной древесины и представляющем собой нечто среднее между трубой и волынкой.

Бандиты отступили от меня. Подобрав мечи, они уставились на Мердена, ожидая его приказа. Тот схватил меня за запястье, и в этот момент дверь резко распахнулась.

В помещение въехал некто, гордо восседающий на лошади, за которой следовали его пешие спутники.

При виде всадника люди Мердена разинули рты, по крайней мере те из его бандюг, кто не стоял против солнца. Мне же он казался лишь тенью на ослепительно ярком фоне.

Когда всадник пошевелился, я увидела мужчину из камня, нет, из кованого железа. Он сидел на покрытом чепраком боевом коне, а гладкий шлем, начинающийся от самых плеч, закрывал и лицо, и волосы, и уши. Прорези для глаз казались пустыми, отверстий для дыхания я не заметила, – конь дышал и за себя и, видимо, за своего седока, дышал со странным сухим присвистом, напоминающим звук, что сопровождает змею, ползущую по соломе. Плащ, украшенный испанским крестом, ниспадал с плеч всадника, такой же крест был вышит на чепраке лошади. Обнаженный меч он держал не за рукоять, а за лезвие, выставив его перед собой как распятие, причем так уничижено, словно явился сдавать Господу Богу царство Сатаны.

– А, – произнес Мерден, – крестоносец!

Все оставались в том же напряжении. Те двое, что сопровождали Призрака, выступили вперед. Один из них был высоким, но обезобразивший плечо горб скривил его на сторону. Горбун стоял, опираясь на палку. Второй в сравнении со своим товарищем выглядел маленьким, худощавым, гладколицым и изящным, как какой-нибудь содомит или гермафродит. Его пальцы бегали по свирели, – дьявольскую мелодию сыграл именно он.

Люди Мердена двинулись было вперед, но тотчас отступили – уж слишком странное впечатление производил всадник.

– В твоих руках – прекрасная девушка, и, без сомнения, она – чья-то дочь.

Ублюдок рассмеялся и зарылся лицом в мои волосы.

– Я собираюсь зажарить ее. Не хочешь составить мне компанию?

– Жарь тех, что ты уже убил. С появлением мух резню нужно прекращать.

– Мои парни подготовили мясо, осталось лишь насадить его на вертел.

– Я предлагаю купить его у тебя.

Из-за спины железный всадник достал мешочек, который выглядел очень тяжелым и плотно набитым.

– Чем ты заплатишь за нее? Золотом дьявола?

– Некоторые говорят, что все золото принадлежит дьяволу. А я скажу, что это – ересь, за которую дураки будут сожжены.

– Я здесь – в крестовом походе. – Как бы делая наглядным это заявление, ублюдок облапал меня со всех сторон. – А вовсе не для того, чтобы обсуждать теологические вопросы.

– Какая трогательная исповедь! – заметил Железноликий. – А не хочешь ли исповедаться моему мечу?

Люди Мердена расправились с моей матушкой быстрее быстрого; на этот раз они отступали гораздо скорее, чем могли приступить, – Горбун опирался вовсе не на палку, а на длинный лук.

Мерден досадливо поморщился. Он не мог проигнорировать вызов, брошенный в присутствии его людей, а их нерешительность привела выродка в негодование. Не то мешочек с золотом оказался чересчур тяжел, не то Железноликий – слишком слаб, чтобы метнуть его, – он упал на землю прямо к ногам лошади рыцаря.

– Сразимся за эту женщину, – предложил всадник. – Я не думаю, что нужно биться насмерть, она того не стоит. Если я выйду победителем, то заберу ее с собой; если же я проиграю, делай с ней что хочешь, а золото – твое при любом исходе.

– Пустит ли дьявол кровь Мердену или Мерден – дьяволу, мы все равно ее удержим, – раздался чей-то голос. – И долго она не продержится!

Я не представляла себе, как Железноликий собирается вырвать меня из лап этой своры, если ему неподвластны дьявольские силы.

Мерден сладострастно прижался ко мне, а затем приказал привести ему коня.

– Я бастард[9] де Монфор, – объявил он. – А ты кто таков?

– Тебя также зовут Дерьмовой Харей, – ответствовал железный человек. – Удовольствуйся тем, что я называюсь Тот, Который Приносит Золото.

– Чем ты собираешься сражаться?

– Я буду биться этим крестом. – Он перевернул меч и крепко сжал рукоять.

– Тогда он окажется слишком тупым оружием.

Мерден отпустил меня и, не потрудившись даже вооружиться, вскочил на коня, которого уже подвели, и, пришпорив его, врезался в лошадь своего соперника, который едва не вылетел из седла, не ожидая подобного нападения. После этого Мерден, хохоча, вернулся за шлемом и мечом, в которых практически не нуждался, – сила столкновения заставила ноги Железноликого взметнуться: металл вошел в металл немного выше бедра, и рыцарь содрогнулся всем телом. Возникший из преисподней, он чувствовал боль, как и мы, смертные.

Не давая противнику опомниться, Мерден развернулся и нанес ему страшный удар по голове. Меч и шлем грохнули в унисон с ужасающей силой, – думаю, что и колокола собора в Безье вряд ли звучали когда-нибудь так громко в честь Ля-Мадлен.

– Ни ноги, ни голова, – засмеялся Железноликий. – Мое сердце ты найдешь здесь.

Он протянул руку с крестом, Мерден ударил по ней, и

От его голоса меня бросало в дрожь. Он тонул в доспехах всадника и выходил не из шлема, а из их металлического чрева, создавая впечатление совершенной его пустоты. Может ли Сатана носить крест? Да, может, и носит. Я видела сие много раз и слышала, как при этом его называют священником и кардиналом. Я бы не сказала, что крест рыцаря – настоящий, скорее, он представлял собой странный испанский символ. Всадник держал его с некоторым пренебрежением, да и меч, который, по сути дела, представлял собой еще один крест, выглядел в его руках довольно неуклюже, как будто рыцарь с трудом заставлял себя касаться его. Допустим, он победит и получит меня? Будет ли душа моя в большей безопасности в его руках, чем мое тело в руках Мердена де Монфора?

Схватка все продолжалась: зло сражалось с пороком, похоть – с ущербностью. Голова у меня закружилась, и я пошатнулась. Мне стало дурно от неистовства их ударов и леденящего душу визга лошадей, от попыток Мердена противопоставить закованному в железо призраку свою искусность в бою. Бились они без правил, бились беспощадно, и, что бы там ни предлагал Железноликий, они бились насмерть. Я, правда, думала, что для него смерть не существует, – он просто-напросто растворится в воздухе, в своем смехе, который становился все громче и громче.

Де Монфор сражался без щита, впрочем, он в щите и не нуждался. Развернувшись, Ублюдок подхватил меня и прижал, полуобнаженную, к своему стремени, видимо опасаясь, что его бандиты посягнут на мою честь. Он поднял меня и положил поперек седла, но я вырывалась изо всех сил, страшась меча Железноликого. Мерден пытался удержать меня, хватаясь за что попало: за руку, за грудь, за талию, за волосы… Железный человек не наносил ударов вблизи меня, а Мерден не мог толком взмахнуть мечом. Когда он отпустил меня, я едва дышала от страха.

Матушкина комната изначально служила зернохранилищем, по размеру близким к тем, что бывают в больших домах или замках. В прежние времена сюда втаскивали медведей, в кругу проводились петушиные бои, стравливались собаки. Места вполне хватало и для круживших лошадей, и для стоящих вокруг воинов. Высокий потолок позволял сражающимся вертеть мечами над головой, а если они сбивали наземь гнезда, из которых летели перья и яйца, то обстановку это не разряжало.

Таким образом, мы слышали звон стали, проклятия (со стороны Мердена), стук копыт, ударяющих то в камень, то в камыш, а то и в дорогую мне плоть. И конечно, в такие моменты лошади всегда испражняются, – ведь им все равно: что смерть, что свадьба. Интересно, заменят ли их когда-нибудь на более деликатные средства передвижения? Неудивительно, что этот Железноликий смеялся, правда не издеваясь, а явно забавляясь ситуацией. Мерден проклинал соперника – жуткие ругательства невозможно передать на письме. В то время как он изрыгал проклятия, железный рыцарь обращался к нему очень доброжелательно, подбадривал, желая ему победы, посмеивался, а потом снова подзадоривал противника своим исчезающим шепотом.

Мерден в помощи не нуждался, поскольку силы покидали как раз тело Железноликого, если, конечно, у него было тело, и именно его меч слабел под ударами, несмотря на дьявольскую сущность его владельца.

Сущность всадника не могла не быть дьявольской. Он подал знак своим иззубренным мечом, и меньший из сопровождающих его стал вновь играть на дьявольской свирели мелодию, не известную никому. В ней звучали и тревога лошадей, и лязг железа, и режущая слух тема смерти, которая велась с самого начала. Маленький содомит играл не победную песнь – он играл реквием.

Как бы Железноликий ни паясничал, пользы ему это не приносило, по крайней мере в жестоком мире людей, к которому принадлежал Мерден. Тому становилось все легче и легче отбивать меч Железноликого.

– А ты слабоват для дьявола.

– Мой опыт в злых деяниях гораздо скуднее твоего.

На этот раз хохотнул де Монфор. Он стал играть с Железноликим, выискивая бреши в его защите, перед тем как нанести смертельный удар. Но смех из металлического чрева его противника не прекращался. Щитом рыцарь прикрывал тело, а мечом отражал удары сверху. Благодаря этому жизненно важные органы, если они у него имелись, были надежно защищены. Но вот легкое ранение он мог и получить.

– По ногам, – крикнул Мердену один из его воинов. – Рубаните его по ногам!

От их глаз тоже не укрылось, что ноги Железноликого чувствуют боль. Люди рыцаря мрачно ухмылялись, а музыка продолжала звучать.

Их самонадеянность казалась идиотской. Странно торчащие ноги их господина просто сами напрашивались на удар. Он не мог прикрыть их щитом, так как держал его слишком высоко, а надежно защитить левую сторону мечом, который держишь в правой руке, не так-то просто. Он ничего не делал, лишь кружил, смеялся и с каждой минутой все хуже держался в седле. Он сидел на лошади не как мужчина, – если, конечно, считать, что до этого он сидел как таковой, – а растопырив ноги, подобно калеке, и напоминал увеченную старуху, раскачивающуюся на табуретке.

Что же являлось причиной: дьявольский обман или потеря жизненных сил?

Мерден не задавал вопросов, – он родился бойцом, и выхватил бы жабу из пасти Сатаны, разинь тот рот на него. Он сделал вид, что замахивается для удара сверху, а сам обрушил меч на ногу Железноликого, отрубив ее по колено.

Жуткий обрубок, заключенный в доспехи, повис на единственной заклепке. Плоть, вероятно, была полностью отрублена, – кровь, хлынувшая из мяса, смешивалась с мозгом из кости, и столько крови я не видела за весь этот день.

Люди Мердена возликовали, а потом примолкли, – Железноликий хохотал над происшедшим, и в его смехе никто не услышал и нотки боли. Кровь все еще текла из культи, но его голос по-прежнему весело звучал из-под доспехов, как будто нет на свете более естественной вещи, чем лишиться части себя подобным образом.

Мердену и раньше приходилось видеть отрубленные конечности, и ему нравилось это зрелище. Ублюдок направил лошадь дьяволу в бок и изготовился для удара в шею, но в это мгновение конь де Монфора неожиданно встал на дыбы и, сбросив его на землю, рухнул сверху, наполовину прикрыв его. Стрела, ударившая с быстротой молнии, пронзила мозг животного. Флейтист же снова взвел один из тех итальянских арбалетов, которые теперь называют самострелами. Бог знает, откуда взялось это оружие, если только не из горба его приятеля.

Мерден вскочил на ноги, – спешенный или нет, он намеревался покончить со своим врагом. Выхватив у кого-то из-за пояса кинжал не длиннее гвоздя, которыми кузнецы

Итак, меня спасали колдуны и демоны. Железный рыцарь обломал последнюю заклепку у колена, схватил свою обрубленную ногу, закованную в металл, и ею нанес Ублюдку сокрушительный удар по голове. После этого он врезался в толпу людей Мердена, топча живых и мертвых, разметая золу и тлеющие угли, а потом развернулся и, поднявшись на стременах, погнал негодяев в страну забвения, обрушивая на них со всего размаха свою окровавленную ногу.

При виде безликого всадника, колотящего их своей отрубленной ногой, нервы у бандитов не выдержали. Кровь же, летящая во все стороны, доконала их окончательно, – она казалась горячее матушкиной похлебки и более едкой, чем кровь дракона; она жгла им глаза и разъедала лица. Крестоносцы бросились врассыпную, но попали из огня да в полымя.

Для того чтобы полсотни человек могли выскочить из дома, пусть даже в нем сплошные двери, требуется некоторое время. За это время Горбун со своим длинным луком и колчаном, полным стрел, истребил их почти поголовно. Он просто натягивал тетиву и не целясь пускал стрелу, натягивал и вновь пускал, – ведь лук – не арбалет, и его не нужно взводить. Не терзаясь угрызениями совести, Горбун посылал свои стрелы в спины и зады бандитов, чем отомстил за гибель моих родителей. Если вам кажется, что кольчуга – это надежная защита, то посмотрели бы вы, что творят с ней тисовые стрелы, изготовленные мастером своего дела. Люди Мердена десятками корчились – оперение стрел Горбуна торчало из их спин, а наконечники впились им во внутренности.

Мерден не погиб, как большинство его людей. Он ускользнул вместе с теми, кому посчастливилось спастись бегством, несмотря на удар, оставивший вмятину на его шлеме. Я обрадовалась, не найдя выродка, – железный дьявол велел мне лишить Мердена его мужского орудия его же собственным кинжалом. Он сказал, что впоследствии мне не придется жалеть о содеянном, хотя осуществление этого, скорее всего, вызовет чувство гадливости и отвращения. Так представлял себе месть Железноликий, а он был существом, не имевшим ни ноги, ни сердца, ни человеческой головы.

Вот мы и остались одни – я и мои спасители из преисподней, – в доме, напоминающем сейчас переполненный трупами склеп. Родные мои спали вечным сном, а враги стонали и бились в последних судорогах, пуская кровавые пузыри. Железный всадник расхохотался. Он осматривал свою культю, а Горбун с кинжалом в руке бродил по матушкиной комнате и вырезал стрелы из спин бандитов. Если зазубренный наконечник не позволял выдернуть стрелу, он вытаскивал ее наружу, протыкая тела насквозь. Запах свежей крови разбудил мух, а мухи на ранах врага – не менее тошнотворны, чем на твоих собственных.

Возможно, я заметалась бы как сумасшедшая, стала бы кричать во весь голос или уж по крайней мере причитать, но маленький содомит тихонько подошел ко мне, нежно промычал что-то на ухо и обнял меня. Это милое немое чудовище обладало изяществом кошки, и я почувствовала биение теплой крови под его кожей.

Затем подошел Горбун и тоже крепко обнял меня, не выпуская стрел из окровавленных рук.

– Мы – твои друзья, – хриплым голосом проворчал он, – можешь в этом не сомневаться.

Он встряхнул свои пропитанные кровью стрелы. Как и Немого, его прикрывал капюшон, а еще Горбун носил бороду. Капюшон затенял его лицо, и мне удалось разглядеть лишь то, что оно очень худое. Избегая моего взгляда, он извинился за жуткие сувениры.

– Мне пришлось собрать их, – объяснил он. – Обычные стрелы, оперенные гусиными перьями, я бы оставил, но эти красавцы летят на совиных, взятых из самых кончиков крыльев. Они оперены тишиной для стрельбы по ночам.

Он поцеловал меня, коснувшись бородой, мягкой, как весенние сережки на деревьях. Поцелуй его ничем не отличался от человеческого.

Их поддержка приободрила меня. Железноликий поднял упавший обрубок своей ноги, заключенный в броню, и, заглянув внутрь, припал к краю и отпил немного крови.

– Благороднейший виноград, – хмыкнул рыцарь. – Урожай того самого лета, когда я появился на свет из материнского чрева. Жаль, что такое сладкое вино пропадает попусту.

Он приладил ногу к культе или, точнее сказать, прикрепил ее железную оболочку к коленному шарниру, несмотря на вмятину на ней.

– Ну ладно, смельчаки, – снова хмыкнул он. – Теперь я поскачу несколько облегченным с левой стороны. Но лорд Ферблан отращивает свой хвост, как ящерица.

Голос Железноликого звучал теперь мягче и вроде бы не совсем из утробы, но от его близости сердце мое все равно колотилось от ужаса. Когда обыкновенные мужчины теряют конечность, они лежат в постели по крайней мере до тех пор, пока не пройдет лихорадка.

– Доверься нам, – обратился он ко мне. Голос рыцаря звучал добросердечно, но исходил из его железных глубин. – Доказательство своего доверия ты получишь, когда увидишь, что доверилась тем, кто этого заслуживает. И нет надежнее такого доказательства.

– Эти крестоносцы вернутся, – сказала я.

– Несколько десятков из них никогда не вернутся, поскольку уже находятся здесь. А что до остальных, то я так не думаю. Они вряд ли станут хвастаться тем, что сбежали от железного дьявола и свиты его демонов, а чтобы рассказать о своем героизме в схватке со мной, им придется поведать и о насилии, учиненном над твоими родителями. Полагаю, что великан – это твой отец, а благородное олицетворение наготы – та телесная колыбель, в которой тебя и выносили? – Он указал на матушкино тело, которое распознал по нежной коже ее рук.

В это мгновение мне следовало бы разрыдаться. В то время как я пыталась заплакать, безногое железное существо, только что спасшее мне жизнь, пыталось утешить меня. Когда рыцарь обнял меня железными ручищами и прижал к своей железной груди, я чувствовала себя попавшей между молотом и наковальней. Когда он шептал мне на ухо, то в шепоте его отсутствовали жизнь и дыхание. Настоящим казался лишь крест, да и он, как, впрочем, и акцент Железноликого, был испанским.

Тем временем Немой и Горбун взяли лопату и мотыгу, которые вследствие особенностей батюшкиного пищеварения всегда стояли рядом с задней дверью. Я не смогла заставить себя присоединиться к ним и помочь. Не сделал этого и Железноликий – исчадие Ада и самозваный лорд Ферблан. Однако естественные надобности семерых обитателей нашего дома не позволили почве в огороде затвердеть, а к тому же существовал еще и заливной луг.

– Рано или поздно кто-нибудь да вернется. – Пустотелый рыцарь запел на другой лад. – Не эти бандиты, а войско, от которого они отбились, и когда убитых обнаружат, убийц тут же начнут разыскивать. Крестоносцы

– В таком случае я должна бежать.

Под словом «бежать» я подразумевала «скакать верхом» и при этом отнюдь не имела в виду дамское седло.

– Думаю, что ты права, ибо отныне все они – твои враги.

– Осмелюсь спросить, Ферблан, а в чем ваша цель? Ваша цель здесь, если выражаться точнее.

– В стране живых? В Пезане я спасал людей от ведьм и колдунов.

– В долине Эро нет никаких ведьм.

– Отныне действительно нет, – согласился он. – И долго еще не будет. Когда крестовый поход обретет размах, людей как таковых останется не так уж много.

Горбун и Немой, вернувшись, сложили свои инструменты так тихо, словно сами жили в нашем доме и использовали их для своих естественных надобностей.

– Мы похоронили ее родителей на чесночной грядке, – сказал Горбун, – а служанок – там и сям среди бобов. – Его голос звучал хрипло, словно он сорвал горло. – Земля мягкая, а вот глубина небольшая. Чеснок отпугнет злых духов; собаки же – совсем другое дело…

Мне очень хотелось заплакать, но я никак не могла. Немой прикоснулся к моему лицу, и тут слезы хлынули из глаз. Он продолжал дотрагиваться до меня, но я в этом больше не нуждалась. Его руки пахли розовой водой, несмотря на то, что он только что ковырялся в крови.

Железноликий подал знак вытащить тела людей Мердена наружу.

– Пусть лежат здесь легкой добычей для птиц, – сказал он. – А нам нужно убраться отсюда до того, как птицы раззвонят о нас по всей округе.

Перетаскивание двух десятков тел отнимает много времени. Пока его странные оруженосцы занимались этим, приспешник дьявола дружелюбно разглядывал меня, или, по крайней мере, мне казалось, что отверстия для глаз в его шлеме были сочувственно направлены в мою сторону, покуда он не проворчал:

– Поскольку уж мы говорим о телах, будь любезна прикрыть свое собственное.

Рыцарь Жестяные Ноги вожделел, а я сидела перед ним голая, как маленькая девочка.

– Считай, что тебе повезло, – хмыкнул этот Ферблан, – потому что за час ты узнала обо всех тех гнусностях, на которые способны мужчины.

– Слава богу, не на своем собственном опыте.

– Пока что, может быть, и не на своем.

Песнь вторая

В которой героиня видит девические сны, после чего, пробудившись в канаве, узревает спаривающихся лягушек

Я не хочу, по крайней мере сейчас, делиться с вами чувствами, охватившими меня в результате всего происшедшего, – уж слишком они горьки для того, чтобы предлагать их кому-то еще. Если и существовали какие-то реальные последствия смерти моих матушки и батюшки, а последствия эти, несомненно, существовали, то Железноликий и оба его спутника прилагали все усилия к тому, чтобы увезти меня от них.

– Мы должны ехать в Безье, – заявил Железноликий.

Он был не то демоном, не то еще каким-то исчадием Ада, и я не собиралась с легкостью соглашаться на предложение подобного существа, а потому поколебалась, прежде чем согласиться.

– Мой властелин выступал против этого крестового похода, – заметил рыцарь, как будто слова его могли все объяснить. – Поскольку его мнение не приняли во внимание, он поручил мне сообщать ему о развитии событий.

– Так вы служите одному из великих?

– Вне всякого сомнения.

– И которому же?

– Тому, чье имя не будет названо.

– Тогда назовите свое, поскольку Ферблан – прозвище, а вы, уж точно, никак не лорд.

– Я – история настолько запутанная, что в спешки и не поведать.

Больше я не слушала, – Ева, праматерь наша, вняла лживым речам незнакомца, и моя матушка предостерегала меня от подобной глупости. Я оделась быстро и тщательно соответствующим для путешествия образом, после чего сложила в сумку кое-какую одежду – получше той, что была на мне, и поскакала через луга за своими спутниками.

На Нано я сидела по-мужски, ибо как говорил мой батюшка: «Лошади вечно норовят спариться, а посему легче ездить на мерине. Как только они начинают громоздиться друг на друга, ты оказываешься в дурацком положении, сидя на жеребце, и в еще более дурацком – сидя на кобыле, в особенности по-дамски. Так что выбери кастрированного самца и будь уж с ним, беднягой, поласковей». Пользуясь возможностью, я скакала, как всегда высоко подоткнув нижнюю юбку и платье, не надев нательной рубашки, что сделала бы, отправляясь с визитом к людям с положением. Для того чтобы откровенность зрелища не смутила чужеземцев, я, подобно крестьянкам, накрутила на ноги обмотки, отличавшиеся от обыкновенных разве что количеством и качеством ткани. Они спускались ниже щиколоток и исчезали в башмаках. Я говорю «не смутило чужеземцев», имея в виду «не смутило врагов», поскольку наш народ привычен к таким вещам. Если кто-то из местных крестьян сможет позволить себе вторую лошадь, – а на это способны далеко не все, – такая глупость, как покупка дамского седла ему и в голову не придет, хотя, приобретая животное, он рассчитывает, что его женщины будут ездить на нем. Если мужчина из долины Эро видит женские ноги, он разбавляет впечатления очередным глотком вина и заставляет себя думать о чем-нибудь другом. В базарный день ноги кишмя кишат, и среди них немало голых, хотя матушка сроду не позволяла мне оголять свои. С точки зрения крестоносцев, было бы глупо предположить, что у меня вообще есть ноги, ибо обычно считается, что у женщин их нет, но я, полностью униженная и только-только не изнасилованная, испытывала странное чувство бравады. Кроме того, меня сопровождал эскорт демонов, и среди них по меньшей мере один лучник.

Я не стала собирать волосы на затылке, как надлежит взрослой женщине, а просто распустила их, как девочка, хотя больше не чувствовала себя таковой. Я путешествовала вместе с Железноликим, который, возможно, был сделан из олова, ибо «Ферблан» значит «олово», и с его Немым и Горбуном, описания которых служили им именами, так что какие уж тут условности.

Действительно ли я верила, что они демоны? Я и думать об этом забыла, как только поняла, что мы следуем извилистой тропкой в Безье, а не прямой – в преисподнюю. Предвечернее солнце пекло не так, чтобы вызвать помрачение рассудка. Все, что могу сказать о них, – это то, что обыкновенными людьми их не назовешь. Обычные люди пахнут, и главным образом обыденностью. Однако пока я скакала с ними, – часто колено к колену, – мне не удалось унюхать ничего подобного. Мои ноздри улавливали ароматы алтея, шиповника, щавеля, а

Человеческих запахов я не ощущала. К этому времени от раны Железноликого должно бы исходить страшное зловоние, вызывающее тошноту у всех, кроме слепней и мясных мух, однако нога его пахла скорее виноградом, чем запекшейся кровью, как будто в жилах его тек сок.

Кто-то из моих спутников пользовался удушливыми испанскими благовониями, которые изготовляются цыганами для неверных. Подозреваю, что это был Немой, бедный маленький содомит, который не переставал улыбаться мне и оказывать другие знаки внимания. Он сосал лакрицу и жевал гвоздику, чтобы сохранить зубы.

Оставить волосы распущенными – совершенно идиотский поступок с моей стороны, и его не оправдать даже тем расстройством, в коем я пребывала. Наша тропка постепенно сближалась с построенной чародеями старой каменной дорогой, по которой шли крестоносцы, хотя и петляла пока по менее открытым местам. Заслышав трубы и тяжелую поступь закованных в железо коней, мы поспешили выбрать более безопасное направление.

Этот новый путь вел к лесу, что окаймлял римское водохранилище, превратившееся со временем в заброшенный солончак. Не успели мы сделать и пару шагов под сенью деревьев, как оказались в кольце всадников. Большинство из них уже спешились или спали в седлах, но некоторые были начеку и тотчас же окликнули нас. Ко мне сразу же потянулось множество рук, а Нано схватили за уздечку, словно он – лодка, в которой я дрейфую по течению.

– Я – на службе у легата, – солгал Железноликий. – Я еду вместе с Арнольдом Альмариком, посланцем папы.

Он отцепил пальцы воина от поводьев моего коня.

– В таком случае ты ближе к передовым позициям армии, чем любой из священников, которых мне доводилось встречать в своей жизни.

Воины громко расхохотались. Я не смеялась и не собиралась делать этого с крестоносцами.

– Я – не священник, – прокаркал Железноликий; его пеликаний голос напугал их, – хотя и ношу оружие именем папы Иннокентия, как, полагаю, и все вы.

– А это что за метелка?

Я надеялась, что Железноликий придумает что-нибудь более уважительное, чем назвать меня своей дочерью.

– Это – моя жена, – не моргнув глазом заявило Его Бесстыдство.

– Ага, жена, которая разъезжает тут с распущенными волосами? И ты позволяешь этой маленькой Молли ходить растрепой, словно она – простолюдинка или какая-нибудь городская шалава, и позорить тебя?

– Она в трауре. Бубонная чума только что унесла жизнь ее родителей.

Железноликий потянулся к шлему, будто бы собираясь снять его.

– Я и сам еще весь в пятнах, а то открыл бы лицо.

Слова эти заставили крестоносцев отпрянуть.

– Ладно, мне не к спеху искать бубоны у нее между ног, – пробормотал их предводитель. – Да и у тебя тоже.

Немой беззвучно захихикал, что напугало их еще больше.

– Прощай, англичанин, – произнес Железноликий. – Манер тебе хороших, а к ним – хоть парочку зубов.

Они расступились, и мы миновали их лагерь без дальнейших переговоров.

– Я вам не жена, – заявила я Железноликому.

Ему было не до этого.

– Войско рассеялось по всей округе, – заметил он. – Если мы продолжим наше путешествие и вечером, то, без сомнения, вновь наткнемся на них. Посему нам должно отдохнуть, тем самым дать им время собраться в одном месте.

– Я – вам не жена.

– Да и я не из тех, кто женится, так что можешь не занимать себя размышлениями на эту тему. А если бы мне и пришло в голову связать себя узами брака, я бы уж взял на себя труд подобрать кого-нибудь постарше твоих четырнадцати.

Железноликий ошибся на пару лет, о чем я и не преминула ему сообщить.

– Тогда кого-нибудь не с куриными мозгами, – парировал рыцарь.

Он указал на одно из тех разбросанных по всей округе сооружений, что остались нам от вестготов. Они представляют собой округлые каменные ульи, каждый – с каморкой внутри. Диаметр каморки едва превышает рост высокого мужчины, хотя выпрямиться в ней ему бы не удалось.

– Остановимся здесь, – сказал Железноликий. – В народе считают, что они не то волшебниками построены, не то с луны свалились. Ни один крестоносец, будь он самый верующий христианин, нас тут не потревожит. А если кто-нибудь, проходя мимо, услышит голоса или флейту Немого, то подумает, что мы – гномы или, наоборот, великаны.

– Я не собираюсь делить сей свинарник с тремя мужчинами, – воспротивилась я. – Кроме того, у этих склепов только одна дверь. Если кому-нибудь взбредет в голову сунуть внутрь горящую лесину или усесться с мечом у выхода, с нами будет покончено.

– И дерзко, и мерзко, – отметил Железноликий.

– И мерзко, и дерзко, – согласился Горбун.

Немой извлек из свирели веселенький мотивчик.

– Я посплю в этой канаве, – заявила я. – Она сухая, да и крыс в ней не будет.

Я указала на серебристо-серые кольца монпелье – крупнейшей из наших ядовитых змей. Они довольно агрессивны, но не тронут вас, если вы сами к ним не полезете. Эта медленно и величаво начала свой поход вверх по канаве, а затем устроилась в ее дальнем конце, блеснув чешуей, которая по цвету не отличалась от кольчуги Железноликого.

– Смотрите, чтобы она не приняла одну из ваших конечностей за своего дружка, – съязвила я, – а то у вас и вправду появится жена.

Железноликий пребывал в дурном настроении. Себе он мог позволить говорить о женах, а мне – нет. Тем не менее я считала себя обязанной быть с ним вежливой и сердечной.

– А как вы догадались, что тот всадник – англичанин? – поинтересовалась я, чтобы возобновить разговор.

– Чтобы назвать женщину шлюхой, англичане используют лишь два слова: одно из них – «метелка», другое «Молли». А вот я назову тебя шлюхой дюжиной разных слов, если ты не заколешь волосы, козочка моя.

Мы разбили лагерь. В моем случае это значило лишь то, что я расположила свой зад на дне канавы. Я, конечно, расстелила бы плащ, но он, увы, был слишком хорош для этой цели.

Горбун достал хлеб, а Немой отправился за крабовыми яблоками, как у нас называют дичку. Вместо этого он нашел самых настоящих крабов, причем не безвкусных пресноводных из прудов, а огромных, как блюда, морских. До моря было, правда, больше лиги[10], зато повсюду текли речушки с соленой водой. Мы съели крабов живьем, сырыми, высосав плоть даже из клешней, поскольку не осмелились разжечь костер, чтобы сварить из них похлебку.

Несмотря на жару, рана Железноликого не гноилась. Прижечь ее было нечем, и я предложила воды для промывания. Немой вздохнул над моими тревогами, а Горбун что-то проворчал. Я еще раз проявила полное

Свою вторую ногу от отцепил у колена. То ли его правая была подлиннее, то ли он делал вид, что это так, дабы обмануть окружающих.

– Приятно сбросить их после долгого дня верхом, – объяснил он, как будто эта новая загадка могла вызвать у меня что-то, кроме удивления. Рыцарь шумно отхлебнул, припав к краю своей железной ноги, явно что-то вкушая. Одобрив содержимое, он наскоро благословил его и передал ногу мне. Вся она от колена и ниже представляла собой флягу с великолепным мускатом, причем не сброженным, а перегнанным. Я захмелела просто от запаха.

Итак, он – безногий калека, разъезжающий с огненной водой для балласта, словно плоскодонка. А может, в доспехах, кроме голоса, и нет ничего? Я решила не думать больше на эту тему.

Хорошее вино, свежие крабы, хлеб, испеченный лишь день-два назад, мгновенно подействовали на меня. В это безоблачное время года сумерек нет, и темнота наступает мгновенно. Мы с солнцем ушли на покой одновременно.

Я собиралась тихо поплакать до полуночи, пока души остальных пребывают в иных сферах, но, услышав, как один сверчок заскрипел лапками, а другой – ответил ему, поняла, что должна отдаться сну.

Мои спутники сидели в некотором отдалении – уважающие мое горе и в то же время готовые защитить меня. Всхлипывая, я прочла за них, нечестивых, молитву. Я молилась о том, чтобы завтра Господь сподобил меня поласковее обходиться со всей троицей, а в особенности с Железноликим, если, конечно, суждено мне дожить до завтрашнего дня. Смерть меня больше не волновала. Я познакомилась с ней слишком близко. Если костлявая оставила меня в покое, то так тому и быть. Если же она снова придет, неся насилие и боль, то все будет кончено, и важно ли, сколько времени это займет – минуту или час? Все кончится с последней песчинкой в часах или когда догорит свеча, а боль явится всего лишь последним жестом жизни.

Молитву свою я обращала не к какому-нибудь святому, а непосредственно к Богу Единому. От молитвы я быстро перешла ко сну, который развернул передо мной волнующие картины происходящего между мужчинами и женщинами в любовном соитии. Мой сон не имел ничего общего с дневными событиями: в нем никого не пинали и не душили, в нем никто не кричал. Я слышала вздох, тихий, как свет звезды, льющийся на летние травы, видела лица, сливающиеся в поцелуе, сплетение рук и ног, обнаженных и таких прекрасных, как будто они принадлежали самим ангелам небесным. Мы с матушкой редко затрагивали эти темы. У меня совсем недавно прошли первые месячные, и она благословила меня и сказала, что недели через четыре они воротятся. Обо всем прочем я знала только со слов Мари-Биз. Поединок мужчины и женщины она считала восхитительной игрой, но говорила, что если бы батюшка когда-нибудь вступил в единоборство с женщиной, то поломал бы ее. Поэтому-то я и одна у родителей. Матушка отказалась возобновить игрища, но служанок своих тем не менее к нему ревновала.

Итак, я осталась со своими смутными от недостатка знаний снами о телах, сплетающихся в объятиях лицом к лицу, и о чувствах, которые утонченными никак не назовешь. Подобные зрелища не ставили меня в тупик, – живя на лужайке у речки, я так или иначе видела в совокуплении всех обитателей Ноева ковчега, от черепах и гадюк до нашего племенного быка Журдена, покрывающего своих подружек одну за другой. Я уже не говорю о петухах, курах и лебеде Фределоне, дама сердца которого, сумасшедшая Королева Бланш, подпускала его к себе только с одной-единственной целью.

Таким образом, хитросплетенье рук и ног в сокровенном общении не сбивало меня с толку. Когда я погружалась в навевающие томления мысли, загадку представляло выражение лиц, и в особенности женских, в подобные моменты. Во всем животном царстве самцы то утробно ворчат, пуская слюни (даже у гадюк течет гнусная жижа с запахом миндаля), то озирают окрестности в поисках соперника, врага или приятеля, который, неожиданно вмешавшись, может превратить парочку в трехногое чудо.

Что же делают при этом самки? Козы жуют крапиву, свиньи пускают слюни в помои, – не могу себе представить, чтобы матушка проделывала нечто подобное или рассказывала мне об этом. А может, ты просто смотришь вдаль? Находишь в небе звезду и следишь за ее движением или напеваешь про себя нежную песнь трубадура?

Мой сон, видимо, был прекрасен, но невозможность ответить на все порожденные им вопросы вызвала бездну тревог в моей душе. Я назвала бы его мирным лишь однажды, а именно, когда мне снились две спаривающиеся лягушки с такими сосредоточенными мордочками, как будто сам Господь призвал их к молитве. Самец взобрался к самке на спину и, устремляя взгляд вдаль, медленно раздувал свой пузырь, та же наотрез отказалась отвлечься на него или на Господа, всецело поглощенная пережевыванием пойманного ею кузнечика. Это воистину священное видение было вполне достойно канавы, в которой я спала.

И тут мой сон внезапно прервался.

Немой, освещенный светом звезд, низко склонился надо мной. Указательными пальцами он слегка сжал мою шею под мочками ушей. На какую-то долю секунды мне показалось, что он собирается придушить меня, но потом я сообразила, что это всего лишь попытка разбудить, не поднимая шума.

Двое других моих спутников уже проснулись и выглядывали через край канавы. Я подползла к ним поближе и увидела множество голых и полуголых мужчин (некоторые из них – в шлемах), вскарабкавшихся, как черепахи, друг другу на спины. Обнаженные мужчины не удивляли меня более, но, увидев, что они взгромоздились друг на друга в таком количестве, стремясь к земле в судорогах и конвульсиях стадной похоти, я не сразу сообразила, что это значит. Осмелюсь заявить, что, будучи деревенской девчонкой, я намного опередила своих спутников в осмыслении происходящего.

Насколько же пророческим оказался мой сон о лягушках! В самом начале весны, пока природа еще толком не пробудилась ото сна, можно нередко встретить подобную этой живую гору из лягушек и

И вдруг самцы обнаруживают, что один из них успешно взгромоздился: видят они это, слышат, осязают или просто наталкиваются на парочку в темноте, – я понятия не имею. Каждый из них соображает, что лучше стать папашей наполовину, чем совсем им не стать, и тут же прыгает, пытаясь занять свое место на башне, рост которой стремительно уменьшает шансы каждого. Порой за подобным занятием я заставала не меньше шести десятков лягушек, а служанки наши утверждали, что видели пирамиды и из нескольких сотен особей, что гораздо выше, чем они могли бы сосчитать.

Позвольте мне не заходить с аллегориями слишком далеко, тем более в присутствии стольких смердящих задниц. Истина же состоит в том, что когда пирамида распадается, а мы, женщины, то по злорадству характера, то в попытке не опоздать на завтрак, иногда ведем себя так же, часто выясняется, что внутри нее самки то и в помине нет. Все же это геометрическое построение начиналось с огромного недоразумения, когда, например, подслеповатый самец вспрыгивал на спину своего соседа или несдержанный ревнивец спешил оседлать своего дружка, мирно дремлющего на камушке. А может – и с тех пор я часто думала об этом, – самочку просто-напросто устрашает безвкусная архитектура всей конструкции, она приходит к выводу, что ей там нечего делать, выбирается из-под этих дураков и дает деру.

Так вышло и здесь.

Кто-то с блестящей кожей, поменьше ростом и еще более раздетый, чем остальные, выбрался из-под кучи лоснящихся тел и помчался прятаться в нашей канаве. Еще мгновение – и молодая женщина Колючкиных лет (то есть на год-два старше меня), задыхаясь, плюхнулась рядом с нами. Ее тело прикрывал лишь пот десятка-другого из тех ее обожателей, которым посчастливилось оказаться поближе. Она шумно отхлебывала из бутылки, что сжимала в руке.

– Ты отдаешь себя задешево, – обратилась она к бутылке, – ведь по словам моей матушки: «Проституция – работа надежная, лишь бы правильно определить себе цену».

Она сделала вид, что только сейчас заметила нас, пожала плечами и пустила бутылку по кругу.

– Без труда взяла – не жалея отдала, – заметила она. – Это еще одна присказка старушки.

Бутылка содержала довольно посредственный арманьяк, который, без сомнения, и являлся той самой пресловутой ценой. Нам удалось приложиться к нему по разику, после чего Железноликий захватил бутылку и понудил нас отползти по канаве подальше. Мы едва успели сделать это, как крестоносцы слезли друг с друга и начали перебранку.

Наш путь преграждала монпелье. Она оцепенела от холода и не могла двигаться, но это вряд ли помешало бы ей расправиться с нами, пусть даже яд ее и находился в задних зубах.

– Дайте-ка я, – прошептала девушка.

Она обогнала Железноликого, который определенно испытывал трудности в передвижении ползком, так как, не имея коленей, не мог ни опираться, ни отталкиваться, и ухватила змею длиной с нее саму чуть ниже головы твердой, но нежной рукой. С тех самых пор, как первый из змеев прокрался в Эдем, обнаженным женщинам нередко удается провести его потомков. Вот и эта доверчиво прижалась к обманщице.

– Мне приходилось держать в руках мужские игрушки – и поникшие, и шаловливые, – прошептала она змее, – многие из них даже потолще тебя, но таких красивеньких я сроду не видела!

Не успела та устроиться поуютнее, как девушка швырнула ее в ночь, к своим бывшим клиентам, где жертва обмана кого-то искусала, кого-то перепугала и, безусловно, растерялась сама. Бедняги не осмелились размозжить ей голову каблуком, ибо в подавляющем большинстве были раздеты.

Вот так я познакомилась с Мамли ля Мамлон[11]. Мне показалось, что я сразу же разгадала ее сущность. Она походила на Одноглазку и Колючку с большой долей мудрости Мари-Биз, что помогало ей ярче воспринимать жизнь. Лишь по прошествии какого-то времени я обнаружила в ней некоторые черты Констанс де Кулобр и даже самой матушки. Это случилось через день-два, когда я повзрослела еще больше.

До рассвета мы не могли ускользнуть от этих бесчинствующих крестоносцев, потому что не видели дороги, а путешествие после восхода солнца осложнялось множеством других проблем.

– Поездка в сопровождении девственницы и блудницы, – пояснил Железноликий, – поневоле задерживает воина, даже такого непобедимого, как я, ибо он вечно занят защитой чистоты одной и сбором денег за услуги другой.

Горбун посчитал эти слова блистательной шуткой, а мы, женщины, смеяться над ней не стали. Немой же просто взвел свой арбалет, корча при этом рожи ослику, только что выбравшемуся из лесной чащи, где он притворялся оленем. Зловонные ветры, испускаемые им, дополнялись напыщенным видом, а его глазницы торчали выше ушей. Мамли объяснила, что ослик принадлежит ей.

Мы не сразу нашли место, где оставили лошадей, а поиски одежд ля Мамлон отняли столько времени, что в нас закралось подозрение, что она путешествовала вообще без них. В конце концов я достала ей из сумки мантилью и нижнюю юбку.

– Теперь мы подруги! – воскликнула она, оттирая свои залапанные груди. – Ведь подарки от мужчины – просто плата, подарки же от женщины, в особенности от тебя, – дело иное. Ничто в этой жизни, включая поцелуй мавра, не касалось моего живота нежнее, чем твоя юбка.

Ни матушка, ни Констанс де Кулобр никогда не говорили подобным образом и, возможно, даже и мнения не имели по этому поводу. Я попыталась узнать мою новую приятельницу поближе.

– Зачем ты лежала под всеми этими мужчинами? – поинтересовалась я.

– Да я этим живу.

– А почему они сбились в такую кучу?

– Во-первых, они напились, а во-вторых – торопились.

– И сколько тебе заплатили?

– Они оставили мне жизнь. Зачастую это – лучшее, что ты можешь получить от солдата.

Новоприобретенный собственный опыт заставил меня согласиться с ней.

– Назови мне свое имя, – попросила я. – Свое настоящее имя.

– Некогда мне припоминать его. Я сейчас даже думать толком не могу.

По мере знакомства с Мамли я обнаружила, что у нее вечно нет времени толком подумать. Она нередко мечтала, изредка размышляла, но вот думать… Только не Мамли. Такой подход делал ее философом, и, как большинство философов, она часто ошибалась.

Тем не менее ее рассуждения всегда забавляли. У меня, как можно предположить, были и свои мысли, но ход их нарушался, когда я слышала, что она отвечает на некоторые вопросы Горбуна.

– Чем отличается шлюха от наложницы? Некоторые говорят, что разница – в количестве букв, а некоторые – что

– Допустим, что мне понадобятся твои профессиональные услуги, – предположил Железноликий. – Сколько бы ты взяла с меня?

– Нисколько, – отрезала она. – Ты – друг, а другу достаточно лишь попросить об этом.

Мамли уставилась на безликую глыбу, скрывающую его голову, на металлический блеск тела, придающий ему сходство с мерзкой ящерицей…

– Конечно, как только друг попросит меня об этом, его положение в иерархии моих привязанностей заметно понизится.

Матушка согласилась бы с ней. Она всегда подчеркивала, что есть вещи, с которыми мужчины – она подразумевала батюшку – не должны приставать к женщинам.

Я обрадовалась, что ля Мамлон тоже носит волосы распущенными.

– В нашей профессии лишь сводни закалывают волосы, – настаивала она. – А я женщина, а не содержательница притона.

Своей простодушной испорченностью она походила на маленькую девочку, будучи годами, – как я уже говорила, – чуть старше меня, Одноглазки или Колючки. Правда, пухлостью она превосходила всех нас трех, вместе взятых, – возможно, оттого, что ее так часто растягивали.

Почему я путешествовала с такими людьми? Да просто-напросто потому, что больше мне путешествовать было не с кем. Знаться с матушкиной родней, Транкавелями, оказалось опасно. И с кем же мне следовало находиться, как не с моими новыми спутниками? Может быть, отправиться к батюшкиным родственникам и учиться замачивать горох?

Словно отвечая на мои самые мрачные мысли и вопросы, Железноликий, наконец, заговорил:

– Итак, ты считаешь, что поскольку я позволяю людям называть себя Фербланом, то мой панцирь изготовлен жестянщиком? Ладно, посмотри, что носят другие рыцари. Какие-то рыболовные сети из металлических полосок и проволоки. Их кольчуги изготовлены отнюдь не оружейных дел мастерами и даже не кузнецами. Жестянщик сроду не скроил бы так паршиво. Изготовить обычную кольчугу по силам тому, кто делает уздечки. Любая женщина могла бы сшить ее, взяв в руки иголку.

– А заодно уж связать и мне какого-нибудь Ферблана, который, подобно ящерице, способен отбрасывать свои конечности, а возможно, и другие органы.

Я считала, что его доспехи – не мое дело. Единственное, что меня занимало, – это их содержимое, если оно, конечно, в них наличествовало.

– Лорд Ферблан, – издевалась я. – Лорд Оловянный! Существует ли такой человек?

Ля Мамлон устремилась к нам в попытке помирить, если можно устремиться куда-либо или кого-то помирить, сидя на пукающем ослике.

– Имена! – воскликнула она. – Что значит имя? – Она молола языком без передышки. – Женатые мужчины назовут тебя как угодно, лишь бы получить желаемое.

– Неужели и женатые ходят к тебе?

Наша блудница не уставала вызывать удивление.

– Только если жены их посылают. Когда я начала торговать собой, а это случилось, как только я перестала отдаваться из удовольствия, что произошло сразу же, как выяснилось, что никакого удовольствия в этом нет, мне дали прозвище Блят, а так в Париже называют тараканов. Мужчины любят унижать. Клиенты, чьи пальцы ползали по моему телу, звали Тараканом меня. Потом они проникались большим уважением, обращаясь ко мне – Титька, стоило им уцепиться за мои буфера. Я не позволяла называть себя другой частью женского тела, поскольку считаю, что сам Господь скроил для меня мое «о-го-го».

– Не смей говорить, что Господь создал наши срамные места, – выбранила я ее, – даже мысли такие – ересь!

– Поверь мне, цыпленок, это не совсем так, – прочти «Аве Мария» раз сто, и замолишь грешок, а сожгут-то всех Транкавелей и прочих ваших Совершенных[12] как раз за утверждение, что Сатана сотворил что-ничто в нашем мире. Исключая невезение, разумеется. Уж оно-то точно создано им. А вот «о-го-го» ему бы сроду не придумать, потому-то они его так и влекут.

Матушка никогда не пользовалась словом «о-го-го». Она предпочитала выражение «себя», произнося его особым тоном, а наряду с ним «там внизу» или просто «там». Мари-Биз называла это «о-ля-ля», но ведь кухарки все называют не так, как обычные люди, даже овощи.

Я не находила времени оплакивать подобные воспоминания. Ля Мамлон представляла собой превосходное средство от рыданий.

– А теперь… – продолжила она, но тотчас же потеряла нить повествования, ибо маленький ослик рухнул под ней, наподобие того сооружения из палок, на которых горожане сушат одежду. – А теперь меня зовут Рёва, – засмеялась она, поднимая ослика за холку.

– Это значит, что ты ревешь?

– Это значит, что я ору вовсю. Мужчинам нравится это слышать, хотя ты, Перроннель, еще мала для таких разговоров. Им приятно чувствовать себя на женщине, а не на бревне, – местным, по крайней мере. Ну а господа из Парижа и в особенности англичане скорее сыграют в это с дыркой в заборе.

Горбун рассмеялся, а Немой громко фыркнул. Даже Железноликий усмехнулся на иностранный манер. Ослик не смеялся, но выразил свое отношение отнюдь не менее красноречиво. Он засунул голову под мантилью Мамли, бывшую ранее моей, и пребывал там до конца путешествия, тем самым доказав ее утверждение о том, что даже вьючные скоты под ее юбкой чувствуют себя как дома.

Расстояние от Сен-Тибери до Безье всего несколько лиг, которые не превратить ни в пятнадцать, плывя по морю, ни в тридцать, пробираясь через горы, и меня поразило, что путешествие отняло у нас столько времени. Причина заключалась в том, что Ферблан вел нас обходными путями. В Кабриале он отправил своего Горбуна купить хлеба, а в Башелери велел Немому проделать фокус с вином, который удался на славу – здоровая винная бочка исчезла в мгновение ока, за что нас чуть не побили камнями и мы едва не лишились ушей. Когда мы направились в Сен-Жан-де-Либрон, который расположен совсем в другой стороне, я поняла, что движение наше напоминает лавирование корабля против ветра. Войско идет довольно медленно, – оно может убить все утро на поиски еды к завтраку, – но эти крестоносцы вряд ли сильно отстали от нас. Более того, они могли вновь оказаться впереди.

Наблюдая, как городские стены, ярко освещенные солнцем в течение дня, погружаются в тень с наступлением ночи, как собор из золотого жука превращается в угольно-черного, я почувствовала страх. Разве этот Железноликий Ферблан не был сам крестоносцем? Жалость ко мне помутила его разум на мгновение. Он оскорбил одного из сильных мира сего, вернее, брата этого человека, из-за паршивой девчонки, к тому же принадлежащей к семейству, сжечь которое они сюда и явились. Он наверняка уже пожалел о своем опрометчивом шаге.

Я направила Нано в сторону рыцаря,

– Я не горю желанием войти в Безье, и причина заключается в следующем: мне не хотелось бы появляться среди тех, кто у власти.

– А это еще почему, скажите на милость?

– Потому, что у меня с собой пергамент, который гласит, что и они и те, кто рядом с ними, будут преданы огню.

– Вы говорите так, словно уверены, что город падет.

– Ты же знаешь свой народ и видела этих. Неужели ты сомневаешься?

Самонадеянный тип. Мой родич Раймон-Роже был известным воином и охотником. Несмотря на молодость, он совершил уже столько рыцарских подвигов, что их перечень по длине не уступал знаменитому батюшкиному ремню. Я как раз собиралась выложить ему все это, но вдруг услыхала топот копыт и, обернувшись увидела на востоке тучу пыли, наводящую на мысль, что средь бела дня ночь расправила за нами свои крылья.

– Крестоносцы! – заорала я.

Их авангард приближался так быстро, что у нас не осталось шансов избежать этой встречи.

Железноликий, казалось, пришел в восторг от происходящего. Меня вновь охватил страх быть проданной врагам или преданной каким-то другим способом. Однако мой личный лгун и демон всего-навсего готовился к новым обманам, которые он, видимо, практиковал на всех без исключения.

– В толпе легко спрятаться, так что заколи волосы, Перроннель, – прошипел он.

Даже дома, где, естественно, ветер не дует, я не могу заплести косы быстрее, чем за девять минут, поэтому ля Мамлон завязала мою гриву узлом, я спрятала плоды ее трудов под капюшон, и мы поскакали навстречу головному отряду.

Железноликий держал меч перед собой как крест, вновь изображая дурацкое приветствие, которое крестоносцы позаимствовали из своих баллад. Проделывать это – сверх идиотизма, даже если меч тупой, – а в большинстве своем они таковыми не являлись – ибо крестоносцы резали себе пальцы и наносили жуткие увечья лошадям.

Он приветствовал первых подъехавших всадников по-латыни, ввиду чего его сочли священником и удержались от дальнейших расспросов. Его шлем их озадачил, и глаза некоторых из всадников светились желанием швырнуть Ферблана в пруд – вероятно, из-за того, что священников в рядах крестоносцев и так было уже больше чем достаточно. От беды, по крайней мере на некоторое время, нас спасло приближение основной массы всадников.

Возглавляли верховых сплошь именитости. Как я узнала позже, среди них находились герцог Бургундский, графы Неверский и де Сен-Поль, архиепископы Реймса, Сена и Руана и шесть епископов, – моя матушка разговаривала с людьми такого ранга чуть ли не каждый день.

Два всадника ехали отдельно от других. Один из них – тощий малый с манжетами, отделанными беличьим мехом, явно имел священный сан, доказательством которого служило его брюхо, пусть в остальном сложением он и напоминал виноградную лозу. Другой – среднего роста, лет пятидесяти на вид, был быстр в движениях и упитан. Его лицо напомнило мне кого-то – быть может, борца, побежденного некогда батюшкой.

Беличьи Манжеты заметил, кивнув в сторону Железноликого:

– Я знаю этого парня и когда-то видел его лицо, хотя теперь у него и нет такового. Он был хорошим человеком, верным кресту, пусть теперь и выглядит верхом неуклюже.

– Небось сидел слишком близко к костру? Не доверяю человеку, который разъезжает с девками и блудницами в каком бы то ни было качестве. А что до увечного, – он сплюнул в сторону Горбуна и перекрестился, – то горб – это дьявольская ноша, и ее никогда не навесят на тебя без достаточных оснований.

Я не могла достойно ответить на «девок и блудниц», не упомянув имя Транкавелей. Поэтому я поступила как ля Мамлон, то есть улыбнулась и промолчала. Однако сильные мира сего обожают демонстрировать свое величие даже перед девками и блудницами. В подтверждение этому я услышала слова Беличьих Манжет:

– Тех, кто убил моего друга Пьера де Кастельно, ждет верная смерть.

Он бросил такой взгляд на темную громаду Безье, на башнях и в бойницах которого еще играло солнце, а птицы перепархивали с места на место, готовясь ко сну, будто все это – овечьи внутренности, кишащие опарышами.

– Друга как моего, так и Господа нашего. И папского легата, проливавшего кровь свою с этим человеком.

Он еще раз отозвался о Железноликом так, как если бы дьявольское создание было подвластно смерти.

– Я понимаю, о чем вы, Арнольд Альмарик[13]. Вы считаете, что если мы перебьем побольше народу, то среди них окажутся и те, кто нам нужен.

– Нет, – ответил Арнольд. – Я не предлагаю этого, лорд де Монфор.

– Мне нужна ясность. Вы говорите от имени Господа, а я отвечаю за армию, возглавить которую не может ни один из этих слабаков.

Так значит, это и был Симон де Монфор – сводный брат, которым Ублюдок так бахвалился. Неудивительно, что лицо его показалось мне знакомым, – сходство просто бросалось в глаза.

Под «слабаками» он, очевидно, подразумевал своих именитых спутников, ибо махнул рукой в сторону головы колонны, где они ожидали его, постепенно покрываясь оседающей пылью, подобно тому, как измазанные навозом быки покрываются мухами.

– Придворные и «сорокадневники», – презрительно усмехнулся он. – Через сорок дней жены призовут их домой.

– Они уедут, а вы поджарьте побольше еретиков – и за отсутствующих.

– Когда герцоги и архиепископы отправятся по домам, они возьмут с собой и войско, и граф Тулузский опять переметнется на другую сторону.

– Но к этому времени вы уже сожрете молодого Транкавеля и не будете нуждаться в графе. Пусть вы лишитесь какой-то части армии, зато приобретете земли, которыми сможете вознаградить молодых баронов за то, что они останутся при вас.

– Это зависит от того, насколько вы верите мне, Арнольд Альмарик.

– Я верю, что вы сумеете позаботиться о себе. А верите ли вы мне?

– Верю – до заката и, быть может, еще чуть после рассвета. Никто не вызовет моего доверия на более долгий срок.

Альмарик продолжал пялиться в сторону Безье так, как будто пытался поджечь его взглядом.

– До завтра еще полно времени, – произнес он. – Мы полакомимся ими на празднике Ля-Мадлен.

– Мы можем управиться с этим за час, а можем и все лето потратить. Что-то, конечно, будет зависеть от способности этих биттеруа[14] выдерживать осаду, но главную роль, судя по моему опыту, играет везение.

– Господь пошлет его нам!

Священник пришпорил лошадь и уже не слышал, как Симон де Монфор пробормотал себе под нос:

– Человек сам кует свое счастье, а уж после благодарит за него Господа.

Ферблан, находясь среди именитостей, к которым, по его словам, принадлежал и сам, совершенно не слушал их.

Железноголовое чудовище! Сперва объявил меня своей женой, а теперь вознамерился поиграть в рождественские поцелуи!

Услышав знакомый голос, я поняла причину его поступка. Голос принадлежал Мердену. Незаконнорожденный выехал из ниоткуда и сейчас изрыгал проклятия на ухо своему братцу.

Симон не любил, когда его крыли.

– Мерден, ты глупеешь!

– Ерунда, братец.

– Перед боем это случается со многими.

Железноликий и я спрятались, как монахи на похоронах. Мерден выругался, чтобы подкрепить свой аргумент.

– Битвы не будет, братец. Мы без труда одолеем их.

– Не битва, так бойня; говорят, ты в этом мастер.

– На месте болтунов я бы поостерегся. Сам Христос наставляет меня в деяниях. А что ты, братец, сделаешь с жителями Безье?

Лорд Симон рассмеялся, словно вопрос был чисто риторическим.

– Нет, ты скажи, – настаивал Ублюдок. – Мои люди ждут от меня правды. Что ты сделаешь, как только мы ворвемся в город?

– Я предам их огню и мечу за то, что они осмелились сопротивляться. Ты знаешь законы войны.

– Ах вот как. Но они же обороняют город лишь потому, что ты объявил их еретиками, которые в любом случае подлежат сожжению.

– Я выполняю приказы Арнольда Альмарика. Будь они поумнее, давно бы уже оставили свой чудный город мне, а сами благополучно удрали. Но им не хватило на это ума, за что я благодарен Господу. Их головы – водочные бочонки, а желудки – скопище мерзости. Правда, проспиртованные, они будут лучше гореть, зато кишки их провоняют всю округу.

– Это не относится к их женщинам, Симон. Они такие нежные.

Ублюдок причмокнул, как будто посасывал инжир.

– Не изойди слюной, братец.

Подскакав к ним галопом, Арнольд Альмарик тотчас же вклинился в разговор:

– Говорите, женщины? Вам повезло, Мерден.

Он стремился сохранить мир между братьями.

– Мои отцы раскопали девчонку как раз для тебя.

Действительно, среди домишек Сен-Жан-де-Либрон пара капелланов пленила молодую девушку. Она молчала и не сопротивлялась, и святые отцы завороженно смотрели на нее. Они знали, что жить пленнице осталось недолго.

Худенькая девушка с чувственно приоткрытым ртом лицом походила на рыбу. Тело ее находилось в постоянном движении, вожделенно изгибаясь даже тогда, когда с виду казалось неподвижным. Само собой разумеется, что ни один мужчина не обратил бы внимания на лицо девушки, тело которой говорит на таком языке.

– Я знаю эту трясогузку, – прошептала стоящая рядом ля Мамлон. – Она – шлюха по праздникам, и имя ее Виолетта ля Вьерж[15].

– А разве шлюха может быть девственницей?

– В этой жизни может быть все, что захочешь, – ответила та и замолчала, дрожа от страха.

– Приступайте к обыску, – приказал Арнольд Альмарик.

Этим он дал им понять, что пора раздеть ее. Святые отцы призвали на помощь какую-то старуху, но поскольку артрит лишил ловкости ее пальцы, эти двое с удовольствием сами взялись за дело.

– Надеюсь, мы не собираемся раздевать всех еретичек подряд?

Старшего де Монфора задержка явно раздражала.

– Зачем же всех – только хорошеньких, – усмехнулся младший.

– Она вовсе не из катаров, – заметил Альмарик, – и обвиняется в колдовстве. Что ж, по пути мы должны нести очищение. Эта девчонка – могущественная ведьма.

– А вот и нет, – пробормотала Мамли. – Она просто шлюшка, которая сбегает после пары поцелуев.

Кем бы она ни была, ее вещички сшила отнюдь не Констанс де Кулобр, так что святые отцы в мгновенье ока вытряхнули девушку из одежды, – по части раздевания женщин эти священники проявили себя большими мастерами.

Тело ее оказалось безупречным, за исключением маленькой бородавки на левой лопатке.

– Это – сосок дьявола, – провозгласил Арнольд Альмарик. – Она вскармливала ребенка кровью из своей спины!

– Она девственница, – добавила старая карга, – она девственница, и это является лучшим доказательством. Ведь Сатана выбирает именно девственниц для супружества и материнства.

– В точности как Святой Дух, – согласился Ублюдок.

– Противоестественно совокупилась и противоестественно же родила.

Альмарик проверил пальцем ее девственную преграду и согласился с тем, что она не нарушена.

– Сжечь ее, – скомандовал он. – Сожгите ведьму на чистом огне и развейте пепел. А потом приготовьте мне ужин.

Он обвел суровым взглядом окружающих, как это делают все праведники. Стоя совсем рядом, я хорошо разглядела его лицо, лиловато-красный цвет которого, в особенности на носу, хотелось сравнить с цветом изюма. Кровь медленно пульсировала в его ноздрях, и казалось, что в ней извиваются червяки. Если на свете и существовал человек с червивыми мыслями, то он, несомненно, находился сейчас рядом с нами.

Испытания на ведьмовство и колдовство – милое развлечение, но слишком тяжелы для женщин. Кроме того, нельзя сказать, что все они идут на пользу подозреваемым, а особенно тем, кто невиновен. Так, например, хорошо известно, что ведьма может вытащить камень из котла с кипятком безо всякого для себя вреда. Таким образом, молодые женщины, способные на этот подвиг, совершенно справедливо признаются виновными в колдовстве. Однако никого не волнует дальнейшая судьба тех несчастных, которых оправдали. Некоторые из этих бедняжек умерли во время великого судебного разбирательства в Безье от травм, подтвердивших их невиновность. Я сама знаю одну женщину, которую изувечили так, что даже по прошествии нескольких лет ей приходится носить руку на перевязи.

По словам моего батюшки, прижигание языка раскаленной ложкой является гораздо более занятным испытанием. Поджаривание идет на пользу женским языкам, а если женщины в семье говорят несколько невнятно, то семья от этого хуже не становится.

Когда власть имущий сжигает женщину, он делает это, сидя на лошади. Именно лошадь отличает его от простых смертных, и чем реже он слезает с нее, тем лучше.

Эти крестоносцы не стали складывать костер. Они просто обрушили один из домиков, и он загорелся от собственного очага. Затем они изготовились бросить юную ведьму на бревна или же под них. Она по-прежнему оставалась голой, и ее лопатки подергивались, но в присутствии столь высокопоставленных особ никто не дерзнул совершить над ней еще какое-нибудь насилие.

– Поторопись со своим перцем, – прошипел Железноликий Немому.

От безумия он перешел к совершенной глупости. Уж не собирался ли он зажарить ее с приправами?

– Прикройте эту женщину, – приказал Симон, – пока она не заколдовала лошадей.

Стоило ему вымолвить эти слова, как несколько лошадей взвились на дыбы и сбросили всадников. Другие стали выделывать курбеты или вскидывать задом, с десяток лошадей со всадниками и без оных разбежались во все стороны. Мне потом рассказывали, что

– Смотри, что она делает, хотя одному Богу известно, как это ей удается, – зашипел Арнольд Альмарик. – Давайте немедленно сожжем ее, пусть даже костер еще не разгорелся. Сожжем, покуда она не…

В это мгновение его собственный жеребец встряхнул ноздрями и заверещал, как сойка, наглотавшаяся отравы. Еще минуту назад Немой сперва ласкал мошонку этого жеребца, а потом отгонял от нее мух, а вот теперь тот вдруг умчался скачками, вскидывая задние ноги и опираясь на землю в основном передними ногами и носом, безумно встревоженный тем, что происходит с его задом.

– Колдовство! – во весь голос заорал Альмарик. – Сжечь ее! Сжечь ее!

Мужчины обычно не обращают внимания на воинов, которые не могут справиться со своими лошадьми, но Арно (более известный под именем Арнольд) Альмарик являлся высокопоставленным священнослужителем, чем и представлял опасность, так что его призыв немедленно подхватили:

– Сжечь ее! Сжечь ее!

– Сжечь ее немедленно! – добавил Симон, оглаживая свою лошадь, чтобы не допустить дьявола к ее заду.

– Я уже бросил ее в пламя, – сообщил Железноликий. – Я и мои люди.

Я не заметила, чтобы он сходил с места, не в пример Немому и Горбуну, но когда огонь полностью охватил дом и его крыша провалилась, стало явственно слышно, как внутри него Девушка-Рыба кашляет, смеется и, по-видимому, болтает со своими собственными демонами, ибо до нас доносилось множество голосов.

Она бормотала без передышки. Один из ее демонов закричал от боли, но она не умирала. Тем временем крестоносцы задыхались в дыму, а их лошади чихали. Вой демонов раздавался уже отовсюду.

– Этот городишко одержим дьяволом, – заявил Симон де Монфор. – Он полон колдунов и чародеев. Сжечь его полностью!

И они сожгли его полностью, точнее, подожгли все, что могли, а Девушка-Рыба по-прежнему чихала и продолжала что-то лопотать.

– Так это же тот самый железный малый! – взревел Мерден, наконец-то взглянувший в нашу сторону. – Я его знаю. Если ты ищешь…

Его собственная лошадь прервала эту речь, выпустив струю ярко-зеленой пены из внутренностей, которые уже явно покинули то место, где им следовало находиться, и я свято уверена, что через пару мгновений несчастная выплюнула бы и их, если б не так отчаянно била себя копытами в зад. Бедняжка проделывала это с неописуемой яростью, и боевое убранство стало сыпаться с нее, теряя заклепки. Я никогда раньше не видела, чтобы лошади впадали в такое неистовство. Она работала ногами гораздо быстрее, чем собака, вычесывающая из уха блоху, – но собака-то чешется одной лапой, а несчастная животина пыталась использовать все четыре одновременно, причем на таких частях тела, дотянуться до которых не позволяла сама природа-мать. Для того чтобы обмахнуть зад, лошади, как известно, снабжены хвостами, но эта коняга либо вертела им с такой скоростью, что он стал неразличим для глаз, либо просто сбросила его в первый же миг своих мучений. В конце концов она зигзагами понеслась в сторону Безье, но Ублюдок проявил завидное благоразумие, спешившись заблаговременно.

– Я ел крабов вчера вечером, а сейчас вижу их повсюду! – злорадствовал Железноликий.

Многие лошади скакали боком или задом наперед; некоторые просто преклонили колени в молитве. Он быстрым маршем повел нас прочь. Мы обходили основную массу всадников, прячась за деревьями, камнями и даже в высохших канавах. Никто не заметил, что мы ушли. Они слушали, как горит ведьма, и смотрели, как горит городок. Возможно, они жарили в углях колбаски, и, быть может, ведьма все еще болтала с ними прямо из их плошек.

А вот с нами она болтала вне всякого сомнения. Ее громкий, но неразборчивый голос слышался из стоячих прудов и из тени виноградников, а тем временем ля Мамлон жирела не по дням, а по часам, и ее маленький ослик спотыкался чаще обычного.

Позаимствованные у меня юбка и накидка так натянулись, что чуть не лопались, и я не в первый раз задумалась, уж не беременна ли она.

– А что это за чудо случилось с их лошадьми? – Я задыхалась, поскольку мы скакали довольно быстро.

– Ты бы тоже живо заплясала, будь у тебя перец в заду. Жаль, времени у нас нет, а не то ты, Перроннель, получила бы такую возможность.

Мамли хихикнула. В животе ее так булькало, словно она проглотила Девушку-Рыбу.

– А вам, женщины, пора спешиться, – сказал Железноликий. – Пришла твоя очередь тащить этого осла для разнообразия.

Кроме себя, я видела лишь одну женщину, и при этом я восседала верхом на Нано, а вовсе не на ослике. Железноликий опять забыл о манерах, и необходимо было указать ему на это.

Ослик Мамли, с высокой холкой и низко свесившимися ушами, мирно пукающий при ходьбе, разрешил конфликт, рухнув под своей поклажей грудой ребер и копыт и, как следствие, обрушив толстопузую Мамли в дорожную пыль. Она выругалась, а ее живот, явно одержимый демоном, закричал на разные голоса.

Одежды ее, в свое время принадлежавшие мне, были сшиты безукоризненно крепко. Я и раньше подчеркивала это. Так вот, из них выпали не только туго забинтованные во избежание подагры собственные ноги Мамли, но и вторая пара ног. Эти оказались аккуратнее, стройнее и абсолютно голые. Мне повезло, что они отличались от первой пары, – это помогло сохранить присутствие духа, в противном случае я могла подумать, что наша маленькая шлюха ни с того ни с сего превратилась в четвероногую, и перенапрягла бы остатки разума, пытаясь осмыслить такое чудо природы.

Вслед за ногами вскоре последовала бледная задница с пупком, посаженным напротив нее, пару грудей и бородавка на лопатке, которые стали судорожно биться в пыли во всей своей наготе, напоминая только что выловленную форель, а затем к ним присоединились и прочие части Девушки-Рыбы, которая вела себя поспокойнее, чем обычно, и почти не чревовещала, поскольку задыхалась от недостатка воздуха.

Уловка Железноликого наконец-то дошла до меня. Пока Немой, выполняя его приказ, шнырял среди крестоносцев, начиняя перцем зады их лошадей, ля Мамлон просто сунула Виолетту ля Вьерж не то под юбку, не то за шиворот, в зависимости от того, что оказалось ей проще. Последующий вклад Ферблана составлял пару врак, касающихся в основном сожжения Девушки-Рыбы, или ведьмы, как упорно называл ее Арнольд Альмарик. Да, врать Железноликий оказался горазд, так слава

Тело Виолетты ля Вьерж, Девушки-Рыбы, ведьмы или шлюшки, сбегающей после пары поцелуев, стало танцевать для нас в чистом поле, ибо ничего другого оно не умело. К счастью, моя сумка обладала достаточной вместимостью, и я достала из нее еще одну юбку, дабы прикрыть наготу девушки и не дать Горбуну сойти с ума от желания, – хоть он уже и тащил на себе ослика.

– Прикрой свою бородавку, а затем танцуй отсюда, – велел ей Ферблан, – и впредь будь поосторожнее с этим дьяволовым соском.

Он дал ей пару монет, и она в знак благодарности припала к его жестяным ногам.

– Пляши-ка сама по себе, – настаивал Железноликий, пинком освободившись от привязанности. – Я не могу путешествовать со всеми шлюхами христианского мира – этим я опорочу своего властелина.

Тут она заплакала, закачалась в танце и пропала из вида – на этот раз в одежде. В одежде, но без обуви, и ее стертые подошвы пылали ярче предзакатного солнца, а ее крики, и так-то странные, становились все страннее и все громче.

Я почему-то думала, что это встреча с Виолеттой ля Вьерж – не последняя. Она потанцевала в сторону Безье, а мы направлялись туда же, несмотря на явное нежелание Железноликого.

– Запомни, маленькая Перроннель, я не хочу встречаться с вашими правителями.

– Да вас прекрасно встретят, – поддела его я. – Их собакам вы могли бы подарить к празднику ослиное мясо.

– Ага, – пробормотал он, – я бы предпочел попраздновать с их собаками.

Разговор не клеился. Горбун нес больного ослика, который по-прежнему пускал ураганные ветры, а ля Мамлон ехала на его лошади.

– Мне кажется, – продолжал он, – что завтра, с наступлением праздника Ля-Мадлен, лишь их собакам удастся попировать.

Меня тревожил Железноликий, будь он человеком знатного рода, демоном или просто карликом, спрятавшимся в доспехи. Я не скрывала своих мыслей ни от кого, даже от врагов, и через некоторое время спросила:

– Ферблан, а вы на чьей стороне? За что вы боретесь?

– Я служу истине. Это все, чего требует от меня мой властелин, – ответил железный рыцарь.

– Этот ваш властелин, он – Бог или человек?

– Он гораздо ниже Бога, судя по его собственному признанию, и гораздо выше человека, судя по моему мнению о нем.

Железноликий вцепился в меня рукой в перчатке, – рука его казалась настоящей. Он, собственно, носил кольчужные митенки с отверстиями для пальцев, на пальцах росли ногти, и они были настолько же грязны, насколько день – жарок.

– Мой властелин – мое личное дело, и наоборот. Достаточно того, что у него есть я. Он – мое солнце, а я – его тень. Все остальное – загадка. Отгадай ее, а я все равно не стану ни подтверждать, ни опровергать твою догадку.

Он разжал руку и оттолкнул меня. У него была сильная хватка.

– Ну так в чем же загадка, Ферблан? – настаивала я.

– Мой властелин явился босым, – начал он ровным голосом. – И я шел босым вслед за ним. Когда у меня были ноги… – Голос его на мгновение прервался. – Я был хвостом его коня. – Он подавился смехом. – Вот и вся загадка. Златовласка.

Железноликий и сам представлял собой загадку. Железная, иногда кажущаяся безглазой голова, жестяные ноги, пустые внутри, а в промежутке – некая плоть, из которой мне пока удалось разглядеть только пальцы. Однако еще до конца праздника мне предстояло увидеть не только пальцы мужчин и детей в клювах летящих ворон, но и кое-что пострашнее в зубах у собак и кошек.

– Этот осел сдох! – заявил Железноликий, обращаясь к ля Мамлон после того, как тот ожерельем провисел еще часок-другой на шее Горбуна.

– Чепуха! – запротестовала та. – Я же слышу, что он спит или, по крайней мере, портит воздух.

– Он сдох и начинает смердеть.

От кого-то действительно воняло, но я не говорила об этом, поскольку матушка учила меня не принюхиваться к людям в жаркий день.

Мамли соскользнула с лошади Горбуна и, подойдя с наветренной стороны, подняла ослику веки. Тот пустил слюни, но ничего ей не сказал.

– Его сон очень глубок, – признала ля Мамлон.

Горбун с проклятием швырнул ослика на землю и в сердцах пнул его ногой.

– Точно сдох, – прорычал он. – Жизни в нем не больше, чем в мешке с солью, а пользы – и того меньше. Его хвост весь день трепался у меня между ног, а хреновина тыкалась в ухо, не говоря уже о копытах, что тверже наковальни. Я весь в синяках, и, спрашивается, чего ради?

Ля Мамлон не слушала его. Она делала вид, что находится совсем в другом месте, – это, по ее словам, частенько происходит со шлюхами, – и, видимо, предполагала, что ее ослик делает то же самое.

К тому времени как она вернулась, тот уже лежал в канаве под грудой щебня. От него осталась лишь вонь и вывихнутая передняя нога, торчащая из-под камней. Мамли ухватилась за нее и стала целовать так, как целуют всепрощающую родительскую длань или кольцо на пальце папы Иннокентия, в то время как Ферблан пропел заупокойную молитву из пустот своей головы. Этим он вновь вызвал мои подозрения: ведь если уж ослы и допускаются на небеса, то точно не христианами. Ля Мамлон заплакала.

Я терпеть не могла слез.

– Такое впечатление, что это твой отец, – съязвила я.

– Не «это», а «он», – всхлипнула Мамли! – Ты когда-нибудь видела такую гордую переднюю ногу и такую здоровую хреновину?

– Только у жеребца, – согласилась я, поскольку в отношении передних ног большими познаниями не располагала.

Песнь третья

В которой Деву осаждают священники и маги, затем одна шлюха задирает юбки, чтобы показать ей падающую башню, а после всего этого происходят настолько жуткие события, что их и предвидеть оказалось невозможно

Нам позволили войти в Безье через древние Домициановы ворота, приоткрытые теперь лишь на ширину обычной двери. Вскорости их собирались и вообще запереть покрепче, ибо крестоносцы приближались. Привратник потребовал у нас пароль, и имя моей матушки его вполне удовлетворило.

– Никто не в силах разбить эти ворота, – заметила я, – не говоря уже о стенах. Смотрите, как они высоки.

Замок моего кузена возвышался в вечернем небе по левую сторону от нас, прочие городские укрепления выглядели почти столь же величественно.

– А Симон де Монфор – очень решительный человек, – возразил мне Железноликий, – и, как всем неудачникам, ему нечего терять. Если духовные и светские власти уполномочат его командовать сражением, он быстро найдет способ пробраться внутрь ваших укреплений. Если нет – он подождет, пока другие идиоты

– В таком случае он – трус.

– Поверь мне, он очень умен, – сказал Горбун.

Беседуя, мы быстро шли по улице. В те времена девушке позволялось ходить пешком, но только не с распущенными волосами.

– Не лети так, – предостерег меня Железноликий, – а то разорвешь свою невинность.

– Вы думаете, она там что, на живую нитку смётана? – спросила Мамли.

За это Ферблан дал ей пару легких пощечин, сняв кольчужную перчатку. Мне же он сказал:

– Как знаешь, Дева!

Так девственность моя, благодаря Мердену чуть было не утраченная, стала нарицательной. Железноликий пусть в виде прозвища, но вернул ее мне. Я приняла это прозвище с волнением, ибо оно дарует мифический статус, и от него не так-то просто избавиться, судя по опыту нескольких женщин, среди которых – даже бабушки, окруженные дюжиной внуков.

Мы шли по ночному городу, и я видела Безье таким, каков он есть. Сельская девушка, попав в город с родителями, пребывает в шорах. Отсутствие родителей наполняло болью мое сердце, но в то же время предоставило мне возможность поближе взглянуть на правду жизни.

Город ломился от чудес и неожиданностей, а уж другое такое скопище порока во всем графстве Тулузском следовало поискать. Мужчины рядились здесь в женские одежды, женщины – в мужские, а уж полумужчинам с женскими грудями, бородатым девицам и прочим подобным извращенцам я просто потеряла счет. Если все это являлось их физическими недостатками, я сострадала им. Многие из них размалевали лица.

Кругом царила любовь, открыто исповедуемая самыми разными людьми, включая вышеперечисленных. Любовью торговали на улицах, обменивали, ставили на кон, проигрывали в кости. Сгорая от отвращения и любопытства, я видела, как свободно обнимались мужчины, женщины и иные создания, бесстыдно переходя к задиранию юбок и распахиванию мантилий. Даже одетые в рубище и отрепья сладострастно приоткрывали свои лохмотья.

А под отрепьями и лохмотьями жадные руки находили одно и то же – вне зависимости от того, кто был их жертвой – мужчина, девушка или гермафродит, или, вернее, находили одно и то же, насколько я могла углядеть, а я могла углядеть ровно столько, сколько позволял мне Ферблан. Находили они лишь пот и мрак, как это мне, четырнадцатилетней, и разъяснила Констанс де Кулобр после случая, когда, выслушав непристойную песенку трубадура, я по глупости сочла ее забавной. В матушкиной кухне Ублюдок Мерден преподал мне урок на тему похоти, во время которого выяснилось, что похоть не прикрыта и кровава, а эти же казались вещами более высокого порядка – эта любовь, о которой пели мужчины, этот пот и мрак, а стоило мне почувствовать запах пота, я поняла, что все это отнюдь не забавно.

Я обернулась к Мамли за объяснениями, но она уже исчезла в ночи.

– Ей нужно заработать нашу похлебку и наш завтрак, – произнес Ферблан. – Вчера я истратил все свое золото.

– Стыдно предлагать женщине торговать своим телом ради вашего благополучия, пусть даже она шлюха. Вы не можете так поступать.

– Могу и должен, – усмехнулся Железноликий. – Кроме того, ля Мамлон больше не шлюха. Теперь она – содержанка, как всегда и хотела. Святой Мамли придется прокормить четыре рта плюс ее собственный, и она – наверху блаженства.

– Я думала, вы были ей другом, Ферблан.

– Я и сейчас ее друг, Дева. Я также ее содержатель. А ты хоть и чиста, как лепестки цветка, стала ее сводней. Она носит твои нижние юбки, будучи с мужчинами, и руки они запускают под твои складки и оборки. А за это она принесет тебе похлебку. Как ты вспыхнула, Перроннель. Я чувствую твой жар даже в столь жаркую ночь. Дева и сводня – парадокс, такой же приемлемый, как и многое другое в нашей жизни. Пусть он тихонько переваривается в твоей хорошенькой головке, только смотри не прижги его.

В этот момент небо решило излиться дождем, но не таким, чтобы все разбежались. Святая Мария Магдалина – покровительница парфюмеров, перчаточников, дубильщиков и кающихся грешниц – целую минуту плакала над парадоксом Ферблана и моим смущением.

Немногие пережили следующий день и могут припомнить эту минуту. Те, кому это удалось, клянутся, что она пролила кровавые слезы. А пока все эти люди пялились на то же, что и я, за отсутствием любимых, чтобы их отвлечь, и умерших, чтобы их расстроить, и развлекались, осмелюсь сказать, как только могли.

Я видела человека, глотающего огонь, человека, глотающего мечи, и человека, глотающего змей и веревки, и при этом они вряд ли состояли в родстве. Потом ко мне подошел мужчина, весь разрисованный картинками, которые, по его словам, находились у него под кожей. Дождь, наверное, уличил бы его во лжи, поплачь Ля-Мадлен чуть поусердней, но в этом случае человек этот едва ли сумел бы подрисовывать себя каждое утро, и, таким образом, наверняка существовал какой-то хитроумный способ нанесения узора на те части тела, до которых он не мог дотянуться. Горбун предположил, что, вероятно, с этого человека или заживо содрали кожу, или он просто ангел, прошедший сквозь большое окно в соборе. Железноликий ответствовал, что люди, с которых заживо сдирают кожу, умирают довольно быстро, а если бы ангел прошел сквозь стекло, то мы бы услышали об этом, потому что на свете наберется едва ли с десяток стекол, разрисованных подобным образом, и они известны всем и каждому.

Мужчина этот был не одинок. Его сопровождала женщина с цветком на лице. Она утверждала, что все ее тело покрыто цветами, но у Ферблана по-прежнему не было денег, а ля Мамлон (только что вернувшаяся с деловой прогулки, где она трясла юбкой в переулках или лежала под фруктовыми прилавками) заявила, что не собирается тратить кровные деньги на то, чтобы увидеть голую женщину. Она посоветовала нам подождать до завтрашнего вечера, когда праздник закончится и народ начнет оголяться за так, и мы не сможем отличить знатоков от идиотов, за исключением тех, у кого или картинки на заднице, или змеи между ног.

Потом мы видели мужчину, жонглировавшего ножами, за ним – мужчину, который, удерживал у себя на носу три скамеечки для ног, по которым, взбираясь и слезая, сновала наряженная дьяволом собачонка, заснувшая раз на самом верху. Мы также видели мужчину, стоящего на пирамиде из женщин, содомитов или еще каких-то существ, слишком непотребных, чтобы смотреть на них, хотя Немому, похоже, они очень понравились. Еще какая-то женщина крутила в воздухе сальто. Ее одежда не являлась ни женской, ни мужской,

Жонглеры с музыкальными инструментами приводили Немого в восхищение всем, что делали: биением в барабаны, игрой на дудках или же просто пререканиями. Ферблан заметил, что большинство из них – сатанинское отродье, но потом поправился, припомнив, что такие высказывания – еретичны и говорить подобные вещи можно разве что в Безье, где и без того полным-полно еретиков. А потом, кем, собственно, был сам старина Железноликий, чтобы рассуждать о дьявольщине?

В основном я слушала шарлатанов – лекарей и тех, кто продавал средства, помогающие, по их словам, от всех болезней. Продолжая хихикать от горя, я говорила, что хочу купить лекарство, которое излечило бы меня от ощущения мужских рук под своей юбкой. Железноликий резко ответил, что лишь время может избавить от этого.

Горбуна мое хихиканье безумно раздражало, но он показал, где продаются снадобья, будь то порошки, молитвы или филактеры (что-то вроде заклятия замедленного действия). Я видела, как бородавку на вымени коровы прижигают тлеющей палочкой; видела я и лошадь, пользуемую от геморроя какой-то студенистой массой, которая рекомендовалась также как отличное средство для женщин после родов и изысканного вкуса приправа к поджаренным хлебцам.

Здесь выставлялись напоказ всевозможные увечья, что характерно для всякой ярмарки, а уж тем более – в день рождения святой. Я видела скрюченных параличом, инвалидов с культями, злобных горбунов: золотушных, гниющих заживо, расцвеченных сыпью и чесоточных всех степеней и видов, в том числе заразных и тех, кто подхватил чесотку по глупости, разоблачаясь где ни попадя.

Одна монахиня проглотила снадобье и выплюнула глисту длиной с ходулину, но к тому времени, как мы подошли, от глисты осталась лишь голова, ибо духовник женщины, явившийся до нас, унес остальное в котле со святой водой, заявив, что это принадлежит Господу или же сотворено им. Раз уж мы впали в ересь, то считали все Божьим промыслом. Для священника это, конечно, являлось вызовом.

Да что уж там глиста, когда нам показывали змей и змее-рыб в глиняных горшочках, и нерожденных младенцев в железном котле, и морскую деву с рыбьей головой и телом женщины, которую владелец называл идеальной, потому что выпивать и совокупляться она могла, а говорить – нет.

Мы видели и мужчин с узорами, наколотыми на коже, и женщин, которым дозволялось крутить сальто и делать колесо на улицах, не прикрыв свои ноги ничем, кроме туго натянутой ткани и похотливых взглядов зрителей. Одна разрисовала глазами все ноги и расшила их зеркальными пуговицами, но даже встречаясь взглядом с самим собой, никто глаз не мог отвести от ее мелькающих конечностей.

Благодаря высоким домам и узким улочкам кое-где держалась такая тень и прохлада, что плевки не высыхали и не стекали, а прилипали к камням, как слизь улитки. Римляне, слава Богу, соорудили здесь систему канализации, и по всем улицам тянулись пересекающиеся дренажные канавы, по которым стоки сбрасывались в реку Орб, а не то ярмарка утонула бы в лошадиной моче и человеческих нечистотах еще до того, как святая прольет хоть одну слезинку или примет первую чарочку. Самый весомый аргумент против жизни в городе, думаю, состоит в том, что горожане используют оживленные улицы для дел, которые деревенские жители совершают за кустиком или в ямке, свежуя при этом кроликов или обрезая сыр.

– А ты знаешь, что под городом проходит тоннель для слива нечистот? – неожиданно спросил Горбун. – Чародеи минувших веков сложили кирпичную трубу, по которой, как говорят, можно проехать верхом на лошади. Ты слыхала об этом, Перроннель?

Матушка сроду не рассказала бы мне ничего подобного во время наших поездок в город. Она, как и ангелы, не признавала за собой никаких телесных функций за исключением того, что произвела на свет меня, хотя, иногда одиноко, взгромождалась на ящик, заглядывать в который никому не разрешалось, поскольку, по ее словам, в нем находились слепящие небесные каменья. Констанс де Кулобр обычно толкала за ней этот ящик по всей мельнице.

– Проходит подземный тоннель? Это правда, Ферблан?

– Да, проходит и уносит нечистоты. Мне знакома такая система. Городу, в особенности при осаде, она ничего хорошего не сулит.

Это обстоятельство имело огромное стратегическое значение, но меня затошнило при одной мысли о подобном, тем более что старина Железноликий хмыкнул и добавил:

– Где проплывает городское дерьмо, кинжалы врагов проползут без труда.

Мне не хочется разъяснять, но на своем странном наречии он назвал дерьмо «серьмом», а вместо «кинжалов» употребил совершенно непроизносимое слово, поскольку мы раньше никогда не говорили о них.

Что я могла о нем думать? Вот он передо мной – оловянный рыцарь в доспехах, тусклых, как пересохший ручей, не дающих отблесков даже в свете факелов, вновь ведущий разговор о том, что находится под землей. У него мозги дворянина и изворотливость придворного, и вместе с тем он лжив и непристоен, и если это описание относится не к дьяволу, то я не знаю, кто он такой.

Вы можете удивиться, как это наша компания, состоящая, помимо меня, из горбуна, шлюхи и мужчины с железным котлом вместо головы и какими-то трубами вместо ног – ни дать ни взять паук, – не обратила на себя внимания. На самом деле нас замечали, принимая за таких же шарлатанов и уродцев, какие кишмя кишели вокруг. Горожане иногда поглядывали в нашу сторону в ожидании того, что мы начнем показывать фокусы или глотать иголки, но им всегда было на что отвлечься, а уж Мамли нафокусничалась за нас всех.

Человека, не привыкшего к диковинкам, больше всего в Безье восхищали животные. Здесь показывали лошадей с холмами на спинах, называемых верблюдами или дромадерами, в зависимости от того, сколько холмов они несут. Верблюды казались не менее унылыми, чем те, другие, и причина, видимо, заключалась в цвете их шкуры. Видели мы и другого зверя – серого, огромного, как дом, с ушами размером с оконные ставни и пятой ногой, свешивающейся с середины морды. Собравшиеся вокруг него спорили о том, что это за зверь, и среди них – Ферблан (который заявил, что это слон), священники и другие знатоки. На спине у зверя холмы отсутствовали, а вот его помет очень напоминал небольшие холмики и грозил со временем завалить Безье горами дерьма, что, собственно, и случилось, когда животное застряло между двумя домами и не могло сдвинуться с места.

Кроме того, я увидела то, что и

Эти злосчастные мохнатые малыши являли собой символ всего зла, порожденного человеком. Город показал мне свою изнанку, дав увидеть их лица.

Я отправилась в церковь Ля-Мадлен, чтобы заказать молитвы за упокой душ матушки и батюшки, а также заплатить за то, чтобы их имена упомянули завтра перед мессой в честь дня святой. Я выбрала церковь Ля-Мадлен потому, что праздник посвящался ей, а кафедральный собор и святая часовня располагались за городскими стенами, хотя, без сомнения, под надежной защитой Господа.

Раздав милостыню, я купила лучшие восковые свечи и зажгла их. Они прогорели на пару пальцев, пока я стояла на коленях, молясь за моих дорогих. Я также поставила толстую сальную свечу за упокой души Констанс де Кулобр, и нашла хлипкую и кроткую с виду старую деву, чтобы та помолилась за Констанс, по крайней мере, покуда я наблюдаю за нею. За Мари-Биз, Колючку и Одноглазку я поставила по тонкой свечке и заплатила толстой вдове, чтобы та до завтрака возносила молитвы за них и часок помолилась перед свечами, поставленными за родителей и Констанс.

Ночные бдения мне оказались не по средствам, но батюшка все равно терпеть не мог священников, а мои женщины поняли бы меня и простили.

Продала ли я платье из своей сумки, чтобы оплатить это все? Отнюдь нет, деньги мне дала ля Мамлон. Она сказала, что предпочла бы истратить их на священника, – покупать молитвы вдовы немногим лучше, чем платить за танец обнаженной женщины, – но в достаточном количестве снабдила меня деньгами из мужских рук, только что с вожделением шнырявших по ее телу. Взяв монеты, я вытерла их, и это сделало меня настоящей сводней.

Я вышла из молельни и стала бродить по церкви в поисках священника, как настаивала Мамли, чтобы заказать ему заупокойную службу. Мне хотелось найти такого, который мог бы отслужить ее хорошим голосом завтра с утра, пока он еще не напился.

Тот, за кем я пришла сюда, нашел меня сам, и довольно быстро. Он достиг уже возраста дородности, но был высок, ясноглаз и физически крепок, во всяком случае, насколько я разглядела его. То же, что мне разглядеть не удалось, скрывалось под ризой цвета загаженного коровами снега, что делало его похожим на кармелита.

Теперь, когда я пишу эти строки, мы можем назвать его монахом, хотя уже и в дни матушкиной юности монахи встречались повсеместно, за исключением тех монастырей, где им надлежало пребывать. Некоторым из них поручалось шпионить за священниками-еретиками (то есть за всеми без исключения). Это означало, что они непрерывно подвергались воздействию зла и порока, но в чтении молитв, – если сойтись в цене, – им не было равных.

Стоило нам с ним – человеком столь мне нужным – встретиться, как он тотчас же оттеснил меня в какую-то комнатку – наполовину пещеру, наполовину кладовку, ведущую в подвальные помещения церкви. Споткнувшись, я миновала пару ступеней и увидела множество угрожающе выглядящих келий, каждая – с горящей свечкой и лысым святым отцом. Проход напоминал соты, полные пчел, и я так струхнула, оказавшись под церковью Ля-Мадлен, как будто действительно свалилась в улей, тем более что из него неслись звуки, весьма похожие на грозное жужжание. Воздух дрожал от молитв и протестующих возгласов, а также тех полупридушенных криков, какие издают женщины, когда сопротивляются из последних сил. Туда-то он меня и подталкивал.

Я не так-то легко отступаю, и ему пришлось тычками спихивать меня вниз по лестнице. Давление создавалось вышеописанной полнотой плоти и концентрировалось в некоем выступе, расположенном на длину руки ниже его грудной клетки. Если это являлось животом, то он был на удивление остроконечным. Что бы это ни было, я поспешила отодвинуться.

В келье я выложила ему, зачем пришла, и вручила деньги так решительно, что не могла не удивить святого отца, который руками взял деньги, а глазами – меня самое. Когда я закончила говорить, отталкивая его выступ и увертываясь от него, то по выражению лица монаха моментально поняла, что он не слышал ни единого слова. Его интересовало исключительно мое тело (или, как говорят по-латыни, его принципиальные части).

Наши священники – люди особого сорта. Повстречайтесь здесь, у нас, со священником, и вы сразу познакомитесь с его шустрыми руками и скорой на подъем другой частью тела, причем скорой настолько, что если вы тотчас же не отскочите, то обнаружите, что эта часть уже преградила выход и заперла дверь на щеколду, – и я вполне могу это засвидетельствовать. Любая девушка, которой по какой бы то ни было причине необходимо побеседовать со священником и которая надеется вступить в зрелость с плоским животом, предпочтет разговаривать с ним на открытом месте (в монастыре слишком много укромных уголков, некоторые из которых – кольцеобразные, где к ней можно приблизиться с двух сторон одновременно), при этом прохаживаясь быстрыми шагами и держа открытый молитвенник или псалтырь перед запахом мантильи, не говоря уже о складках юбки или застежке. Стоит любому из его десяти пальцев, трех больших пальцев (или одиннадцати нижних пальцев, как считают монахи) утратить чувство ориентации, она может прихлопнуть его между страниц и таким образом положить конец поползновениям. Однако такого оружия я, увы, не захватила.

Рук священник, надо признать, не распускал. Он так пожирал меня глазами, что в

– Хвала Господу за то, что он прислал тебя ко мне! – сказала эта штука, даже и не упомянув моих бедных родителей.

– Хвала Господу и Пресвятой Деве Марии! – Его владелец тоже говорил и тоже пространно.

– Спасибо Господу и Аве Мария!

Один из них перешел на латынь.

Священникам не полагается совокупляться. Совершенные катаров вообще считают плоть нечистой, а женскую – так просто вершиной творчества Сатаны. Поскольку большинство наших священников провозглашают себя Совершенными, а все наши Совершенные, кроме самых великих, – священники, каждый из них может грешить по другую сторону ереси, если не сказать – одеяла, и никто не считает, что в грех вовлекается его сущностное «я».

То же случилось и с этим образчиком добродетели. Его вполне устраивало предоставить своей штуковине вести переговоры, покуда не выяснилось, что на меня это не действует, и тогда ему пришлось несколько изменить тактику.

– То, что находится у братьев вроде меня между ног – это их целомудрие, которое может утешить страждущих. Если ты его боишься, просто не смотри на него, а я знаю одно восхитительное местечко, где мы можем скрыть его от посторонних взглядов.

Если уж Ферблан опасался, что быстрая ходьба может повредить кое-что во мне, то гнусная и чудовищная абстракция – целомудрие святого отца – могла сожрать это кое-что с потрохами, чего я допускать не собиралась. К несчастью, его интересовали не только мои женские достоинства, как сверху, так и снизу, но и то, что находилось у меня за спиной, – он пытался нащупать защелку на двери и закрыть ее. Как же, ради всего святого, могла я защититься от этого человека, не угрожающего мне прикосновениями, но уже наглядно показавшего, что может обходиться без помощи рук?

Монахи обычно подпоясаны веревкой – веревкой от колокола Сатаны, как говорила Колючка, – символизирующей их вечную чистоту. Матушка утверждала, что лучше рассматривать ее как соскользнувший нимб, а Мари-Биз – как восползшую подвязку, но веревка этого уже валялась на полу, а плоть заслоняла мне свет, когда я совершила еще одно жизненное открытие. Защищаясь от мужчин, я понапрасну трачу время, ибо следует нападать на них. Все, что для этого нужно, – это чуточку ума и изобретательности.

В его келье горели свечи. Я решила зажечь еще одну – поближе к Господу.

Фитиль оказался сухим – пламя никогда не касалось его. Он все еще пытался пробраться сквозь мое презрительное пренебрежение весь целиком по маленькие розовые ушки. Между тем в пределах досягаемости находилось море воска, который стекал со свечек на его prie-dieu[16]. Я подогревала одну свечку над другой и, зажигая, размещала их на том же крошечном алтаре.

Келья наполнилась ревом, визгом и еще более пронзительными звуками. У него выросла сотня рук, неистово стремящихся потушить его чресла, сперва пытаясь сбить пламя, а затем погружая их в разбавленное вино и святую воду, а вместе с тем освободивших несколько пальцев, чтобы вырвать глаза, горло и сердце из той грязной, кровавой жижи, в которую он собирался меня превратить.

Он визжал и орал так, что на крики могло примчаться с десяток соседей. Мой недавний опыт подсказывал мне, что десяток – это слишком много, и поэтому я ухватила кисточку его веревки и забила ему в глотку. Остальным я обмотала шею монаха и издающую громкие звуки нижнюю часть его головы, завязав этот нимб потуже, чтобы он не спешил соскользнуть.

Даже кармелиту не дано творить чудеса непрерывно. Он вновь стал зверем о двух руках, одна из которых была обожжена воском, а другая царапала веревку на его глотке, так что путь к выходу оказался относительно свободным. Я забрала свои деньги и помолилась, чтобы он сумел себя развязать, но только не слишком быстро. Оставив его корчиться в отвратительном запахе нечистот, воска и паленых волос, я помчалась к скромным непристойностям города.

Созданные им химеры продолжали преследовать меня, а среди них – не столько его умножившиеся руки или исходящая гордыня, сколько тысячи глаз, вылезающих из глазниц, чтобы терзать и жалить мой разум. Карабкаясь по ступенькам, я представила, что выбираюсь из глубин его мозга.

Однако я испытала еще не все чудеса из тех, что написаны мне на роду.

Мне бы следовало помнить, что праздник Ля-Мадлен всего лишь на месяц опережает канун летнего солнцестояния. Спеша по узкому проходу, я наткнулась на Мамли, вещающую, точнее, внимающую худому мужчине незаурядной внешности. Высоким ростом он походил на Арнольда Альмарика и испускал такую же черную ауру, несмотря на платье из алой ткани, окутывающее его с головы до ног, а ткань эта – дорогая, и ее не часто увидишь, тем более в свете церковных свечей.

Левой рукой он держал Мамли за правое запястье и, казалось, выкачивал из нее жизнь подобно тому, как паук или оса высасывают гусеницу. Мамли оцепенела от звука его голоса и явно получала удовольствие от своих ощущений, но говорят, мухи и гусеницы тоже не чувствуют боли, а иначе сопротивлялись бы или, объединившись, покончили бы с тиранами.

– Это Собачья Шкура, – произнесла Мамли так, будто это обыкновенное имя, а ярко-алые собаки встречаются на каждом шагу.

– Это мой полночный титул, – сказал он мне, – и должен использоваться лишь при свете звезд, когда свечи потушены.

Он протянул ко мне свободную руку, словно пытаясь выкачать мою кровь, как и ее.

– Я – Раймон де Брусе, – добавил он.

– Перроннель де Сен-Тибери. Я из семьи Транкавелей. Моя матушка…

– А, Дева с мельницы…

При слове «Дева» он причмокнул так, будто его язык был у меня между ног.

– Узнал тебя по цвету волос. И по коже. Я часто наблюдал за тобой.

– Никогда не видела вас раньше, – твердо ответила я. – И не слышала, чтобы мои родители говорили о вас.

– Обо мне говорят все, – он опроверг меня, не рисуясь и не ломаясь, – но видят лишь немногие, поскольку я часто становлюсь невидимкой.

Ля Мамлон замурлыкала

– Что до наших встреч, Перроннель де Сен-Тибери, то я наблюдал за тобой. В пруде у меня есть вода, а в кошельке – стекло, и я часто вижу тебя и в том, и в другом.

– Чепуха, – ответила я.

– Мне все равно, веришь ты или нет. – Он говорил бесстрастно, как и прежде. – Я просто говорю своей непорочной прислужнице, – он указал на Мамли, пребывавшую в трансе, – что на твоей левой лопатке бородавка – точно такая же, какую я послал Виолетте ля Вьерж, и она может нащупать ее, чтобы подкрепить свою веру в меня.

При этом он пристально посмотрел мне в глаза, которые затуманились, несмотря на то, что на теле моем нет ни бородавки, ни родинки, ни даже веснушки.

– О других секретах, которые хранит для меня твое тело, я поведаю тебе, когда мы останемся наедине и твое внутреннее «я» будет в большем внимании.

Покраснев до корней волос, я тем не менее подавила смешок при взгляде на ля Мамлон как на чью-то непорочную прислужницу, хотя надеялась, что хорошее воспитание не позволит мне прокомментировать это заблуждение.

– Тебе должно быть стыдно за эти мысли, – заметил он и так взглянул в мою сторону, что у меня душа ушла в пятки. – Неужели ты думаешь, что мой Властелин не может мгновенно подарить или отобрать девственность, запечатать лоно этой юной шлюхе, уподобив ее новорожденному младенцу, или овладеть величайшей из святых девственниц, даже святой Урсулой, и оставить ее оскверненной и запятнанной, как любую шлюху? – Он уставился на меня и прошептал: – Опаленную его славой или унесенную порывом его экстаза? Саму сладчайшую святую Урсулу и все десять тысяч ее монахинь?

Я порадовалась упоминанию о еще нескольких людях, поскольку до сих пор он, казалось, разговаривал лишь со мной и с теми частями моего тела, о которых я предпочитала не думать.

– Скажу тебе прямо, Перроннель, моя маленькая девственница с мельницы: я не навлеку на тебя неудовольствия своего Властелина, назвав другим твоим именем. Скажу прямо, что ты предназначена мне.

Он замолчал, и в этом молчании я услышала, как скребутся когтистые лапы. Потом он обратился непосредственно к ля Мамлон:

– Когда этот город падет, ты поступишь в мое распоряжение.

– А где это произойдет?

Он говорил медленно, как хорошо вышколенный ребенок, отвечающий наизусть:

– На холме Алариха, в Часовне-на-Костях.

Колдовством я была сыта по горло и больше не могла выносить эту глупость.

– А кто, собственно, сказал, что Безье падет?

Он по-прежнему говорил тоном проповедника, которым так хорошо владеют все эти рисующиеся волшебники:

– Мой Властелин заявляет, что Безье падет, и я наложил заклятье, которое обеспечит торжество его воли. Если ты не веришь мне, Дева, то посмотри, что произойдет у ворот Сен-Жак завтра после полудня. Только смотри на это, сидя верхом на лошади, и смотри на это снаружи, ибо увидишь ты, как распахнутся они и примут в себя посланцев преисподней, что и пожрут город задолго до окончания этого глупого праздника.

– Зачем ты это делаешь?

Железноликий пришел за своими женщинами. Он говорил так, будто всерьез относился к подобным вещам.

– Почему ты наложил столь страшное проклятие?

Де Брусе Собачья Шкура повернулся ко мне, потом – вновь к нему, словно хотел подпитать ненавистью свой взгляд, столь же кровожадный, сколь у оголодавших за зиму волков.

– Я проклял Безье и прокляну Каркассон, потому что это – владения Транкавелей, а мой Властелин ненавидит их, как и всех тех, кто, отвернувшись от света Христовой веры, не обращается к нему, Властелину мрака.

– Они давным-давно стали прибежищем священникам катаров, – задумчиво проговорил Железноликий, – а теперь ходят слухи, что молодой виконт собирается стать одним из Совершенных.

– Во Вселенной только два великих правителя, – прошептал Собачья Шкура. – Своды и круги царствий всеобщего Отца нашего – там, наверху, – он уставил пальцы к звездам, ярко сиявшим над крышами домов, – а мой повелитель властвует над этой землей. Папы знают об этом и страшатсяЕго.

Я почувствовала его дыхание на своих волосах: голове стало нестерпимо жарко, как будто она и впрямь горела.

– Вот почему они ненавидят это дурачье катаров, которые надеются постами изгнать Его из своих жизней.

Потянув Мамли за ухо, он привел ее в чувство, а потом пропал из вида. То есть это мы перестали видеть его, а ночью такие фокусы легко удаются.

Голос его остался с нами.

– Это – дело рук моего Властелина. Он подсказал папе Невинному[17] устроить его нелепый крестовый поход и стереть эту ересь с лица земли. – Он захлебнулся от смеха. – Ну и простофиля же он.

Железноликий открыл было рот, но в этот миг вновь раздался голос Собачьей Шкуры:

– Вы видели Арнольда Альмарика. Как по-вашему, чьему Богу он служит – Богу папы Иннокентия или моему?

– «Девственница», – издевалась я, – «непорочная прислужница»!

Произнеся эти слова, я возненавидела себя. Еще минуту-две назад я зареклась насмехаться над ля Мамлон по этому поводу. Может, она и шлюха, но вместе с тем она – моя единственная подруга. Беда заключалась в том, что де Брусе Собачья Шкура, он же Алый Раймунд, на мгновение показав свое истинное лицо, напугал меня гораздо больше, чем брат кармелит, демонстрирующий в течение четверти часа все части своего тела в их мерзкой совокупности.

– Для Собачьей Шкуры я все еще девственница, – ответила милая девушка, – и это не образное выражение. Он говорит, что в плоть мою ведут пути, которые пока не обнаружил ни один мужчина и которые он со временем откроет и наречет.

– Откроет, несомненно, – взяв в руки нож. И лезвие должно быть очень острым, Мамли, чтобы добраться до них, ибо сокрыты они в самой глубине.

– Могу представить, как нелегко тебе пришлось только что, а иначе ты не говорила бы так жестоко со своей подругой.

К счастью, Железноликий оказался не так близко, чтобы услышать это, как, впрочем, и Немой с Горбуном. Тем не менее ночь казалась мне настолько исполненной злобы в свой полуночный час, что я прижалась к Мамли и стала расспрашивать ее об этом знатном колдуне. Великое семейство де Бруссов принадлежало к высшей знати, как бы ни увлекалось оно искусством черной магии.

– Я познакомилась с ним в прошлом году, – начала Мамли. – Купив за олений окорок, – а за такую плату я готова принадлежать любому, – он брал меня как животное и получил столько удовольствия от обладания мною способами, о которых я и духовнику-то рассказать не осмелюсь, что после доплатил этой колодой карт.

Она пошарила под юбкой и извлекла крошечный кожаный

– Он, должно быть, только что дал их тебе.

– Нет, они у меня уже год, и я изучаю их целую вечность.

– Когда мы встретили тебя под всеми этими крестоносцами, ты была совершенно голой, как, впрочем, и большинство из них. И ни один из вас не мог похвастать ни накладным, ни прорезным карманом, не говоря уже о кошельке.

– У женщины всегда есть карман, – ответила она. – А иногда и два, в зависимости от того, как ею пользуются. Под давлением обстоятельств я научилась рассовывать свои ценности по самым разным местам.

– Одно из твоих предположений – отвратительно, а второе – лишено здравого смысла.

Она склонилась к булыжнику, вздохнула и разложила карты.

– Ты так и будешь препираться со мной на анатомические темы или все же соблаговолишь взглянуть на мои волшебные картинки?

Взглянув на ее волшебные картинки, я почувствовала, как у меня холодок пробежал по спине. Они разительно отличались от всего, что доводилось мне видеть раньше, включая карты, разложенные на цыганском барабане. Даже Мари-Биз, которая играла в такие игры, никогда не рисовала ничего подобного Констанс де Кулобр (утверждающей, что та карт вообще не рисует). На этих изображались пронумерованные от одного до десяти мужчины с мечами, мужчины с монетами, мужчины с жезлами и мужчины с кубками. Те же, что на первый взгляд представляли собой просто милые картинки, оказались вовсе не милыми, а жутко-зловещими, сравнимыми разве что с дыханием дракона или наколками, что можно иногда увидеть на коже ярмарочного жонглера. Там были Сатана, колесуемый кролик и лисы с волками, воющие на молодой месяц; мужчина с перебинтованными ногами, женской грудью и нимбом, как у святого, и обнаженная женщина с колдовским колпаком. Тело ее по красоте напоминало тело Колючки, но с гладко выбритого срамного места свисал мужской орган длиной со змею или с бычий хвост и похожий на веревку с цветком на конце. От этих я перешла к ужасам войны, человеку на виселице, повешенному, правда, не за шею, а за щиколотку и, как мне показалось, улыбавшемуся; костлявой Смерти с косой и песочными часами и множеству всяких иных диковин. Каких только чудес я не нагляделась в Безье за сегодняшний вечер, а раскрашенные картинки Мамли могли бы предсказать их все, да и не только их.

– Это – магический расклад, – прошептала Мамли, – магический и жуткий.

Я не раскладывала карт, а просто смотрела на них. Меня особенно поразила огромная башня, не менее настоящая, чем те, что возвышались в замке за моей спиной, в которую молния била до тех пор, пока ее зубчатые стены не раскололись и люди не посыпались оттуда кричащими сгустками огня.

– Может, нам и повезет, – пробормотала ля Мамлон, собирая карты и делая вид, что она прячет их в то место, в котором якобы и хранила до этого. – Может, нам как раз и повезет. Ты выложила некоторые из них лицом вниз.

Я не выкладывала их и вообще к ним не прикасалась. У меня создалось впечатление, что они сами суетливо выскакивали у нее из-под юбки, словно там сидела целая орава дьяволят, но ночь была на исходе, и я с ума сходила от горя и беспокойства.

Пока мы брели по темным улицам, карты Мамли постоянно приходили мне на ум – карты или рисунки на них, которые принимали большие размеры, чем в действительности.

– А эта расколотая башня, – спросила я, – эта рушащаяся каменная твердыня, эти сцены гибели и разрушения – что они означают?

– Конец дружбе, семье и налаженной жизни, – нараспев произнесла она, почесавшись при этом там, где воспитанные дамы не должны, словно для придания достоверности этой кошмарной лжи. – Полная перемена.

– Именно это со мной вчера и произошло, – прошептала я.

– Эти карты наделены силой, а Собачья Шкура – могущественный волшебник. Он предвидел направление наших судеб, Перроннель, – от сего дня и до конца света.

Де Брусе Собачья Шкура и его карты явились не единственным сюрпризом, преподнесенным нам Мамли. Она добыла для нас хлеб и вино, а также кое-что из одежды. Правда, эти наряды выглядели омерзительно даже в полночной тьме, и Бог знает, что подумала бы о них святая при свете утренней зари.

Не то наряды, не то вино вернули Горбуна и Немого в наше общество. Железноликий же никогда не отходил далеко. Я поняла, что он не очень-то хорошо ходит пешком. Одна из его ног лязгала при ходьбе, издавая звук, похожий одновременно на гул наковальни и дребезжание ведра. Я слышала это весь вечер, но принимала за звон колокольчиков бродящего по соседней улочке стада овец. Только сейчас до меня дошло, что он постоянно держал меня в поле зрения.

– Давайте гулять по улицам до утра! – прокричала я, пребывая под воздействием вина Мамли. – Гулять и слушать музыку ярмарки.

– Может пойти дождь, – мрачно ответил Горбун. – Он уже шел сегодня.

– Это городские дамы выливали ночные горшки, – рассмеялся Железноликий. – Они не повторят этого до завтрака, по крайней мере, с верхних этажей. Я согласен с Перроннель. На открытом месте мы будем в большей безопасности.

– Хорошо так рассуждать, если на голове кастрюля, а все остальное заковано в металл, – ухмыльнулся Горбун. – А прочие могут и лихорадку подхватить.

– Ну уж не в центре главной площади, – парировал Железноликий. – Я хочу прийти туда пораньше. Твой кузен собирается произнести прекрасную речь, Дева.

Я совсем забыла о Транкавелях, поскольку матушки не было рядом, чтобы напомнить мне о них.

– А ведь все мы могли ночевать в замке, – выругала я себя, – и спать на льняных простынях. Если бы вы, Ферблан, так не возражали против этого.

– Твое присутствие помешало бы твоему кузену, – мрачно ответил тот. – Он же удрать собирается.

– Удрать? Транкавель?

– Даже Транкавели способны проявлять здравомыслие, Дева. А в этом почти столько же здравого смысла, сколько и в Симоне де Монфоре. Ему известно, что война предоставляет человеку на выбор лишь две возможности: потерпеть поражение или остаться в живых.

– А как же его люди?

– У простых мужчин и женщин только один выбор – остаться в живых, если удастся…

– Чушь!

– Давай послушаем, что скажет он сам в свое оправдание. Ведь твой кузен – благородный человек. Он не сбежит, покуда не преподнесет это должным образом.

Так мы оказались на

Кто-то из нас проснулся из-за людей, бродивших в поисках ночлега, кто-то потому, что на него наступили, а одна – моя бедная Мамли – от того, что на нее улегся какой-то невежа, заявивший, что она – матрас, хотя постель в день Ля-Мадлен стоит гораздо дороже, чем девка.

Железноликий поднялся последним. Великий шум заставил его если не вскочить на ноги, то уж, по крайней мере, приподняться. Суматоха началась перед замком, ворота которого распахнулись и явили моего кузена Раймона-Роже, восседающего на прекрасном скакуне, состоящем из ноздрей и зубов и выглядевшем так, как и должен выглядеть конь, за которым ухаживают самым наилучшим образом. Гарцуя, он врезался в самую гущу людей, представ перед всеми нами, то есть перед людьми, и ожидающими этого появления, и лишь просыпающимися, и пришедшими просто из любопытства и к этому времени составляющими довольно внушительную толпу. Поскольку конь нес на себе не кого-нибудь, а самого Транкавеля, его сопровождали другие лошади, однако они держали своих всадников на почтительном удалении – чтобы спины их не закрывали рот моего кузена, когда он вознамерится открыть его.

Должна сказать, я очень гордилась им. Он выглядел так же прекрасно, как и его конь, – вплоть до зубов, а это уже о многом говорит. Жители Безье вновь и вновь приветствовали его радостными криками – ведь они очень любили его, как, впрочем, и жители окрестных деревень. Матушка всегда питала надежду, что я выйду за него замуж, если она будет долго скрывать меня, а потом – улучив момент – возьмет да и покажет. Правда, у кузена уже была жена, но сие матушку не волновало. «Это такой риск – быть женщиной, – говаривала она. – Потому-то жизнь и предоставляет каждой из нас столько великолепных возможностей».

Сейчас эта великолепная возможность движением руки призвала нас к молчанию.

– Храбрые защитники Безье, – начал он, – мои прекрасные и мужественные парни! (Естественно, в толпе находилась масса женщин, однако благородные люди не в состоянии продрать глаза в столь ранний час, поэтому мы приняли этот комплимент с той же живостью, с какой он был произнесен.) Мои соратники биттеруа, я созвал вас сюда в это святое утро, чтобы посоветоваться с вами и раскрыть свой великий план сражения.

Я оказалась одной из немногих, кто понял эту фразу. Когда живешь в доме, полном женщин, поневоле становишься искусен в чтении по губам. Когда кузен назвал добрых граждан словом «биттеруа», раздались громкие крики одобрения, спугнувшие голубей и чаек и унесшие остатки здравого смысла. «Биттеруа» – это ласковое прозвище, придуманное жителями Безье для самих себя, и собравшимся на площади очень польстило, что мой кузен его помнит.

Ликование продолжалось некоторое время. От возбуждения и избытка фамильной гордости я слегка толкнула Железноликого локтем.

– Здесь довольно много евреев, – прошептал он. – Полным-полно. Дождемся его плана и послушаем, что скажут эти умники.

Если уж я не протестовала, когда меня назвали мужественным парнем, то не находила причин, по которым евреи могли бы осудить обращение «биттеруа».

– Простота есть сущность всех успешных кампаний, – продолжал кузен, – простота замысла и дерзость исполнения. Мой же план – суть сама простота. Я знаю, что могу рассчитывать на вашу смелость, храбрецы мои, как и вы знаете, что можете рассчитывать на меня.

За этими словами последовало значительное количество героических плевков, однако слух окружающих они не усладили. Ни один из них не смог издать сочного шлепка при падении на булыжники, ибо на тех стояло слишком много ног.

Следующую часть своей речи мой кузен произнес галопом, и я дивилась, как легко успевают за ним горожане:

– Пока эти северяне и прочие чужеземцы изнуряют себя пред нашими мощными стенами, удерживаемые народным ополчением биттеруа, я совершу вылазку в Каркассон и соберу подкрепление из числа воинов тамошнего гарнизона. А потом я вернусь и сотру всех этих чужеземцев в порошок о наши несокрушимые укрепления. Вы, храбрецы Безье, станете ступкой, а мы с нашими не менее храбрыми друзьями из Каркассона – пестиком. Эта военная хитрость позволит немедленно снять осаду и одним ударом рассчитаться с так называемыми крестоносцами.

Большинство граждан, казалось, согласились с ним и собирались снова выразить моему кузену свое одобрение, когда один из евреев, перебив его, нарушил ход событий.

– А до Каркассона, между прочим, пятьдесят лиг! – выкрикнул он.

– Только не верхом, мой храбрый друг. У тебя лишь две ноги, а у лошади – четыре.

– Значит, на лошади путь будет вдвое длинней.

Это взволновало женщин. Они начали роптать, как только Раймон-Роже заговорил о Каркассоне. Мой кузен – я продолжаю на этом настаивать – был очаровательным мужчиной, а женщины по-своему истолковывают заявление о том, что предмет их восхищения собирается ускакать за три-девять земель. Одна-две из них завыли и стали причитать, издавая такие же звуки, как ослы или цыганки, потерявшие моток бечевки.

Мужчины сделаны из более крепкого материала. Хорошо обдумав предложенный план, они решили заглушить всю свою трусость очередным криком одобрения. Выражение «мощные стены» бесконечно порадовало их, ибо показалось лаконичным описанием совершенства. А уж если рот забит завтраком, оно звучит как стихотворение и молитва одновременно, хотя подобное на другом языке – не более чем напыщенная ахинея. «Несокрушимые укрепления» представляли собой примерно то же самое, особенно если завтрак состоял из вина, и вызывали даже больший восторг, поскольку звучали несколько дольше. Но подлинной причиной, заставившей их драть глотки, явилось выражение «храбрецы». Особо сильное рвение по этому поводу проявляли пожилые и беззубые лет тридцати и постарше.

– Если ты хочешь завоевать доверие ветерана, то нет ничего лучше, чем назвать его храбрецом, – пояснил Железноликий. – Он вряд ли умрет за тебя, но орать уж будет непременно.

– Сколько же воинов вы можете привести с собой из Каркассона? – вопросил тот же еврей. Он говорил тонким-претонким голоском, и жаль, что люди тем не менее хотели его выслушать. – Может, двести? Огромное войско, что угрожает нам, способно без труда поглотить и две тысячи человек.

Он построил фразу несколько на испанский манер, – я услышала, как в толпе называли имя Соломона из Героны, – и его вывод оказался слишком трезвым, чтобы

– Я очень рад, что ты поднял этот вопрос, – заявил кузен Раймон-Роже, – и что ты, иноземец, чувствуешь себя у нас как дома и можешь так открыто высказывать свои опасения.

Он поднял руку, словно пытаясь отвести от еврея народный гнев.

– Ты и действительно коснулся самой сути нашей военной хитрости.

– Точно.

– Сути его военной хитрости.

Снова героические плевки.

– Время. Время изнурит этих крестоносцев так, что они станут слабее собственных теней. Скажи мне, что они будут есть? Может быть, мы пригласим их откушать вместе с нашими женщинами?

Он милостиво, как умеют лишь великие люди, улыбнулся Соломону из Героны, который не планировал ничего такого в отношении крестоносцев и посему воздержался от ответа.

– Мы запасли хорошую муку, а наши колодцы глубоки. Снаружи лишь разлившаяся река Орб. Их вода тухнет в канавах. Им придется есть всякое дерьмо или ловить кроликов в море.

Не знаю, разорались ли они снова. Думаю, что разорались. К тому времени я уже оглохла от криков. У кузена оказался талант изрекать всякую чушь, а ведь ничто лучше какого-нибудь идиотского оборота не заставит людей поверить в тебя. Действительно уж, кролики из моря.

Однако не все слушали его. Одни, вроде меня, уже совсем оглохли, другие жевали хлеб, третьи лапали Мамли ля Мамлон или пребывали в поисках других, подобных ей (а как же огорчались мы, честные женщины, когда нас путали с такой, как она). Куда бы Мамли ни направилась, за ней тянулся хвост холостых мужчин или мужей, ухитрившихся затеряться в толпе и выжидающих возможности потрогать ее, так что я не сомневалась, что мы позавтракаем на славу.

– Эти крестоносцы – «сорокадневники», – продолжал Раймон-Роже. – Они здесь только для того, чтобы отслужить свои сорок дней и получить вечное прощение, обещанное им папой Иннокентием. Как будто это так просто заслужить.

Он говорил как человек, который и сам очень долго добивался прощения.

– Они сидели в своих парижских замках («парижские замки» – такая же находка, как и «кролики из моря») и думали, что проще сорок дней подыхать с голоду под стенами Безье, чем обливаться потом у врат Иерусалима, и, шевеля губами, стали возносить свои молитвы. Пускай возносят, ибо здесь их молитвы – это то единственное, что они могут засунуть в рот. А сорок дней – достаточный срок для диких краев, как хорошо известно нашему Спасителю. Кроме того, многие думают, что их срок пошел с того самого дня, когда они примкнули к этому так называемому крестовому походу, что произошло не одну неделю назад.

Сначала лишь некоторые подхватили клич:

– Что же они будут жрать?

А после это сделали все те, кто не спал, не ел и не лапал ля Мамлон:

– Что же они будут жрать, эти «сорокадневники»?

– Кроликов из моря! – выкрикнула Мамли из сети опутавших ее рук, и сотня шлюх взвизгнула: «Кроликов из моря», в то время как мужчины нырнули им под юбки в поисках плоти.

– Скорее они съедят ваши кости, – сказал Соломон из Героны.

Я расположилась рядом, поскольку вопросы большой стратегии очень заинтересовали меня. Не думаю, что кто-нибудь еще услышал его, по крайней мере, мыслящей частью своих голов. Стоило Соломону открыть рот, как все окружающие немедленно глохли.

Железноликий ограничился коротким замечанием:

– Для еретика твой кузен слишком свободно обращается с Христом.

– Вы священник или сплетник? – спросил его Соломон. – Или что-то между ними?

Как я уже говорила, он был одним из нескольких евреев, находящихся в толпе. Как и мой кузен, они привели лошадей, хотя – в знак уважения – не сидели на них.

Евреям не положено ездить верхом на лошадях или украшать кинжалы драгоценными камнями, но я сроду не слыхала о том, чтобы кто-нибудь в графстве Тулузском, да и во всем Лангедоке следил за неукоснительным исполнением подобных законов, включая даже тот, что обязывал их ходить в черном. Черное платье в Безье, да еще в праздник, могло лишь привлечь к тебе внимание, если ты, конечно, не древняя старуха, а Соломон таковой не являлся.

В то время как народ расходился, мой кузен поспешно покинул площадь, видимо опасаясь, что кто-нибудь попытается задержать его. Он галопом вылетел из города через ворота Сен-Жак, которые смотрят на юг и ведут к дороге на запад. С собой он прихватил несколько сотен всадников, чтобы лучше убедить еще несколько сотен вернуться с ним из Каркассона.

– Ерунда, – заметил Железноликий. – Кому нужны лошади при осаде? Они сожрут весь овес.

– А затем можно сожрать и их самих, если это не запрещено религией, – согласился Соломон.

Вскочив на свою кобылицу, он добавил:

– Я отбываю в Каркассон вместе с героями. В городе не осталось ни одной блохи, даже на христианском священнике, а это и впрямь дурное предзнаменование – ни блохи, ни вши, ни даже тли. Поэтому я еду в Каркассон, где их пока еще в избытке.

Я схватила его за рукав и спросила, о чем это он, собственно.

Он ухмыльнулся (я уже стала привыкать, что ни один мужчина не возражает, если хорошенькая женщина берет его за руку) и, помедлив, ответил:

– Я изучал вас, христиан. Всем известно, что у ваших праведников, в особенности у духовенства, нимб вокруг головы. Я пришел на мессу и встал в темном углу – просто посмотреть, что происходит, и увидел, откуда берется этот нимб. Благословляя паству, ваш священник задирает подбородок, высвобождая его из рясы, и совершает крестное знамение. Затем кивает головой, точно как и наш, за исключением того, что мы содержим тело в чистоте, как велит нам закон, – и вот тут-то взвиваются его обитатели всех чинов и рангов и в свете свечей носятся вокруг его головы.

Его лошадь уже переходила на галоп, когда он обернулся и прокричал:

– Сегодня на вашей мессе блох нет! Если вы поторопитесь, то, может быть, каких-то и догоните.

Исчезновение блох в Безье действительно казалось необычным. Ровно пятьдесят лет назад в день Ля-Мадлен крестьяне-арендаторы убили деда моего кузена в храме ее имени, и тогда – как и сегодня – блохи тоже отсутствовали. Этот факт отметил один из сопровождавших его дворян: «В церкви масса народу, но ни один не чешется, да и у меня нигде не зудит. И это, милорд, в высшей мере зловещее предзнаменование». Так оно и вышло. Не успели эти слова отзвучать, как кто-то проткнул мечом печень виконта.

Когда я услышала, что блох больше нет, у меня упало сердце. Мне стало еще хуже, когда ля Мамлон, принеся нам завтрак, подтвердила это обстоятельство.

– Я

Она зевнула и попыталась почесаться, но удовольствия не получила.

– Да… и чужих не поймала, и своих растеряла…

Она стала звать по именам своих любимиц из-под мышек и попросила меня тоже им покричать, но смятенные мысли мои витали где-то далеко.

«Если на тебе нет блох, – говаривал батюшка моей матушке, – то это значит, что ты не просто мертв, а мертв уже какое-то время». У матушки никогда не было блох, потому что их вылавливала Констанс де Кулобр, так что обе дамы беспрестанно фыркали по поводу батюшкиных шуточек, хотя он и был совершенно прав: по сравнению с другими женщинами, например с Колючкой, матушку вряд ли кто назвал бы живой.

Гибель определенно подстерегала Безье, несмотря на неприступность его стен и то, что я и ума приложить не могла, как это может случиться. О надвигающейся беде знали все, за исключением самих хвастливых биттеруа. Об этом знали блохи. Об этом знали евреи. Об этом знал мой кузен, а также Ферблан и батюшка, сказавший совсем недавно, что звезды предвещают зло, – а правота его уже подтвердилась.

Пребывая в подобных размышлениях, я решила осмотреть укрепления. Мои спутники составили мне компанию.

В одной из баллад говорится, что стены Безье возвышаются на сто стоп – выше, чем летают грачи, выше, чем растут деревья. Для баллад это звучит недурно, но сочиняют-то их не женщины, которые, занимаясь шитьем, умеют точно определять размеры.

Возможно, автор баллады, провозглашающий себя великим математиком и историком, имел в виду стопы карликов или ласок или же измерял стену не длиной стоп от носка до пятки, а просто ставя их одну на другую.

Некоторые, в основном биттеруа и прочие пропойцы, толкуя о ярдах или о расстоянии между луком и натянутой тетивой, бахвалятся, что высота стен или уж по крайней мере башен составляет сотню подобных единиц измерения. Пусть оставшиеся в живых дураки повторят это, если посмеют. Ярд – весьма впечатляющая мера длины, равная расстоянию, на котором оказывался кулак матушки от ее плеча, когда врезался в ухо Одноглазки за подмигивание батюшке. Помножив это на сто и направив в небо, мы уперлись бы в облака, если нашли бы их, и это само по себе явилось бы поэмой. Я рада, что ярд в наших краях не в почете, в особенности среди лучников, которых у нас не так уж и много, а что касается остальных, то к середине дня редко кто сохранял способность видеть дальше своего носа или натянуть тетиву хотя бы на длину ногтя, а то и просто стоять на ногах, чтобы проделать это.

Что касается меня, то стены могли возвышаться хоть на сотню лиг, превзойти Вавилонскую башню и дергать небеса за подштанники. Какой в них прок, если враг умудрится отпереть замок на воротах, а ведь это и составляло военную хитрость крестоносцев и именно об этом молился Арнольд Альмарик.

Я взобралась на узкую башню, расположенную между воротами Домициана и цитаделью Транкавелей, и стала наблюдать, как подходит крестоносное воинство. Я подумала об Альмарике, потом о де Монфорах – о сдержанном старшем брате и об Ублюдке – и содрогнулась. Не знаю, то ли меня просквозило на холодных ступенях лестницы, которая, как и все такие места, воняла мочой пьяниц, то ли я испугалась при виде полчищ, надвигающихся на нас с востока и поднявших такую пыль, что она заслонила солнце, хотя половина неба все еще оставалась голубой.

Башня представляла собой неглубокую круглую выпуклость, иначе говоря, являлась в сущности лишь половиной башни, а говоря по-военному – скорее фартуком, чем юбкой. К счастью, никто из столпившихся на ее узенькой площадке не разделял моего беспокойства по поводу того, что готовит нам этот день. Они болтали и подсмеивались друг над другом в ярком утреннем свете. Как и у многих храбрецов, их зубы были черными, а слюна – красной. Яркость окраски поддерживалась с помощью нескольких больших бочек с вином, которые они сообразили притащить с собой, – бочек и металлических кубков, передаваемых от одного к другому, – собравшиеся отличались изысканными манерами. Должна сказать, что они просто лопались от храбрости, эти самочинные вояки из биттеруа. Меня особенно потрясало, как остроумно они отворачивались в сторону, чтобы освежить холодные ступени.

С опорожнением мочевых пузырей похвальная доблесть воинов не убывала. Они наблюдали за приближающимися крестоносцами и считали их отряды или, по крайней мере, тучи пыли, которые те поднимали. Их башня была такой высокой, что они не прятались, а дерзко взирали на восток, обмениваясь различными стратегическими соображениями. Одни утверждали, что северян следует держать снаружи, дав им возможность умирать от голода, как и распорядился мой кузен, другие же предлагали впустить крестоносцев в город и по одному перерезать им глотки, третьи уже настолько накачались вином, что пытались опровергнуть любого, кто говорил последним. При этом они, мешая разные наречия, гоготали, как стадо гусей, преследующих полоумную пастушку.

Матушка в свое время высказала очень мудрое замечание по этому поводу: «Покажите мне храбреца, и я покажу вам пьяницу или дурака». Она цитировала своего брата Крепена, который мог считаться знатоком в этом вопросе, совмещая если не три, то уж точно два из перечисленных качеств.

Я протолкалась к стене, проложив дорогу среди оружия двух видов – кубков и жезлов, выражаясь языком тех карт, что показала мне ля Мамлон, – и своими глазами увидела приближающееся войско.

Речь идет о войске в пятьсот тысяч человек. Говорят, что оно растянулось на семь тысяч шагов. Наверняка уж растянулось. А может, это и преуменьшение. Если считать, что каждому воину, не говоря уже о его лошади, требуется хотя бы шаг свободного пространства для передвижения, – а на самом деле это расстояние больше, – то ширина их строя должна составлять порядка восьмидесяти воинов (я никогда не видела боевую лошадь с задом уже мужского, так что давайте увеличим эту цифру до ста), и такая широкая процессия не сможет уместиться на дороге. В действительности она не уместилась бы ни в долине Эро, ни, скорее всего, на самом краю земли. Да и откуда взялось такое число? Из чьих чресл они выпрыгнули? Неужели в дикой части Франции так много оплодотворенных матерей или все одновременно рождены этой папессой, когда она чудесно разрешилась от бремени? А может, Иннокентий III мановением жезла высек их из скалы? Собрать такое огромное войско или даже его десятую

– Какое внушительное войско, – мрачно заметил один из тех, кто стоял рядом со мной, – хотя, по правде говоря, я не могу отличить реальных воинов от воображаемых.

– Если уж быть откровенным, я не могу отличить их от собственной головной боли, – также честно откликнулся другой. – Это все от солнца.

– Нет, от плохого вина.

– Да, от вина.

– Раймону-Роже придется привести изрядное число каркассонцев.

На расстоянии полета стрелы из большого лука от наших стен авангард войска повернул на юг, разомкнув шеренги, так что сперва мы даже подумали, будто они перестраиваются, готовясь атаковать нас. Доспехи воинов ярко блестели на солнце, светившем им прямо в лицо, и выглядели они весьма устрашающе. Такой же представлялась и основная масса крестоносцев, двигающаяся вслед за авангардом.

Сияющие всадники остановились и в одно мгновение стали похожи на серые тени. Минуту назад они казались ангелами света, а теперь вдруг стали тонкими, как старая паутина. Они добились превращения, резко опустив щиты и сорвав с себя шлемы, а в некоторых случаях – и кольчуги.

– Виконт прав, – произнес чей-то голос. – Они уже умирают от голода или какой-нибудь лихорадки.

– Клянусь Господом и всеми Святыми Мариями, это истинная правда, – ответил другой.

– Дерьмовая шлюха! – согласился третий, обращаясь к своей любимой святой, но он как раз был тем самым, с головной болью, и изрекал все эти пакости на языке северян, а не на нашем.

Хорошо сказано. Без шлемов наши противники казались скелетами и привидениями. Как выяснилось, герцог Бургундский – старый и жеманный Эд III – занял у евреев крупную сумму на то, чтобы одеть своих воинов в каски, и настаивал, чтобы те носили их непрерывно. На нашем июльском солнце их головы в касках похудели до кости, и, возможно, внутри ее. В обычный день это сравнимо с погружением макушки в горшок с похлебкой, сваренной Мари-Биз. Сегодня утром они с тем же успехом могли сунуть головы в стоящий на огне котел для тушения и держать их до того, пока лица не отвалятся от черепов.

– Их не так много, – сказал один из защитников. – Я не могу насчитать больше пятидесяти двух тысяч, а я уже второй раз пересчитываю.

– Действительно, не много, – согласился второй. – То, что не юнцы и не священники, в основном – хоругви, а я не боюсь ни тех, ни других.

– Хоругвей я ни капельки не боюсь, – заявила я, чтобы вступить в разговор и привнести в него что-то свое.

Ничего хуже, чем привлечь к себе внимание, я сделать не могла. Когда крысы дразнят кота, мудрая мышь держится от них на расстоянии.

– Ни капельки, – храбро повторила я, полагая, что в осажденном городе нет места робости.

В Сен-Тибери мне показалось, что всадники везут через мост огромные кресты. Теперь я осознала, что они везли каркасы – жерди с поперечными перекладинами – для хоругвей и знамен, развевающихся на древках. Я терпеть не могу эти трепещущие на ветру полотнища даже в церковных процессиях, а уж тем более когда они плывут над копьями воинов. Даже сама ткань кажется распятой, как будто крестоносцы превратили Божье шествие в парад огородных пугал.

Мне следовало обращать больше внимания на то, что творится вокруг.

– Предатель! – неожиданно заорал кто-то, прервав мои размышления на военные темы. – Гнездо предателей! – добавил он, обслюнявив мне ухо вином. Он обращался не ко мне лично, но имел в виду именно меня – Перроннель де Сен-Тибери. – Сжечь их! А эту белобрысую ведьму – в первую очередь.

Их враждебность поразила меня.

Железноликий, которого поддерживали Горбун и Немой, только что, полязгивая, поднялся наверх, и надо сказать, что мы представляли собой довольно странную четверку в хмельном свете дня: горбатый, безгласный, оловянная голова и я сама, которой, как женщине, находиться здесь вообще не пристало. Причина происходящего была как-то связана с внешним видом Железноликого, но гарнизон не дал мне времени понять, в чем она заключается.

– Сжечь их! Сжечь их всех! – Крик подхватили и другие.

– Сегодня для костра, пожалуй, жарковато. Не тратьте дрова впустую. Лучше посадим-ка их на наши мечи.

Жаль, что этого не произошло. Они пощадили наши жизни на ближайшее будущее, поскольку Ферблан рассказал им занимательную историю. Затем нас потащили к сенешалю, который узнал меня, в результате чего мы получили еще несколько минут, пока он раздумывал, как же с нами разделаться. Его решение оказалось для нас в высшей степени неприятным. Нет, нас не на мечи посадят, а подвесят на веревках, перед тем как вышвырнуть из Безье, в том числе и меня – меня, семья которой владеет этим городом, и которую мать старалась связать с ним нерушимыми узами, и которая, таким образом, могла сама стать его владелицей.

Если бы нам указали на дверь или даже пинками выкинули за ворота, выпихнули через бойницу или заставили выползать по римскому канализационному тоннелю, о котором упоминал Железноликий, то это пощадило бы мою гордость. Нас же, как я уже сообщала, на веревках, жутко раскачивая, стали спускать со стены, как овец, которых таким образом отправляют попастись во время снежных бурь.

Снежная буря или даже низко идущая грозовая туча могла бы обеспечить нашим задницам некоторую защиту от вульгарных взглядов врагов города. В действительности же четыре трясущихся комплекта ягодиц (которые уже не назовешь «парами» – настолько туго их стянули веревками) свисали со стены в ярких лучах солнца и ожидали, когда стрелы начнут в них втыкаться.

– Да ладно, – утешила я Горбуна. – Крестец, именуемый иногда ягодицами, представляет собой украшение абсолютно глухое и дурацкое. Наши задницы не услышат свиста стрел, особенно если те оперены твоими совиными перьями.

Немой издавал совершенно не приличествующие мужчине хлюпающие звуки. Железноликий позвякивал своей чешуей. Горбун плевал в стену.

– И это будут не только обычные стрелы из луков. Это будут кинжалы, стрелы из самострелов, из итальянских баллист, дротики из арбалетов, метательные копья, раскаленные гарпуны, какие-нибудь лопаты с длинными ручками и, наконец, самые заурядные камни вроде кусков кремня, не говоря уже о болах[18] с двумя, тремя, четырьмя и пятью головами, голышах из пращи и случайных метательных ножах.

– Ай-ай-ай, – пожурила его я, как это делаем мы, деревенские девушки, – где же твое мужество?

И вот когда носы наши оказались на уровне амбразур крепостных стен, у наших мучителей кончилась веревка. Мы остались висеть на немыслимой высоте. Горбун решил продолжить

– Эти крестоносцы совершили утомительный переход и не могут похвастать обилием развлечений, – добавил он. – Думаю, что подтаскивание катапульты или чего-то наподобие твоему подвешенному заду явится для них большим удовольствием.

Моя задница висела ниже и более свободно, чем все остальные. Она утешала себя мыслью, что пиренейские орлы здесь не водятся, а в то же время для ворон и прочей крылатой нечисти ее взгромоздили довольно высоко. Стрелы, к сожалению, летают повыше, и их клювы втыкаются довольно глубоко.

Я, конечно, заслужила все его насмешки – и эти, и даже большие… Не что иное, как мое пренебрежение мелочами привело к столь ужасному повороту судьбы – я не обратила достаточного внимания на то, как мы были одеты.

Женская одежда – это лабиринт. Живя внутри его, женщина не успевает заметить различные тривиальности снаружи, а уж особенно – одежду мужчин. Это мое извинение, а горе – его частичное оправдание, вкупе с тем простым обстоятельством, что благодаря Железноликому мы попали в город уже в полной темноте. В такое время люди едва ли заботятся о том, чтобы счистить навоз с башмаков или стряхнуть со штанов кусачих мух.

По этой причине наряд Горбуна не обратил на меня не то что особого внимания, а и вообще никакого. То же можно сказать и про одежду Немого. Естественно, и с моим лордом Фербланом проблем возникнуть не могло, но он-то был дьяволом, а женщина, когда скачет в компании Сатаны, пытается узреть его хвост.

Вместо этого мне следовало бы проследить, чтобы он взял свой плащ и вывернул его наизнанку. Сделать это требовалось для того, чтобы избавиться от его эмблемы крестоносца, пусть даже с помощью подобной лжи. Конечно, это оказалась бы довольно глупая уловка, поскольку изнанка креста не может стать невидимой, особенно если с лица он вышит. Изнанка креста – это просто крест, который явно находится с обратной стороны.

Я этого не заметила, а многие горожане заметили – в тот самый момент, когда он, лязгая, как ведро из колодца, явился из мрака башенной лестницы, чтобы высушить пот на солнышке. Принимая во внимание все обстоятельства, надо признать, что нам повезло, ибо нас не зарезали прямо на месте. До сих пор единственным унижением, которому подвергли нас биттеруа, явилось лишь то, что у них кончились веревки.

– Наша веревка слишком коротка, – повторял чей-то голос.

– Если она не достанет до земли, нам придется спускать их по-другому, – ответил ему кто-то.

– Например, подрезав ее.

– Она растянется, если мы ее подрежем.

– Чем аккуратней мы будем подрезать ее, тем больше она растянется.

– Наша веревка слишком коротка.

– Это уже их веревка.

– Мы могли бы продать им еще.

Вот вам горожане как на ладони – лавочники до мозга костей. Денег у нас не было ни на шнур, ни на веревку, ни даже на соломенные жгуты.

Нашим кошельком являлась Мамли, а после покупки завтрака и пары свечек для Ля-Мадлен она опустела. Мы слышали, как ля Мамлон пытается выторговать у них еще веревки, цепь, веревочную лестницу, несколько скрепленных шестов. Она сказала, что вполне кредитоспособна, но наши палачи не соглашались ни на деньги, ни тем более на вино. Их ценой, и, надо сказать, справедливой ценой, было тело молодой женщины. Они стали поднимать меня наверх.

– Вы делаете ужасную ошибку, – урезонивала их ля Мамлон. – Она – знатная дама и слишком высокомерна, чтобы доставить вам подлинное удовольствие, в особенности перед обедом. Кроме того, она – кузина Транкавеля. Этот молодой Раймон-Роже однажды непременно вернется сюда, пусть лишь затем, чтобы наказать вас за то, что вы суетесь в его семейные дела. Дворяне очень разборчивы в подобных случаях, и, быть может, он возжелает поскакать с ней сам.

Эти негодяи пообещали ей достаточно веревок при условии, что до того она накрутит им все их собственные (или укрутит их – я не сильна в похабщине). И вот ля Мамлон собственной персоной оплатила нашу свободу, предоставив себя в виде небольшого подарка всем и каждому воину гарнизона: ветеранам, мальчишкам и даже их пустым доспехам. По крайней мере, я считаю это довольно точным описанием последующих непристойностей. Несмотря на всю ее щедрость, они спустили нас вниз без должного старания и даже ударили о землю.

Едва оказавшись на свободе за Эро, – кровообращение в заду еще не успело восстановиться, – я вдруг почувствовала, как кто-то легонько покусывает меня за шею (теперь-то я знаю, что подобным грешат любовники). Покусывание сопровождалось приятным запахом чеснока, клевера и дикой мяты, который показался мне слаще поцелуев. Это был Нано, которого я привязала у Домициановых ворот. Никто не слопал его и не возжелал, так что он снова стал моим. С ним вернулась и лошадь Ферблана, которой удалось сбросить ослабившиеся путы. Ее появление отнюдь не удивило меня, поскольку вряд ли кто-нибудь мог польститься на это привидение, будь у него даже яйца и приличная шкура. Горбун поймал ее, а старина Железные Губы заключил в объятия. Меня этот жест поразил, а кобылу – нет.

Мы поспешили на юг, затем на запад, – вокруг городской стены, чтобы не столкнуться с крестоносным воинством и его походными котлами, – а потом вновь на юг к мосту Сен-Жак на случай, если биттеруа вознамерятся швырять чем-нибудь нам в головы.

– Садись на лошадь, – приказал мне Железноликий, – натяни капюшон и заправь внутрь свою висюльку. Тогда мы сойдем за пару жирных аббатов с рысящими за ними капелланами. – «Висюлькой» он назвал длинный кончик моего капюшона, – пользуясь словами на иностранный манер.

Нано так обрадовался встрече со мной, что удалялся от городских стен с завидной прытью. Немой мчался, изображая моего капеллана, и его рысь больше напоминала галоп – нелегкий аллюр для твари о двух ногах. Горбун, естественно, представлялся нашим вторым капелланом и не испытывал трудностей, мчась галопом, ибо все, что располагалось у него ниже талии, а особенно ноги, отличалось изрядной длиной.

Я уже говорила, что войско крестоносцев двигалось по Дороге Чародеев – старой дороге Домициана, которую маги наколдовали наряду с каменным мостом у Сен-Тибери и изящным мостиком у деревни Сен-Жак, около которой мы и оказались. К счастью, крестоносцы не перешли через Орб на нашу сторону или, по крайней мере, еще не перешли. Таким образом, чтобы уйти от них, нам не пришлось прибегать к мрачному вранью Железноликого.

Честь обязывала нас ждать ля Мамлон столько времени, сколько ей понадобится на то, чтобы унести из Безье свои бедра или то, что от них осталось. Представьте же мое облегчение, когда к западу от

К счастью, огромная папская армия не спешила идти в атаку. Ей требовалось собрать и подготовить осадные машины и башни, привести в порядок штурмовые лестницы и ходули. Они шли уже целую вечность и теперь считали, что давно пора срезать мозоли и вскрывать волдыри. Вот почему их вожди решили обойти город и расположиться на возвышенности к востоку от реки Орб и к югу от деревушки Сен-Жак.

Река отделяла наше гнездышко из камней и фиговых деревьев от этого холма, который ни в коей мере не заслонял он нас цитадель, расположенную к северу на расстоянии нескольких выстрелов из лука. Стоя на цыпочках в нашем столь углубленном садике, мы высунули головы наружу, подложив руки под подбородки. Какое же восхитительное зрелище представлял собой лагерь крестоносцев со всеми этими всаженными в землю копьями, развевающимися в воздухе знаменами и поднимающимися там и сям шатрами знати, из которых вился дым.

Титулованные и нетитулованные дворяне, а также крестьяне побогаче прибыли сюда на лошадях, поэтому мозоли и волдыри размещались у них на седалищных частях тела. Они вползли в свои палатки или лежали задом кверху поперек седел, дожидаясь темноты, ибо не испытывали желания ни потешаться друг над другом, ни дать своим врагам повод похихикать.

Пехотинцы да и все остальные пешие мучились ногами. Распухшие лодыжки, сбитые пятки, расщепившиеся ногти и всевозможные представители дикой природы в их чулках и башмаках требовали, соответственно, прохлады и еды.

Блохи, как известно, не отличаются терпением, так же, впрочем, как и те, на ком живут. Этих простых людей – «вшивоту», как их окрестил Горбун, – на холм не допустили, и им пришлось довольствоваться ближайшей к Орбу луговиной. Доковыляв до реки по высохшей траве, они раздвигали камыши и окунались в воду, некоторые из них – голыми и все без исключения – бесстыдно. Не знаю, что подумали об этом Арнольд Альмарик и лорд Симон, если они, конечно, потрудились обратить внимание на происходящее. Но, как опять же отметил Горбун, они, так соблазнительно разделив свои силы, сделали подарок защитникам города.

Мы располагали временем, чтобы обсудить этот вопрос, поскольку ля Мамлон наконец-то догнала нас. Она без труда обнаружила, где мы прячемся. У шлюх глаза всегда острые, потому что те части дают им отдых, устремляя к небу.

– Грядет великая битва, – пропищала Мамли, с трудом переводя дыхание, сбившееся от напряженного ритма ее работы, – да, величайшая битва.

Она не сказала ничего нового, за исключением того, что осада – отнюдь не битва.

Мы почти не слушали ее болтовню, поскольку слишком увлеклись дележкой пропитания, которое она приобрела на свои бесстыдные заработки.

– За веревки мне пришлось удовлетворить весь гарнизон, – задыхалась Мамли, – а за ваш обед – весь город, весь, кроме нескольких женщин! Вот так!

Она принесла с собой мех с вином, каравай хлеба, отличный сыр и гигантскую луковицу, которая оказалась сочной, как яблоко. Все мы откусили от нее по разику, а может, и по десять, передавая ее по кругу. А ведь ничто так не освежает дыхания и не отбивает запах пота, как фиолетовая луковица, позволяя таким образом друзьям держаться в жаркий день поближе друг к другу. Пока я жевала пищу, сопровождая ее большими глотками вина, меня поразила мысль, что заработки шлюх гораздо больше, чем я сперва предполагала, потому что поденщику придется не один час вкалывать в поте лица своего, чтобы заработать на сыр, не говоря уже о мехе, хотя само вино стоит довольно дешево. Впрочем, шлюха получает сдельно, и ля Мамлон, по ее словам, пришлось за короткое время опрокинуться под значительное число мужчин.

Пока мы ели, она ласково смотрела на нас, отказываясь присоединиться к пиршеству.

– Нет, спасибо, – пояснила Мамли. – Я не далее чем час назад ела второй завтрак у Главного Конюшего, а потом обедала с шевалье дю Виконте – таким, как они, во время войны цена грош за десяток; за сим последовал ранний ужин с торговцем ножами, который предусмотрительно решил поужинать в полдень на случай, если не доживет до сумерек, ибо бездна зла носится в воздухе! Я всегда могу предсказать катастрофу – мужчины думают о еде в первую очередь, а о плоти – во вторую, и слава Богу, если их плоть сумеет хоть восстать-то в конце концов.

– А как тебе удалось удрать из города? – спросила я, вспоминая наши собственные трудности.

– Шлюхе – везде дорога, – объяснила она. – Во всяком случае, перед битвой она проберется куда угодно, как и сводня или содомит. Один вояка просто вытолкнул меня за ворота и сказал: «Я только что наградил тебя триппером. Ступай и передай его крестоносцам!» А он, между прочим, ко мне и пальцем не прикоснулся, разве что только когда я была к ним спиной.

– Ты что-то говорила о битве?

Железноликий наполнил ноги ее вином и погрузился в размышления.

– Да сам посмотри! – отозвалась она.

Сначала мы лишь глянули через край крошечного вестготского садика, а потом высунули головы уже без опаски.

Нашим глазам открылась совершенно дурацкая картина.

Я уже говорила, что эти крестоносцы, многие из которых являлись не более чем просто пилигримами или безлошадным сбродом, занимались тем, чем сброд и должен заниматься, то есть лакали застоявшуюся воду и принародно прокалывали свои волдыри.

Зрелище это вызвало у меня отвращение, но в то время я и мои спутники не соприкасались с миром в том виде, в каком он существовал

На городских стенах толпились биттеруа. Они находились гораздо ближе нас к срезанию мозолей, и оно их крайне позабавило. Я слышала, что многие из них выкрикивали свои соображения по поводу тех дерьмовых шлюх, от которых произошли «сорокадневники». Надо сказать, что на лангедокском наречии эти выражения звучат ничуть не мягче, чем на парижском диалекте. К тому же вы должны принять во внимание, что гарнизон все утро простоял в железных шлемах под палящим солнцем и к настоящему моменту был пьян в стельку, то есть так, как и подобает доблестным воинам к середине дня.

Теперь до них стало доходить то, что я заметила еще с полчаса назад. Войско крестоносцев разделилось. Вооруженные воины и их могучие вожди покоились в своих подвесных койках, а здесь находился лишь сброд. Горожанам представилась легкая возможность сократить число крестоносцев и наказать их за самоуверенность. Я почувствовала, что толпа защитников города на крепостном валу редеет. Червей в сыре трудно сосчитать даже с моим прекрасным зрением, но интуиция не подвела меня, – готовилась вылазка. Несомненно, не последнюю роль сыграло чувство социального превосходства. Эти высокомерные северяне оказались не более чем мужланами и оборванцами. Собравшиеся на стенах горожане видели, как это видела я, что герцог Бургундский не охлаждал свои мозоли вместе с толпой крестоносцев, так же как и графы Неверский и Сен-Поль. Крепен де Рошфор тоже отсутствовал, подобно решительному Бушару де Марли, братьям Пуасси, Роберу Мовуазену, сьеру де Росни, Жоффруа и Симону де Нофль, Ги де Леви и Пьеру де Вуазену. На них не нападешь с такой же легкостью, как на обычных воинов. В надежных доспехах каждый выстоит против тысячи. Если один из них кашлянет, на помощь к нему помчится целая сотня бойцов. Стоит одному из них громко испортить воздух – десятеро поспешат извиниться за это. Ни одного из названных мною здесь не оказалось. Даже те, кто не знал, кого ожидать в первую очередь, без труда поняли это. И тут мы увидели, – солнце высоко стояло у нас за спиной, и городские стены пылали в его лучах, – что большие ворота Сен-Жак, южные ворота города, открыты настежь.

Им следовало немедленно закрыться. Но от ворот начиналась тропа, ведущая к мосту у собора, и гнусные захватчики шлепали по этой пыльной дорожке босыми ногами прямо под самыми стенами. Более того, они бесцеремонно облокотились на перила моста Чародеев и что-то нагло проделывали. Интересно, что: плевали в воду или ловили рыбу?

Ясно было одно: они вычерпывали ведрами воду, понижая тем самым уровень реки. Они крали у Безье реку, настолько дорогую сердцам биттеруа, что те провели весь сегодняшний праздничный день, утоляя жажду не водой, а вином. Горожане привели себя в неистовство и высыпали из ворот с бочонками и даже с мечами в руках. Меня поразили некие странные обстоятельства. Первое из них заключалось в том, что пилигримы черпали в том месте, где поток вытекал из города. Они не мутили воду, текущую в город, а пили там, где ее уже загрязнили как стиркой белья, так и содержимым огромного стока Железноликого. Второе обстоятельство заключалось в том, что отказать странникам, пусть даже враждебно настроенным, в глотке мутной воды – скряжничество отнюдь не христианское. Некоторых в городе не без оснований подозревали в том, что они – не христиане, и по их религиозным воззрениям вода считалась грязью. А уж биттеруа как следует позаботились о том, чтобы Орб стал грязным.

Лениво размышляя о вопросах веры, я вдруг натолкнулась на религиозную дилемму, поразившую меня настолько, что мне пришлось громко воззвать к своему духовнику. Она состояла в следующем. Коль скоро, согласно учению катаров, та река, из которой пьют эти христиане, создана дьяволом, то не им ли созданы и те нечистоты, что плывут по ней? Душа, как утверждают Совершенные, – от Бога, вода – от Сатаны, но тогда должны ли они безоговорочно признать, что вся мерзость мира – от человека? Может, и нет. Однако наш несравненный Иисус это признает. «И будешь есть свои собственные испражнения, – говорит он, – и пить свою собственную мочу»[19]. Какая чудесная проповедь. Ее помнят даже малыши, ибо очень интересуются своими выделениями. Бедные пилигримы несколько отклонились от учения Господа, ибо вкушали не свои плоды, а плоды своих врагов, и, может быть, именно это последних так и расстроило.

Но как бы там ни было, несколько сотен биттеруа вылетели из ворот Сен-Жак в спешке, свойственной разозленным людям. Стоило этим воякам, нахлеставшимся вина, приблизиться к бедолагам, хлещущим грязную воду, они тотчас же разорвали надвое одного из пилигримов и швырнули его в сатанинскую стихию. Я говорю «разорвали надвое», но вы не должны забывать, что пишущая эти строки – всего лишь желторотая юница, а правда может состоять в том, что несколько хихикающих биттеруа лишь подтолкнули пилигрима, а хребет его просто сломался к тому времени, как он долетел до островерхого камня (интересно, Господь или дьявол сотворил этот камень, однако лучшего друга Господа нашего апостола звали Петр, то есть камень), который и рассек его точно пополам, как лосося на тарелке.

Пилигримы пришли в ярость. Трезвые люди действуют быстро, и один из них выхватил из-под балахона меч или еще какой-то острый предмет и с завидной ловкостью воткнул его прямо в чрево ближайшего к нему горожанина, от чего тот расстроился донельзя, а его приятели – еще больше, ибо прожили достаточно долго, чтобы сыграть основные роли в этом спектакле.

Каждый из добрых горожан Безье вооружился мечом (или чем-то наподобие), сжимая его в руке, свободной от кубка, но то обстоятельство, что враги их выхватывают оружие из-под одежды, из-за поясов и из молитвенников, повергло биттеруа в неописуемый ужас, и они, издавая дикие вопли, все как один понеслись в сторону города.

Я оказалась непосредственным свидетелем того, что может произойти, когда люди, вознамерившись поиграть в азартные игры, прибегают к выводам, основанным на слишком поспешных расчетах.

В этот самый момент и началась великая осада Безье. Послушайте баллады, потанцуйте с сочинителями восславляющих гимнов, проведите рукой по гобеленам и дотроньтесь до украшенных позолотой рисунков на полях монастырских инкунабул[20], и вы узнаете, что она должна была длиться пять месяцев и отразить как в зеркале дерзкую смелость, отчаянную храбрость и рыцарские

У биттеруа были глубокие колодцы для питья и мелкие – для мытья, а все остальное они могли делать с городских стен – на огромных расстояниях и с головокружительной высоты. Они похвалялись свежим вином, живым скотом и множеством миловидных женщин, развлекающих в постели как их самих, так и их соседей и поддерживающих чистоту на улицах города. Пять месяцев? Пять коротких лун? Осада должна была продолжаться пять лет. Она должна была продолжаться дольше, чем эта скромная авантюра под Троей, пока мое девичество не состарится, или по крайней мере до тех пор, пока Господь Бог или папа Иннокентий не снимут ее. К несчастью, де Брусе Собачья Шкура наложил на город проклятие, дьявол Раймон скрепил его печатью, и вся осада закончилась за пять минут.

Мне говорили, что лишь мужчине дано понять тактику осады. Позвольте мне рассказать, что же, собственно, понимает женщина, а это – то самое, что я видела своими глазами. Я видела, что несокрушимые стены совершенно бесполезны, если какой-нибудь идиот оставит ворота открытыми. В Безье такой идиот нашелся. Он оставил их открытыми, поскольку несколько сотен его идиотов приятелей в этот момент все еще находились за воротами с перерезанными глотками и пробитыми головами или же вопили, что с ними это вот-вот произойдет. Женщина никогда бы не совершила такой ошибки. Она привыкает запирать двери и своих идиотов, будь то гуси или дети, держит в строгости.

В ворота Сен-Жак ворвались отнюдь не солдаты и уж тем более не рыцари. Солдаты затачивали копья и счищали ржавчину с доспехов, в то время как рыцари мирно отдыхали после трудного перехода. Эти же представляли собой нищих фанатиков Божьего Дела, не имеющих ничего другого, чем могли бы заняться. Сначала какие-то пьяные насмехались над ними, а потом убили одного из их числа. Они явились сюда убивать еретиков именем папы Иннокентия, и, похоже, пора было начинать.

И вот пьяные разбежались – кто полез на башню, кто помчался к распахнутым перед ними воротам. Створки раковины раскрылись. Пилигримы оказались в положении муравьев, что забрались в панцирь выброшенного на берег краба. Они могли бы попировать в свое удовольствие, но чем же им пировать? Они не алкали ни вина, ни хлеба, ни женщин. Они жаждали спасения душ или, выражаясь проще, окончательного прощения и отпущения их грехов папой Иннокентием. Это сделало воителей действительно опасными. В самом деле, даже совершая немыслимые зверства, они ощущали себя безупречными и знали, что Господь Бог их не осудит. Вместе с тем жажда крови не обуревала их, сеющих смерть в неприглядной ее простоте.

Мне рассказывали, что одна стародревняя старуха, выскочив из двери своего дома, стала их поносить. На огне у нее кипела похлебка, хлеба требовали присмотра, и она замахала на вторгшихся в город своими черными верхними юбками, а может быть, и белыми нижними, словно отгоняя коров. Какой-то пилигрим или просто приставший к отряду подонок схватил все эти юбки, и верхние и, я осмелюсь сказать, нижние в охапку и бросил их в огонь вместе с ее старыми костями, которые находились внутри. Он счел это прелюдией к тому, чтобы поесть ее похлебки, но день для похлебки оказался слишком жарок. Несчастная старуха вспыхнула так ярко, что загорелась крыша ее дома, а за ней и еще с десяток крыш по соседству. Сие не было делом рук Сатаны, хотя Раймон де Брусе явно приложил к этому руку.

Женщины в большинстве своем жирны, а жир – то же сало, да и одежда их засаливается от стряпни. Весь южный квартал с его иссушенными солнцем домами вспыхнул как свеча, и его жители погибли, не успев даже вскрикнуть. В огне оказались все верхние этажи, и многие горожане отдавали Богу душу, вдохнув первый же глоток воздуха. Один из тех, кто прибежал к нам позже, рассказывал, что на улицах даже не чувствовалось ядовитого дыма – по ним шла сплошная стена огня. Многие из ворвавшихся в город подонков тоже погибли, хотя и обладали некоторым преимуществом перед горожанами, ибо находились на улицах, а не в домах. Уцелевшие после этой первой катастрофы и с той и с другой стороны или все еще находились за городскими воротами, или же успели добежать до площади перед замком Транкавелей. Некоторые даже обнажили там мечи и, насколько я знаю, скрестили их.

Для того чтобы возглавить контратаку, требовался смелый мужчина или до безумия дерзкая женщина. (Я уж не говорю о тушении огня!) В этот день уж в Безье-то точно смелого мужчины не нашлось. Все они слишком напились и могли только безудержно расхваливать себя. Их жены, будучи женщинами, поступали как женщины, мужья которых повели себя по-дурацки, то есть собрали детей, не теряли головы и молились о лучшей доле. Мужчины способствуют тому, чтобы женщины существовали обособленными группками, хотя в критические моменты мы, как и мужчины, успешнее действуем, собравшись вместе. Мне пришлось подождать еще неделю или вроде того, прежде чем я узнала, что могут сделать женщины, объединив усилия. Они могут творить чудеса. А здесь они умирали мученической смертью одна за другой или десяток за десятком, что в сущности одно и то же, среди членов своих семей или там, где они оказались. Некоторым перерезали глотки, что можно считать своеобразным милосердием, оказываемым, по крайней мере, каждой в отдельности, но для большинства из них пламя оказалось слишком быстрым, и они стали жертвами всеобщего огня – все эти пять или десять тысяч женщин. Не все согласны с цифрами, но пять тысяч – это не преувеличение. Жертвами огня стали и их дети, и их скотина, если они ее держали, и их пьяные мужья, к тому времени протрезвевшие и стенавшие с похмелья от головной боли, как и все пьяницы.

Я не верю, что мой кузен мог изменить ход событий. Ведь они приготовились защищать неприступную стену, но один из их числа совершил немыслимое и открыл в ней проход. Облачившись в доспехи, они собирались отразить нападение закованных в броню воинов, идущих на низ фалангой – со всеми их осадными башнями и штурмовыми лестницами, – идущих решительной, твердой и размеренной поступью. Они предчувствовали хитросплетения современной войны, их уши настроились на свист и грохот метательных снарядов, выбрасываемых гигантскими машинами крестоносцев, которые механики врага уже частично собрали; их мозги ожидали звуки труб, а их сердца – барабанный бой. Вместо этого они сидели на городской стене, как пеликаны на краю вулкана, и взирали на улицы, по которым

Воины де Монфора тоже вошли в город, но тушить это только что завоеванное Симоном королевство оказалось слишком поздно. Они проникали в город где-то рядом с Домициановыми воротами, где оборонительные сооружения были особенно высоки. Вскарабкались ли они на стену, продолбили ли ее, перепрыгнули ли, опираясь на пики или на свои хреновины, – а я слышала все эти версии, – вопрос этот чисто умозрительный. Возможно, они просто потребовали, чтобы им открыли ворота.

Огонь и для них оказался слишком скор. Как мне рассказывали, кое-где он оказался слишком быстрым даже для голубей, – взметнувшееся пламя опалило им хвосты, и они присоединились к множеству углей и гнусному смраду горелого мяса.

Из своего сада мы ничего этого не видели. Вопли к нам не доносились, за исключением редкого крика с нашей стороны ворот. Я не думаю, что в город могли ворваться сразу несколько сотен крестоносцев, и первое, что пришло нам на ум: горожане вскоре покончат с нападающими.

Пожар начался сразу же, но сперва мы его не заметили. Это объясняется тем, что облако дыма, хотя и огромное, поднялось довольно высоко и смешалось с тучей пыли, поднятой войском крестоносцев, которая все еще клубилась в небе, постепенно оседая.

Человек не сумеет сразу поверить, что такое возможно, во всяком случае ни один из тех, кто видел, как горит дом, сад, пшеница, сено или даже камыш и ивняк. Огромный парик из дыма, иногда серебряный и насыщенный паром, но чаще тяжелый и черный, а под париком – неистовый глаз огня, цвет которого из желтого быстро становится кроваво-красным.

Гигантские языки пламени поднимались до стен города и даже на полет стрелы повыше, но наши глаза не могли их различить. Мы видели только дрожащую прозрачную пелену, за которой не было ничего, как будто бесконечные удары грома сотрясали небо, делая его волнистым и рваным.

Наши уши различали страшный звук в этом оглушающем урагане. Я почувствовала, как Горбун толкнул меня в бок.

– Боже сохрани! – прочла я по его губам. – Горит весь город.

И это – через минуту после того, как первый пилигрим оказался внутри городских стен.

– Горит весь город.

Слышать его я не могла и читала по губам. Воздух был напоен ужасом и похож на бурю, рев которой настолько оглушителен, что его и не услышишь.

Именно эта прозрачность пламени, его сверхъестественная внезапность впоследствии заставила менестрелей писать о небесном огне, как будто порок в Безье наказал сам Господь Бог, а не злобные слуги Божьи, многие из которых были злее, чем само зло.

Что мы видели, так это придел собора, расположенного вне городских стен, но защищенного прочностью стен собственных. Мы также видели монастырь с домиком для монахинь и еще одним для новообращенных – ранимых, как и большинство приятельниц Мамли.

Горожанки со своими детьми прибежали туда первыми. Их преследовала банда убийц, оторвавшаяся от основных сил, грабящих город, но основная часть этого бесчинствующего сброда устремилась сюда или прямо от моста, или же – в изрядном количестве – от ворот Сен-Жак. Они прекрасно понимали, что их жертвы обязательно побегут искать убежища в святое место и добыча будет богатой, ибо нет защиты от крестоносцев. Из-за рева огня мы не слышали ни криков, ни угроз.

Пламя вскоре охватило и дом епископа, и женский монастырь, местами горела и крыша собора. Спасавшихся бегством горожанок не бросали в огненную печь – во всяком случае, сразу. Им перерезали глотки. Мы находились слишком далеко и поэтому, слава богу, не могли разглядеть их лиц. То, что им режут глотки, мы понимали только по разительному изменению цвета их одежд.

Некоторым удалось вырваться, и они помчались в нашу сторону. Не горожанкам, которым пришлось бы тащить за собою детей, Христовым невестам, молившим Его взять их к себе на небеса. Бессмысленно было бы пытаться защитить их мечом или луком – нас бы разрубили на куски, несмотря на крест Железноликого. Я благодарила судьбу, что ни одна из этих несчастных не пробежала достаточно близко от нас, тем самым подвергнув испытанию нашу человечность.

Я видела монахиню или просто какую-то жертву с полудюжиной зияющих ран, каждую из которых негодяи раздирали, не имея терпения подождать хоть немного. Я называю ее монахиней, потому что она не имела ни волос на голове, ни одежды на теле, а может, это была самая обычная молодая женщина, у которой волосы просто выпали при виде палачей, а возможно, ее оскальпировали или подпалили.

Монахини из монастыря Сен-Назер брили волосы на голове, а новообращенные из монастыря Сен-Жак – и на теле, чтобы, по словам Мамли, сама мысль о них не обидела Господа. Вид женщин, не имеющих волос ни на голове, ни на теле, воспламенял кое-кого из крестоносцев, а вид женщин без волос на голове, но с волосами на теле возбудил остальных, причем всех по-разному, поскольку желание принимает множество различных форм, по большей части нелепых, особенно среди тех, кто еще совсем недавно, преклоняя колени перед мечом своим, как будто он являл собою крест, целовал ноги Пресвятой Девы, обещая ни капли не вожделеть к женщине целых сорок дней. Одни стали совокупляться, хотя раньше подобного за собой не замечали, другие – неторопливо продолжили резню, а это в свою очередь возбудило остальных, особенно когда они обнаружили, что находятся среди женщин без волос на голове или отличающихся другой странностью – татуировками на теле.

Женщинам же с волосами на всех положенных местах пришлось из-за них туговато, особенно когда мужчины поджигали их. Иногда мужчины делали это для того, чтобы изменить внешний вид женщины; иногда, чтобы просто избавиться от нее; иногда, чтобы побудить ее потанцевать.

Святой Павел, как мне кажется, пишет, что лучше жениться, чем разжигаться, но самые рассудительные из крестоносцев, памятуя о своих женах, только-только оставленных ими на Севере, решили, что лучше разжигать, да и то не себя, чем жениться здесь, пусть даже на пылающей – простите, пылкой – чертовке. Не то чтобы они устроили в Безье много костров. Да, они сожгли женщину-другую, но в общем-то оказались слишком ленивыми и поэтому подожгли город. Безье сам превратился в костер, и жители его перестали кричать почти сразу же, как только его подожгли. Прошу прощения за несколько отрывистое изложение, но лучше не задерживаться на

До сих пор я рассказывала о зверствах, творимых всяким сбродом, отбросами общества; но, ограничившись этим, я погрешу против истины. Среди «сорокадневников» бесчинствовали лишь низкородные. Я сомневаюсь, что многим из тех, кто поприличнее, удалось пробраться в город. Но кто же пришел к нам на более длительный срок? Они были благородны до мозга костей, голубая кровь, сливки десятка наций, которые приняли христианство за короткую дорогу к вину и женщинам.

К чему тащиться в дальние страны, к чему обливаться потом среди мулов и верблюдов, – они не настолько глупы. Свои потребности они вполне могли удовлетворить у нас в Лангедоке, который и находился-то под боком. Они могли бы наслаждаться нами и требовать у папы отпущения грехов. К сожалению, праздник в честь Ля-Мадлен возбудил в них новую жажду, и им хватило часа, чтобы понять это. Они хотели нашей смерти. Женщина доставляет не меньше удовольствия, если она бездыханна, удовольствия не меньше, а покорности – больше. Кровь гораздо ярче вина, а проливать ее не так накладно.

Не их вина, что они узнали об этом, – виноват наш дьявольский южный климат.

Под их большую часть года занавешенным тучами северным небом Судный день, должно быть, казался очень близким – не выше городских крыш. Здесь же, у нас, небо всегда синее и беспредельное. И под этим небом люди совершали злодеяния, забыв о Господе как таковом.

Кроме того, они привезли своих священников. Это северное духовенство фанатично и очень опасно. Если бы крестоносцы хотели просто надругаться над городом, то какое празднество они могли бы устроить, но первым в город вошло их отребье, предводительствуемое святошами. Чувство юмора начисто отсутствовало у всех, бездной других наклонностей мог похвастать каждый. Наших женщин поджигали именно святоши, дабы этот сброд не успел поддаться своим самым низменным инстинктам.

Когда шлюхи вбежали в Сен-Назер, ища убежища на паперти и у главного престола, последовавшие за ними набожные мужчины перерезали им глотки. Настоящий крестоносец использует шлюху по назначению, что могла подтвердить ля Мамлон, а иногда и пища в наших желудках, эти же слабоумные умели только уничтожать. Благочестивые мясники приобрели вкус к смерти, к ее изощренности. Они вонзали жерди или копья под ниспадающие оборками юбки, превращая их владелиц в статуи – без волос ли, в одежде ли, но каждая – просто олицетворение остроумия. Они обвиняют нас в том, что здесь мы признаем двух Богов, один из которых – Сатана. Я больше чем уверена – наш Сатана никогда бы такого не сделал. И он никогда не подумал бы, что это смешно.

К тому времени огромная крыша собора потекла. Медь ли капала на землю, свинец, смола – кто может сказать?

Множество добрых людей погибло вместе с крышей. Акробаты, танцоры, грудастые мужчины и эксцентричные женщины взобрались на нее в поисках спасения – если они втащили туда своих верблюдов и слонов, значит, я их не разглядела. Все они, разбившись вдребезги, окрасили придел своей кровью. Последними погибли те странные лохматые дети, которых я уже поминала как рожденных мужчинами в результате противоестественных отношений между ними. Эти порождения порока обладали большей ловкостью, чем простые смертные, ибо вместо ног у них руки с длинными гибкими пальцами, так что они, дразня своих убийц и огромные языки пламени, перепрыгивали с места на место до тех пор, пока им было куда перепрыгивать, а потом тоже разбились о землю. Ни одна из этих диковин не осталась в живых. Уцелели лишь одна-две монахини, огражденные каменными стенами. Пламя разгорелось слишком жарко, чтобы проявить изобретательность.

На моих глазах перед собором свершилось множество и более заурядных злодеяний, но воспоминания о них лишают меня покоя. Я также не напишу ни об изнасиловании детей, ни о надругательстве над ранеными. На войне – это обычное дело, не говоря уже о крестовых походах. В балладах все описывается более героически, а для истории это – трагические страницы.

И вот когда Безье был уже практически мертв (а ведь еще пару минут назад жизнь била в нем ключом), мы увидели, что к нам стремительно мчится дерево. Его корни отделились от земли, но я едва ли могу сказать, что оно бежало, – скорее, оно летело по воздуху в каком-то сумасшедшем танце. Дерево ли? Конечно, это преувеличение. Мой разум отнюдь не дремал и мгновенно преисполнился ужаса. Дерево оказалось не выше саженца или какого-то длинного куста, громко визжавшего по мере приближения.

Наконец я признала Девушку-Рыбу, хотя ее кожа превратилась в кору, ее одежды, изодранные в лохмотья, придавали ей сходство с плакучей ивой, а ее волосы, тело и одеяние были неестественно ярко-зеленого цвета: она стояла под потоком воды, охладившим расплавленную медь, которая иначе погубила бы несчастную. Неудивительно, что крестоносцы ее пропустили. Она выглядела как менада или как труп из прошлогодней могилы. Немой помчался и, рискуя жизнью, схватил ее. Горбун в возбуждении прижал ее к земле, в то время как ее конечности продолжали извиваться под его огромным горбом.

Девушка-Рыба заговорила довольно внятно для себя, но на диалекте, который мы понять не могли.

– Она потеряла свое средство к существованию, – перевела ля Мамлон.

– Чепуха, – проворчал Ферблан. – Ее существование и есть средство к существованию. Она же танцующая шлюха.

– Ее девственность? Скажите ей, что она парит у нее над головой. Скажите, что я вижу, как она блестит.

Девушка-Рыба потянулась, сняла то, на что ей указали, и положила, куда велела ей ля Мамлон. Как только все было сделано, она снова заговорила на своем привычном тарабарском наречии, сбросила с себя Горбуна и пронеслась в диком танце по нашему саду, сбивая плоды инжира.

Арнольд Альмарик и Симон де Монфор все еще оставались в своих палатках, когда случилось дурное, но, в конце концов, они должны были выйти. Какой ребенок устоит перед костром? Никто не знает наверняка, что произошло между ними, хотя ходили слухи, что Альмарик как-то сказал: «Защищать ересь мечом – значит быть еретиком». Он таким образом будто бы пытался утешить Симона, скрупулезного во всем, что касалось организации резни. Некоторые также утверждали, что именно в Сен-Назере, через секунду или две после появления Девушки-Рыбы, он стал отцом выражения, ровно год спустя в Минервуа приписываемого уже Симону. Когда его упрекнули в том, что он сжигает не только еретиков, но и христиан, де Монфор сказал: «Предайте их всех огню и доверьтесь Богу, пускай Господь отберет своих».

Интересно, кто из них автор? Арнольд или Симон? Мужчинам, выступающим за правое дело, которое

Полагаю, что Ферблана крайне удручало то, что он мог вместе с нами лицезреть, однако существо без лица может проявлять душевное волнение с тем же успехом, с каким паук – штопать мою нижнюю юбку. Он стал с лязгом карабкаться из нашей норы, словно жук-олень, вылезающий из своего убежища, таща за собой свою кобылу. Мы с Нано последовали за ним. Без сомнения, мы предприняли дурацкий шаг, но катастрофа, видимо, внесла в наши умы некоторое смятение. В то же время мы, конечно, отдавали себе отчет в том, что раз уж Безье скорее сожжен, чем взят, то завоеватели едва ли захотят остаться там, справляя свое торжество. Гнать перед собой в качестве пленников оказалось некого, а сам город стал для крестоносцев котлом слишком уж горячим, чтобы готовить в нем. Поэтому крестоносцам, возможно, придется рыскать по окрестностям и собирать фрукты. Ля Мамлон тоже засуетилась. Она была не из тех женщин, что способны долго лежать на спине, пусть даже на нее нагромоздилась бы целая куча мужчин, а к тому же Мамли не нуждалась ни в Горбуне, ни в Немом, ни в непрерывном бормотании Девушки-Рыбы. Она поднялась вместе с нами. Остальные бродили по саду, подбирая свои пожитки.

Огненный ураган стих настолько, что позволил нам говорить друг с другом, но не слышать отдаленные звуки, такие, как, например, топот копыт. Я быстро оглянулась, но не заметила голов всадников в излучине реки Орб. Вот так Мерден де Монфор незаметно подобрался ко мне второй раз, и опять по воде.

Как оказалось, внимание его привлекла вовсе не моя персона.

– Вижу жирную потаскуху! – орал он, поворачивая в нашу сторону.

– Я – не жирная потаскуха, – взвизгнула ля Мамлон. – Я – изящная потаскуха с большим животом и огромными титьками.

– Х-а-а-а-рах! – издевательски рявкнул Мерден, как это делают ублюдки из северян – не придыхая в начале и практически харкая в конце.

Он пришпорил лошадь.

– Х-а-а-а-ргх! – И снова: – Х-а-а-а-ргх!

Второе из этих восклицаний вылетело уже не из его глотки, а из глотки его лошади, которая в этот момент грохнулась грудью о землю среди васильков и мальв у самого края воды. Изо рта у нее хлынула кровь.

Его спутники скакали за ним аллюром, представлявшим собой нечто среднее между галопом и шагом. Затем он стал гораздо больше напоминать шаг, чем галоп, а после и вовсе прекратился – стоило трем-четырем из них в свою очередь потерять равновесие, причем на этот раз кровь хлынула горлом у всадников, а не у лошадей.

Немой выпустил всего лишь одну стрелу, Горбун – несколько, оба стреляли из нашего укрытия, пребывая ногами в истории, а головами – среди созревающих плодов. Безгласый не смог заставить себя оборвать жизнь дворянина, по крайней мере имея возможность выстрелить в лошадь. Горбун же, напротив, не видел нужды в том, чтобы убивать породистых животных, когда вокруг в избытке людей.

Солнце светило нам в спину, так что всадники никак не могли определить, сколько лучников в них стреляет.

Люди Мердена остановились, и один из них спешился, чтобы дать ему свою лошадь и снять чепрак с убитой. Почуяв запах диких яблок и влажной зеленой листвы, освободившиеся лошади крестоносцев направились в нашу сторону, благо седоки уже не могли остановить их.

Вид бастарда не предвещал ничего хорошего. Он посмотрел на Мамли, пробормотал что-то невразумительное, двинулся вперед и вновь остановился. Он желал ее и явно собирался преследовать с той же горячей, если не сказать жгучей страстью, с какой он преследовал меня. Надо заметить, что с Мамли были все мужчины из христианского мира и многие – из языческого, все из живущих и многие из тех, кто уже умер. Ни один мужчина не был со мной. Эти обстоятельства делали нас одинаково притягательными в его глазах. Наш аромат он будет хранить в памяти всю жизнь.

Не думаю, что люди Мердена в замешательстве подумали о стрелах, еще нет. Прямо перед нами в доспехах, искрящихся солнцем, оказался уже знакомый им демон с железным лицом. Они решили, что он остановил их огненными стрелами из невидимого оружия, брошенными им в воздух проклятиями и заклинаниями.

А потом из земли появилась Девушка-Рыба, в которой они сразу же узнали сожженную еще вчера ведьму, хотя она и обратилась деревом. Крестоносцы заколебались еще сильнее.

– Колдовство! – воскликнул Мерден, как будто выкрикнув это слово, он мог победить чары.

Это действительно было колдовство, ибо Горбун протянул руки, и танцующая в ярких лучах солнца Рыба исчезла в тени.

– Тварь с желтыми волосами? – вдруг прорычал Мерден. – Я знаю эту ведьму.

– Тогда ты знаешь и то, что я купил ее у тебя, – откликнулся Железноликий – крепко прижимая меня к себе (за что на этот раз я была ему благодарна). – И подтвердил свои притязания в честной схватке.

– Она должна быть на костре.

– А ты – на виселице. Ты изнасиловал ее мать.

Эти слова не вполне соответствовали истине, как и многие другие из тех, что произносила эта конная статуя, но, услышав их, Мерден все равно изменился в лице и явно не собирался пререкаться по этому поводу.

– Ну! – проскрежетал Железноликий.

Немой что-то беззвучно добавил. Они уже вылезли и освободили от убитых седла наших новоприобретенных лошадей. Таким образом эта пара получила по коняге. Усадив Мамли вместе с Виолеттой ля Вьерж на третью, мы обогнули ближайший столб дыма и оказались в кромешной тьме. До заката оставался час.

Ферблан никогда не был «сорокадневником», человеком, обязавшимся воевать за Христа ровно сорок дней. Теперь он перестал быть крестоносцем, став беглецом от несправедливости, как и все в Лангедоке. Он запрятал свою эмблему в

Отъехав от пылающего города, мы наконец смогли разглядеть багровый закат. Мы выбрали не южное, а западное направление, а потом повернули на север. Наш путь пролегал через убогие места – страну червей, дикарей и гадюк.

Не подумайте, что я радовалась, оставив слова Мердена без ответа. «Тварь с желтыми волосами», надо же! Что я ему, одуванчик, что ли?

Песнь сопутствующая

В которой выжившие впадают в блуд, блудницы пытаются выжить, и происходит очень печальное событие

Некоторое расстояние мы преодолели быстрым аллюром, но вскоре поняли, что с такой скоростью долго скакать не сможем. Девушка-Рыба сбросила свою листву, и ее опять охватила склонность к танцам. Если исключить одну захватывающую дух эскападу, совершенную ею на крупе боевого коня, которого они делили с ля Мамлон, для Виолетты это означало необходимость спешиться. Средство передвижения, отвергнутое одной шлюхой, едва ли подойдет другой, так что через двадцать шагов Мамли последовала ее примеру. Почти сразу же после этого лошадь ускакала.

Невозможно осуждать Горбуна и Немого за то, что каждый из них захватил по лошади. Они – мужчины, а мужчинам свойственно поступать подобным образом. У нас, например, если знатный человек владеет десятком лошадей, то сам он усядется на самую быструю, всех своих женщин усадит на самую жирную, а свой меч, запасные шляпы и клетки с соколами распределит между оставшимися восемью. По обычаю, который строго соблюдается, женщине не дают сидеть в седле одной, чтобы она там не шалила. Конечно, это не касается таких, как я, имеющих знатную и влиятельную родню, ибо они ездят в дамских седлах и защищены от всего, кроме как от падения и удара задницей о камень.

С Девушкой-Рыбой осложнений не предвиделось. Виолетта ля Вьерж могла дотанцевать до Каркассона быстрее, чем мы – доскакать. Мамли вот совсем другое дело: она так натерла себе между ног покупкой веревок, что еле передвигалась ковыляющей поступью. С Мамли, сидящей по-мужски позади меня на свернутом плаще, мы приблизились к деревушке Сен-Мари-ля-Драгон как раз в тот момент, когда она занялась огнем.

Железноликий отправился вперед разведать обстановку. Возвращался он с той максимальной скоростью, какую могли выжать жестяные ноги из его клячи.

– Братья нас опередили, – прошептал он. – Парочка Монфоров – старший и сластолюбец.

– Как же это могло случиться?

Где-то вдали кричали женщины, но не очень долго. Слушая их, Ферблан припал губами к голеностопному суставу, потягивая, как я думаю, вино через шарнир.

Они привели с собой только вассалов, причем на них была обычная одежда, а не плащи с крестами. Думаю, они торопились в расчете на добычу. В Безье ведь кроме пламени и взять-то нечего.

– Теперь эта деревня пылает.

– Да, все сгорит: и святая, и дракон[21]. Твоя страна – трут, Перроннель, а их улыбки – кремень.

– В обычных одеждах, говоришь?

Горбун провел рукой по совиным перьям на одной из своих стрел и приложил ее к тетиве.

– Оставь это, – приказал Ферблан. – Там у каждого из братьев воинов побольше, чем заклинаний у тебя в колчане.

– Да я двумя выстрелами мог бы разнести весь этот крестовый поход.

– Как ты хвастаешь. Мудрый лучше отойдет в сторону и посчитает по пальцам. Смотри, здесь нет Альмарика, нет папы, нет короля. И учти еще следующее: пока этот Мерден жив, миру нужен Симон, чтобы держать его в узде. Я приведу вам пример из того, что увидел в Сен-Мари-ля-Драгон.

Мы смотрели в щель между пробковым дубом и скалой, определяя, в какую сторону бежать. Железноликий рассказал нам, что он только что видел Ублюдка, который тащил двух молоденьких, отчаянно отбивающихся сестер, обхватив одну правой рукой, а другую – левой, и явно намеревался поразвлечься с ними. Симон остановил брата, и по его приказу тот бросил девушек в огонь. «Прояви к женщинам расположение, – заявил он, – и она ухватится за возможность заговорить с тобой. А дай ей минуту поболтать, и ты начнешь жалеть ее». Он явно не знал, как смотрит на эти дела его братец, но мысль была благородна.

Я завизжала от ярости. Когда девушка лишается матери и отца, она ощущает пустоту там, где раньше жили свет и мудрость. И как же быстро она стремится заполнить этот вакуум сознанием своей собственной важности.

– И вы не попытались их спасти? – завопила я.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую.

– Вы защитили меня. Вы рисковали жизнью, если жесть, конечно, живая. Быть может, это очень достойные девушки.

– Я не стал бы спасать тебя от костра, – ответил он. – Костер очищает душу, Дева. Я спас тебя от другого, ибо из этого ничего хорошего выйти не может, в особенности прямо перед смертью.

Я не знала, что и ответить. Да и вообще говорить оказалось довольно трудно. От самой деревушки ужасно пахло, а от тел ее жителей несравненно хуже, возможно, потому, что пламя было не таким жарким, как в Безье. Я поискала глазами Девушку-Рыбу. Вся она, включая голос, исчезла.

Поиски Виолетты ля Вьерж мы вели очень осторожно. Люди Ублюдка шныряли повсюду, охотясь на овец и гусей и выделывая свои старые трюки с курами. Они также учили вассалов Симона дурным манерам.

Я нашла Девушку-Рыбу под одним из них. Он был весь в цепях и прочих железках. Не знаю, чей герб красовался у него на щите, но ему и в голову не пришло снять с себя крест перед совокуплением. Он лобзал ее шею, от чего та пошла сыпью, а она кусала его глаза.

Не зная, что делают люди друг с другом в таких ситуациях, я обратилась к ним со всей возможной деликатностью и осторожностью.

– А ты действительно хочешь, чтобы этот малый лежал на тебе? – спросила я.

Ее хихиканье было таким же безумным, как всегда, но глаза смотрели печально, и она отбивалась от него.

Этот подонок выругался через плечо, как будто я прервала что-то очень интимное. Я подобрала здоровый камень и уронила ему на шею. Потом мы вытащили из-под него Виолетту, и она снова умчалась в танце.

Горбун протянул мне руку, словно я совершила нечто достойное.

– Леди Перроннель, – промолвил он голосом, хриплым от нахлынувших эмоций, – можете звать меня Жиббю.

Его имя так же ласкало слух, как его горб – зрение, но ведь кто-то дал его Горбуну, и я радовалась, что наконец его узнала.

У Немого имени не было, да и будь оно, бедолага не смог бы нам его сообщить.

Меня передернуло вторично, когда он дотронулся носком башмака до лежащего без сознания крестоносца. Шея мерзавца была сломана. Позвонки стукались и скрежетали друг о друга, как побитая черепица на крыше.

Горбун Жиббю подобрал меч мертвеца.

– Ты бы лучше ходила с ним, Перроннель, – посоветовал Железноликий. – Он будет выглядеть так же нелепо, как твои распущенные волосы, но это лучше, чем пробивать черепа камнем.

Клинок был широким, но легким и довольно острым. Если бы я разбиралась в таких вещах, то сказала бы, что он испанский.

Виолетта ля Вьерж уже вытанцовывала довольно далеко от нас. Мы решили последовать за ней.

– А как это шлюха может быть девственницей? – спросила я.

Горбун многозначительно улыбнулся, но ничего не сказал.

– Я хочу сказать: как можно быть шлюхой и оставаться при этом девственной?

– То, что ты видела сейчас, нехарактерный пример, – объяснила ля Мамлон. – Она не работала, а он пытался отовариться на дармовщину.

– Шлюха всегда в выигрыше, – заметил Горбун. – Ты всегда платишь ей раньше, чем она опрокинется на спину. Не так ли, Мамли?

Ля Мамлон держала себя с большим достоинством.

– Мне платят раньше, чем узнают, есть ли у меня спина, чтобы опрокинуться на нее.

– Но если ты хочешь остаться девственной, – настаивала я.

– Я хочу сказать, что мужчины могут быть очень жестоки и назойливы.

Горбун захихикал, но это хихиканье осталось где-то в глубинах его капюшона и бороды.

– Если ты хочешь остаться девственной, Дева, тебе нужен друг, который будет ронять камни на головы твоих возлюбленных.

Ля Мамлон не могла делить Нано со мной до скончания века. Двигаться в танце она тоже не могла, разве что на ягодицах, но и в этом случае и даже по песку она все равно бы сильно отставала. Мамли нуждалась в свежей лошади.

В полях к западу от Безье и за Сен-Мари-ля-Драгон лошадей было видимо-невидимо: привязанных, стреноженных или просто свободно пасущихся. Без особого труда мы поймали ей одну из них. Это была кобыла, свободная, оседланная и голодная. Она могла принадлежать одному из этих мясников-пилигримов или же угольям, вероятнее, первое; так что, взяв ее, мы сочли свой поступок справедливым.

– Ты из катаров, значит, ты еретичка, – стыдила ее Мамли. – И надо дать тебе христианское имя.

В то время как один наш целый мужчина и двое наших половинок подсаживали ее в седло, она добавила:

– Нарекаю тебя Пипи.

Под тяжестью ля Мамлон кобыла захрапела, но согласилась с данным ей пророческим именем. Хвост ее то ли повредили, то ли плохо подрезали, и он походил на обрубок виноградной лозы, а поэтому зад ее выглядел на редкость аккуратно. Об этой части ее тела нельзя не упомянуть и, памятуя о некоторых событиях, происшедших с ля Мамлон, не исследовать ее. Павший ослик мог бы похвастать огромным отверстием, похожим на пасть, что вечно начеку, зубастую и языкастую, хотя, возможно, и беззубую, и, как я уже отмечала – оно часто издавало звуки.

У этой кобылы зад оказался настолько маленьким, что туда не вошел бы ни клюв королька, ни мизинец младенца. И сколько я ее знала, я никогда не видела, чтобы она, цвета пролитого на улице вина или переваренного ревеня, опорожняла кишечник, несмотря на изрядное количество поглощаемого сена, травы, брюквенной ботвы, бурьяна и чертополоха.

Представьте же мое изумление, когда она в первый раз издала непотребный звук. Это случилось в ту же секунду, когда ля Мамлон уселась в седло. Это было даже не сладкоречивое писклявое рычание, а отчетливая многоголосая канонада, звучащая громче, чем двадцать четыре монаха, взывающих к Пресвятой Деве Марии, их единственной земной любви.

Задние губы Пипи почти не изменили своего выражения при прочтении этой молитвы, – разве что сложились, как для поцелуя.

Я ехала за ней, и очень близко. Как только первая песнь закончилась, она завела вторую. Эта исполнялась погромче, как будто ее выпевал хор из девяноста девяти монахинь в сопровождении бесчисленных отшельников, жующих папоротник в лесах по соседству в борьбе за право хоть одним глазком взглянуть на святой престол Божий. Ее большие, печальные, широко открытые глаза смотрели настороженно, не мигая, и казались такими торжественными, словно она уже переселилась в лучший мир.

Я перестала доверять своим чувствам не тогда, когда впервые услышала затяжные рулады Пипи, а когда поразмыслила и над вчерашними руладами ослика. На ля Мамлон я грешить не могла. Она объяснила мне, что шлюхи никогда не пускают ветры – у них и так каждый глоток воздуха на счету. Кроме того, ослик делал это даже тогда, когда она на нем не сидела, и даже тогда, когда он умер и мы похоронили его.

Где-то здесь и находилась разгадка, если она вообще существовала, но разгадка чего? Пипи снова запела.

Один из нас, должно быть, чревовещатель. Чем больше я размышляла над этим чудом, тем больше понимала, что это должен быть Железноликий, тот, рот которого скрыт, и кто с легкостью мог проглотить рожок. Я уже думала, что он, возможно, актер, жонглер, фокусник или заклинатель. Кем же еще более считать это безногое существо, как не карликом с ярмарки, умеющим колдовать, вещать собственным чревом, заставлять молоко свертываться и гадать по магическому кристаллу. Всем этим фокусам он научился у таких же, как он сам. У него есть ноги, что успокоило меня, но они запрятаны. С другой стороны, они в хвастуна – слишком велики для него. Да, он должен быть карликом или кем-то таким же хитроумным – гномом или даже маленькой мартышкой, порождением мужчин с противоестественными склонностями, которые, наверно, принимали его отца с черного хода своих замков, а среди них и тот аристократ, с которым, по его словам, он состоял в родстве. Мой дядюшка Крепен был из их числа и впоследствии его укусили в зад.

Меня это открытие не успокоило. Карлик может оказаться и демоном, точно так же, как и демон, если захочет принять обличье карлика – в доспехах или без оных.

Говорят, человеческая челюсть заживает быстро, но далеко не так быстро, как женские интимные места. Чтобы снова стать работоспособной, «о-го-го» ля Мамлон потребовалось не более чем передохнуть немного на хорошей лошади.

Это обстоятельство послужило нам на пользу. Мы проголодались, к тому же постепенно нагнали тех, кто покинул Безье, и прочих трусов, бежавших от крестоносцев. Среди беглецов находился и Соломон из Героны с целой вереницей вьючных лошадей, груженных ящиками, а

Пипи перешла на рысь, но ветры все еще не пускала. Это больше, чем что-либо другое, убедило меня, что Ферблан распоряжается здесь по своему усмотрению, поскольку кобыла, то и дело поступающая так неблагородно, может нагнать меланхолию на недавно потерявшего семью мужчину, который ищет утешения, и совершенно отвратить его от восседающей на ней шлюхе.

Если старина Железноликий не шарлатан и не воин, то он, очевидно, священник, ибо всегда страстно разглагольствовал перед теми, кого вскоре вынуждал снять с себя последнюю рубашку.

Он обратился к ней – огорченной и неуверенной – еще до привала.

– Неужели ты не чувствуешь жалости, – вопрошал он, – не содрогаешься от ужаса и стыда при мысли о всех тех мужчинах, которые были с тобой прошлой ночью, а теперь предстали перед Богом живым?

– Нет, – просто ответила она. – Я радуюсь, что они познали меня, ибо на Небесах такого уже не будет.

– Смерть застигла их в чаду вожделений. Не следовало ли им подготовиться к ней более достойным образом?

– Священник не смог бы их подготовить, ведь они – не женщины. Я расскажу, что говорили мне многие из них, – добавила она после некоторого раздумья. – Они говорили, что лежать в руках моих (имея в виду – между ногами) – Рай земной. Я искренне верю, что если грешник познает меня, то это послужит самой веской причиной, чтобы попасть в сон ангелов Господних. Если бы я думала иначе, я бы вам честно об этом сказала.

И она, бедняжка, заплакала такими горькими слезами, каких я у женщин и не видела. Немой тоже захныкал, а Горбун застонал от вожделения.

Никто не мог надолго испортить настроение ля Мамлон, а уж тем более Ферблан. Она наказала его за алчность, остановившись перед самым убогим беглецом во всей этой процессии, облаченным в тунику, почти не прикрывавшую ног и короткую даже для его зада, к тому же выглядевшую не просто бедной, а и поношенной.

В тот же миг ее избранник стал королем, потому что стоило ля Мамлон раскрыть объятия или раскинуть ноги – она дарила целый мир.

– Вперед, мои уцелевшие храбрецы, – хихикала она. – Ну-ка, освежитесь во мне.

– О, моя несчастная жена! – рыдал один из беглецов. – О, несчастная сестра моей несчастной жены!

– Вот теперь-то тебе и нужна хорошая шлюха, – утешала его Мамли, – шутка ли – сразу двух женщин позабыть. Я стою недешево, но израненные ветераны лет двадцати пяти, вроде вас, могут взять меня за полцены. А этот вот жизнерадостный мальчишка рядом с тобой получит бесплатно, если, конечно, не будет жадничать.

– А сколько это – полцены? – поинтересовался какой-то беззубый старикашка, перекинув мешок с серебряными украшениями с одного плеча на другое.

– Половина того, что у тебя есть.

В конце концов она обслужила их всех за пригоршню дикого чеснока, корзину корнеплодов и кувшин вина.

– Может, это и унизительно, – заключила она, – но ужин есть ужин.

И ужин состоялся, хотя запах стоял такой, как будто кто-то вновь изображал ее лошадь.

Однако запах даже успокаивает, когда лежишь под мерцающими звездами на росистом холме.

В этот вечер мы улеглись не слишком рано. Не успели мы толком взглянуть на наших соседей, а соседи – на ля Мамлон, как раздались женские причитания.

На женщин зашикали, приказывая успокоиться. Видимо, кто-то умер. Горожане не привыкли переносить тяготы пути, в особенности когда войско наступает им на пятки. Для пожилого мужчины, лет сорока с лишком, бремя волнения оказалось непосильным. Его кончина сподвигла его жену, мать, дочерей, сноху и внуков оплакивать несчастного так же громко и горестно, как они сделали бы это дома.

Железноликий не упустил случая прокомментировать это событие.

– Чем скорее он обратится в прах, тем скорее они поймут, что смерть – не стоит того, чтобы лить слезы, – объяснил он Горбуну.

– Почва каменистая, а у меня только кинжал, – пожаловался Жиббю. – Впрочем, при всем этом похоронить его будет легче, чем ослика, хотя он и жирен.

Железноликий удивил меня и очень порадовал близких покойного, прочитав впечатляющую молитву у свежего могильного холма. Потом он минут десять заунывно распевал по-латыни, что заметно охладило их чувства. Мы вернулись к углям костра и остаткам ужина.

– Будем надеяться, что его могила продержится до утра, – заметил Горбун. – Или, по крайней мере, до тех пор, пока мы отсюда не уйдем. Как глубоко тело ни закапывай, собаки все равно до него доберутся, а волк, кабан или медведь роют еще глубже.

– Да, не так уж приятно, если тебя сожрет медведь, – пробормотал Ферблан. – Хотя с этим легче примириться, раз уж ты мертв.

Немой тоже принес новости. Правда, он излагал их таким отвратительным способом, что я даже обрадовалась, когда событие сообщило о себе само. Секунду-две я думала, что на нашем холме произошло землетрясение или же свежевскопанная земля возвращает тело усопшего, а потом до меня дошло, что у одной из родственниц покойного начались родовые схватки, и она вот-вот разродится. Мы снова оставили еду.

Рожала младшая дочь умершего, девушка не старше меня, пребывающая в том же ужасе, что и корова, телящаяся вверх ногами в бурном потоке. Немой тотчас же успокоил ее, возможно, потому, что полом он явно не походил на повитуху и к тому же был совсем не так болтлив, а вот присутствие Ферблана всегда пугало людей. Мне стало интересно, что думает роженица о своем окружении, которое состояло из безъязыкого, Горбуна, женщины с распущенными волосами и Ферблана – безликого собственной персоной, казавшегося не то привидением, не то вороньим пугалом, не то метлой, на которую напялили дуршлаг. И все это при лунном свете.

Смотреть на акт рождения было так же неприятно, как на змею, вылезающую из старой кожи, вот только происходило все гораздо более шумно. Должна сказать, что, появившись на белый свет, младенец удовлетворенно пискнул.

– У нас здесь – целый мир, – восторгался Ферблан, – целый мир! Один умирает, другой рождается.

Он говорил, как говорит правитель, осматривающий свои владения. И не без веских оснований – сегодня вечером ему представились несколько молодых людей, как будто они – ополченцы, явившиеся в замок заступать на дежурство. Старик Твердоголовый воспринял это как должное и мысленно взял их на заметку. Среди нас он был единственным вооруженным рыцарем, даже если все его титулы – не более чем вымысел. Создавалось впечатление, что к Каркассону он подойдет со свитой, большей, чем его

Естественно, не меньшим авторитетом пользовался и Соломон из Героны. Мужчины держались поближе к нему, осознавая значимость его вьючных лошадей. Как говаривал мой батюшка: «Дай человеку веревку, а ослы вскоре привяжутся к ней».

Мне нравилось, как говорит Соломон из Героны, и я отправилась спросить у него, чем же он так привлекает людей.

– Вы – еврей, – подначивала я его, – и к тому же чужеземец. Так почему же люди идут к вам?

– Евреи – потому, что они евреи. А прочие – потому, что хотят первыми узнать дурные вести.

– Дело не только в этом, – запротестовала я.

– Сдается мне, я объяснил вам основное. Добавлю, пожалуй, лишь немного. Мужчин, что лежат на земле вокруг меня, и их женщин я бы уподобил каплям застоявшейся воды. Они приходят ко мне, чтобы научить себя струиться.

– Я не понимаю вас.

– Сейчас поймете. Они приходят туда, где поток течет быстрее всего. Мы, евреи, течем уже столетиями, леди Перроннель, где действительно сильное течение, а где – прямо-таки водовороты.

– В Каркассоне вы будете в безопасности?

– Он неприступен, леди.

– Безье тоже был неприступным.

– Стены построены людьми. Иногда Господь Бог сокрушает их с помощью трубы. – Он мягко улыбнулся и добавил: – Но, я полагаю, не в этот раз, ибо мой Бог не участвует в этом, а ведь именно он разрушил Иерихон.

Поблагодарив его за беседу, я вернулась на занятую нами часть холма, где – не могу не сообщить вам – меня ожидали одна-две женщины и несколько мужчин, притязающих на положение в обществе. Они пришли, поскольку увидели во мне матушку, а может быть, поняли, кто я, или догадались о моих связях.

Таким образом в нашей компании появились сразу три лидера, ни одного из которых не выбрали, и она разделилась на три группы. Лишь один человек смог в мгновение ока сплотить всех нас воедино, и этим человеком была ля Мамлон. Они падали ей на колени, как вишни – в подол Мари-Биз. Я говорю о мужчинах. Женщины оказались не такими решительными, они сидели поодаль и держали нос по ветру.

Я обратила на это внимание Мамли, когда мы покончили с остатками ее корнеплодов:

– Куда бы ты ни пошла, женщины не спускают с тебя глаз.

– В такие моменты глаза у них пропадают, – улыбнулась она. – И уши тоже, как будто их нет вовсе. А между тем и те и другие – под моими юбками, пытаясь найти, где прячутся задницы их мужей. – Она расхохоталась. – Меня же не просто так называют ля Мамлон. Меня в сущности окрестили Холмиком, потому что мои груди – это холмы, на которые поцелуями взбираются все мужчины.

– Кто говорит тебе это?

– Собачья Шкура, – ответила она, снова став серьезной. – Раймон Собачья Шкура наложил заклятие на мои соски: на один – для будних дней, на другой – для воскресных.

– А как насчет соска для дьявола? – раздался голос Железноликого.

Он расстался со своими ополченцами и с огромным вниманием слушал наш разговор.

– У меня нет дьяволова соска, – запротестовала Мамли. – Даже сам Собачья Шкура не мог одарить меня им. Я, как и все мы здесь, – христианка. То есть я хочу сказать, что каждое воскресенье хожу к мессе. Пока жива. А как умру, так, надеюсь, надо мной и Consolamentum[22] пропоют.

– Это – твоя религия на воскресенье и на день кончины, – сказал Железноликий. – А как насчет будних дней?

– Я – ведьма. И следую путем омеловой змеи да зеленого круга.

– Зеленая девчонка, занимающаяся белой магией?

– Только до тех пор, пока волки не завоют в полночь.

– И что потом?

– У меня зудит внутри, и тогда я следую черной тропой луны.

– А что Раймон де Брусе?

– Я видела его звезды, пила черное вино в его кругу и даже позволила ему показать мне своего рогатого господина.

– И что?

– Я поцеловала его член, да.

– Не удивляюсь, что у тебя внутри зудит.

Она была как мир, эта девушка, как мир, в котором можно растить чудеса.

Я рыгнула, переполненная ужином и светом звезд. Я рыгнула и сказала:

– Очень многие мужчины имели тебя, ля Мамлон.

– И я их имела.

– Очень многие мужчины.

– Если ты хочешь мыслить цифрами, – да.

У нее начинало портиться настроение.

– Ведь ты была уже с шестью или семью с тех пор, как мы приступили к ужину?

– Нам всем нужно есть, не так ли? А потом, один из них совсем мальчишка, а второй – его прадед, который плюхнулся мне на колени и пытался подняться, ухватив меня за уши.

Когда я видела его, он вовсе не пытался подняться, а скорее заваливался все ниже и ниже; но я пропустила ее объяснения, ибо собиралась задать Мамли очень важный вопрос:

– Скажи, а как получается, что ты никогда не бываешь… Как бы это сказать?.. Беременной?

Обычно я краснею, произнося некоторые слова, но после встречи с Мамлон заметила, что это случается все реже.

– Беременной? – переспросила она. – Я – с ребеночком? – И захихикала, польщенная этой мыслью. – Я беременела, и даже несколько раз; но моя мама показала мне, как надо кашлять, – пояснила она. – Должна сознаться: обнаружить вдруг, что ты забрюхатела – крайне неприятно.

– А как же ты избегаешь этого?

Я чувствовала, что об этом должна знать каждая женщина.

– Если девушка не хочет обнаружить лягушек в своем пруду, она должна держать головастиков подальше от своей канавки – и это мой тебе первый совет.

Затем она описала мне еще один способ.

– Но это отнимает столько времени, Мамли, все это складывание и вымачивание ткани и…

– Да, времени-то девушке как раз и не хватает, когда она познается с мужчиной, правильно, Перроннель. Точно так же с уксусом или лимоном. Поэтому если девица вертит задом, а парень ее сговорчивый, она должна ложиться к луне.

– К луне?

– Шлюха всегда должна знать, где луна – и днем, и ночью. Прямо как крестьянин, который подводит быка к корове.

– Рогами к луне?

– Самый верный способ забеременеть. Солнце еще надежней, но роды будут с осложнениями. Да ладно, шлюхе-то не нужны ни луна, ни солнце, да и тебе тоже. Поняла?

– Абсолютно все поняла.

– А я забеременею через месяц-другой, забеременею – и никаких выкидышей. Так мне предрек Собачья Шкура.

– А кто такой Собачья Шкура? – Как будто я не знала! Ни у одного человека нет такой власти. – Да кто он такой, чтобы предсказывать то, о чем невозможно знать заранее?

– Ты, может, и хозяйка юбки на моей заднице, Перроннель, или была ею вчера. И

– Ля Мамлон, если ты веришь прорицателям, у тебя вообще нет головы.

– Де Брусе Собачья Шкура – не прорицатель. Он предсказывает лучше, чем простой прорицатель, и многие из его предсказаний сбываются! Спроси любую головешку в Безье. Он – великий маг, он мой друг и повелитель.

Я пыталась было еще поддеть ее, но она меня утихомирила:

– Ты очень испугалась, когда повстречалась с ним.

Нет никого высокомернее шлюхи во время размолвки с приятельницей, и ни одной шлюхи в мире столь же вздорной, как ля Мамлон. Я похолодела, как и в тот раз, когда она заговорила о Раймоне Собачьей Шкуре, а при воспоминании о нем мне стало так зябко, как будто само Зло оголило меня.

Я содрогнулась. Немой тихонько подобрался поближе, чтобы успокоить меня. Горбун Жиббю шутя заметил:

– Может, Перроннель увидела демона, которого этот прорицатель держит под плащом.

Смеха не последовало. Железноликий мрачно добавил:

– У него действительно есть демон. Я его видел. Довольно странный маленький бесенок, которого Шкура содержит в горшке, и тот наставляет его в заклятиях. И если Собачья Шкура здесь не страшит никого (это было сказано для Горбуна), то он страшит меня. Раньше я думал, что этот демон – я сам. И вы так подумали бы, если б хоть раз увидели его лицо.

– Мы, правду сказать, еще не видели вашего, – сочла я необходимым высказаться.

– В точности так, дитя мое. Ты то и дело сообщаешь нам очевидные вещи. Это – твой конек.

Теперь пришел мой черед помрачнеть. Помрачнеть и снова содрогнуться, потому что лицо Раймона де Брусса не покидает меня и во сне.

Однако я бодрствовала, клянусь – бодрствовала, когда произошло это ужасное событие: Раймон Собачья Шкура объявился среди нас собственной персоной. Лишь секунду назад он был воспоминанием и вдруг возник таким, каким я видела его в последний раз: речь, звучащая в воздухе, голос низкий от шипения угольков.

– Добудь ее для меня, – послышалось мне, как он шепчет над ля Мамлон. – Приведи ее ко мне. – Голос приближался и становился все громче. – Эта ведьма поднимает меня так же, как дрожжи – тесто.

А я-то думала, он улетел к часовне на холме Алариха – да пусть хоть на своем плаще, мне-то что? – и разделяющее нас расстояние позволяет издеваться над нами. И вот теперь он появился здесь, а если не он, то по крайней мере его голос и откровенность, с которой он описывал, как я действую на него, заставила покраснеть даже ля Мамлон.

Так Раймон Собачья Шкура объявил о своем вожделении ко мне: будто мои бедра – печь, а жезл его – не более чем палочка из теста, вздымающаяся от дрожжей. Когда мне было четырнадцать, трубадур успел напеть мне столько, что Констанс де Кулобр надавала ему пощечин. Я получила предупреждение.

И слава богу. Сейчас, когда Мамли погрузилась в глубокий сон – ведь она, по ее же собственным словам, прислужница Собачьей Шкуры, – он явился перед нами. По-прежнему в красном плаще, окутывающем его с ног до головы, он легко коснулся Мамли, проходя мимо, и, приблизившись к нашему затухающему костру, провозгласил:

– Я намерен взять тебя, Перроннель де Сен-Тибери. Но не просто как мужчина берет девушку – хотя, можешь быть уверена, я насажу твою маленькую зудящую девственность на то, что уже отчасти показалось тебе, но как невесту в день шабаша, когда я предстану во всей славе моего малого Ритуала.

Эти слова внушали ужас, и я нервно захихикала – так сильно они подействовали на меня.

– И в эту ночь я не только посажу тебя задницей в заросли орляка[23], моя маленькая хныкающая отступница, – я извлеку из тебя душу и, обнаженную, буду вечно держать при себе.

Он ухватил меня за подбородок прежде, чем Железноликий смог долязгать до него, а Горбун – отбросить его руку, хотя в итоге им это и удалось.

– Все нечистое – сожгу, – загремел маг, – все чистое…

В этот момент Жиббю оторвал его от земли и швырнул в темноту, однако голос Собачьей Шкуры звучал по-прежнему громко, как будто губы Раймона находились прямо у моего уха. А потом он зазвучал у меня в голове:

– Я проглочу тебя с костями и потрохами, даже с легкими и твоим пульсирующим сердцем. Когда же я покончу с твоей плотью, единственным, что не сгорит в пламени, будет твой хребет.

Голос пробивался из темноты, тесня Горбуна и отталкивая в сторону Железноликого.

– Я так и задумал, моя Перроннель: именно твой хребет – это земля в тебе. Ах! Как он трепещет! Это – все, что от тебя останется после моего огня. Он будет лежать на морозе, на холме Алариха, пока полуночные волки не начнут лизать его… Но они не станут грызть его, нет, Перроннель, – они будут знать, что он принадлежит мне.

Наконец Жиббю отшвырнул мага прочь, но голос его продолжал нашептывать из тьмы, сгустившейся вокруг костра, хотя Немой и раздул огонь так, что все вокруг осветилось, и Собачьей Шкуры не было видно.

– Твой хребет знает меня, как твоего повелителя, Перроннель. Сегодня, когда ты заснешь, почувствуешь меня как спинной мозг в позвоночнике.

Мерзкое создание. Как же мучительно вгрызался в меня его голос, звуча из вечного мрака, окружающего наш маленький костер.

– Загаси его, – прошипел Железноликий, и Немой засыпал пламя землей. – Этот дьявол Мерден гораздо ближе к нам, чем тот, и он убивает не только проклятьями.

После всего этого я еще долго не могла вымолвить ни слова. Отвратительно, когда мужчина говорит о твоих внутренних органах так, как это делал Раймон де Брусе. Когда нищие обращались ко мне на улице, нищие или оголодавшие по женщинам паломники, ни одному из них и в голову не пришло упомянуть мои глаза, костный мозг, внутренности и позвоночник или заговорить о намерении вставить свой жезл в мою духовную сущность.

Стоило нам затушить костер, а мне избавиться от видения, как раздались новые звуки. Какая-то женщина запела хороводную песню – не самый приятный звук для полуночи. Потом с десяток мужчин вступили в действие, не то отбивая ритм башмаками, не то вытворяя что-то наподобие, спьяну пытаясь дать достойный ответ, и девица захихикала, затем взвизгнула и заверещала: «нет-нет-нет!» – глупым, высоким, режущим слух голосом, напоминающим клич, призывающий самца лисицы в охоте. Конечно, кроме лиса, никто не может признать это тявканье приятным, а нам следовало помнить о людях Мердена, у которых хвосты

– Не волнуйтесь, – посоветовал Железноликий. – Солдаты никогда не ходят по ночам.

– Это может побудить их подняться пораньше, – заметил Горбун. – Вот-вот рассветет, стоит всхрапнуть пару раз или уж по крайней мере стоит солнцу взойти и глухарю вылезти из кустов.

Ля Мамлон наконец очнулась от транса, пребывать в котором мы все оставили бы ее с большим удовольствием.

– Это Виолетта ля Вьерж, – раздраженно бросила она. – Этот шум, гам – именно ее стиль работы.

И тут к нам вприпрыжку подбежала Девушка-Рыба. Выглядела она совершенно непристойно: ее голые ноги напоминали ивовые прутья, ободранные для плетения, а юбка, которая когда-то принадлежала мне и не привыкла к подобному употреблению, была высоко вздернута и сильно натянута сзади, подол же Виолетта держала в руках, как гусятница, собирающая яблоки.

Ее преследовали с десяток мужчин с разинутыми ртами и распахнутыми полами, у тех, конечно, кто мог позволить себе такую одежду. Они ошеломленно остановились, увидев не меня, как мне вначале показалось, а ля Мамлон, затем исчезли в темноте.

– Все они побывали со мной, – торжествовала Мамли. – А после того как мужчина побывал со мной, ему уже нечего дать и почти не на что надеяться.

Девушка-Рыба отпустила юбку, вернее, ту ее часть, что она собрала спереди, и оттуда посыпались всевозможные безделушки, монеты, плоды, несколько хлебцев, копченый окорок, ножи и мех вина. Она хихикала, охорашивалась и отряхивалась до тех пор, пока из юбки не выпало достаточно добра, чтобы нагрузить одного из вьючных ослов Соломона тюком, а то и двумя.

– Она зарабатывает больше, чем мы можем нести, – посетовал Ферблан. – А что касается ее девственности, то кому-то придется избавить девчонку от нее, покуда эта штука не уморила нас всех.

Горбун застонал в предвкушении. Девушка-Рыба продолжала хихикать, а ля Мамлон – фыркать в ее сторону. Немому здесь было нечего делать.

Железноликий направился к своей кобыле, разыскал плащ или что-то вроде этого и набросил его на Девушку-Рыбу, которая собиралась лечь спать. Она опустилась на землю не сразу, а постепенно, как лань, пораженная стрелой, или только что родившийся теленок. Железноликий дал ей немного хлеба и плодов из тех запасов, что она принесла, и Виолетта принялась шумно поглощать их, как она вообще делала все – шумно, но красиво.

– Мужчины платят по-королевски за такое представление, – признала ля Мамлон. – Но это – все, на что она способна. В то время как я больше похожу на чудо, и они рассчитывают, что чудеса обойдутся им даром.

– А сколько бы ты заплатил за чудо, Жиббю? – спросила я Горбуна.

– Я не верю в такие вещи, – солгал он. – И вообще я ни во что не верю.

Немой прыснул, и этот звук показался новым. Он засунул руку между ног Горбуна, который, мне на удивление, даже не пошевелился, чтобы ее отбросить.

– В это я верю, – через пару секунд проговорил он.

Железноликий стукнул кулаком по одеялу Девушки-Рыбы.

– Кое-кому придется покончить с ней, – снова пробормотал он.

Меня окружали уроды и извращенцы, а теперь еще – этот вот, не говоря уже о шлюхах. Немудрено, что я еще не выросла.

Третью ночь подряд и третий раз за сегодняшнюю ночь я пыталась успокоить в тишине свою душу и примириться со своим горем. Ничего не получалось. Под жестоким градом мужчина – это воробей, а женщина – на перышко поменьше. Как же я горевала по этому перышку, ибо отсутствие его становилось для меня пыткой.

Плоть часто не дает мужчинам покоя. Сие признавал даже батюшка, а уж матушка твердила это постоянно. Во время мора или кровопролития плоть, видимо, мучила мужчин сильнее, женское лоно начинало зудеть, а женское сердце – страдать, и таким образом страна заселялась людьми.

Сперва я считала себя исключением из всего этого, но вид крови в Сен-Тибери, а потом бойня в Безье подействовали на меня так, как я и предвидеть не могла. Я еще не жаждала связи с мужчиной и даже не томилась по поцелуям, но стала обращать внимание на самый обычный детский плач в нашем лагере, как, впрочем, и на случайный детский смех, и мне захотелось подружиться с мужчиной, с кем-нибудь не глупее Ферблана, но обладающим более мягким голосом и лицом, на котором кожа, а не железо. С каким-нибудь человеком.

Погрузившись в сон, я не увидела ни матушки, ни батюшки, ни бедной Мари-Биз и других домашних, ни леди из Кулобра, которая всегда так отчаянно порицала грешные сны. Во мне билось мое собственное существо, ни в малейшей степени не печальное, но странно настойчивое.

Это существо не являлось мной, но принадлежало мне, и никому другому, – такое же высокое, как я сама, такое же маленькое, но величественное и отдаленное, как темнота между звездами. У Фантома не было лица – только дыхание и губы, а между тем он беседовал со мной, я ощущала его руки. В основном он говорил устами и пальцами. Речью он напоминал священника на мессе, если бы я только могла представить хоть одного из них чистым существом. Я забыла, о чем он разговаривал со мной, но помню, что разговаривал голосом, который всецело гармонировал с непорочными глазами и взором, более отдаленным и сосредоточенным, чем у лягушек в том сне, который я увидела в канаве перед тем, как встретить Ля Мамлон.

Дыхание Безликого долго-долго касалось моих губ. Уста его пахли росой, мятой и свежестью. Затем его голос коснулся моих ушей, и он стал посасывать мочки, как кролик в соитии, только никакого соития не происходило. Я чувствовала невесомость его на своей груди, животе, на всем теле своем, которое оказалось крепко прижато к земле, несмотря на бесплотность.

– Дева, Дева! – зазвучал в моих ушах насмешливый голос Железноликого.

Так значит, этот дьявол Ферблан уже не в доспехах, а под моей юбкой и накидкой, и ведет языком по моему позвоночнику, забираясь в ямку, которой тот кончается, ямку, где у зверя начинается хвост, а у женщины – мир ее ожиданий?

Когда я отогнала от себя это видение и проснулась, то увидела, что Железноликий – по-прежнему в доспехах или в какой-то части их, – борется с Девушкой-Рыбой, крепко прижав Виолетту ля Вьерж к ложу из золы и маргариток. Он лежал на ней всеми суставами, лязгал и дергался, как краб. Уж не знаю, какие железные трубки он выдвинул из себя и сколько сочленений в них оказалось, но все они отчаянно трепыхались.

Сама же шлюха-девственница выла и стонала, сперва от страха,

Зло нередко происходит от добра. Но я никогда не видела, чтобы добро происходило из зла. Меня потрясло, что Ферблан, этот самозваный лорд, берет Девушку-Рыбу силой. Это зрелище так расстроило меня, что я громко расхохоталась.

– Прекрати хихикать, – через плечо предупредил Железноликий. – Женщина должна научиться смеяться, как ей подобает, и никогда не хихикать. Иначе ее по ошибке примут за курицу и кто-нибудь свернет ей шею.

– Я хихикаю потому, что мир устроен на редкость скверно. Он был скверным вчера, а завтра станет еще сквернее.

Я злилась, что не успею досмотреть сон.

– Каждый день начинается так же, как и предыдущие, – возразил Железноликий. – Так же, а иногда и получше. Каждое утро Господь дышит на стекло и заново протирает его.

Он позволил Девушке-Рыбе выбраться из-под его доспехов. Она не убежала и не стала танцевать, так что он покинул ее и направился к своей кобыле.

В свете восходящего солнца эти двое, одетый в доспехи краб и диковатая тварь, представляли собой довольно странное зрелище. Если бы кобыла Железноликого была женщиной, люди говорил бы, что у нее отвислый зад и острые локти. Не вижу причины относиться к лошади с большей жалостью, чем ко всем нам, и посему скажу сразу, что она была жуткой уродиной. Когда Ферблан залезал в седло, что давалось ему нелегко, он садился на животное, у которого кожа свисала везде, где только не выступали кости. И перед и зад ее худобой напоминали крысиные ляжки или хвост червя под водой. Поэтому даже в сражении, например, с Мерденом на мельнице, казалось, что она отступает, и моему лорду Ферблану выпала вечная доля выглядеть сидящим задом наперед.

Я сложила плащ, взобралась на Нано и подъехала к Ферблану. Другие уже вставали, за исключением Мамли, которая вертелась во сне, как уж на сковороде.

– Почему вы бежите от крестового похода, Ферблан? Ведь вы приняли христианство?

– Я никогда не принимал его, маленькая Перроннель. Христианство само взяло меня много лет назад.

Ненавижу это «маленькая Перроннель». Как бы ни были длинны его ноги, он все равно не выше меня.

Он положил железную перчатку мне на ногу – то ли справа, то ли слева от колена.

– Веселей, Дева, – произнес он.

Это мне тоже страшно не понравилось – Дева, разумеется.

Девушка-Рыба больше не танцевала, не визжала и не пела. Она взобралась на кобылу Железноликого позади него и теперь дрожала на ее покатом крестце. Кто-то подсадил Мамли, еще полусонную, на ее собственную лошадь.

Пока поднялись лишь осторожные евреи. Проезжая мимо Соломона, я поприветствовала его. Пипи больше не безобразничала, и Ферблан задумался о чем-то своем.

Проезжая холм, мы видели сотни семей, спящих вдоль дороги, ведущей на Каркассон. Рассветный воздух был полон их мерным дыханием, чиханьем мулов и фырканьем лошадей.

Песнь четвертая

В которой женщины Каркассона готовят крестоносцев в коньяке, а некая страдающая бессонницей Дева видит юношу, облаченного лишь в кристально чистую воду

Не мы появились в Каркассоне – это он появился перед нами на рассвете следующего дня, всплыв в розовато-лиловой туче, которая рассеялась в клочья, чтобы показать нам его зубчатые каменные стены и, наверное, штук сорок островерхих башен, страшных, как волчий оскал.

Поднявшись, мы любовались городом, в то время как заря занималась за нашими спинами. Вне всякого сомнения, это самый большой город на свете, самый укрепленный, самый красивый, город самых храбрых. Париж по сравнению с ним – просто островок в грязи. Я не допускала и мысли, что жители Каркассона могли бы стать рабами, превратиться в головешки. Крестовый поход расшибется об эти стены, а может и сломает хребет.

Мы покинули гористые тропки и оказались на старой римской дороге, ведущей к Каркассону от укрепленного городка Треб, переночевав в тени холма Алариха – чуть ли не под крылышком мага де Брусса Собачьей Шкуры. Поспешно свернув лагерь, мы поскакали вперед.

Волшебная цитадель находилась в одной-двух лигах от нас. Благодаря вымощенной гигантскими плитами дороге и другим чудесам исполинов мы могли преодолеть это расстояние чуть ли не галопом. Нам следовало бы скакать побыстрее – лошади хорошо отдохнули, но от одеяла Ферблана Девушка-Рыба вновь впала в оцепенение и опять вскарабкалась в его седло, ля Мамлон сдерживала прыть Пипи, ибо не любила слишком уж много возни под собой, кроме как во время работы или развлечений, а Пипи не являлась ни тем, ни другим. Немой тоже чувствовал себя на лошади несколько неловко – причина заключалась в том, что хребтом своей клячи он якобы натер себе то место, где смыкаются ноги. С такими людьми это часто случается. Тело их нельзя назвать завершенным – отсутствие в этом месте и мужского и женского естества и заставляет их страдать от потертостей.

Вдоль римской дороги – изредка пересекая ее – бежала речка. Она дважды ныряла под мост, а один раз растеклась по верху, да так, что мы замочили юбки. Оказалось, это речка Од, и, хотя вокруг простиралась равнина, ее течение проявляло всю злонамеренность горного потока.

Река свернула, огибая Каркассон с другой стороны, и мы практически не видели построек между ней и городом. Миновав лабиринт узких улочек и домов, как маленьких, так и больших, мы добрались до подъемного моста перед внешними воротами цитадели.

Подъемный мост защищало свое собственное укрепление, обойти которое было невозможно.

Поблизости никого не оказалось: рассвело-то совсем недавно. Я решила обратиться к каменной кладке так громко, как только могла.

– Здесь Перроннель де Сен-Тибери, – объявила я стене.

Пипи опять прогрохотала. Это случилось в первый раз с тех пор, как мы покинули Сен-Мари-ля-Драгон.

У ворот находилась смотровая щель и звуки, изданные кобылой и девушкой, заставили появиться в ней чье-то лицо.

– Я Перроннель де Сен-Тибери, – повторила я, вспоминая матушку и, соответственно, кузена лорда Раймона-Роже.

– В точности как моя задница, – проронил голос из щели, – и на ней тоже рыжие волосы.

Пипи снова устроила безобразие.

Город явно охранялся намного лучше, чем когда-то Безье. К несчастью, этот малый и не собирался впускать нас внутрь.

Мама учила меня никогда не препираться со слугами, и я пыталась сообразить, что же делать дальше, когда Железноликий выступил вперед и стянул с себя плащ, окровавленный с изнанки креста не то невинностью Девушки-Рыбы, не то каким-то съеденным им у дороги плодом.

– Видишь этот плащ? – спросил он. – Я снял его с одного из

Я думаю, вам уже не нужно напоминать, что кобыла ля Мамлон не безобразничала, да и не могла бы этого сделать, в то время как Железноликий вел переговоры.

Стражник приспустил мост наполовину, затем вышел и, балансируя на его краю, стал вычесывать блох и подставлять солнышку те части тела, где ночь заставила их оживиться.

– Вы привезли своих собственных женщин, сеньор, и это делает вам честь. Отойдите-ка, а то мост отрубит вам пальцы.

Когда стражник пошел докручивать подъемный ворот, мы услышали, как он пробормотал:

– Сроду не слышал, чтобы крестоносец мог привести с собой женщин.

И мы вступили на мост надо рвом.

– А где ваша свита, милорд?

Железноликий обладал таким самомнением, что вряд ли кто-нибудь мог смутить его.

– За мной следуют храбрецы из Безье. Пойдем за мной, когда они прискачут, и я спущусь и поручусь за них.

Крепостной ров оказался поистине гигантских размеров, правда, располагался слишком высоко, чтобы удержать воду, хотя с запада река Од подходила к стенам довольно близко.

– Какая жуткая бездна, – заметил Жиббю. – Когда враги твоего кузена свалятся туда, то им не придется тонуть в доспехах – они просто вышибут себе мозги.

Я посмотрела вниз, и, к своему удивлению, обнаружила на дне этой бездны вереницу крыш из соломы, дранки или камня. Множество домиков, сараев и конюшен лепились у основания крепостной стены. Воздух внизу, казалось, был пронизан сумятицей скрипа, скрежета, ударов, пения, ругани, ибо ремесленники уже начали трудиться над кожами, тканями, костью или просто пережевывали то, что смогли разыскать себе на завтрак.

– Хотелось бы надеяться, что твой Транкавель прикажет снести все эти лачуги, – заметил Железноликий. – Иначе крестоносцы зажгут их и будут жечь, покуда стены не лопнут от жара.

– Фу! – сказала я, а может, «фи» или еще какое-то словцо на нашем диалекте, но сказала я его исключительно потому, что у меня закружилась голова.

За мостом показались еще одни ворота. По пути к ним мы миновали оборонительные сооружения в виде башен и подъемного моста, находившегося между двумя одинаковыми башнями. Мост, на котором мы сейчас стояли, оказался головокружительно длинным для того, чтобы подниматься и опускаться, а ворота, которых мы достигли, были утоплены между двух мощных башен из такого гладкого розового камня, что Горбун Жиббю сравнил их не с чем иным, как с бедрами ля Мамлон.

– Боже мой, надеюсь, они охраняются понадежнее, чем плато ля Мамлон! – воскликнул Железноликий, и Девушка-Рыба так расхохоталась, что свалилась с лошади и чуть не слетела с моста.

– Если эти ворота хоть сколько-нибудь похожи на мой клинышек, – сурово сказала ля Мамлон, – или, как говорят некоторые, на мое «о-го-го», то, заверяю вас, они охраняются абсолютно надежно.

И ворота действительно охранялись надежно, поскольку до сих пор так и не открылись, и единственный намек на гостеприимство, который они предлагали, зиждился в ровном взгляде каменной Пречистой Девы, которая смотрела на нас из глубокой ниши. Железноликий сказал, что она известна на весь свет.

– Если это действительно мой вход, то уж и не знаю, что здесь делает она, – добавила ля Мамлон, прикоснувшись к носу статуи. – Ума не приложу, что она могла бы олицетворять.

На этот раз расхохотался Немой, а его смех, как я уже упоминала, отнюдь не назовешь приятным. Однако после этого ворота распахнулись.

Как только Пипи сунула нос внутрь, она выкинула фортель почище, чем все предыдущие. Раздвинув передо мной свои окорока, даже не остановившись, кобыла вытолкнула из себя огромный заряд из сена, травы, свеклы и корнеплодов, которые долгие годы пребывали в ее корме. Часть этого упало и продолжало падать на дорогу, но поскольку, когда небеса разверзлись, хвост ее еще находился за пределами стены, а задние ноги – на деревянных брусьях моста, свой первый бушель[25] или около того она низвергла прямо на молотобойцев и 44 портных, находящихся во рву, хотя, к счастью, в столь ранний час никто из них не варил еще похлебки.

Вне всякого сомнения, этот красивый город Каркассон на редкость благотворно влиял на работу почек и не признавал никаких задержек в работе желудка. Стоило мне очутиться в пределах города, как я почувствовала настоятельную потребность найти уборную. Это не тот род занятий, который я считала возможным обсуждать с вами ранее, но описание не отвлечет нас надолго, ибо счастливый случай привел меня к нужной мне яме, расположенной за башней.

Сидя над зловонным отверстием и рискуя свалиться в него, я разглядывала город и раздумывала о том, что он мог бы стать моим, если бы матушка в свое время нашла способ выдать меня замуж за кузена. Мог бы стать, а возможно, еще и станет.

В замке нас приняли по-королевски, то есть хорошо и в соответствии с моим положением. Жиббю и Немой получили дозволение прислуживать мне, как будто они дворяне, а ля Мамлон и Виолетте ля Вьерж предложили мясо и кувшин подогретого вина, как благородным дамам, которыми те и занялись, причем манеры их скорее приличествовали особам, стоящим в нескольких шагах от эшафота. Железноликий вел себя должным образом: разговаривал резким голосом и держался надменно. Одному из слуг он приказал отполировать ему голову, а другому – заточить мой меч, после чего к нам обоим стали относиться с благоговейным страхом. Не верьте балладам, в которых утверждается, что заточенным мечом я тотчас разрезала каплуна, а потом стала скрести какие-то бородавки у себя на спине. Единственные бородавки, которые имели ко мне хоть какое-то отношение, принадлежали батюшкиной ручной жабе, но она осталась в Сен-Тибери. Я действительно съела пару цыплят, но разламывала их руками, а к хлебу, кстати, и не притронулась, так как не зря говорят, что Каркассон выстроен из хлебов – все его караваи не годны ни на что другое. Если какие-то слухи связаны с именем Железноликого, а такие слухи ходят, то я не стану их повторять. Я отдаю этому дьяволу должное, но будь я проклята, если запою ему осанну.

Мой кузен не мог оказать нам гостеприимства вплоть до полудня. Дело в том, что он на время покинул город, дабы поохотиться с гончими между рекой Од и Аларихом. На знатных людях время висит тяжким грузом. Им дозволено вести войну или убивать бессловесных животных, из-за чего залы их замков вечно воняют протухшим мясом. В противном случае они сидят дома в окружении

Бедняк же – счастлив. У него есть камни, чтобы обтесывать их, и улицы, чтобы собирать конский навоз, пусть даже его и деть некуда, кроме как вновь положить туда, где он лежал. По вечерам бедняк может забивать дырки, надеясь, что не Сатана сподвиг его на это. Однако, как правило, именно Сатана повинен в том, что доставляет такое удовольствие молодым бабенкам.

Мой кузен вернулся домой прежде, чем я успела спросить себя, почему это он не у святой мессы, оплакивая потерю Безье, или же напротив, не несется во главе своего войска на выручку городу.

По-видимому, в долине реки стало очень жарко, а он уже и так убил слишком много зверей, чтобы его люди могли тащить их. Хуже того, вдалеке, там, где дорога Чародеев проходит в тени холма Алариха, кузен заметил всадников. Это заставило его поспешить домой, поскольку ему никак не хотелось увидеть крестоносное воинство, преграждающее дорогу к пиршественному залу.

Обычно подручные охотника разделывают добычу в поле. Шкуру лучше всего снимать, пока мясо еще теплое, а уж кастрировать зверя нужно даже быстрее, потому что мясо самца теряет вкус, если мошонка его не отрезана через несколько мгновений после смерти животного. Вот почему мы сперва вырезаем грудинку, тут же коптим или солим ее и лишь потом, если это еще необходимо, убиваем зверя.

Свежевание, кастрация и разделка – великое пиршество, в особенности если ты – ворона (водных птиц отгоняют от туши, поскольку они – чаще всего чайки, – приносят несчастье).

Мой кузен прибыл как победоносец и въехал в зал под раскаты охотничьих рогов и рокот барабанов. Затем он сделал круг по залу, в то время как двенадцать его слуг ведрами лили на эту парочку ароматическую воду. Охотники же втащили тушу вепря, медведя, а также лису и тому подобные трофеи, и поволокли их прямо к очагу. Кузен подождал, пока охотники не вынут кишки и не бросят их в огонь, затем выступил вперед, для того чтобы его облачили в снятые шкуры, и стал раздавать печень, сердца и желудки тем из своих людей, которые, в соответствии с рангом, могли рассчитывать на подобное великодушие. Потом он подождал, пока в зал внесут десятка три птиц, добытых с помощью соколов или даже сбитых его плевками – до того скромным оказался мой кузен.

Я подошла к нему с поздравлениями.

– Спасибо, кузина, – ответил он.

Мы выпили вина, с гвоздикой и мускатным орехом, приготовленного к его завтраку.

– Я не вижу оленины, – вдруг резко произнес Железноликий.

– Я сегодня заколол медведя. А это великое предзнаменование.

– Предзнаменованиями сыт не будешь. Ваши гости, должно быть, едят свинину, а мне она не подходит.

– Вепрь – не свинина. Я ожидаю Соломона из Героны, и даже он станет есть вепря, если потушить его в яблочном коньяке. Кстати, вы, случайно, не еврей?

– Евреи состоят из крови и плоти, сеньор, а я – из крови и железа.

– В том случае, если кровь в вас все-таки есть, я что-то не расслышал вашего имени. И титула тоже. – Улыбнувшись мне, Раймон-Роже добавил: – Хотя любой рыцарь или другой дворянин, оказавший покровительство моей кузине, конечно, желанный гость за моим столом.

Он подал знак внести козлы и настелить на них доски, с некоторым удивлением воззрившись на мой меч.

– Когда вы приезжаете ко мне, кузина, не нужно привозить с собой свои столовые приборы. Накрывая на стол, мои люди положат и нож, и даже салфетки.

Ферблан заговорил с ним. Он пространно вещал по-кастильски, а ни на этом проклятом каталонском, который люди, как правило, знают, однако не могут на нем говорить. Я поняла, что он рассказывает о своем происхождении.

Мой кузен перебил его:

– Хорошо, сэр, итак, мы состоим в родстве, а теперь познакомились. Вы получите свою оленину, хотя, честно говоря, я не вижу на вашем лице ни одного отверстия, через которое вы могли бы протолкнуть не только цыплячью ножку или самую тонкую косточку, но и усик карпа.

– Я брошу ее в вино, сэр, и втяну через ноздрю.

Раймон-Роже Транкавель повернулся к столу и громко произнес:

– Эти кастильцы, во всяком случае некоторые из них, тянут вино так, что упиваются до полусмерти. Определенно, мы имеем дело именно с таким малым. Ладно, он прибыл сюда с моей кузиной, и с ним надо обходиться как с дворянином. Кроме того, он говорит о свите, а я с радостью приму любого, кто приведет мне пусть даже крыс в доспехах.

– Я веду вам ваших людей, так что не стоит благодарности. Правда, после Безье они в некотором расстройстве.

Транкавель быстро посмотрел на меня:

– Что значит «после Безье», кузина? Стены, надеюсь, не упали?

– Нет, не упали, но если говорить честно обо всем остальном, то от города осталась только груда головешек, а от ополченцев – лишь зола.

Выслушав мой рассказ о том, что произошло, он страшно побледнел.

– Слава богу, что вы не орали об этом на каждом углу, хотя те, кто идет за вами, молчать, конечно, не станут.

Ответить на это было нечего. Мы уж столько времени несли в себе недобрые вести, что едва ли могли представить, что первыми привезем их в город.

Я еще не рассказала о своих собственных бедах. Неожиданно такая возможность представилась. Мой кузен, нахмурившись, взглянул на Жиббю и произнес:

– А это кто такой?

– Слуга Железного рыцаря и мой собственный воин, – ответила я и рассказала ему о матушке и о том, что случилось.

– Кого-то он мне напоминает…

На элегические воспоминания времени не нашлось. Вместо этого Раймон-Роже стиснул меня в объятиях.

Страшное известие распространилось очень быстро. Прибыл Соломон из Героны. И он, и его люди получили радушный прием в соответствии с традициями Транкавелей да и всей знати графства Тулузского. В знак признательности гости раздали щедрые подарки, и Соломон дал понять, что если для войны на Юге понадобятся деньги, то он мог бы отправить своих поселенцев за помощью. Евреи – скрытный народ, а Соломон – один из самых скрытных среди них, но к плохим новостям они относятся очень щепетильно и излагают их в мельчайших подробностях. С холма Соломон и его спутники видели объятый пламенем Безье, а затем под прикрытием пелены из дыма и гари караван, как мы знаем, направился по горным дорогам, и за ним потянулись беженцы.

Казалось бы, нет таких недобрых вестей, которых бы не привез с собой Соломон. Единственным исключением явилось известие, доставленное пятью-шестью всадниками,

Младшему сыну обычно ничего не стоит предать своего отца, и поэтому Раймон-Роже без труда выяснил, в какой мере их отцы предали его самого. Как выяснилось, местная знать из владений Транкавелей, расположенных вокруг Каркассона, а также из Монтади и Ансрюна, собралась в Капестане. Они уже прослышали о Безье и определили его судьбу в черных, полных сажи тучах у себя над головой. Быть может, до них дошли известия и о событиях на мельнице в Сен-Тибери. Так или иначе, они выразили свою покорность крестовому походу, подтвердили преданность истинному христианству и купили жизни членов своих семей, передав в дар крестоносцам земли, полученные от Транкавелей. Я уж не говорю о том, что часть этих земель была испанской, поскольку мой кузен являлся вассалом не только короля Франции, но и короля Арагона. Самое интересное заключалось в том, что все эти дары присвоил Симон де Монфор. Герцоги и прочие титулованные особы все еще настолько недооценивали его, что позволили изображать сборщика налогов, в то время как сами предавались игре в кости и в карты. В Безье они дали ему возможность собирать головешки. На этот раз он получил оленину и лососину, несколько замков, о которых мир еще пожалеет.

Кузен мой обнял молодых людей и предложил им расположиться в зале. Лишь после этого он мельком дал мне увидеть свою приверженность к религии.

– Крест сделан из дерева, и значит, в нем дьявол, – заявил он. – А эти дураки все-таки будут целовать его.

Я не могла дать ему ответ. Мы все в душе катары, – но в сердцах наших Христос, и слишком трудно уловить различия, чтобы воевать из-за них.

– Как и этот Этьен де Сервиан, – пожаловался кузен. – Стоило ему услышать о крестовом походе, так ваш треклятый Беранже, аббат из Сен-Тибери, тотчас же заставил его целовать дьявольские изображения и стать папистом.

Это оказалось новостью для меня, хотя Беранже и прославился умением убеждать. Он даже убедил матушку повлиять на батюшку, чтобы тот молол принадлежащее аббатству зерно.

Мой кузен снова заявил, что Жиббю ему кого-то напоминает.

– Он напоминает вам о холме, там, наверху, – ответила я. – У него на плечах весь холм Алариха.

Поскольку Горбун был слугой, я внимания не обратила на его присутствие, произнося эти слова. Он улыбнулся мне, как будто я сказала о нем что-то доброе, а не эту мерзкую жестокость и глупость.

– Расскажи-ка об этом Горбуне. Его лицо определенно мне знакомо, несмотря на его буйную шевелюру.

– Горбун – просто горбун.

Я могла бы добавить, что он – доблестный и искусный лучник, но теперь я уже поняла, чего добивается мой кузен. Он надеялся завести разговор о несчастье моей семьи, а у меня не было ни малейшего желания идти ему навстречу.

– Значит, молодая тетушка Уксус умерла, а с нею – и эта почти молодая девица из Кулобра. Ужасные времена, Перроннель, ужасные времена… За них отомстят, обещаю тебе. И за толстого героя, что макал свой батон в тетушку Уксус, тоже отомстят.

– Мой отец умер достойно.

– Не сомневаюсь, что мельник пал доблестно – как борец и как мужчина. А что касается всего прочего, он был мужем твоей матери. И давайте, кузина, больше не будем рассуждать о степенях родства…

– Вы говорите так, как будто я – незаконнорожденная.

– Боюсь, что дело обстоит именно так, – так, во всяком случае, смотрит на это наша семья. Мельник был прекрасным, дельным мужчиной, но мы не могли согласиться с тем, чтобы жернова его крутились в нашей крови. В то же время тетушка не могла выйти замуж за человека нашего круга.

Женщины приучены не спорить, да к тому же я слишком любила кузена, но все-таки, чтобы утихомирить меня, ему пришлось сказать следующее:

– Хорошо известно, что она вынашивала дитя от человека, слишком близкого ей по крови. В противном случае…

Краска смущения, покрывшая его лицо, казалась неподдельной, и слова его звучали довольно дипломатично.

– Я увидел вас впервые, Перроннель, в семилетием возрасте, а потом – когда вам исполнилось тринадцать, и, клянусь Богом, я с радостью взял бы вас замуж, что в первый раз, что во второй, если бы не это прискорбное обстоятельство. Увы, клянусь вздутым чревом вашей матери, которое и не позволило нам выдать вашу мать за дворянина, когда из этого чрева явились вы, именно из-за кровного родства я не смел мечтать о том, чтобы увидеть вас в своих объятиях.

– Вероятно, как и я вас – в своих.

– Ну вот, я оскорбил вас!

– Нет, не оскорбили, – прошептала я, надеясь, что разговор ведется настолько же спокойно, насколько жарко пылает мое лицо, – не оскорбили, но несколько удивили.

Я взяла еще немного мяса, раздумывая о том, что если эта ересь одержит победу, то никто не будет бояться папу, и если жена моего кузена умрет, а ведь женщинам свойственно умирать, тогда, возможно, как говорила матушка…

Жевать я жевала, а проглотить не могла.

Он решил рассказать мне больше…

– Поговаривают, что это брат моего прадеда, Бернар Атон Транкавель позаботился о лоне тетушки Уксус. Другие подозревают самого прадеда, упокой, Господи, его душу! А ведь все мы знаем, что спать со своей племянницей – не лучше, чем совокупляться с кобылой.

Подобное сравнение едва ли служило к чести моей матушки, однако жили мы в сумбурные времена.

– Ну а самые злые языки намекают на кузена Крепена.

– Но дядя Крепен был ее братом.

– Он мог сделать это без злого умысла. Он вечно был пьян как сапожник, и в любом случае настолько близорук, что не мог отличить мальчика от девочки, даже если раздеть их и указать ему на различия.

– Крепен был идиот.

– Вы на идиотку не похожи, так что, скорее всего, это был прадед. Да ладно, тетушка умерла, и даже если предположить, что ей было известно, кто отец, нам этого никогда не узнать.

Я подумала о том, что в зале моего кузена пахнет мертвечиной. У инцеста тоже есть запах, так что возможно, это я пахла разложением. В течение нескольких последующих дней мой нос не мог различить настоящий запах замка, а мои мозги – установить его источник.

Случилось это потому, что ноздри наши, а в еще большей степени наши мысли, пребывали в ужасном смятении. Сперва примчался

Крестоносцы никогда не нападали на Треб. Тем не менее Треб все-таки подвергся нападению и жесточайшему насилию. Отвратительная вонь, распространявшаяся от погибшего городка, вскоре достигла нас.

Если позволить себе поверить в случившееся, то должна признать, что поначалу лишь обоняние мне поведало о том, что произошло. Только выслушав противоречивые сообщения доброго десятка гонцов, я пришла к окончательным выводам.

В этот день, двадцать пятого июля, Раймон де Брусе решил не столько присоединиться к крестовому походу, сколько напасть на земли Транкавелей на свой страх и риск.

Его ненависть к религии нашей семьи пересилила его отвращение к кресту.

Он не располагал армией для осуществления этих целей, но зато мог призвать легионы адских сил, которые всегда находились в его распоряжении.

Приспешники де Брусса готовились к этому событию задолго до дня Ля-Мадлен. Они прочесывали Черную гору, извлекая из-под земли гигантов и наиболее рослых гоблинов или же ловя их в растянутые между деревьями сети. В конце концов они приволокли двадцать пять этих монстров, каждый из которых, даже сидя на салазках, высотой превосходил дом. Всех их в течение девяти дней кормили бобами, пчелиным воском и горячей смолой, не говоря уже о водке и яблочном коньяке. В седалищную часть каждого предварительно вогнали по изрядной затычке.

Вонь от всего этого должна была получиться страшнее, чем ветер, разносящий моровую язву, и действительно, мы вскоре ее почувствовали в замке цитадели Каркассона, находящейся на расстоянии лиги от Треба. Вечерний воздух стал пахнуть куда более жутко, чем набитые свиными потрохами наволочки в жаркую ночь или ожерелья из гусиного помета, которые надевали на шею, чтобы избавиться от зоба или боли в горле. Военная хитрость была хороша как таковая даже до того, как из чудовищ вытянули затычки и те начали опорожняться. Лица граждан Треба смертельно побледнели, а после первого же глотка отравленного воздуха покрылись отвратительными пятнами. Со вторым вдохом их кожа засветилась зеленью, как медь в пламени свечи. На стенах, находящихся ближе всего к источникам этого серного урагана, появились огромные бородавки и наросты из желтой штукатурки. Тем временем зловонные ветры стали бесноваться еще сильнее. Юго-восточный квартал города захлестнул вал удушливого дыма со жгучим запахом горчицы. Крыши рухнули на улицы, а сами дома заскользили по земле, как ящерицы. По слухам, скворцы, воробьи и даже крошечные крапивники пикировали с кустов, сжимая в когтях кошек, а пока те еще толком не умерли, птицы в ярости перекусали всех собак в городе. Лично я могу подтвердить, что погибли все виноградные лозы.

Так обстояли дела в Требе, а в Каркассоне происходило почти то же самое.

Человечество всегда мечтало об абсолютном оружии: трубе или кадушке, которые изрыгали бы пламя и метали камни, мечи, копья и прочие подобные снаряды, включая живых змей и дохлых ослов, на чудовищные расстояния, скажем, на длину борозды, которую вспахивает бык за один проход, или на расстояние полета стрелы. Подобные фантазии посещали даже Собачью Шкуру, и потому он приказал своим приспешникам расположиться рядом с раздувшимися гигантами и поджечь их извержения.

Раздался такой страшный грохот, что мы чуть не оглохли. Для сравнения представьте, что Господь Бог выбрал из грозы все громы и, связав их в единый пучок, заставил ударить одновременно. Каркассон покачнулся, а Треб чуть не перевернулся. Мы увидели двадцать пять вспышек ярко-синего пламени, а за ними – языки огня длиною в лигу. Расстояние можно было оценить по упавшим деревьям, метанию птиц, вспугнутых деревяшками, камнями и прочими предметами, которые затыкали монстрам зады.

К счастью, задница – не такое меткое оружие, как лук и стрелы. В сторону Каркассона не полетело ничего, кроме цыгана, проезжавшего мимо на верблюде. Они оба могли бы упасть в Од и таким образом спастись, но путь им преградили стены Каркассона, о которые те и разбились в лепешку.

– Горе тому, кто убьет верблюда, – заметил Железноликий.

– Причинить вред цыгану еще страшнее, – согласился мой кузен. – Суньте им немного серебра и похороните обоих лицом на восток.

Как я уже сообщала, все эти события произошли двадцать пятого июля, первые же крестоносцы появились под внешними стенами двадцать восьмого. Основная часть их армии, сократившейся теперь тысяч до тридцати, прибыла под Каркассон первого августа, после чего запахи резко усилились. Как только воин прибывает к месту назначения, он тотчас же садится на корточки, не особенно стараясь сдержать себя и не проявляя хороших манер. Они, эти северяне, совершенно не щадили ни посевы, ни тем паче виноградники.

Люди Железноликого подъехали к Каркассону через огражденное крепостными стенами предместье Ле-Бур, в котором имелись свои ворота в город. Мы же въехали в Каркассон через Нарбонские ворота, гораздо более впечатляющие. Од как раз отходит от стен Ле-Бура, оставляя между собой и городом болотистую пустошь – сплошь трава и болотный газ. Песня[26] утверждает, что крестоносцы разбили лагерь именно там.

Тем не менее, осматривая это место, никаких крестоносцев я разглядеть не смогла. Возможно, все воины стали невидимками. Такое случается довольно часто, в особенности после обеда, тем паче что папа Иннокентий, как известно, возносил за крестоносцев молитвы и слал им какие-то притирания, как, впрочем, и противоречивые указания. Вполне вероятно, что не то одни, не то другие заставили плоть и даже кости крестоносцев исчезнуть, и мой взгляд сейчас проходил через них, как будто они – водяные струи или болотные испарения. Невидимое именно так и выглядит.

Мои выводы несколько подрывало то обстоятельство, что и в лесу, и на холме, высящемся к югу от Нарбонских ворот, стояло лагерем множество других воинов, и все они были полностью видимы, возможно, из-за нехватки молитв и притираний. Именно в лесу на этом холме, рядом с родником и вытекающим из него ручьем, поставил свой шатер граф Тулузский. Он находился так близко – на расстоянии полета стрелы, что мы распознали его без труда. Замечу, что во всем Каркассоне не нашлось бы ни одного человека (и в том числе, конечно же, мой кузен), который не мог бы пустить стрелу в своего благородного графа, рискуя тем самым убить его слишком быстро. Однако это

Я разглядывала шатры графа Тулузского с башни, расположенной к западу от Нарбонских ворот. Мой кузен осматривал свои оборонительные сооружения ежедневно – почти с той же неутомимостью, с какой он прежде ездил на охоту, и с удовольствием приглашал меня составить ему компанию. Женщинам нечего делать на поле битвы, полагал он, но как защитники крепости во время осады они могут сыграть одну из первых ролей. Без сомнения, я представляла собой исключительный случай, поскольку являлась членом семьи. Я завоевала свой меч в честной схватке, разбив камнем голову крестоносца. Так повествуют баллады и на этот раз они – неожиданно для баллад – близки к истине.

Свое собственное присутствие в городе я могла объяснить без труда. Все трудности заключались в моей свите. Моими, так сказать, женщинами, если только кто-нибудь мог владеть ими, были ля Мамлон и Виолетта ля Вьерж, одна – наполовину шлюха, а другая – шлюха с половиной. Что же подумают об этом горожане? И что они, а в особенности их жены, скажут по этому поводу?

Очень немногое, но ничего – во вред моему кузену. Им восхищались, однако существовала опасность, что восхищение незаметно перейдет в почтение, а это слишком спокойное чувство для того времени, когда вот-вот прольется кровь и придется перевязывать раны.

Раймон-Роже был увлекающимся человеком, слишком увлекающимся, чтобы ходить в церковь или жить вместе с женой. Одни говорили, будто его супруга находится в Альби, другие – что она прозябает в монастыре, третьи – что она умерла (на это, ничуть не желая ей зла, я, признаться очень надеялась). На самом же деле она пребывала в Испании, которая находилась дальше, чем страна смерти.

Ля Мамлон заставила горожан восхищаться моим кузеном со всей полнотой чувств. Еще бы, ведь эта женщина могла лежать под тридцатью крестоносцами и все еще думать о завтраке. Стоя на крепостной стене, она отпустила такую шуточку в адрес дядюшки моего кузена, графа Тулузского, что весь город рыдал от смеха.

Граф пользовался широкой известностью в связи с тем, что его хвост считался самым длинным в Лангедоке. Люди говорили об этом так же часто, как женщины обсуждают фасон мантильи или длину хвостика на капюшоне, а мужчины – стати хорошей лошади. Предмет обсуждения невозможно было не заметить, поскольку длиной, толщиной и игривостью он напоминал хобот слона, обладая, в отличие от последнего, такой склонностью плеваться, что его владелец являлся отцом доброй половины населения Тулузы.

– Вообще-то говоря, есть два вида хреновин, – объясняла Мамли толпой собравшимся вокруг нее местным дворянам и воинам гарнизона. – Я исследовала вопрос во всех подробностях и, поверьте, только раз натолкнулась на исключение. Так вот, они бывают вялые и совсем вялые. Когда вялые напрягаются, то они становятся напряженными. Когда же напрягаются совсем вялые, они просто становятся длиннее, как слизняк на листке.

А теперь о единственном исключении. Я, конечно, имею в виду копье, дубинку и всегда готовое к схваткам орудие моего повелителя, наместника Господа на земле графа Тулузкого. А если вы мне не верите, то спросите об этом любую шлюху с триппером, которым ее наградил именно его инструмент.

– Расскажи-ка мне про Раймунда Тулузского, – потребовал друг моего кузена Роже де Кабаре де Ластур. Он и сам обладал таким огромным причиндалом, что в народе обычно говорили о его пяти благородных твердынях: четырех каменных башнях в Кабаре и пятом образце каменной архитектуры – под одеждой. – Ради бога, поведай мне о горном пике моего повелителя. Мне нужно перестать хохотать до обеда.

– Он вдвое больше, чем у вас, – ответила Мамли, и при этих словах Виолетта ля Вьерж вскрикнула от ужаса. – Вдвое больше! Если представить, что это – конь, то в конюшне в нем точно все двадцать ладоней[27] росту. А вот когда его из конюшни выводят, то тут уж совсем иное дело. Я, например, и найти-то его никогда не могла.

На наших укреплениях раздались такие раскаты хохота, грянул такой взрыв веселья, что крестоносцы, включая и Раймунда Тулузского, повыскакивали из своих палаток.

– Он обычно так вырастал от радости, завидев меня, – продолжала Мамли, – что все равно исчезал. Раймон де Брусе настолько одержим этим чудом, что дважды попытался купить его. Если старый граф падет на поле битвы, то Собачья Шкура наверняка примчится за этой штукой. Если же графа возьмут в плен, то пленившим его следует требовать выкуп отдельно за него самого и отдельно – за его пальчик на животе.

– Потому-то папа и отменил распоряжение Арнольда Альмарика об отлучении графа от церкви и разрешил ему присоединиться к крестовому походу, – рассмеялся де Кабаре. – Он знал, что получит целых двух обращенных по цене одного.

– Да, ну и дядюшка у меня, – проворчал мой кузен. – Он не только сражается сразу на обеих сторонах, но умудряется обменяться рукопожатиями с дьяволом даже тогда, когда его руки сложены в молитве.

– Это потому, что он такой длинный снизу, – хихикнула ля Мамлон.

Речь моего кузена не казалась речью обреченного человека, а походка – тем более. Предсказатели предвещали ему потерю фамильных владений, ссылаясь на проклятье, наложенное на него Раймоном Собачьей Шкурой. Раймон пообещал ему уничтожение посредством сил Огня, Земли, Воздуха и Воды. В Безье огонь возник словно по волшебству, словно исторгнутый Преисподней или снизошедший с Небес, в результате чего слава Собачьей Шкуры упрочилась. Двадцать пять пустивших ветры гигантов, видимо, осуществляли его попытку уничтожить Каркассон посредством сил Воздуха. Если так, то попытка не удалась, и это лишний раз доказывает, что маг никогда не должен пытаться самолично осуществить свои проклятья. Ему следует лишь произнести свои магические формулы и ждать, пока Ад не загорится сочувствием.

Но сегодня Ад оказался на нашей стороне. В то время как мы насмехались над Раймундом Тулузским, с дальней стороны города донесся крик. Одновременно мы услышали удары стали о сталь, а затем с шумом, напоминающим хлопанье крыльев куропаток, над обледенелым полем пронесся град стрел.

Через минуту-другую мы примчались на смотровую башню в самом замке. Но к тому времени все уже кончилось. Крестоносцы расположились у стен пригорода, расставили часовых там, где это позволяло состояние грунта, а потом усилили посты, разбив укрепленные лагеря, когда их резервы подошли от Безье. До сих пор они не осмеливались занять узкую полоску земли позади замка, где крепостные стены были самыми высокими и выступали вперед. Полоска эта оставалась под нашим контролем, поскольку здесь Од подходил к стенам ближе всего и

Увидев, что эта территория не занята, Симон де Монфор направил туда около двухсот пятидесяти рыцарей и конников простого звания и столько же пеших воинов, чтобы полностью замкнуть кольцо осады. Когда эта предводительствуемая лично им группа проходила мимо Ле-Бура, его жители осыпали ее стрелами из луков. Потом она попала под обстрел наших лучников, расположившихся на Мельничной башне и башне Плотников. Те израсходовали все свои стрелы для луков и несколько сотен арбалетных стрел, но ни в кого не попали, зато им удалось отогнать де Монфора к реке, откуда он вскоре возобновил наступление. И вновь наши принялись стрелять слишком рано. Ни арбалетчики, стреляющие со стен замка, ни пращники, расположившиеся на барбикане[28], снова ни в кого не попали, но заставили крестоносцев отойти еще правее, покуда фланг их не завяз в грязи. Если бы де Монфор повернулся к нам фронтом и немного промедлил, мы могли бы предпринять вылазку и напасть на него, когда его тыл был обращен к реке. Однако он развернулся и стал отступать.

Симона де Монфора я опознала, хотя очередной рой впустую выпущенных стрел, вновь не достигших цели, затмил небо, как туча мошкары, и помешал мне вглядеться. Ублюдка с де Монфором не оказалось.

Таким образом, никаких распростертых тел мы не узрели, что несколько разочаровало нас. Правда, со стороны города я слышала не только свист летящих стрел, но и звук, похожий на удар клинка о клинок, однако, по моим предположениям, он возникал от ударов коленок марширующих пехотинцев одна о другую. В самом деле, если человек обматывает ноги полотном и железными кольцами, то ему трудно удержать их от соприкосновения, в особенности при ходьбе по неровной дороге. Некоторым посчастливилось колени ничем не обматывать, ибо они носили длинные английские кольчужные юбки. Я стала подумывать, что мужчинам не стоит доверять конструирование доспехов. Через день-другой я осознала, что и ведение войны лучше всего предоставить женщинам.

– Мы сейчас находимся на такой высоте, – пробормотал мой кузен, обращаясь к окружающим, – но тем не менее не можем контролировать переправу через реку.

Наше орлиное гнездо действительно располагалось так высоко, что Од с его поросшими камышом островками казался не более чем тоненьким ручейком, текущим у наших ног. Наш собственный аванпост – барбикан – выглядел как игрушечный замок, сложенный ребятишками из гальки.

– Жаль, что среди нас нет никого из простолюдинов, – заметил де Кабаре. – Я хотел бы посмотреть, на что способен большой лук в этой выгодной позиции.

– Вряд ли на многое, поверьте мне, – ответил мой кузен. – Нам придется поставить всадников под барбиканом или делать вылазки через речные ворота.

В этот момент вперед шагнул Жиббю, и люди расступились, освободив место его горбу.

– Войны выигрывают лучники, – заявил он. – Всадники только грезят о победах.

– Верно, – ответил де Кабаре, будто бы разговаривая с равным. – Но способна ли твоя стрела улететь в такие же дали, как мои грезы?

– У него длинная стрела, – заметила ля Мамлон, стоящая несколько позади, то есть там, где и следует стоять шлюхе. – Но вряд ли она столь же длинна, как что-либо у вас.

Опершись луком о пол, Жиббю натянул тетиву. Потом он наложил стрелу, но отнюдь не оперенную совиными перьями бесшумную красавицу, а стрелу с гусиными перьями, из тех, что будут лететь и лететь, и с наконечником без зазубрин, напоминавшим клюв водоплавающей птицы. Он оттянул тетиву на длину руки, а затем и еще немного, вздохнув поглубже, но стрела оказалась такой длинной, что ее наконечник все равно выглядывал из-за лука, хотя мы тем не менее восхищались разворотом его плеч и силой мышц, позволявших ему твердой рукой держать натянутый лук.

Жиббю дождался нужного ему ветра, слегка поднял лук и отпустил тетиву.

Стрела летела очень долго; присутствующие стали считать вслух, сопровождая отсчет хлопаньем в ладоши. Потом раздались тяжелые вздохи, но кто-то один все-таки продолжал считать. Стрела описала громадную дугу, однако, несмотря на это, опустилась на нашей стороне барбикана, упав у самого подножия башни.

– А каково расстояние от барбикана до реки? – спросил де Кабаре.

– Чуть более, чем от нас до него, – ответил мой кузен. – Дальше, чем тот выстрел, что мы сейчас видели, а стрелять с барбикана – значит стрелять с меньшей высоты.

– Я не знаю лучника, который мог бы натянуть тетиву сильнее, чем я, – заявил Жиббю, – и стрел с большей дальностью полета.

Он говорил так, будто у горбунов и дел других нет, кроме как хвастаться перед сильными мира сего.

– Значит, мы не сможем контролировать этот отрезок, – задумчиво произнес де Кабаре.

– Если только вы не дадите мне десяток лучников и не отправите нас вон на тот остров, – настаивал Жиббю. – Тогда я смог бы контролировать одну половину этого участка, а стрелки на барбикане – другую.

Среди присутствующих послышался ропот: ведь невежу можно наградить аплодисментами, а вот одобрять его вовсе ни к чему.

– Мне нравится твой боевой дух, – обратился к нему мой кузен, – но я не могу согласиться с тобой. Аванпостом должен командовать рыцарь, а здесь нет ни одного рыцаря, которого я мог бы послать в эту вонючую дыру в камышах.

– Дайте мне мастера с мешком перьев, и я наделаю достаточно стрел, чтобы засесть там одному.

– Нет, парень.

– Позвольте мне высадиться на острове до того, как де Монфор водрузит на нем свое знамя.

– Нет, Горбун, нет. – Мой кузен повернулся к Железноликому: – Прикажите вашему слуге прикусить язык. – Затем он снова повернулся к Жиббю, как будто простолюдин заслуживал объяснений с его стороны: – Я не хочу, чтобы хоть один человек находился вне стен города. Вылазка? Да! Аванпост? Нет! Расставляя аванпосты, командир распыляет свои силы, и это – одно из первых правил военного искусства. Хватит с меня Ле-Бура и Ле-Кастелляров. Придется принять в стены Каркассана их женщин и, весьма вероятно, их мужчин.

– Им нечего будет пить, – сухо заметил де Кабаре.

– И негде опорожняться, – пробормотал Ферблан.

Будучи чужеземцем, да к тому же безликим, он мог позволять себе подобные вольности на нашем военном совете.

– У крестоносцев слишком много вождей, – вдруг заявил кузен. – Посажу-ка я на лошадей триста – четыреста страстных охотников и отрежу де Монфора от остальной массы войска или же атакую в лоб моего дядюшку Раймунда, в то время как он ждет тех шлюх, что должен притащить его квартирмейстер.

Он улыбнулся мне в ожидании одобрения.

Я тоже улыбнулась ему. В самом деле, несколько десятков людей сожгли Безье, просто стукнувшись лбами в его стены.

Роже де Кабаре сам был искусным охотником, но я заметила, что, услышав это предложение, он явно приуныл. Так или иначе, мы поспешно спустились со смотровой Церковной башни замка, и мой кузен отдал приказ седлать коней.

Его намерениям помешало появление депутации горожан. «Так всегда и бывает, – подумала я, – вождь стремится к величию, а встречает только раздражение».

Все они принесли с собой караваи хлеба и теперь протягивали их кузену. Я уже отмечала, что местные пекари весьма искусны в изготовлении кирпичей, но до меня не доходило, при чем тут, собственно, Раймон-Роже.

– Хлеб, – сказали они. – Мы не можем печь хлеб без воды.

– Ешьте побольше мяса, – посоветовал Раймон-Роже.

– У нас есть только мясо диких свиней, да и то уже поперек горла встало.

Они позволяли себе издеваться над блюдом для королевских пиров.

– Желудки каркассонцев работают исправно, – бросил виконт – мой кузен. – Выйдете и принюхайтесь!

Они вышли, но слишком громко фыркали для того, чтобы принюхиваться.

– Придержите ваших охотников до лучших времен, – посоветовал Роже де Кабаре. – Вскорости северяне снова попытаются отрезать нас от реки.

Жиббю что-то проворчал, как будто слуга Железноликого имел право ворчать в таком обществе.

Я прекратила споры, упав в обморок. Причиной тому явился приход месячных – моих месячных и моего месяца – а может, мне просто не хватило воздуха.

– Выпейте вина, кузина. Они правы – воды у нас не хватает. В крепости всего два колодца.

– Выройте еще несколько, – произнес Железноликий. – И ройте их побыстрее.

– Но горизонт и так уже сухой.

– Копайте глубже.

Совет слишком огорчил моего бедного кузена, чтобы тот мог еще и гневаться по поводу тона Железноликого. Для столь благородной души война – это грохот копыт и звон оружия. Разговор о лопатах причинил ему боль, ведь он жаждал битвы в чистом поле, а я уже достаточно повидала, чтобы понимать: осада – это совсем другое дело. Она требует механизмов, ей нужны те, кто может резать камни, а еще – по крайней мере той стороне, что обороняется, – нужны женщины.

– Тогда копайте свой собственный колодец, лорд Жестяный.

– А у меня уже есть два, – рассмеялся Ферблан. – По одному в каждой ноге, и оба переполнены.

Когда безликое существо говорит загадками, мудрые люди отворачиваются.

Однако Железноликий совершенно не растерялся.

– Если завтра реки у нас не будет, то я пойду и искупаюсь в ней сегодня, – снова рассмеялся он. – Да заодно наберу воды полный рот, а если не полный, то хоть сколько-нибудь. В ногах у меня нет места для воды, ибо ноги мои – резервуары для вина. Зато уж в рот я наберу столько, сколько влезет. Вперед, Жиббю! А заодно возьми этого Безгласого. Один оруженосец мне нужен, чтобы освободиться от доспехов, а другой – чтобы смыть ржавчину со спины.

Он повел их в сторону ворот барбикана.

Ля Мамлон фыркнула, а Девушка-Рыба содрогнулась, как скворец, увидевший свое гнездо разоренным. Затем они тоже покинули меня.

Мытье – не женское дело, и поэтому шлюхам трудно признаться, что они испытывают в нем необходимость. Я пошла к реке вслед за мужчинами, хотя, естественно, и не думала присоединяться к ним.

Женщине никогда не плавается так же легко, как мужчине. В своей жизни я плавала множество раз, однако приходилось разводить такой сильный огонь, чтобы высушить липнущие ко мне мокрые одежды, что после этого в доме целый месяц стояло облако пара. Что касается мытья щеткой и ополаскивания, то я никогда не принимала ванны, за исключением младенчества, когда изредка возникает необходимость обмывать ребенку некоторые части, покуда он не научится контролировать свои телесные функции. Когда я выросла, мама и Констанс де Кулобр научили меня, что подобное чистоплюйство – излишество для всех, кроме сильно потеющих мужчин, то есть камнерезов и землекопов, да и то только в том случае, если они не женаты или у них нет женщины, чтобы стирать им одежду.

Иногда в бессонные ночи я мечтала сбросить свои одежды и поплавать в нашей заводи при свете звезд такой же голой, как городские мальчишки при свете полуденного солнца. Я ворочалась под одеялом и представляла, как скользит в воде мое белое тело, не брызгая и не плеща, как у мальчишек, а пронзая воду, точно рыба – таинственная мерцающая одинокая гигантская форель. Однако это предприятие требовало, чтобы я скинула с себя одежды, но даже луна не должна узреть меня в таком виде.

Я не пошла к берегу у ворот барбикана, а направилась по укромной тропинке в сторону самой башни. Мои друзья были где-то впереди и ниже меня. Я слышала, как они смеются под бойницами, однако разглядеть их – голых или каких бы там ни было – не могла.

Первым мужчиной или, точнее, человеком любого пола, принудившим меня оказаться совершенно обнаженной, был Ублюдок де Монфор. По мере того как я подрастала, одежды мои, естественно, лопались и скатывались с меня или, наоборот, принимали новые удобные и уютные формы посредством заплаток, разноцветных лоскутков и вставок, которые выходили из-под ловкой иглы Констанс де Кулобр. Она изобрела для меня удивительную систему вставок и клинышков, сопровождавшую меня с того момента, как я начала ходить, через мои отроческие годы и до поры моего девичества, когда я округлилась и спереди и сзади. «Нижнее белье подгоняется на теле», – говаривала матушка. Естественно, что к семнадцати годам на мне осталось очень мало от тех одежек, что я носила в три годика, но опытный и внимательный любовник мог бы легко проследить мой жизненный путь по вставкам, заплаткам, стежкам и ниткам, если бы только этот мерзавец Мерден не приказал своим подонкам лишить меня моей истории, и как же нелегко им пришлось с плодами работы иглы леди из Кулобра. Я не имею в виду свои верхние одежды. Мои нижние и верхние юбки, сорочки и накидки, сшитые из наилучших материй – парчи и других дорогих тканей, украшенные вышивкой или отороченные мехом, были скроены так, что без труда снимались и надевались, – отсюда моя щедрость к ля Мамлон и Девушке-Рыбе. Жители предместий не в состоянии приобрести себе одеяния, подобные моим. Их словно по праву носят только люди, обладающие высоким званием и хорошим вкусом. «Мужчины не дарят одежды в обмен на объятия, – говаривал батюшка Мари-Биз, когда думал, что мы отвлеклись и не слышим его. – Они могут подарить ленту, а если

Эти воспоминания всегда вызывали у меня слезы. Вызывали и теперь. Месячные проходили так тяжело, что иногда глаза мои наполнялись влагой. Мои действия тоже не поддавались объяснению. Ну зачем, например, я оказалась здесь – посмотреть на трех взрослых мужчин, плавающих голыми, как мальчишки?

Впрочем, полноценными мужчинами их, вообще-то говоря, не назовешь. Один не имел ни лица, ни некоторых частей тела; у него то ли отсутствовали ноги, то ли он был карликом или демоном, заключенным в жестяную оболочку. Тем не менее ему удалось уложить в свою постель Девушку-Рыбу, и это очень странно. Другой был горбатым. Я прониклась к нему уважением, насколько возможно проникнуться им к таким людям, но он не мог захотеть, чтобы какая-нибудь женщина увидела его уродство во всей наготе. А еще там был Немой, лишенный пола, как и языка, странное мягкое создание, которое могло оказаться делом рук мавра, сотворившего нечто непотребное в целях безопасности своей супруги и собственных удовольствий.

Я знаю, впрочем, что привело меня сюда. Меня беспокоили сновидения. Сны мои заполонило сознание, которое не оставляло в покое, Фантом, распоряжающийся моей жизнью, произносивший слова, которые я не могла припомнить днем, и речи, что никогда не прекращались. Это создание всегда являлось обнаженным, но расплывчатым, как ангел – ангел или инкуб[29], воплощающий ужасное искушение. Пробуждаясь, я дивилась: уж не один ли из этих трех мужчин является в мои сны? Если это так, я надеялась, что вид его обнаженного тела может открыть мне тайну этих снов и облечь в плоть тот образ, к которому меня так влекло.

Голоса моих друзей звучали негромко. Шагов на гальке, покрывавшей берега реки, я не слышала. Выглянув из десятка бойниц, я увидела лишь закат да молодой месяц.

Барбикан неплохо охранялся. Его гарнизон составляли ополченцы; ради службы они по очереди покидали свои поля на землях Транкавелей, занимавших чуть ли не половину Лангедока. Осада застала их в городе и вынудила принять самое деятельное участие в его защите. Конечно, они очень скучали по женам и ко мне относились с достаточным уважением, но по их взглядам я понимала, что ходить здесь одной мне бы не следовало.

Еще несколько дней назад моя жизнь текла как чистая вода из только что открывшегося источника. А потом пришли люди Ублюдка, и я попала в лапы Мердена. С тех пор куда бы я ни уходила – пусть даже в сновидения, – меня не оставляла мысль, что этот человек непрерывно вожделеет, как кабан в чащобе. Женщина или его свинья, или его корова – как уж повезет.

У меня была своя маленькая компания, а теперь я потеряла эту компанию в поисках ее же следов. Я побежала обратно по закрытому проходу, громко взывая к Железноликому, Жиббю и даже моему Немому. Мне не хватало человека, сделанного из жести, не хватало калеки, не хватало существа, не имеющего пола, – ибо я любила их. Однако больше всего я стремилась к моему Фантому, а если я отворачивалась, чтобы поплакать, моей утешительницей становилась шлюха. Жизнь обходилась со мной как должно. Стоило мне осиротеть, как я узнаю, что батюшка – мне вовсе не отец, а матушка зачала меня посредством инцеста.

Я несколько раз взад-вперед пробежала по узкому проходу между стенами, заглядывая в бойницы. В реке я никого не обнаружила, ни выше, ни ниже по течению; ни купальщиков, ни желающих напиться, и никого, кто набирал бы воду. Если только выступ барбикана не скрывал от меня этих людей. Я так и стояла на барбикане в обществе ополченцев и ничего через бойницы не видела.

В проходе стало светлее. Еще секунду назад я в ужасе своем бродила по пояс во тьме, теперь же пол казался вымощенным плитками лунного света, поскольку жирная луна взобралась выше уровня бойниц. Я сделала несколько шагов по направлению к ней и еще раз выглянула наружу.

Я смотрела вверх по течению, на юг. Подо мной на расстоянии двухсот шагов от Ода находился пруд, маленькое озерцо, откуда разумные люди могли черпать воду, пусть ведра и терлись бы о стену. Озерцо сверкало расплавленным серебром и казалось тайным и неожиданным.

Таким же оказалось и появление юноши, вышедшего из-под выступа стены и погрузившего свою наготу в отраженный свет, слишком однородный, чтобы толком что-нибудь разглядеть.

Он не плавал и не мылся, а просто спиной ко мне стоял по пояс в воде. Потом он повернулся и пошел в сторону; его спина, плечо и часть груди, которую я смогла разглядеть, казались в лунном свете совершенно белыми, бедра и голени искрились алмазами, а лодыжки прятались в воде. Он повернулся еще немного и, оказавшись лицом к реке, вышел из пруда.

Его мужское естество тоже искрилось алмазами, но лунный свет собрался под ним, и казалось, будто оно само испускает сияние. В остальном предмет этот ничем не отличался от тех, что я видела у мальчишек в батюшкиной запруде. Совсем как у них, но только побольше, хотя и не намного, в особенности после того, как владелец погрузил его в озерцо, возникшее вследствие разлива реки, а Од не только холоден, как горный ручей, но и славится жадностью обитающих в нем рыб.

Его естество не угрожало мне, как у мерзавцев Ублюдка в своей наготе, и я долго смотрела на него, изредка переводя взгляд и на остальные части тела. Оно казалось длиннее, чем запястье юноши, толще, чем его палец, и во всех отношениях выглядело так же изящно, как и очень красивый нос отрока, разве что несколько более тяжеловесным и не столь прочно закрепленным. Я могла бы созерцать его вечно, но юноша, видимо, почувствовал мой взгляд и испугался.

Он полностью обернулся ко мне, заметив в бойнице мое освещенное лунным светом лицо, и в мгновение ока я поняла, что лицо его – это лицо Фантома. Мой Фантом оказался реальностью, живой плотью, хотя на этот раз – слишком далекой, чтобы прикоснуться. И, заметив меня, он сделал то, что всегда делал мой Фантом, – исчез, правда, не растворившись в воздухе, а просто шагнув под выступ стены.

Я слышала его дыхание. Слышала, как он одевается, а потом – его шаги по камням, когда он направился обратно к замку. Я повернулась и помчалась по проходу,

Внизу никого не оказалось. На полу за воротами я обнаружила сырое пятно, но увы – никаких следов. А если бы я и нашла их, то не могла бы утверждать, что они принадлежат ему, ведь к реке недавно выходили и другие мужчины.

Значит, мой Фантом – живой. В этом нет никаких сомнений. Он – реальность и действительно существует в нашем мире. Он отнюдь не моя любовная мечта и не демон, посланный Раймоном де Бруссом. Конечно же, он прошел этой дорогой, пусть сейчас здесь и нет никого.

Наверху же народу оказалось чересчур много: дамы и кавалеры, приехавшие с Роже де Кабаре, рыцари моего кузена и десятки придворных, занятых подготовкой к вечернему пиршеству.

Мои друзья уже вернулись. Железноликий что-то быстро нахлебался достаточно воды, если он вообще когда-либо пил воду. Он нашел укромный уголок, чтобы не то придавить своим весом Девушку-Рыбу, не то себя – ее невесомостью. Кому бы ни принадлежали черты моего Фантома, я надеялась, что это – не черты Ферблана, прячущего сейчас губы в сталь, а ноги – в жесть, и пыхтящего на извивающейся безмозглой Виолетте ля Вьерж.

И не Немого. Неужели это мог быть он, несмотря на свое уродство? Я взглянула на край его туники между ногами. Он улыбнулся, как будто зная, что я ищу, и мне пришлось отвернуться.

– Горбун! – позвала я, словно покинутый ребенок. – Горбун! Милый Жиббю!

– Ублюдочек маленький, – пробормотал он, прижав меня к своей бороде.

Я оттолкнула его, и он проворчал:

– Да, Перроннель, ублюдочек. Я слышал, что сказал ваш кузен. Слабость сильных мира сего в том, что они не умеют говорить тихо.

Он снова прижал меня к себе, словно я заслуживаю подобного обращения.

– Из сказанного виконтом я понял, что ваша матушка согрешила с кем-то. Это о ней вы плачете по ночам?

Слова его заставили меня расплакаться, хотя я клялась себе, что больше никогда не буду.

– Ладно, зовите меня Горбуном, каким и сделал меня Господь Бог, а я буду звать вас ублюдочком, как того хочет Дьявол.

Мамли я объяснила:

– Я разыскиваю одного мужчину.

– Бедная, бедная Перроннель. Со мной это тоже раньше случалось. А теперь я ищу место, где не было бы ни одного.

Мы обе загрустили, а потом она расцвела в улыбке и сказала:

– Но нет такого места, нет его на всем белом свете!

Я не стану рассказывать вам, какой сон с моим Фантомом я видела в эту же ночь. Он искушал меня, начиная с того момента, когда Венера поднялась над холмом Алариха, и еще долго после первых петухов, и все это в основном словами. Он говорил мне, что скоро почти все умрут, а я должна позаботиться о выживших, указать им путь к спасению, разбить крестоносцев и свергнуть папу Иннокентия, или короля Филиппа, или же Арнольда Альмарика. Его слова смущали меня из-за того, что проделывали в это время его губы, которые заставили меня несколько раз проснуться в поту в эту холодную ночь. (Он говорил не губами, но горлом и ушами, и в этом, как уверяла меня ля Мамлон, нет ничего противоестественного или необычного, потому что большинство любовников делают это непрерывно.)

На следующее утро война началась всерьез, и, должна признаться, я даже обрадовалась этому.

Самые кровавые, отчаянные и впечатляющие сражения за все время осады произошли в близлежащих городках или пригородах Каркассона: Ле-Буре и Ле-Кастелляре. Вместе с тем юная дама по имени Перроннель должна сообщить вам, что этот этап нашей кампании, как и многое другое на войне, начался в силу чистейшей случайности.

Мой кузен Раймон-Роже переселил основную часть жителей этих пригородов в пределы самого города, оставив только слабоумных, странников и нескольких шлюх, которые славились дурным нравом. Он не собирался защищать эти городки, и решение его отличалось мудростью. Кто запирает дверь, спасаясь от волка, а потом открывает окошко и пытается задушить его?

Кузен полагал, что оставленные дома, а возможно, и шлюхи, несколько задержат продвижение крестоносцев. На окраине Ле-Бура стоял дом одного известного виноторговца. Будучи катаром, то есть заведомым еретиком, он опасался, что крестоносцы зажарят его. Посему он бежал сначала в Кастельнодари, а потом в Монреаль – города, в которых мясо не жарят, а едят много бобов. Виноторговец захватил с собой достаточно мехов с вином, чтобы платить за бобы, а то, что не смог увезти, ему пришлось оставить. У жителей Каркассона вина было в избытке. Вылить вино или как-то испортить его считается на Юге и во всем Лангедоке страшным грехом. Мой кузен решил, что вино должно оставаться в бочках, зарытых в земле под полом, в качестве приманки и отвлекающего крестоносцев фактора.

Однако безжалостный Симон де Монфор не обратил на это обстоятельство никакого внимания. (Я в это время боролась со своим Фантомом, но думаю, что внимания де Монфор все-таки не обратил.) Он оставил своего братца с вином и со шлюхами, а сам схватил Раймунда Тулузского за шиворот и нагло двинулся к стенам Каркассона. Его еще не назначили вождем крестового похода. Он просто верил в пользу ранних пробуждений.

События эти застали врасплох моего кузена. Раймон-Роже тоже встал очень рано, но совсем по иной причине. Он отправился на охоту, уверенный, что она будет последней перед тем, как кольцо осады сомкнется вокруг города.

Птицеловы и рыбаки, может, и смогут выбираться, но когда враги выроют окопы, выезжать из города со сворой в несколько сотен собак будет очень непросто. Собак ведь необходимо выгонять криками, сгонять хлыстами и постоянно дудеть на них в охотничьи рога. Кроме того, они могут стащить завтрак у спящего, задрать лапу прямо над его ухом или разбудить войско любым иным способом.

Стены Ле-Бура были очень низкими, особенно с юго-восточной стороны, и именно до них Симону де Монфору удалось дотащить графа Тулузского, поскольку как раз эта сторона располагалась ближе всего к его шатру. Симон приказал нескольким сотням своих воинов перебраться через стены по коротким лестницам, а граф Тулузский вернулся в свою постель, к людям, которых он там оставил.

В это время мой кузен находился в долине реки к северо-востоку от города. Стоило ему выехать на охоту, как он спугнул лиса. Конечно, лис – не такой крупный зверь, как, скажем, кабан, но он гораздо проворней медведя, что не так уж плохо для военного времени. Лис

Стены Ле-Бура, низкие на юго-востоке, были еще ниже на северо-западе. Лис перепрыгнул через них одним махом. Ни один всадник не смог повторить этот скачок, хотя некоторые дураки и пытались это сделать. Некоторые перебрались по насыпи между большим пнем и камнем, а затем, цокая копытами, спустились по кровлям вниз. Основная же часть охотников, в том числе мой кузен и де Кабаре, въезжала в город через ворота, что разделило их на пары, как тварей в ковчеге, и построило в боевой порядок.

Они могли бы захватить врасплох де Монфора или сами оказаться захваченными врасплох, но лошадь, идущая по крыше, издает ужасный грохот, особенно если в зубах у черепиц не хватает мха, а на деснах у них лишь летняя пыль, так что крестоносцы услышали их приближение и вытащили свои мечи из притороченных к седлам ножен.

Они тоже увидели лиса, мчавшегося прямо на них, и, естественно, стали орать, как все мужчины на охоте. Ренар[30] почувствовал себя между молотом и наковальней, как это часто бывает в последние моменты. К счастью для себя, как раз позади крестоносцев он узрел водосточную или просто сточную канаву, проскочил между ногами лошадей и бросился прямо в нее.

Это событие изрядно смешало их ряды. Некоторые пытались углядеть сбежавшего Ренара, другие – утихомирить своих лошадей, а в результате одна половина из них сцепилась друг с другом стременами, а вторая – смотрела совсем не в ту сторону. Это касалось всех, кроме благородного рыцаря Бушара де Марли, которого боевой конь поверг в смущение, сбросив наземь и наступив ему на бороду. Ни мой кузен, ни самые опытные охотники из его окружения не смогли справиться ни со своими лошадьми, ни со своими собаками, результатом чего стала изрядная свалка, называемая уцелевшими «славной битвой», в которой собаки кусали лошадей, лошади лягали собак, а дворяне Севера и Юга Франции плевали друг в друга и вертелись во все стороны по воле своих скакунов.

Такой поворот событий оказался удачным для моего кузена и его спутников, которые разоделись для охоты, облачившись в костюмы, расшитые на груди бархатцами, незабудками и люпинами, и навертев на головы меха или шарфы, украденные у женщин. У них не было ни одного клинка, за исключением нескольких ножей для свежевания дичи и ручной пилки, с помощью которой милорд де Кабаре мог вырезать флейты и свистки, дожидаясь, пока собаки возьмут след. Самым близким к кольчуге оказались кольца на их пальцах, а что касается шлемов и прочих основных частей доспехов, то я сроду не видела дворян Юга в шлемах, даже когда они действительно собирались биться. Их свита иногда надевала шлемы, но лишь для того, чтобы варить в них яйца.

Суматоха никогда не длится долго, в особенности если она идет хоть кому-то на пользу. Когда собаки моего кузена помчались домой, крестоносцев оказалось вшестеро больше, чем охотников, которых стали оттеснять в водосточный тоннель к вящему риску для лиса.

Как раз в это время настала пора завтрака, и гарнизон Ле-Бура наконец проснулся. А может быть, пробудился один из его воинов, который вышел наружу, чтобы пнуть пару цыплят и облегчиться на соседскую свинью, а увидел совершенно невероятное зрелище – охотников, сражавшихся с армией крестоносцев, вследствие чего и поднял тревогу.

На самом деле он заорал: «Насилуют! Насилуют!» – а потом еще раз: «Насилуют!» Это слово звучит уже само по себе, а уж ранним утром вызывает особый интерес. Бедняга не был ни слепцом, ни поэтом. Он действительно увидел одетых в доспехи всадников, сражающихся с нашими разодетыми в пух и прах кавалерами. Естественно, он решил, что враги проникли в цитадель и лучших из нас уже вытащили из постелей и потащили навстречу горькой участи. «Насилуют!» – снова завопил он. Одним Небесам известно, как он объяснил себе присутствие наших лошадей. Скорее всего, он полагал, что те спят в наших постелях – ведь люди низкого звания верят почти всему, что рассказывают о сильных мира сего.

Де Монфор как раз собирался заполучить целый букет из самых утонченных рыцарей Лангедока, а затем не то приняться ломать стебель каждому цветку, не то – сажать его в глубокую вазу, когда приятели того малого, что поднял тревогу, выскочили из домов с луками и стали стрелять ему в спину.

Этот град стрел поразил множество воинов, в особенности среди охотников, грудь которых защищала лишь вышивка; а вместе с ними – и зады многих лошадей крестоносцев, пронзительное ржание которых привело к тому, что участникам этой первой схватки показалось, будто она идет на равных, хотя это не вполне соответствовало действительности. Не следует также забывать, что большинство крестоносцев прибыли на Юг с деловым визитом, а люди военные, как известно, руководствуются правилом: потеряй воина, и сэкономишь на его вознаграждении; потеряй лошадь, облегчишь свой кошелек. Облегчать свои кошельки никто не желал, и поэтому схватка затихла сама собой.

Когда я проснулась, кое-кто в замке и многие в городе уже встали. Пробуждения жителей Каркассона сопровождалось воплями, лаем и беготней собак. Нам пришлось проложить себе путь по заполненным народом улицам и взобраться на башню над Ле-Бурскими воротами, прежде чем мы увидели, что происходит.

Я приказала оседлать нескольких вьючных лошадей и нагрузить их щитами и боевыми топорами. Этот поступок может показаться несколько самонадеянным, поскольку приказ все-таки исходил от молодой женщины с распущенными волосами, но окружающие знали, что я из Транкавелей, а почти все те, кто имел право приказывать или просто высказывать свое мнение, находились на охоте. Конечно, все мужчины Каркассона были готовы отдавать приказы, но никто, даже жены, не стал бы их слушать. Как только мои слова достигли их ушей, они заткнулись и засуетились, как коровы, которые становятся резвее, если их тычут в зад острой палкой.

Убедить их сопровождать меня оказалось гораздо сложнее. Правда, граф Ферблан поскакал со мной, по крайней мере до ворот, а куда бы он ни поехал, вдовцы, следовавшие за нами из Безье, всегда направлялись по его стопам. К нам также присоединились три доблестных молодых дворянина из Монтади и Ансрюна, поскольку кроме жизни терять им было нечего. А за ними, к моему глубокому удивлению, направились шесть-семь беззубых старух, каждая из которых – ни днем не младше тридцати.

– Когда мужчины сражаются, они убивают друг друга, – сказала одна из них. – А где убийства, там и трупы.

Она ощерилась, выставив десны, похожие на лягушачий зад, как будто ее остальные аргументы очевидны.

– А где трупы, там и по карманам можно пошарить, – с триумфом закончила она. – А женщины исключительно умелы в этом деле.

Так что старухи отправились с нами, так же поступили Жиббю и Немой. Ля Мамлон и Виолетта ля Вьерж тоже влились в ряды собравшихся (правда, у меня не хватило времени определить, что привлекло к нам Девушку-Рыбу: желание пошарить по карманам или присущая ей пустоголовость).

Ворота распахнулись, кто-то опустил мост, который мы строго-настрого наказали тотчас же поднять, и, проскакав по нему, мы выехали за пределы города.

Углубившись в Ле-Бур шагов на пятьдесят и тем самым оказавшись гораздо ближе к смерти, я сообразила, что вьючные лошади, которых добрые граждане Каркассона без малейшего протеста нагружали, на самом деле принадлежат Соломону из Героны, так что тому тоже пришлось поехать.

– Но вы же – еврей, – запротестовала я, – а евреи не воюют.

– По пятницам, безусловно, не воюют[31], – согласился он. – Но солнце еще толком не взошло, да и вряд ли по эту сторону Пиренеев найдется хоть один раввин.

Мы пришпорили лошадей, направляясь к месту схватки, и он вытащил арабский меч редкой длины и красоты.

– Я буду первым евреем, который умрет за лошадь, – объяснил он.

Охотники моего кузена как раз собирались сдаться или же утопить своих скакунов и колени в грязи сточного тоннеля. Лишь Господу в Небесах известно, чем грозил этот выбор благородным дворянам с чувствительностью Транкавелей и де Кабаре. Их лошади, кстати, тоже отличались чистотой кровей.

К крестоносцам мы приблизились со спины. Мы не сделали ничего такого, что могло бы заставить их повернуться в нашу сторону, а просто промчались сквозь них, над ними, вокруг них, то есть так или иначе мимо.

Среди военных вопросов есть один, отличающийся особой злободневностью: если воинов, вооруженных мечами и одетых в кольчуги, поставить против воинов, вооруженных боевыми топорами и наряженных в расшитые тряпки, то кто из них победит? Мы раздали боевые топоры, а потом вжались в землю позади охотников, ожидая решения этой головоломки.

Согласно моему опыту крестоносцы всегда побеждали, если держались на конях плотной группой и не позволяли себе отвлекаться. На этот раз отвлекаться им приходилось. На крупы их лошадей градом сыпались стрелы из луков и арбалетов. Правда, тот же град летел и в лица нашим людям, так что к началу схватки шансы сторон оказались на удивление равными.

После пяти жестоких минут кровавой бойни, приведшей к появлению изрубленных мужчин и лошадей с раскроенными черепами, люди моего кузена продвинулись вперед настолько, что дали нам возможность развернуться и отступить в полном порядке.

Де Монфор не последовал за нами либо из благородных побуждений, либо руководствуясь благоразумием – решать не берусь. Нас, однако, это как нельзя более устраивало, ибо мы потратили целую вечность на то, чтобы убедить горожан опустить мост, и еще больше времени, чтобы заставить их отпереть ворота.

Оказавшись наконец-то в городе, мы стали поздравлять друг друга. Мой кузен вознаградил меня поцелуем, а я переобнимала всех по очереди: Железноликого, Виолетту, Жиббю, Немого и заодно половину гарнизона. Целовать Железноликого оказалось непросто, но я поцеловала и его. Напротив губ маска старины Котлоголового пылала жаром – средним между температурой больного лихорадкой ребенка и большой супницей Мари-Биз перед тем, как та собиралась кидать в нее требуху. Тем не менее я прижималась к этой железяке до тех пор, пока не почувствовала, что губы мои вот-вот сгорят – до того ли еще может довести пыл героической старости.

Некоторые из вассалов Раймона-Роже оказались оттесненными в водосточную канаву Ле-Бура, используемую для сбора нечистот, или свалились туда, не удержавшись на коне во время схватки, или же бросились туда за лисом (суть дела менялась в зависимости от того, из чьих уст я слышала рассказ о событиях). В таких случаях мой кузен действовал решительно. Он тотчас же приказал этим людям сжечь свои одежды, выбрить головы и растереть горячим вином всю ту плоть, что они умудрились донести до дома. Правда, эти меры несколько запоздали для того, чтобы помешать запаху проникнуть в замок, и в нем завоняло хуже, чем у Ренара из-под хвоста.

Сия недолгая утренняя заварушка не нашла отражения в Песне, но ведь в этом благородном творении также не упоминается и о роли Симона де Монфора в крестовом походе, во всяком случае, до тех пор, пока осада Каркассона не зашла достаточно далеко, так что вы можете представить, насколько им следует доверять. Не поют ни об Ублюдке, ни под одним из его имен, ни о Соломоне из Героны, вьючные лошадки которого решили исход битвы, ни о бороде Бушара де Марли. Впрочем, хватит об истории!

Если же отдать предпочтение не истории, а правде, то я должна прямо заявить, что цвет лангедокского рыцарства, в том числе мой кузен, – его самый изящный и красивый цветок, – был спасен от последствий своей собственной глупости разношерстной компанией, состоящей из сирот, евреев, калек и женщин.

Я уж не говорю о трех первых категориях – таких людей можно найти на любой городской окраине, но если мы, дамы (и простолюдинки), начинаем активно участвовать в войне, то в дальнейшем управлять нами уже не удастся. Действительно, в первый раз так случилось после битв амазонок за женскую независимость (отгремевших задолго до рождения моей матушки), когда эти отважные полуобнаженные воительницы прижимали стрелу и тетиву к своим урезанным бюстам. Именно мы, представители двуногих, в трудную минуту оказали помощь и призвали к здравомыслию трехногую человеческую разновидность, несмотря на все их хвастовство, гордыню и несомненный героизм в их хвостах.

Не буду оспаривать также усилий тех пяти-шести беззубых старых ворон, которые могли, наверное, похвастать ста пятьюдесятью годами на всех. Они поспешили заняться мародерством – почетное дело в смутные времена, однако, обнаружив слишком мало мужских трупов, по меньшей мере в начале схватки, старухи деловито взялись за увеличение их числа, орудуя своими крючьями и ножницами.

Дело их осталось незавершенным. Случилось же следующее: в то время как мы – вернувшаяся группа Раймона-Роже – освежали пересохшие глотки вином со специями и остужали другие части наших тел благовониями, водкой, давлеными фруктами и всеми прочими жидкостями помимо воды, началась кровавая бойня. Крики, сопровождавшие это событие, наконец достигли и наших ушей, так что мы снова поспешили на башни, возвышающиеся над

Битва, которую мы покинули, спасаясь бегством, не закончилась. Наши люди отступили, как, впрочем, и воины де Монфора, которые к настоящему времени полностью очистили поле боя. (От тех, кто наблюдал за северным направлением, мы впоследствии узнали, что де Монфор сразил-таки Ренара – или какого-то другого лиса – и помчался дарить его шкуру и хвост графу Раймунду Тулузскому, шатер которого без того ломился от шкур и хвостов.) Однако когда крестоносцы ушли, граждане Ле-Бура продолжили сражение, зная, что их спасение зависит от них самих.

В то время как мой кузен потрясал кулаком в сторону де Монфора, храбрые горожане спасли положение своими стрелами. Они проснулись все как один, и сейчас около двух тысяч лучников рассыпались по городу, посылая стрелы в стены своих соседей, на близлежащую улицу или, что наиболее вероятно, через крыши домов туда, где, по их мнению, разыгралась битва.

– У канавы! – кричал один.

– Они у канавы! Вдоль канавы! В канаве! – тотчас подхватывали его вопль другие.

Так они и пускали стрелы в этой битве. Конечно те, кто мог похвастать их наличием, а кто не мог, те спешно мастерили их: одни – немного, другие – побольше. Арбалетчики вскоре расстреляли весь свой запас, но, пользуясь отсутствием жен, которые проявили большую осторожность в подобных делах, использовали вместо стрел ножи, сковородки, вязальные спицы и кочережки.

К несчастью, эта канава, используемая для слива воды и нечистот, тянулась через весь город. Лучники целились в основном неплохо, но – увы! – совсем не туда. Самим себя удалось ранить лишь немногим стрелкам, но в течение часа огромное их количество по всему городу поразили стрелы друзей. Несколько десятков пали насмерть, сраженные вилками да вертелами, и по меньшей мере столько же получили увечья и нуждались в помощи цирюльников, лекарей, аптекарей и тому подобных целителей.

Так косит коса войны.

– Их надо бы надоумить стрелять так целый день, – заметил Железноликий. – Меньше ртов останется кормить.

– Аминь, – присоединился к нему Соломон из Героны. Итак, две наших мудрейших головы мыслили одинаково. Наиболее удачным результатом этой бойни оказалось появление множества вдов. Юные жительницы Ле-Бура, стоя рядом с нами на стенах цитадели и с изумлением следя за тем, как их мужья убивают друг друга, совершенно остервенели, что делало их вполне пригодными для вербовки в войска. Свежеиспеченные вдовушки оказываются самыми доблестными воинами среди лиц обоего пола. Я познала это на собственном опыте. Среди нас находилось несколько женщин из числа выживших в Безье, а также с десяток из тех, чьи мужья погибли в пьяных драках в Каркассоне. Теперь же ряды наши пополнились многими сотнями.

Именно в этот момент Симон де Монфор вновь перебрался через городскую стену. На этот раз не он возглавлял операцию, ибо рядом с ним, перед ним и за ним ехали герцог Бургундский, графы Неверский и Сен-Поль, а также великое множество епископов и несколько тысяч воинов.

– К лошадям! – закричал Раймон-Роже, совершенно не думая о собственной безопасности.

– Мудрость требует, чтобы мы оставались здесь, – заметил де Кабаре.

– Все мои люди за стенами.

– Ну что ж, тогда мы должны седлать коней.

Войско крестоносцев представляло собой великолепное зрелище – кресты, нарисованные на плащах, и кольчуги, отражающие лучи уже высоко поднявшегося солнца.

– Блистательное войско, – заметила я, обращаясь к Железноликому.

– Тем более что на его стороне сражаться безопаснее всего, – пожаловался он.

Тем не менее для труса он вооружился достаточно быстро.

Много баллад сложено о битве при Ле-Буре, которую, собственно, следовало бы именовать Второй битвой за Ле-Бур, но я не собираюсь больше отнимать время у истории, подкармливая ее фактами.

Миновав ворота, наш предпринявший вылазку отряд некоторое время пытался подготовиться к дальнейшим действиям. В конечном итоге мы вытянулись в две внушительные колонны: аристократы с рыцарями, дворянами и другими конными воинами – в одну (к нам присоединилось и несколько тысяч пеших воинов, все со щитами и цепями), а большинство женщин – в другую. Основная часть этих женщин вооружилась предметами, позаимствованными из домашнего обихода: черпаками, ножами для разделки мяса, кочережками и поленьями из очагов, однако их боевой дух оказался так высок, что никто из свиты Транкавеля не рискнул остановить их или уговорить вернуться домой.

Мы тронулись и съехали вниз. Горожане настолько увлеклись своей игрой в стрельбу из лука, что ни один из них уже не думал о защите стен, которые остались совершенно без охраны. Делая скидку на запутанность улиц, я предполагаю, что оба войска встретились где-то на полпути.

Все баллады единогласно утверждают, будто схватка длилась два и еще три четверти часа. Я не видела ее ни полностью, ни даже частично – ибо сама принимала в ней участие. Когда мы съезжали вниз, на улицах уже валялись трупы, а когда мы возвращались обратно, улицы были завалены ими, и впервые со дня провозглашения крестового похода вдовы и сироты появились также и на Севере Франции.

В скором времени мы оказались отрезанными друг от друга и потерялись в лабиринте узких улочек, стен, садов, переулков, испуганных кошек и неожиданных засад, и в результате, несмотря на врожденную склонность держаться поближе к рыцарям, я оказалась в центре отряда наших женщин. За две-три минуты или, скажем, за время горения длинной соломины или тонкой свечки я узнала столько о приемах ведения боя, сколько хорошо обученный рыцарь не узнает и за всю свою военную жизнь. Наши вдовы и другие городские девушки, взбесившиеся из-за своих домов и мужчин, просто свалились на голову крестоносцам первой колонны и разорвали их на части. Крестоносцы увидели нас, заколебались на мгновение, пока женатые воины советовали проявить осторожность, и за этот короткий миг их смятения мы всех и поубивали. Они, конечно, кричали, но женщине, имеющей детей, самой приходилось кричать разок-другой, и она только рада, если может отплатить кому-то за эти крики.

Вступая в схватку с обычными горожанами или крестьянами, вооруженные воины сразу же оказываются в невыгодном положении. Когда же они сталкиваются в бою лицом к лицу – если не сказать лицом к когтям – с разъяренными женщинами, все эти рыцари и аристократы, все эти самодовольные кавалеры попадают в гораздо более скверную переделку.

Хорошо обученный конный воин ожидает получить удары мечом, боевым топором и копьем – не более того. Если он видит дротики и стрелы, то высылает вперед пехотинцев, чтобы те поймали их и отправили обратно или, по крайней мере, встали на их пути. Меч, копье и топор он вполне может пережить, в особенности если дворянин

Гораздо в меньшей степени он подготовлен к атаке вилами, щипцами для очага, стрекалами, орудиями для клеймения скота, чурбаками, цепями, ножками лавок, черепицами, раскаленными черпаками, твердыми нечистотами и тучами перца.

Безусловно, рыцарь героически встретит удар алебарды по шлему, но почувствует себя крайне неуютно, если кто-нибудь проскользнет под брюхо его лошади и перережет подпругу или доберется до его мошонки ножом для овощей, а женщины в большинстве своем знают, где искать эти штуки.

Мы сражались под Ле-Буром, чтобы выиграть время: дать возможность горожанам собраться и вынести раненых, а также самим в должном порядке отступить за ворота нашей крепости.

Не думаю, что горожанам хватило бы времени, если бы не женщины и не та быстрота, с которой мы поняли, что нам требуется преимущественно та необузданная ярость, которая хранила нас от всяких неприятностей, если не от ран.

Взрослая женщина привыкает к виду крови, ведь ей приходится возиться на кухне, рожать детей и… – ну, сами знаете. Кроме того, она вечно режет или колет себе пальцы. Таким образом, поле брани напоминает ей скорей всего о доме и вызывает слезы лишь в том случае, если она глупа настолько, что тоскует о нем. Помню, как я шепталась с одной немолодой вдовой лет двадцати пяти, пока мы правили наши мечи. «У меня десятеро детей, – сказала она, – и все – мальчики. Как же хорошо повоевать в мире и спокойствии…»

И мы вернулись кастрировать крестоносцев. Мне не хочется говорить об этом слишком много. Лишить мужчину его мешочка – вещь жуткая, лишить беднягу лысой тупоголовой штуки – еще более ужасная, конечно, с точки зрения несчастного. Но я от всей души порекомендовала бы это смелое предприятие тому, кто захочет разметать наступающую фалангу всадников, а мы в тот день проделали это несколько раз. При этом причиняемый тобой вред не столь велик, сколь велик страх перед ним, что, собственно, и приводит к такому великолепному результату.

Как раз в эту минуту на поле боя появился Мерден в окружении тех самых негодяев, которые причинили моей семье столько зла всего неделю назад.

– Сжечь эту ведьму! – возопил он, едва заметив меня. – Сжечь ее и…

Он выпучил глаза и вздернул подбородок, но не совсем в мою сторону, ибо несколько десятков женщин, а вовсе не я одна, воя, мчались на него и его людей со сверкающими кухонными ножами, пилами, тонкими кинжалами для закалывания свиней, топорами для рубки мяса, оскаленными зубами и теми двумя мечами, о которых я только что упоминала.

Ни рассечь ему бедро, ни отсечь мошонку времени не оказалось. Лошади его свиты промчались сквозь нашу ораву и через мгновение были таковы вместе со своими всадниками, к полному смятению Мердена. Я бы с удовольствием занялась им сама, но Девушка-Рыба уже подожгла обмотки черпаком с раскаленными углями, что вынудило Мердена помчаться сломя голову вслед за своими людьми по водосточной канаве и прямо в реку Од.

Почему без особого труда удается добиться столь значительных результатов? Как известно, женщины расставляют ноги, чтобы нитка прошла без труда. Мужчина же смыкает их вне зависимости от надвигающейся опасности, будь то клинок, камень или жаркие губы. Он прижимает одну ногу к другой так же крепко, как туго завинченные тиски кожных дел мастера.

Хорошо, если при этом между ними нет ничего, кроме пота и теплого воздуха. Если же на пути попадется лошадь или даже осел, то животное срывается с места как пришпоренное. Конь прекрасно знает колени хозяина, и посему предпочитает, чтобы на нем ездила женщина.

Если бы хоть кто-то из этих северян догадался спешиться, они быстро покончили бы с нами или, по крайней мере, подольше продержались бы на равных. Им нужно было всего лишь спешиться или разместить свои зады на более надежных скакунах.

Позабудьте нелепую балладу о боевом коне и дамской верховой лошади. Самой подходящей для боевых действий являются лошадь ломовая и тяжеловоз. Как вариант могу предложить также мерина. К несчастью, ни одному рыцарю не дозволено пользоваться ни тем, ни другим. Он должен или плавно лететь на кобылице, или гордо гарцевать на жеребце, которые могут похвастать отличной родословной боевых коней, а отнюдь не дамских лошадок и не гунтеров[32].

Я еще раз увидела глупость всего этого, когда блистательная колонна всадников появилась на Башенной дороге с таким видом, будто они сейчас захватят ворота посредством своего мужского взаимопонимания. Они отбросили де Кабаре, промчались сквозь силы Раймона-Роже еще до того, как осела первая туча пыли, и врезались в толпы отступающих горожан тем приводящим в ужас аллюром, – почти на прямых ногах, – который англичане норманнского происхождения называют иноходью. Мне кажется, они принадлежали к отряду Крепена де Рошфора или даже кого-то из герцогов. Кроме нас, не осталось никого, кто мог бы сдержать их, а нас было в десять раз меньше, чем надо.

Лучше бы они скакали на меринах. А так ля Мамлон помчалась вниз по улочке с черпаком, полным соломы и менструальной крови кобылицы. Она выскочила позади третьей шеренги всадников, прошмыгнув между какими-то домиками, и облила крупы нескольких коней – независимо от их пола – своей смесью. По счастью, ей не проломили голову, потому что приняли за цыганку, призывающую таким способом удачу. Не желая слишком долго искушать судьбу, она подбросила высоко в воздух остаток того, что находилось в черпаке, и удрала еще до того, как все это упало на землю.

Все жеребцы радостно заржали, стали пускать слюни, лягаться и взбираться один на другого – как лягушки из моего сна или мухи на навозной куче. Счастливчики-седоки попадали с лошадей, и мы перерезали им глотки, тех же, кому не повезло, зажимало между спиной одного коня и животом другого.

Боюсь, что мы действительно резали им глотки, – а если не все, то во всяком случае некоторые из нас, – когда, наконец, прекратили смеяться. На самом деле хохотать мы перестали довольно быстро, ибо те из нас, что на днях не стали сиротами, овдовели совсем недавно, ведь никто так не склонен к слезам и вообще к быстрой смене настроений, как новоявленные вдовы. Мужчина и так-то раздражает большинство женщин, что подтвердила бы матушка, а уж если муж убит во время спора с женой, когда он утверждал, будто в бою ему совершенно ничто не угрожает, а она говорила, что ему гораздо лучше спрятаться среди ее метел и половых тряпок, то это обстоятельство существенно озлобляет супругу. Соберите с полсотни таких

Мой кузен подъехал поздравить нас, и у меня не возникло сложности в том, чтобы убедить его в нашей полезности. По утрам он соображал особенно хорошо. Будучи женатым человеком, Раймон-Роже сразу же оценил опасности, связанные с использованием женщин на поле брани, а именно – необходимость направлять наш пыл в должное русло ввиду присущей нам склонности убивать всех мужчин подряд.

К счастью, у него нашлось дело, способное отвлечь нас. Возможно, отпрыск рода Транкавелей покажется бесчувственным, ибо он отправил свою родственницу и вдов своих вассалов на вооруженную вылазку, но дело в том, что большинство людей, гибнущих в процессе фехтования, умирает от того, что спотыкаются о свои собственные ноги, а с нами такое едва ли может случиться. Он считал нас ловкими созданиями, каковыми мы были и остаемся.

– Видите дом в конце улицы? – прошептал Раймон-Роже. – Это – дом старого Ксавье Гулю, виноторговца. Если мы сможем туда продраться, или сможет хоть один из нас, то мне бы хотелось, чтобы он вспыхнул.

Неодобрительных возгласов предложение сжечь зелье не вызвало, а если и вызвало, то не так уж много, да и те явно исходили не от женщин, на собственном опыте знающих, что вино делает с мужчинами.

– До сих пор я воздерживался от этого, – пояснил он. – Но в цитадели вина для пирушек у нас больше чем достаточно. А там, в доме, не только остатки всевозможных крепких напитков, но и двухсотлетние испарения. Ксавье клянется, что у него достаточно водки, чтобы весь Лангедок на воздух взлетел, а нам и с поносом уже забот хватает.

Он помедлил и спросил:

– Вопросы есть?

– Вы слишком много говорите, – пробормотала одна из мародерок.

Мне подумалось, что ля Мамлон воздержится от участия в этом мероприятии, но шлюха заметила, что спирт полезен только во время родов, а она еще даже не беременна. Между тем нам нужно было спуститься по улице, забитой одетыми в доспехи крестоносцами, которые намеревались подняться по ней.

Женщины отличаются от мужчин, говорит поэт. У них на одну конечность меньше, но они полны неожиданностей.

Крестоносцы явно не забывали о нашем недостатке.

Вам предстояло схватиться с пешими и очень опасными воинами. Как говаривала моя матушка: «Пока мужчина на коне, вреда он много не причинит». Эти же субъекты разглядывали нас и городские стены за нами, определенно намереваясь как можно скорее вскарабкаться на них или на нас с помощью лестниц или без таковых.

На сей раз мы сделали ставку на неожиданность, собираясь напасть на них именно в то время, когда они думали, что сами преследуют нас.

– Не забудьте заткнуть носы, девочки, – крикнула ля Мамлон, когда она, а с нею и мы группой в несколько сотен с жутким визгом устремились на крестоносцев. Совет оказался своевременным.

Когда вы наносите удар по мужским доспехам, пусть даже в полсилы, вы выбиваете тучу пыли и ржавчины, надеясь при этом, что ему в глаза она попадает, а вам – нет. Многие храбрейшие воины мигают, размахивая мечом, и вовсе не от страха получить ответный удар, а боясь засорить глаза и поранить веки последствиями своего успеха.

Наш вопль привел бедняг в такое смятение, что необходимость в многочисленных ударах отпала. Предполагается, что с визгом женщины или убегают, или забиваются в углы, – спросите об этом любого мужчину, – а вовсе не бросаются вперед, стремясь коротким мечом подрубить врага под коленки. Женщины с настоящим оружием действительно наносили удары низко (кисти же у них – слабые), по тем местам, которые мужчин не учат защищать никакими способами и приемами; те же из них, кто вооружился кухонными принадлежностями, оказались еще менее предсказуемы, а уж мой собственный изящный испанский меч и руки, которыми я, бывало, ворочала мешки с зерном, с легкостью сносили головы, стоило порыву ярости охватить меня, что случалось не так уж редко с тех пор, как я покинула мельницу.

Крестоносцы расступились перед нами, похоже, от удивления, но более вероятно, считая, что их основные силы находятся в глубине. Некоторые из них – без сомнения, молодые рыцари, изрядно отставшие в своем развитии, – приняли нападение за проявление паники и решили, что мы пытаемся вырваться из Ле-Бура и убежать как можно дальше и как можно быстрее с помощью наших проворных белых ног. Они отступали, чтобы получше поглотить нас.

Я не была ни в одном доме с тех пор, как покинула Сен-Тибери, и этот казался довольно уютным, покуда ля Мамлон не подожгла его своим черпаком с углями, таким же, как те, что таскали с собой кое-кто из наших женщин, а Девушка-Рыба случайно не запалила его, танцуя в гостиной и что-то там перевернув. Танцевать в подобном месте так же опасно, как продолбить дырку в днище корабля.

– Уберите ее отсюда, – велела ля Мамлон. – Еще немного, и она так надышится, что своим чиханьем обрушит крышу, да к тому же еще и воздух испортит.

Вот такими милыми комплиментами награждают друг друга шлюхи.

Бочки старика Ксавье были полны то ли отменной влаги, то ли – из-за недолива или утечек – горючим воздухом.

Первая же бочка, которую мы вскрыли, вспыхнула пламенем, чистым и голубым, каким светятся крылья ангелов. Полюбоваться следующей времени уже не осталось.

– Дамы, пора! – закричала Мамли, хотя титула этого уж точно никто не заслуживал. – Если мы сейчас же не уберемся, то поджаримся, как вальдшнепы в меду. А когда пойдете, девочки, захватите с собой один мех и разливательную ложку.

В руках Мамли держала сальную свечу с фитилем из волос какой-нибудь монашки – виноторговец признавал только самое лучшее, – в глазах ее светился недобрый огонек.

Некоторые из наших врагов последовали за нами внутрь, остальных мы удерживали снаружи, однако теперь нам нечего было страшиться пеших легионов. Они отступили, как всегда и делают мужчины, когда чувствуют, что начинает припекать. Наша проблема сейчас заключалась в появлении новых лошадей и той знати, что на них восседала, – теплое вино и горячие женщины как ничто другое притягивают аристократов, особенно если мечи у них острые, а бедра – согреты солнцем.

Их понаехало несколько десятков, которые вполне могли быть и сотнями – до тех пор, пока руки мои не натолкнулись на Нано; в этой суматохе я видела лишь ноги, а у лошади их больше, чем у человека, и она быстрее передвигает их. Потом я

Ля Мамлон поняла, что он собой представляет. Она осознала, что бедняга нуждается в прощении, и тотчас же вылила на него целый черпак святой воды.

Он завизжал, и визг этого чудовища звучал музыкой в моих ушах. Коньячный спирт старого Ксавье оказался слишком крепким для его загара. У всех этих северян – нежно-белая кожа, и не важно, какого цвета они становятся у нас на Юге. Он пытался как-то отряхнуться, в то время как спирт струйками затекал под кольчугу. Поскольку негодяй сидел верхом на лошади, то жидкость добралась и до самых уязвимых частей его тела. Дружки его хохотали или с отвращением отшатывались от исходящего от него резкого запаха спирта и пота и поэтому не обратили внимания на ля Мамлон, которая проскользнула вперед и подожгла эту жижу.

Это процедура излечила от загара как его, так и его лошадь, если, конечно, можно поджарить коня, который несется во весь опор. Мы проделали то же самое с восемью – десятью рыцарями, оруженосцами и пешими воинами, которые буквально залезли друг на друга, чтобы получше видеть, что происходит, а после отступили, оставив врага в совершеннейшем смятении.

Я не скрываю тот факт, что мы проигрывали битву за Ле-Бур. В действительности мы оставались единственными, кто еще сражался за него. Стены города всегда считались никудышными, и цель Раймона-Роже, продолжающего вести борьбу, состояла в том, чтобы дать его жителям возможность спасти свою честь и оружие, а затем отступить в цитадель.

В связи с этими событиями история представила его в очень невыгодном свете, но вы же знаете, что я думаю об истории. Она не стыдится предположить, что, выводя нас, преданных ему женщин, за ворота Каркассона в таком количестве, он стремился лишь сократить число ртов. Это – полнейшая клевета. Каким бы воином он ни являлся, а я думаю, что воином он был великим, – мой кузен ничего не делал исподтишка. Как одухотворенный человек, он о неправде и помыслить не мог, и вскорости ему предстояло стать на путь Consolamentum и превратиться в истинного духа Enduru[33] в своих поисках добра.

Он не командовал своими женщинами. Женщины принадлежали сами себе и сами собой распоряжались. Кто может дать приказ вдове, замкнувшейся в башне своего горя? Это – уединенная и возвышенная обитель, до которой не долетят никакие слова. И кто, если уж на то пошло, слышал, что можно командовать мародеркой, обирающей трупы?

Мародеркам не понравилось, что мы поджигаем мужчин. Они жаловались, что это снижает ценность трупов, ибо кольца плавятся, кошельки трескаются, а рукоятки ножей теряют вид. Штаны тоже ни на что не годятся после того, как их владельцы горели в них, и продать эти тряпки невозможно даже после стирки. Тела же часто оказывались «испорченными даже внутри». От этого сообщения у меня мороз пошел по коже, и я оборвала стоящую передо мной женщину, не дав ей закончить фразу. В то время как некоторые из этих дам снимали с трупов всякую мелочовку, другие, судя по всему, вырезали внутренние органы, с тем чтобы продать их ведьмам, аптекарям или Раймону де Бруссу. Кроме того, они сдирали кожу для крупных монастырей – там ее использовали как переплетный материал.

На поле брани не принято сплетничать, даже когда ты отступаешь. Я спешилась и вела Нано в поводу из солидарности с теми, кто не мог похвастать лошадью, и тут нас окружили сперва сотни, затем тысячи, наконец целая армия крестоносцев. Они не рискнули смять нас, боясь врезаться друг в друга, но стало ясно, что нам не удастся добраться до Ле-Бурских ворот, чтобы войти в город, который возвышался за нашими спинами. Опускать мост тоже было бы глупо, памятуя о той самой ошибке, которая привела к разгрому Безье.

Мужчины стали выделять меня, и я снова села на Нано, чтобы видеть их всех получше. До ушей моих донеслись рассуждения одной из мародерок, следует ли продать меня сразу или брать с каждого в отдельности. Матушка частенько повторяла мне, что женщина всегда находится в большей безопасности, сидя на лошади, а не на маргаритках, так что я взлетела в седло и стала объезжать свое войско.

Враги издавали крики восхищения. Они восхищались моими волосами, моим мечом, ловкостью, с которой я вскочила на Нано – моего единственного короля. Да и в самом деле, разве у них было мало поводов для восторга? Я хорошенькая молодая женщина, о чем время от времени и сама себе напоминала, я – из рода Транкавелей, и к тому же я постоянно попадалась им на глаза. Действительно, куда бы ни направлялись крестоносцы, на их пути всегда оказывалась Перроннель, законнорожденная или нет – какая разница. Они восхищались и вместе с тем осторожно готовились изловить меня.

Я сражалась. Сражались мы все. Мы привыкли сражаться, и наша сторона в этом весьма преуспела. Крестоносцы окружили нас со всех сторон и поэтому не могли нападать на каждую в отдельности, ибо мы стояли плотным кольцом, это в значительной мере лишало их превосходства. Мы орали и рубили друг друга. Бой на мечах – это сплошные крики и рубка. Поскольку голос мой высокий и женский, кричать я предоставляю противнику, а сама в основном рублюсь, – подобное разделение труда и дает мне преимущества.

Носила ли я доспехи? В Песне говорится, что в качестве доспехов я носила пояс целомудрия. По этому поводу позвольте мне сказать следующее: если я надену доспехи, то вы об этом услышите, а о поясе невинности можете спросить моего коня.

Пару раз скрестив со мной клинки, крестоносцы, взвыв, откатились назад. Серьезных ранений никто не получил, им хватило неглубоких порезов и подбородков, словно вышедших из-под руки неумелого цирюльника. Лишь один действительно изрядно пострадал, да и то когда его же товарищ изготовился как следует рубануть по мне, а вместо этого снес голову тому, кто стоял рядом. Тем не менее мы все равно проигрывали. Наш страшный маленький отряд таял по краям. Окружите кучку женщин полчищами мужчин, и те будут постоянно отхватывать по вдове-другой.

Раздался еще один взрыв восторженных воплей,

Пара, или, как сказали бы крестьяне, упряжка гигантских грудей раскачивалась над полем боя вверх и вниз, словно волы в дышле, только двигалась она так энергично, как волы, быки или даже жеребцы и при всем желании не сумеют. Груди эти, влажные у сосков, скакали в гуще боя, покуда не очистили или, скорее, не раскололи пространство в самом центре событий, как, собственно, обычно и происходит, если обнаженные груди резвятся в толпе жаждущих мужчин, влача за собой всю остальную женщину, прилагающую отчаянные усилия обуздать их и не отстать.

Я испытала не меньшее изумление, чем любой из тех мужчин, что стояли против нас, увидев на поле боя одинокую женщину без одежд, вернее, женские груди, веселые и не страдающие от одиночества, поскольку у каждой из них была подружка, да и женщина тоже составляла им компанию. В отличие от врагов, я видела эти груди и раньше.

Они могли принадлежать только моей подруге и чуду Мамли ля Мамлон: одна грудь – Мамли, другая – ля Мамлон, а ее сердце и живот поддерживали их как двуколка – бочки, и вся женщина летела по Ле-Буру, заставляя врагов, хохоча и задыхаясь, мчаться за ней. Груди обежали круг, затем повернули в долину Ода, а за ними увязалась и добрая половина крестоносцев.

Но на этом дело не кончилось. Не успела она, или, правильнее сказать, они как следует разбежаться, – Мамли уже убежала, – как раздался жуткий сумасшедший крик. Неужели Виолетта ля Вьерж, изгнанная с ложа Железноликого? Именно она предстала перед нами, снова танцуя и летя по улицам, – обнаженная. И золотисто-бронзовая ниже пояса, хотя на самом деле кожа ее гораздо светлее, более крепкогрудая, чем Мамли, и изящная в тех частях, что слегка нависают над ногами, и бессовестно подставляющая солнцу как свой задок, так и все остальное.

Бедный полоумный Рыбий Хвостик. Если бы все вокруг были людьми Мердена, то это сошло бы ей с рук, а может, к ним бы что и прилипло. Увы, здесь находились совсем иные люди, люди, похожие на его брата, который не видел необходимости в бегающих женщинах до тех пор, пока тьма не опустилась на землю. То ли он, то ли кто-то подобный ему приказал лучникам пристрелить ее.

И без того великолепное зрелище обещало захватывающее продолжение. Сражение полностью прекратилось. Посмотреть на обнаженный задок, летящий под градом стрел, – весьма приятное развлечение. Увидеть же обнаженную женщину, совсем еще девчонку, поверженной на землю – все равно, залпом ли, шальной ли стрелой, – еще более занимательное удовольствие.

Слава богу, крестоносцы не захватили с собой арбалетов – иначе развязка наступила бы мгновенно. Все их арбалетчики пребывали в постелях вместе со своими арбалетами, как, впрочем, и граф Тулузский, поэтому им пришлось обратиться к традиционному способу стрельбы и таким образом продлить это развлечение и подарить Девушке-Рыбе еще полминуты жизни (я слышала, что части ля Мамлон возвращаются, но успеют ли они спасти Виолетту?).

Лучники герцога де Сен-Поля сделали шаг вперед, а затем еще полшага. Какое великолепное зрелище они представляли, когда, расправив плечи, изготовились к стрельбе! Все они были стрелками старой закалки, сами изготовившие свои луки и сами себе мастера по вырезанию, заточке и оперению стрел. А как искусно они стреляли! И они натягивали, натягивали, натягивали свои луки, но никто не смог оттянуть тетиву так же далеко, как Жиббю. Стрелять в итоге они тоже не смогли.

Обнаженная Девушка-Рыба приводила их в крайне интересное состояние – ведь они уже давно не видели женщин, а она была женщиной до последней своей щелочки и складочки, извивающейся и щебечущей. К тому же их уже разогрело и привело в трепет созерцание составных и неотъемлемых частей тела великолепной ля Мамлон.

Старомодный длинный лук в ненатянутом состоянии примерно на ладонь выше, чем его владелец. Натянутый же он представляет собою ревностного блюстителя нравственности. Предплечье лучника надежно укрыто повязкой, предохраняющей его от ссадин и потертостей, которые может нанести тетива, а ниже он как следует все подбирает и защищает свои нежные части, руководствуясь соображениями осторожности и здравым смыслом.

Эти лучники больше не смогли стрелять – ни беспрерывно, ни одиночными стрелами и уж никоим образом залпом. Точно так же как амазонка, которая не могла не задеть свой бюст тетивой (и поэтому одну из грудей мать прижигала ей в детстве), эти лучники не смели задеть ею свои натянутые туники, под которыми торчали их шестидюймовые ясеневые орудия, или, по крайней мере, не смели натянуть тетиву достаточно туго, даже если луки их были с тиссовыми накладками. Они выпустили стрелу-другую, но очень неуверенно, как соломинки против ветра. Девушка-Рыба смеялась над ними и продолжала скакать.

Собственная жердь – только часть забот стрелка, а сейчас жерди являлись не единственным неудобством, и это в еще большей степени мешало прицеливаться. Как уверяли меня лучники, когда мужчина выступает вперед, он озабочен тем, чтобы выяснить, что еще выступает вперед вместе с ним. Мужское стрекало (как называют его погонщики волов) служит в основном вешалкой или подпоркой, которая не дает их подвескам, как говорят наши городские сорванцы, попасть в беду. Сердце лучника разрывается от боли, если его нежные местечки запутываются в тетиве, – и боль так мучительна, как будто они застряли между струнами арфы.

Такова подоплека причин, позволивших Девушке-Рыбе утанцевать от слабенького дождя их стрел. Несмотря на это, несколько стрел все-таки пробили ее одежды, причинив заметный вред моей юбке, но та была растянута вверх и в стороны у городского рва, а Виолетта пребывала под ней совершенно голой – совсем как завязший в тине скат, разве что не такой коричневой и пятнистой.

А между тем сопровождаемое частыми рукоплесканиями возвращение ля Мамлон приближалось к своему великому апогею, под чем я подразумеваю вожделенное и величественное трепыхание ее грудей то вперед, то назад и не менее темпераментное мелькание ее коленок, причем улыбающееся лицо Мамли находилось в центре всего, а волосы окутывали все тело, включая самые интимные места, которые тоже улыбались. Неудивительно, что наша схватка прекратилась. Разве глаза мужчин могли избежать ее, а разум – конкурировать с ней? Двигаясь, Мамли устраивала такое сверкание по-своему пикантных ноздрей, сосков и коленок, что приводила окружающих в

В свое время Констанс де Кулобр рассказывала мне о Химере, мифическом животном прошлого, тело которого состояло из столь странных разнородных частей. Леди из Кулобра обладала такими знаниями, какими женщины обычно не отличаются. В детстве она обучалась у некоего аббата и читала рукописи, хранящиеся в его монастыре. Она часто рассказывала о чудесном создании, которое изрыгало огонь из ноздрей, а в остальном состояло только из лапы и хвоста. Ля Мамлон и была таким чудом, только более прекрасным и более блистательным. Если бы сейчас на поле боя появились Химера, Человек-орел или Дракон, наш бой не прекратился бы. Но мы увидели ля Мамлон, Девушку-Рыбу и потом – чудо описанное и чудо увиденное, как выражаются ветхозаветные сладострастники, – снова ля Мамлон!

Впечатление, которое она произвела на наших горожан и даже на ополченцев, было поистине умопомрачительным, но не забывайте, что они не пили воды целую неделю, а некоторые и всю свою жизнь. Я искренне верю, что именно вид ее грудей вкупе, если можно так выразиться, со святой безмятежностью ее глаз, и сподвигнули моего кузена обратиться к Богу в последние дни своей жизни. Если бы воины могли выйти из строя, они пали бы на колени и молились на ля Мамлон. Нагота ее принесла им свет, и стоило Мамли прикрыть пот у себя на пупке – наступала тьма.

Я уже говорила о нашей женской кровожадности, происходящей от того, что злость наша накладывается на нашу печаль. Увидев такое количество вражеских лучников, выступивших вперед, и их части, оказавшиеся даже впереди своих владельцев, что, правда, удержало их от стрельбы, – мы преисполнялись безумной яростью.

– Вперед! – возопила одна из наших мародерок. – Вперед и бей их пониже!

Первая шеренга лучников развернулась ко второй и врезалась своими орудиями прямо в орудия тех, к немалому ущербу для их владельцев. Гордо торчащие из животов копья сразу же превратились в жалкие тряпочки. Крестоносцы ненадолго вышли из строя. Горожане, которых защищали мы, женщины, помчались к воротам, предводительствуемые вытанцовывающей Виолеттой и ля Мамлон, по-прежнему обнаженной, но согретой нашей благодарностью и лучащейся от собственной гордости.

К несчастью, ворота закрыли прежде, чем последние из нас оказались внутри.

С нами теперь остались самые отчаянные из женщин и самые храбрые из мужчин. Определение это, относящееся к большинству наших воюющих женщин, не подходит ко многим другим людям, так что отряд наш оказался довольно малочисленным, когда враг прижал нас к самым воротам, а перегнувшиеся через стену ополченцы стали поливать крестоносцев помоями. Я потихоньку постигала науку войны, и самый доходчивый урок, который я извлекла из схватки у городских стен, состоял в том, что тухлая похлебка – отвратительное оружие, а клецки могут нанести больший урон, чем камни, если падают не на врагов, а на своих.

Враги же наши бесконечно удивляли меня – по большей части своим огромным числом и тем, что были разными, как шахматные фигуры. Сейчас противник ощерился на нас таким количеством мечей и прочих острых предметов, что напоминал ходячую заградительную рогатку или одного из тех железных ежей, которые устанавливают на верхушках башен. Удивление вызывал отнюдь не их пыл, – им, как и нам, давно хотелось обедать, – а их странные, темные лица. Они оказались не северянами-«сорокадневниками», а хорошо обученными воинами из Ломбардии, Арагона или каких-то других дальних краев. Они явились вовсе не из-за любви к сражениям, а потому, что знали в этом толк, и мне очень скоро захотелось, чтобы они оказались где-нибудь в другом месте.

Воины эти прикрывались выпуклыми щитами, похожими на испанские, и, не подставляя их под наши удары, непрерывно метали из-за них дротики, устроив настоящую бойню.

Если в бою вас покинуло вдохновение, то следует уповать на свою предусмотрительность. Когда жители Ле-Бура хлынули в ворота, располагавшиеся за нашей спиной, Железноликий разбросал повсюду сухую крапиву, припасенную для коз. Таким образом вокруг оказалось полным-полно этих съедобных и горючих куч, и теперь наш спаситель поджигал их факелом, – я думаю, тем самым, что день и ночь горел у городских ворот.

Воняя палеными обмотками, наши противники отпрянули назад. Правда, один из них попытался ухватиться за факел, словно горя желанием поджечь самого себя, однако стоило ему протянуть руку, как меч Железноликого сразил его наповал.

К этому времени копыта наших лошадей уже изрядно разогрелись. То же самое случилось и с женщинами, цеплявшимися за стремена. Никому не хотелось снова мчаться вперед, но даже Нано понимал, что он не сможет пройти сквозь стену или перескочить через нее, и поэтому нашим врагам опять пришлось отступать – кому с воем, кому с кашлем, кому с вонью прокисшей похлебки и прочей тухлятины, которую наши друзья вылили на них сверху и которая сейчас доваривалась вместе с крестоносцами на кострах из сушеной крапивы.

Вот тут-то баллады, наконец, и вспоминают о Симоне де Монфоре, который появляется немного позже Железноликого, меня самой и ля Мамлон. Когда мы прорывались через кольцо темнолицых воинов, чтобы как следует схватиться с армией крестоносцев, один из сопровождающих де Монфора дворян свалился с лошади прямо перед нами, и тот подхватил его на свою собственную. Это несомненно спасло пышные одеяния бедняги от лап наших мародерок.

Под градом вражеских стрел мы обогнули Ле-Бурские ворота, а потом, перейдя на быстрый галоп, устремились к реке, надеясь попасть в город через ворота, расположенные за барбиканом.

Это, конечно, была трусливая уловка, и я рада, что она не удалась. Спастись подобным образом могли лишь те, кто сидел на лошади. Женщины уговаривали нас покинуть их, рассчитывая на то, что знают город лучше всех остальных и сумеют спрятаться, но в разгар боя спрятаться ничуть не легче, чем на свадьбе, и я не жалею, что мы остались с ними.

А произошло это потому, что наше отступление сорвала группа всадников во главе с Мерденом де Монфором, на этот раз появившаяся со стороны Ода, куда их загнали недавние неудачи. Некоторые из них воспользовались возможностью выскользнуть из доспехов и прополоскать свои мелкие части, руководствуясь изречением, согласно которому воин должен всегда держать свое главное оружие в состоянии полной готовности.

Их появление не только лишило нас единственной свободной для продвижения дороги, но и привело к тому, что я лицом

– Эту ведьму не остановит ни костер, ни виселица! Как только мы ее поймаем, заживо сдерем с нее шкуру, с нее и того дьявола, с которым она ездит!

Вот кому мы обязаны славой – низким распутникам, людям, плюющим в колодцы. Поскольку объехать Мердена не представлялось возможным, я решила проехать сквозь него. Мне подвернулся очень удобный случай, не хуже, чем любой другой, сшибить его с лошади и отомстить за матушку и доброго мельника, которого я звала батюшкой.

Пришпорив Нано, я подлетела к Мердену справа – колено в колено, и он тут же обнаружил, что мой испанский меч слишком быстр для него, а тем временем Нано, признав, по-видимому, запах его кобылы, с радостью отплясывал с ней джигу – точно так же, как неделю-другую назад это проделывала кобыла Железноликого.

Ублюдок был не из тех, кто может проиграть схватку, равно как и позволить другому выиграть ее, особенно если этот другой – женщина. Он оттолкнул меня щитом и громко приказал крестоносцам схватить меня.

Однако те не выказывали явного желания выполнить его приказ. Это и вправду нередко случается – в то время когда вершатся героические деяния и пишется история, рядовые представители рода человеческого довольствуются ролью наблюдателей.

– Фи, – сказал Мерден. – Победив женщину, я ничего не получаю.

– Зато теряешь все, если победит она.

Вложив меч в ножны, я проскакала мимо Мердена прямо к одному из его спутников. Если он подумал, что наш бой окончен, то сильно ошибался. Я разглядела боевой топор, который и получила. Вырвав его из руки малого, я бешено завращала им над головой. Лезвие топора оказалось тусклым и в пятнах. Если это батюшкина кровь, то тем лучше. И дай бог, чтобы в это лезвие перелилась сила батюшки, куда более могучая, чем сила жерновов и потока воды, приводящего их в движение. Я развернулась и нанесла Ублюдку удар, способный рассечь его надвое.

Мерден не стал ни подныривать под топор, ни отбивать его щитом. Думаю, что он собирался ударить меня прямо под поднятую руку – совершенно позабыв о топоре в своем презрении к полу, представительница которого занесла это оружие.

Я неплохо рублю дрова и метко погоняю ослов. Однако прицелиться боевым топором мне не удалось. Я не попала Мердену ни в лицо, ни в плечо, ни в руку, ни в колено, возможно, потому, что целилась в омерзительную усмешку, которая вдруг слетела с его лица. Вместо этого я поразила его лошадь, то есть разрубила ее надвое, отделив голову от шеи прямо в холке.

Она сделала еще несколько шагов со своим всадником, а потом оба грохнулись на землю. В ту секунду я услышала громкий вопль крестоносцев, тот самый, на который они горазды, когда кто-нибудь их хоть в чем-нибудь превзойдет.

– Колдовство! – в смятении восклицали они.

Они не выкрикивали это слово, но если десять тысяч языков враз зашипят, то даже дыхание ящериц прозвучит как собачий лай.

Так чего же я добилась, всадив каблук в бока Нано? Бессмертия, конечно, вкупе с еще одним чудом: наших женщин на веревках по двадцать одновременно поднимали на стены города. Когда город готов к осаде, готовы и лебедки для подъема овец. Внимание крестоносцев отвлек всадник на безголовой лошади, так что пастухи Каркассона смогли незамедлительно привести свои лебедки в действие.

А между тем люди Мердена находились у меня за спиной, и дорога к Оду оказалась свободной. Стоило мне осознать этот факт, как я услышала всадников, скачущих по улочкам и боковым проулкам, выходящим на эту дорогу.

Несколько десятков аккуратных человечков на аккуратных лошадках преградили мне путь. Свои мечи они направляли в мою сторону как множество распятий. Один из них выехал на пару шагов вперед, продолжая тем не менее крепко держаться за гриву своей кобылы на случай, если ему придется спасать ее голову.

– Назови свое имя, колдунья!

– Меня зовут Перроннель, – объявила я.

– Я слышал разговоры об одной такой – еретичке из породы Транкавелей.

– Нет, не еретичка, клянусь Девой Марией.

– Даже твоя собственная вера учит, что женщины сотворены дьяволом. Вот мы и поджарим тебя на медленном огне.

Я собиралась отступить, но все пути назад слишком позорны.

– Я – жертва насилия в Сен-Тибери и свидетель бойни в Безье. В Каркассоне я собираюсь помочь своей семье.

– О чем это ты, Ночная Шлюха?

– Если какой-нибудь виллан или рыцарь сунется ко мне с мечом или начнет махать еще чем-нибудь, я врежу ему по морде любым острым предметом, до которого только дотянусь, включая этот топор.

Я сделала горизонтальный взмах топором, окропив их лошадиной кровью. Это оказалось очень кстати, потому что взмах мой закончился ударом о что-то железное, – я попала в цепь на брюхе одного из нескольких подкравшихся ко мне воинов. Мне оставалось лишь спускаться вниз по проулку, что я и сделала.

Огибая угол, я заставила бедного Нано опуститься на колени, а потом и на брюхо – маневр, совершенно невыносимый для жеребца, – и тотчас же оказалась в самой середине еще одного отряда. Один из крестоносцев схватил Нано за уздечку, и я двинула его по зубам. Тогда все они вцепились в отдельные части меня – в основном в мою лошадь, – и мы закрутились на месте, причем нападавшие не оставляли попыток стащить меня на землю.

Нелегко быть женщиной в таких обстоятельствах, и все из-за того, что мужчины ведут себя омерзительно даже в том случае, когда вы пытаетесь отправить их на тот свет. Один из них, якобы пытаясь оценить на ощупь лак на моем седле, запустил свою лапу прямо мне между ног.

– Засунь туда свою морду, – заорал он своему оруженосцу, – и у тебя тут же появится борода.

Это – общеизвестный способ лечения облысения, даже слишком общеизвестный, как скажут некоторые, но я – не аптекарь и поэтому рассекла его кольчугу у локтя, да и сам локоть, как мне кажется, ибо рука его еще несколько часов цеплялась за меня, вызывая у встречных разного рода замечания. Остальные же крестоносцы, совершенно не смущаясь потерей зуба одним из них и руки – другим, по-прежнему пытались стащить меня со спины Нано.

И тут раздался даже не крик, а вопль, и откуда ни возьмись появился Ферблан с копьем наперевес. Он снес кому-то голову и проволок ее на копье шагов двадцать, покуда она – на том же копье – не воссоединилась с телом своего хозяина. Ля Мамлон,

Смотреть на Железноликого было страшно. Кроме того, о нем давно уже пели в балладах, так что нападавшие на меня убийцы рассыпались и удрали, оставив мне на память вцепившуюся в седло руку, а старине Жестяные Ноги – торчащую на копье голову и тело, почти полностью присоединившееся к ней.

Он сбросил с копья этот груз, и мы в свою очередь отступили в сторону цитадели.

– Я хотел заполучить новую голову, – произнес он с сожалением, – да и тело было бы кстати, но эти – слишком дохлые, чтобы сослужить мне службу.

Я бы не сказала того же об отрубленной руке. Ее пальцы продолжали шевелиться, что при иных обстоятельствах могло бы оказаться даже приятным. Но в данное время я не чувствовала никакой расположенности к подобным забавам. Мне приходилось считаться с Фантомом, – воспоминания о его обнаженном купающемся теле изнуряли меня ночи напролет. Днем же можно удовлетворяться сражениями. Все эти мысли приходят, когда тебя поднимают на стену в корзине для овец. Однако в моем мозгу осталось место еще для одной мысли.

В последний раз, когда я болталась в воздухе в этой же компании и у такой же крепостной стены, город вспыхнул буквально через час. Это что – предзнаменование или я живу так долго, что жизнь моя начинает повторяться?

Песнь четвертая продолжается

И повествует о том, что нас осадили сзади, как спереди, и спереди, как сзади, не только хитроумный граф Тулузский, но и король Арагонский, однако мы носили подушки на руках и бросали вдов в их пасти

Как говорят мужчины, каждая великая битва должна иметь свой сюжет. Обнажая меч, вы открываете новую главу. На войне вдох – это уже бой, а отчаяние можно найти даже под женскими юбками.

Перебравшись через городскую стену, я первым делом стряхнула с себя овечью шерсть, обняла своего друга лорда Жестяного, прижала к груди Жиббю и, наконец, Немого (все они совершили полет вместе со мной), а затем потребовала вина.

Должна сказать, что горожане принесли мне немного или предложили то, чем располагали сами, но не успела я поднести кубок к губам, как раздался такой шум: ржание, удары копыт и поток проклятий, – какого я в жизни не слышала.

Мой милый Нано в свою очередь показался над стеной, а с ним – и три лошади, опутанные такими тонкими веревками, что противная сторона могла лишь восхищаться волшебством их полета, удерживаясь от стрельбы – кому не хочется посылать стрелы в чудо?

Одно дело – поднять коня на стену: он будет красоваться на ней так же гордо, как флюгер на крыше или петушок, припавший сзади к перьям своей подружки; совсем другое – попытаться вновь вернуть Пегаса на землю. Мне пришлось вести Нано по стене почти до самого замка, покуда он не нашел достаточно пологую лестницу, чтобы ступить на нее, и не соизволил спуститься. Так же вели себя и остальные лошади. Не одна из них не была боевым конем. Пусть даже храбрые, как кентавры, по трубам они лазать не умели, поскольку представляли собой колбаски о четырех ногах, и по стене крались, как клопы над свечкой.

От страха перед полетами и постоянного ужаса перед падением Нано оказался колбаской, быстро теряющей свою начинку, что заставило меня еще раз возблагодарить божественную мудрость природы, предписывающую человечеству водить лошадей за морды, а не за хвосты. Следовать за северной оконечностью Нано в такой момент (если вы можете начертить план города и изобразить на нем наш подземный переход) – поступок гораздо более несуразный, чем сунуть голову телке в задницу для исцеления от перхоти, что само по себе действенно, но глупо. К сожалению, перед теми, кто шел за мной, шествовало не то мое, не то еще чье-нибудь изливающее вонючую жидкость четвероногое, и я молила Господа, чтобы на них оказались башмаки на деревянной, а не на кожаной подошве. Так или иначе, мы все шли довольно быстро, чтобы не превратиться в статуи.

Конский навоз не часто встретишь на городских стенах – обычно лишь мужчины да белки не успевают сбежать вниз, – так что испражнениям нашим многообразных летунов в балладах уделено незаслуженно большое внимание и все последующие несчастья приписаны именно им.

Как бы там ни было, все мы оказались внизу прежде, чем самый быстрый из трубадуров начал свой первый катрен[34], не говоря уже о том, чтобы закончить его. Теперь мы, встреченные с должным уважением, стояли на твердой земле, принадлежащей моему кузену, с кубками в руках и обдумывали тот самый парадокс, которым я открыла эту главу: неприятности могут таиться даже под женской юбкой.

– Ты с чем-то играешь под юбкой, – обвиняюще заметил мой кузен.

– Кому-то приходится это делать.

Ля Мамлон королевой восседала в кресле с львиной головой над спинкой и орлами вместо ножек, которое при жизни и после смерти – до сего момента – принадлежало матери Раймона-Роже. Мамли пошарила под подолом и показала ему одну из своих магических карт, потом еще несколько на пергаменте, а какие-то – на деревянных или сланцевых пластинках, причем раскрашенные так ярко и искусно, что изображения на них двигались.

– Это что еще за чертовщина? – спросил мой кузен.

Его раны, в сущности, оказались царапинами, а такие порезы раздражают мужчин.

– Это видения и заклятия, которые я получила от Раймона де Брусса.

Мой кузен протянул руку за картой.

– Их дал мне Собачья Шкура, – повторила она.

– Де Брусе – порядочный человек, – неожиданно заметил Раймон-Роже.

– А как вы в Лангедоке отличаете порядочных от непорядочных? – поинтересовался Железноликий.

– Он мне в кости коня проиграл!

Мой кузен повернул руку ладонью вверх. Карта, которую он взял, нарисованная на каменной пластинке, изображала расколотую башню у русла высохшей реки. Пока мы разглядывали рисунок, башня загорелась, причем огонь запылал с такой силой, что обжег кузену пальцы, и тот выронил карту из рук. Ногой он отбросил ее Ля Мамлон, которая тотчас же припрятала пластинку в складках юбки.

– Ты слишком поздно показала мне Безье, – молвил он. – Именно там братья мои отведали пирогов с угольями.

И тут раздались громкие крики:

– Кастелляр! – кричали мужчины. – Враг прорвался в Ле-Кастелляр!

Кровь лошади Ублюдка еще не высохла на моем боевом топоре, а мой меч и не собирался ржаветь. Я отправилась на поиски Нано, моля Бога, чтобы он уже опустел.

– Рука у тебя не болит? – спросила ля Мамлон, когда я садилась в седло.

– Я думаю, что нужно замотать ее шарфом

Даже на войне мы ухитряемся говорить о нарядах.

– Не бинтуй ту часть руки, что под щитом, – посоветовала ля Мамлон. – Воспользуйся лучше по-ш-ш-у-у-дочкой.

– А это что еще такое?

– Не могу сказать тебе по буквам, – ответила она, – но если ты найдешь такую в замке, она будет помягче и поудобнее, чем просто шарф.

Я не могла сыскать никакой пошудочки, зато нашла подушечку, которая вполне годилась, ибо я не собиралась забивать ею огромный мужской щит, а взяла учебный – маленький и круглый. Оставим зверства мужчинам. Я возьму быстротой, что вообще свойственна женщинам и как никому другому свойственна ля Мамлон. Ля Мамлон постоянно повторяла: «Если ты хочешь получить от жизни хоть какое-то удовольствие, будь быстрой и всегда первой». Я никогда толком не понимала этого ее совета, но для битвы он подходил наилучшим образом, и не один бедолага принял смерть от руки моей еще до того, как успевал обнажить оружие. Я не могу назвать себя убийцей. Многим из них хватает крепкого удара по носу, чтобы, распустив нюни, отправиться к своим женам обратно на Север Франции в попытке удостовериться, что нюх их еще не покинул. Если враги мои носили старомодные шлемы с защищающей нос пластинкой, я, как правило, подрезала им подбородки, что несколько более жестоко, так как у многих из них подбородки либо полностью отсутствуют, либо так малы, что меч мой оказывался на волосок от их кадыков. Слова эти, конечно, чистый пролепсис[35] – самая холодная, по мнению Констанс де Кулобр, фигура речи. В Ле-Кастелляре, напротив, было довольно жарко.

Даже с нас, женщин, пот тек сильнее, чем с наших лошадей, которые сами находились в ужасном состоянии, и казалось, состояли из пены, что, собственно, и свойственно большинству тварей Божьих и гораздо более приемлемо в жару, чем, скажем, пыль. Но к этой минуте все жители Каркассона превратились в скелеты – кожа да кости, что объяснялось, во-первых, потением, а во-вторых, тем самым обстоятельством, к которому я и историки сейчас подойдем.

У Раймона-Роже кончилась соль. У крестоносцев она была, а у нас – нет. В то время как Транкавели охотились, вожди северян отправили Симона де Монфора перетянуть на свою сторону вассалов моего кузена. Заодно Монфор захватил соль в Капестане, а ведь она годится лишь на то, чтобы солить. Мы могли посолить гораздо больше мяса, чем крестоносцы, но солить его было нечем.

Это означало, что мы непрерывно потели и страдали страшным поносом. Покрытый испариной лоб не делает вас храбрее, а если у мужчины постоянно течет по ногам, то воин он никудышный. Когда его ягодицы сомкнуты неплотно или – о ужас! – расходятся, даже тень собственной лошади приведет беднягу в смущение, и разве можно осудить его за это?

Мой кузен стал собирать своих обессиленных соратников у Ле-Кастеллярских ворот.

– От них несет поражением, – вскричал он. – Какой смысл в атаке? Я чую их страх отсюда.

– От них несет дерьмом, – поправила его я в лучших традициях наших разговоров на мельнице. – А это не всегда одно и то же.

– Я проскачу рядом с вашей кузиной леди де Сен-Тибери, – заявил Роже де Кабаре, – таким образом я буду ощущать лишь запах лавандовой воды и цветов, растущих в нашей долине.

– А ну-ка подождите! – вдруг скомандовала ля Мамлон.

– Что ты собираешься делать? – издевательским тоном спросил ее мой кузен. – Показать мне цветок лилии, нарисованный на карте? Или донести до меня аромат, источаемый пастью Собачьей Шкуры?

Проституция – это род торговли, требующий значительной изобретательности. Для мужчин продажу своего тела женщины обставляют как акт любви. Начать его ничего не стоит, но поддерживать на должном уровне довольно нелегко. Для этого необходимы волшебные атрибуты, которые требовались сейчас и нам. Не каждая округлость под одеждой ля Мамлон принадлежала самой Мамли, включая наиболее, казалось бы, притягательные выпуклости. В ответ на слова моего кузена она пошарила под юбкой и вытащила не карты, а винный мех, заполненный ароматной жидкостью, которой она пользовала себя, Пипи и бороды своих клиентов. Она щедро обрызгала ею наших воинов и их лошадей, так что теперь мы пахли не страхом, а скакали, распространяя аромат будуара светской дамы или кладовой для душистых трав, что хранят лишь в богатых домах.

Обстоятельство это совершенно смутило наших врагов. Они никак не могли сообразить, какие копья пустить в ход: верхние или нижние, из-за чего многие из них устлали собой улочки города.

В Ле-Кастелляре я видела очень мало примеров отчаянной храбрости и еще меньше – рыцарственности. Главным образом я помню, что мы мчались на крестоносцев точно так же, как они – на нас. Потом я обнаружила, что скачу по улочке, такой узкой, что на ней умещались лишь отдельные фрагменты общей битвы, подобно тому, как на ленте, оторванной от гобелена, умещаются лишь части рисунка. И тут меня стал теснить огромный воин в кольчуге, прикрывающей грудь.

Женщине со слабыми руками не стоило и пытаться достать мечом до его сердца и поэтому пришлось раскроить ему морду боевым топором. Потом в глаза мне бросился крупный рыжий мерзавец, в грудь которого наполовину вонзилось копье. Он сделал два-три быстрых тревожных шага вперед, уже полностью не в ладах с собой и похожий на крупозного цыпленка. Не знаю, что с ним после сталось.

– Мама! – вопил еще какой-то детина, как кричат по-английски, когда зовут маман или, как говорю я, матушку.

Как смел он напомнить мне о ней! Пришлось угостить и этого мерзавца батюшкиным топором, что мгновенно его утихомирило. Потом я раскроила грудь еще двоим.

Доспехи из цепей по надежности и не сравнить с крепостной стеной, хотя они и кажутся в два раза тяжелее. Звено, достаточно толстое для того, чтобы меч отлетел от него, просто не может не иметь такого отверстия, через которое, пусть даже на дюйм, проходит кинжал или острие копья. Стрелы беспрепятственно проскальзывают через доспехи воинов, как правда – через игольное ушко, а те, с позволения сказать, пики, которыми стреляют из больших луков, выходят с другой стороны. Мне приходилось видеть и умерших воинов, и тех, кто никак уж не мог похвастать своим самочувствием, с полудюжиной растущих из них шипов. Воины, простреленные насквозь таким образом, превращаются в очень колючих ежей, и поле битвы становится изрядно опасным местом для хождения. Если подобные доспехи и могут чему-то воспрепятствовать, так это – извлечению стрелы из тела раненого.

Все эти события навалились на меня так беспорядочно, что я их по-другому и не помню. По правде

В конце концов матери благополучно разыскали сорванцов и согнали их в стайки, матери и те старики, мышцы которых уже слишком ослабли для участия в главном деле жизни, каковым теперь являлось убийство. Затем через ворота Разе их отправили в неприступную твердыню самого города.

А в это время незамужние девицы приносили нам пользу, подбирая стрелы и камни.

– Использовать стрелы врага – плохая примета, – услышала я ворчание Железноликого.

– А еще хуже – обнаружить их в своих кишках, – возразил Жиббю.

Выдирая вражеские стрелы за наконечники, он обламывал им кончики с таким расчетом, чтобы те, отскакивая от камня, поражали в брюхо приближающихся лошадей крестоносцев.

– На расстоянии в сто шагов острия не нужны, – объяснил он мне, как будто война могла стать моей профессией и мне следовало постичь ее искусство и вкусить ее тайн.

– На таком расстоянии я прострелю человека насквозь даже оперенной палкой.

Он показал, как это делается, а потом – еще раз.

– Хоть камышинкой, хоть высушенной сердцевинкой стебля чертополоха.

Немой подбежал поцеловать его, а затем в свою очередь взвел арбалет. Конечно, арбалет, как и все чужеземное, – изобретение замечательное, но взводить его приходится дольше, чем поднимать гири на часах, к тому же пользоваться им так же не с руки, как мужчине соединяться с мужчиной же в акте любви.

– Раз уж ты отламываешь стрелам врагов наконечники, то и те выдерут их и опять отправят в нашу сторону, – продолжал сердиться Железноликий.

– Тогда я опознаю их по возвращении и подтвержу наше знакомство.

– Да у тебя в кишках и так уже полно всяких шипов.

– Зато у меня нет железа в душе.

Жиббю подхватил Железноликого на руки и усадил его на лошадь как раз в тот момент, когда началась новая мощная атака крестоносцев. Они наступали грозно и медленно, ничуть не похожие на людей, собравшихся на охоту, а явно готовые убивать.

К нам приближались люди Ги де Леви и Бушара де Марли, а также Гийома де Пуасси, Робера Мовуазена, Роже дез Эссара, Пьера де Сиссе и Роберта де Пикиньи – искушенных в битвах друзей де Монфора. Их сопровождали команды, обслуживающие метательные орудия, и всевозможные плотники, тащившие орудия своего труда, что нас ужасно поразило. Пока великие вожди крестоносцев прыгали по крышам Ле-Бура, командиры пониже рангом трудились не покладая рук.

Первым делом они воздвигли целую батарею баллист, чтобы обстреливать огромными камнями стены пригорода или кольцо укрепленных задних стен его домов и таким образом проломить их. Каждую минуту в крепостную стену у Фонгранда и Сент-Илера с грохотом ударяли куски скал или даже, как утверждали некоторые, целые скалы, со звуком, вызывающим ощущение жуткой зубной боли, – я говорю это для тех, кто слишком молод, чтобы помнить эти события.

Затем, несмотря на каменистую почву, крестоносцы подкопали стену и сунули горящую печь прямо в кишки – если можно так выразиться – самого города. Там она и горела, как раз под трещиной в стене – результат работы баллист, – покуда жар ее не разрушил камни стены, заодно обдав город зловонием болотной тины и экскрементов. Час тому назад смердящие пары взорвались, и стена рухнула и рассыпалась, как серная гора! Враги ворвались внутрь, как только над пышущей огнем ямой смогли положить доски.

Но этого им показалось мало. Их плотники выстроили осадную башню на колесах, выше любого дома в городе. Сейчас, сидя на черепице, мы прекрасно видели это. Думаю, что каждому из нас чудо сие внушило благоговейный страх. Взобравшись на башню, они оказались выше, чем защитники Ле-Кастелляра и, подобравшись поближе, смогли осыпать тех дротиками и обстреливать их пращой. Затем они стали перебираться через стену сперва по пять – десять человек, а потом – целыми толпами, при этом снизу на башню лезли новые воины, чтобы влиться в полчища, устремляющиеся на нас сверху.

Я видела все это. Я не верю россказням о скорпионах, ползучих гадах и орлах, обученных северянами и теперь сражающихся вместе с ними, не верю в огнедышащего червяка, приятеля папы Иннокентия, многие часы продиравшегося под землей, чтобы добраться до нашего сердца. Мужчины с такой же охотой рассказывали мне о кроликах с мечами вместо зубов, с какой сплетничали о папских змеях.

А сейчас я видела их черноголовую башню, ухмыляющуюся над всеми нами глазами, полными солнца, в то время как всадников становилось все больше и больше…

– Подрезайте им поджилки, – вдруг завопила какая-то старуха. – Ложитесь на землю и обработайте их копыта!

Старая идиотка кинулась на землю с ножом в зубах животом кверху и дождалась, чтобы они подъехали поближе.

Какой-то оруженосец направил на нее копье, но Жиббю подстрелил его со своей лошади. Тотчас же с десяток наших женщин бросились вперед и улеглись рядом с ней. Затем, если я еще в состоянии правильно считать, к ним присоединилось еще человек десять.

– Безопаснее лежать под лошадью, чем ждать вот так мужчину, – заорала одна из мародерок, – по крайней мере видно, что делает лошадь.

Она тотчас же стащила с кого-то из всадников расшитый башмак для верховой езды со шпорой, украшенной драгоценными камнями, причем, я думаю, что ступня осталась внутри башмака. А может, рыцарь взвыл так просто потому, что его ограбили.

Результат превзошел все ожидания. Лошади теперь не могут наступать на женщин или еще на что-нибудь скользкое, в особенности если стрела вонзается в них в тот самый момент, когда они пытаются поставить куда-нибудь ногу. Сделай они еще хоть шаг вперед, их тотчас же резанули бы по бабкам, а их седоков – по щиколоткам.

Немой с корзиной своих перцев хотел выбежать вперед, но Железноликий остановил его.

– Не заходи им в тыл, – предостерег он. – Они могут побежать именно в эту сторону.

– Испугался, Ферблан? – спросила я.

– Да, – ответил тот. Голос его звучал сухо, как шипение ящерицы. – Испугался, что наши женщины послужат им булыжником.

Атакующие

Когда мы смогли охватить взглядом нижнюю часть дороги и улицы за площадью, то увидели десятки трупов крестоносцев. Конечно, трудно отличить одну кровь от другой, но мне показалось, что наших погибло вдвое больше. Простые граждане, конечно, сюда не входят, ибо грубые куртки, сделанные из свиных или воловьих шкур, не могли защитить их, и те погибали сотнями.

– Мы спасли, что могли, – прокричал мой кузен. – Давайте в полном порядке отходить в город.

Женщины Ле-Кастелляра действительно были спасены; их повелители и прочие выжившие представители мужского пола стояли между или за нашими рядами, так что план кузена можно назвать правильным.

Крестоносцы однако и в мыслях не держали позволить нам последовать ему. В отличие от нас самих те воины, что противостояли нам сейчас, не принимали участия в утренней схватке, а если бы и принимали, то покончить с ними одной атакой точно бы не удалось. Они пришли сюда, чтобы разбить нас вновь, и наступали медленно и беспощадно, на этот раз с левого фланга, что было весьма опасно, поскольку он прикрывал ведущие в город ворота Разе.

В этот момент события могли обернуться для нас довольно плохо. За нами все еще оставалось множество горожан, которых следовало пропустить в ворота, защищенные нашим левым флангом, после чего в них собирались войти мы сами, а затем и наш арьергард. Если бы крестоносцы надавили посильнее, они обошли бы нас с фланга и полностью отрезали.

К счастью, их внимание отвлекла группа пеших женщин, толпившихся вокруг ля Мамлон. Предполагая, что это – просто беженки из Ле-Кастелляра, и совершенно не зная о том, как наши «яйцерезки» обошлись с их приятелями в Ле-Буре, они стали постепенно стягивать свои силы, разбросанные по разным улицам, и попытались использовать свое численное превосходство. Уж лучше бы им никогда этого не делать.

Когда чародеи вторглись в Лангедок, опаляя наших предков огненным дыханием и заставив их покориться и строить дороги, предводительствовал ими король по имени Цезарь. Этот маг и воин славился среди исполинов тем, что в бою в его распоряжении находились не только кони, но и волки с орлами, и еще он умел писать жезлом на воде. Именно он написал Книгу Заклинаний Войны и оставил ее своим ста сыновьям, некоторые из которых, будучи смертными, снимали с этого трактата копии на пергаменте и продавали монахам за то, что те возвращали им нормальный человеческий рост.

Книга хитростей Цезаря лишь однажды объясняет, как воевать с двуногой частью рода человеческого. Это объяснение содержится в описании войн, которые чародеи вели в Британии, а в те далекие времена ее населяли исключительно женщины, живущие как пчелы.

Их королевы обитали в колесницах, влекомых быками, а когда им хотелось забеременеть, они совокуплялись с женщинами племени волшебниц, которые обладали пенисами, но умирали, если пользовались ими. Кожа волшебниц была ярко-синего цвета, и им приходилось скрывать это, заворачиваясь в лен с ног до головы и скрываясь в каменных кругах. Цезарь победил женщин-пчел, приделав косы к своей колеснице и разрезав каждую из них на три части. Сам обладая пенисом, синих женщин он истребил полностью.

Обычно Цезарь воевал на пляжах, равнинах или же разгуливая по морским просторам. Он не рекомендует армиям стоять спиной к лесу, но нигде не предостерегал против сражений в городе, пусть даже и с женщинами-пчелами.

Если бы крестоносцы могли прихватить нас на открытом месте, они легко одержали бы победу, просто превосходя числом. Но им приходилось наступать на нас, спускаясь по улочкам и переулкам, в то время как мы обладали преимуществом, просматривая все пространство вдоль городской стены. Ля Мамлон – на левом фланге – стояла на рыночной площади, где все улицы сходились у Городских ворот. Если бы она выдвинулась хоть немного вперед или кто-нибудь из нас попал в лабиринт домишек, в котором крестоносцев в кольчугах было сейчас не меньше, чем жал в осином гнезде, то мы потеряли бы преимущества широкого обзора.

Мы видели достаточно, чтобы не проиграть битву, а если бы оказались настолько глупы, чтобы попытаться ее выиграть, то тут же ослепли бы вновь.

Шлюхам свойственно совершать дерзкие поступки. Спешившись и привязав Пипи к какому-то пеньку, ля Мамлон призвала крестоносцев поспешить к ней. Мужчина, сидящий на лошади с широкой спиной, вряд ли почувствует себя непринужденно, если вынуждать его поспешить к вам между двух стен (особенно бок о бок с десятком товарищей) по улочке, которая рассчитана на одну-единственную особь с корзинкой хлеба (каркассонские караваи упоминались ранее; здешний хлеб печется с учетом особенностей местных переулков: с жесткими краями и коркой, твердой, как панцирь у жука). И вот крестоносцы увидели ее. Они никогда не видели ее раньше и помчались к ней, стукаясь о стены коленными чашечками и стирая о седла бедра, и так уже подпаленные полуденным солнцем. Мужчины, несущиеся к женщине в таком состоянии, а особенно те, кто занимал высокое положение и не привык к подобным приключениям, оказались вполне годными для того, чтобы обнаружить свои задницы в огне, а мошонки – отрезанными.

Наши мародерки увидели, как ля Мамлон опрокидывает над свечкой уже третью чарку спирта, и, решив, что так пропадет слишком много дорогостоящих седел, бросились ей на помощь. Это и остановило битву при Ле-Кастелляре.

В один прекрасный день волшебник или кузнец изобретет могучее оружие, и женская половина человечества либо станет его единоличной хозяйкой, либо останется ничем. Но даже и без этого оружия разница между рыцарем с мечом и копьем с одной стороны и двумя-тремя озлобленными женщинами с вилами с другой не так уж и невообразимо велика, в особенности если он свалился с лошади. Мужчина среднего роста весит не больше, чем копешка влажного сена, а мы часто переворачиваем такие или мечем на сеновал, где они и сохнут в тепле.

Немало можно написать о жестокостях войны, но должна сознаться, что непосредственно мы, женщины, убили не так-то уж и много крестоносцев. Как сказала ля Мамлон, утешая Пипи: «Мужчину убивает вовсе не то, что его поднимают на вилы или протыкают ходулиной, и не то, что его перебрасывают через крышу. Убивает его падение на булыжник по ту сторону дома».

Вот так-то наш отправившийся на вылазку отряд и смог уйти в город через ворота Разе. Последними входили ля Мамлон с мародерками. Они заполнили свои ковши всевозможными непристойными частями, одни из которых предназначались лекарям, а другие – чтобы после

На месте событий наконец-то появился Симон де Монфор. Его соседи и вассалы из Парижа сражались в Ле-Кастелляре, а он оказался свидетелем зверств мародерок у ворот Разе.

Если бы мужчина изуродовал его приятелей таким образом, то воздаяние было бы ужасным, а особенно со стороны человека, подобного ему – принадлежащего кбеспристрастныммира сего, жестоким, как никто другой. Когда же наши женщины швырнули ему в лицо мужские органы и кишки, он просто попросил оруженосца подать ему салфетку и заметил, что женщины горазды на всякие выходки, в особенности если они слишком молоды или чересчур стары. Его мудрость урезали до банального и часто цитируемого афоризма: «Да… женщины – всегда женщины».

То, что Симон довольно хладнокровно воспринял это происшествие, – большая удача для нашего пола. Действительно, сколько бы женщин он ни послал на костер, глаза им никогда не выдавливали и в животах мечами не ковыряли. А о том, что он мог сделать мужчинам, всем хорошо известно и вызывает сожаление, хотя сейчас он не вел войско в атаку, а просто подъехал посмотреть, как идет бой.

Женщине не следует мыться часто, а не то она рискует просто смыть себя самое, особенно если дело происходит летом. Она должна как следует укутываться от жары и надеяться, что ее влага в нее же и вернется. Плоть женская подобна горящей свечке, пот которой драгоценен. Если мужчину можно сравнить с обычной сальной свечкой, то женщина – свеча из чистейшего пчелиного воска, и следует беречь каждую каплю ее естества.

Шлюхи – совсем другие. Они постоянно трут себя в разных местах. Ля Мамлон имела обыкновение замачивать телеса по нескольку раз в день, погружая в сырую воду целые глыбы своей плоти, словно поросят, которых маринуют в рассоле.

Особое внимание она обращала на спину и, несмотря на застенчивость, ни разу не повела себя настолько скромно, чтобы отказаться от моей помощи. В противном случае ей пришлось бы тереть себе спину метлой на длинной ручке или прибегнуть еще к каким-нибудь ухищрениям. А так, стоило нам приехать в Каркассон, в замке кузена всегда находился укромный уголок, где мы могли вволю насмеяться, пока я смывала травинки с ее лопаток или обирала гальку с ее ягодиц.

Все это, конечно, не имеет прямого отношения к истории и вряд ли интересно кому-нибудь, кроме меня самой.

Другое дело – ее волосы. Она постоянно мыла их, отжимала, выкручивала и вообще поступала с ними так, как рачительная хозяйка в паре со служанкой поступают с полотном или с нетрепаным льном, вымачивая их в луже. Любая другая девушка знала бы, что расчесывать волосы лучше, чем их полоскать, а приглаживать – еще полезнее, чем то и другое, вместе взятое, поскольку волосы, чтобы оставаться послушными, должны пропитаться собственным соком.

Бедная Мамли! Быть может, за ней есть какая-то тайная вина или ее мучит чувство стыда и ощущение собственной нечистоты, хотя, с другой стороны, и мамочка ее, и бабушка были шлюхами, и в семье ее не наблюдалось иных традиций. Она беспрестанно мыла и ополаскивала свои длинные локоны, так что жизнь совершенно покинула их. При этом Мамли постоянно жаловалась на перхоть, зуд и засаливание волос, в то время как я знала, что единственное, от чего она пытается действительно избавиться, – это навязшие у нее в ушах клятвы да отвратительные слюнявые поцелуи.

Ее волосы поначалу были гораздо темнее моих – на следующий день после нашей первой встречи они казались чем-то средним между золотисто-каштановыми и белокурыми (и это после того, как их изрядно потоптала и истрепала целая куча крестоносцев). Старухи утверждают, что цвет с волос не смоешь, если только он не появился у них от коры или ягод, но это уже зависит от того, в чем ты их полощешь.

Как только мы обосновались в древней каркассонской крепости, Мамли завела манеру ведрами использовать конскую мочу. Говорят, это прекрасное средство от перхоти и зуда, хотя и не такое хорошее, как моча свиней или оленей, хотя одну из них трудно найти, а другую – почти невозможно брать.

Меня радовало, что ля Мамлон время от времени как следует полощет свои локоны в Оде и прилагает все усилия, отбивая запах конской мочи розовой водой или коньячным спиртом с мускатным орехом. А тем временем волосы ее все светлели и светлели. Я не люблю этого северного слова «блондинка», предпочитая ему наши собственные: «беленькая» или «белокурая», но Мамли действительно превратилась в блондинку, став светлее, чем я сама. У меня-то, по крайней мере, волосы сохранили оттенок поблекшего одуванчика над ушами и у корней, как у старикана с похлебкой на усах. Мамли же в мгновение ока оказалась пепельной и, похоже, недели через две должна была стать снежно-белой. Если нам когда-нибудь понадобится замаскировать ее, то придется вымазать ей голову грязью. А сейчас цвет ее волос напоминал флаг или даже знамя, мои же в сравнении тянули лишь на флажок. Искренне надеюсь, что это меня не раздражало.

Вскоре после битвы в Ле-Кастелляре, последовавшей за нашим не менее триумфальным поражением в Ле-Буре, я тем не менее уделила пару минут локонам Мамли, а потом отправилась к себе в спальню, где Фантом прибрал меня к рукам, и быстро заснула.

Я говорю Фантом, но он являлся мне не сразу, пусть даже в потрескивании пламени свечи. В объятия сна меня вела потребность в любви, свойственная каждой женщине или каждой дурочке. Когда вы, находясь на волосок от смерти, постоянно рискуете получить ее поцелуй, в конце дня вам необходимы утешение и поддержка.

Он пришел в тот самый момент, стоило мне закрыть глаза, и ни секундой раньше, чем я стала жаждать его появления. Он облек меня, как сон, и немедленно подтвердил, что это он, сказав не то «Ты нужна Франции», не то еще какую-то подобную несусветицу. «Франция призывает тебя». (Что такое Франция или кто это и где она? Я не знала ни места с таким названием, ни человека с таким именем. Филиппа Августа мы называем королем Парижским. Но что такое Париж, как не крохотный образ в моем сознании?)

Как только Фантом заговорил, в моем сознании появился иной образ, а само сознание переместилось в бедра, в мои мятущиеся

– Что мне делать, если я, к несчастью, увижу такой сон? – спросила я однажды у Констанс де Кулобр.

– Немедленно подчини его себе, – ответила та.

Однако мой сон, или же Сон давно подчинил себе меня – и лаской и таской от макушки до пяток, и, как всегда, шел к своей цели. Прежде всего этот божественный демон принялся сосать мою грудь – точно так же, как, говорят, это делают младенцы, как будто пытаясь высосать из меня сердце. Будучи вместе с тем взрослым мужчиной, он получил и мои легкие, что вкупе с тяжестью его тела и вкусом его волос у меня во рту напоминало мне о дожде, льющемся на июльский папоротник, или о паутинках, парящих в воздухе в тот час, когда летучие мыши выходят на охоту.

«Нужна», – прошептал он, не поминая на этот раз ни Франции, ни графа Тулузского, ни Транкавелей, ни Лангедока, ибо сейчас мы говорили о его нужде, как это всегда бывает с мужчинами.

Тем не менее я постаралась взять события под контроль. «О чем это ты? – спросила я своего гостя. – Скажи мне, что…» Это оказалось все равно что говорить с инкубом или пытаться перебить священника, которым он вполне мог оказаться. К этой минуте он уже задрал свою сорочку, если таковая у него вообще имелась, мою, а также сбросил свои обмотки.

Я ношу не одежды, которые можно застегивать или расстегивать, а, скорее, слои, подобно змеям или в некотором смысле гусеницам. Ублюдок Мерден вместе со своими людьми сумел распустить немало из них, но он не добрался до самой последней связующей нити, которая была прекрасно расположена, так прочна, будто бы в нее вплели шерсть со всей овцы, а не только с ее спины. Это я уже говорила вам, но сны не теряют времени даром, так что в раздевании меня Фантом оказался гораздо быстрее Мердена. Он обнажил меня в мгновение ока, вытряхнув из одежд все части моего тела и развернув мои крылышки, чтобы мы оба убедились, что они не порвались – в точности как мальчик поступает с бабочкой или архангел Гавриил с дымкой при восходе солнца.

То, что он проделал после, причинило мне некоторое неудобство в начале и принесло ощущение блаженства – в конце, а между ними измучило меня таким исступленным чередованием света и тьмы, наполненности и пустоты, вздохов и бездыханности, жизни и смерти, что я могу назвать это лишь Откровением, и именно с большой буквы, ибо даже мысль о нем заставляет меня стискивать зубы и стонать.

Как же случилось, что сон научил меня столь многому, если он только лишь сон? Вот тут-то мы и подходим к его сущности – как я уже наверняка подошла. Был ли он только сном, который сумел так беспредельно обнажить мою душу? Я уже знала, что он живет и во плоти. Я видела его купающимся. Так это во плоти припадал ко мне мой Фантом? Или же плоть моя – свой собственный фантом?

Замок, конечно, не мельница, и в этом его главный недостаток. В нем много места, но мало закутков, это – невообразимо огромное пространство, в нем совершенно нет замкнутых помещений. Уединиться здесь негде, включая уборную. Если хозяин замка укладывается с кухаркой, то пятьсот глаз видят это, а столько же рук – при необходимости – аплодируют. В то время как сильные мира сего сочетаются браком, звучат фанфары. Когда хозяйка замка стонет в родовых муках, ее крики заглушаются литаврами, чтобы они не помешали гостям, приехавшим с ночевкой, поглощать свой ночной напиток (так северяне называют подогретое вино с пряностями, которое хлещут в полночь), и не отвлекали гостей, не намеренных ночевать в замке, от противоядия, представляющего собой яд чистейшей воды, или же не потревожили даже самых паршивых из их собак. Стоит ей разрешиться от бремени, как весь город уже знает, какого пола младенец, – и это еще до того, как она успеет бросить взгляд на новорожденного поверх своего опускающегося живота. Если она умирает, а женщины умирают часто, даже не будучи окруженными таким оголтелым пьянством, то вся округа заливается слезами еще до того, как супруг оставит охоту, чтобы найти священника для причастия.

Мой кузен любил уединение, так что не многое из вышесказанного касалось его непосредственно. В частности, он терпеть не мог присутствия супруги рядом с собой, и даже когда над нами собрались тучи, оказался единственным человеком в Каркассоне, которого я ни разу не видела на стульчаке. Поэтому я сомневаюсь, что это он явился ко мне, несмотря на его речи о страстной тоске в тот первый вечер.

Для того чтобы укрыться от нескромных глаз во время сна или когда мы, женщины, купались, в нашем распоряжении находились занавески. К ночи все большие залы замка делили наподобие овечьих загонов, только не вязанками хвороста и не переносными перегородками, а кусками ткани, развешиваемыми на веревках. Сквозь них подглядывают лишь бесстыжие наглецы. Дети же, для которых это – любимое занятие, надежно изолировались вместе со своими няньками, так что все мы спали спокойно.

Я устроилась лучше, чем многие другие. Несмотря на низкое положение в семье моего кузена, я высоко стояла в его собственных глазах. В наше распоряжение он предоставил то, что мужчины называют будуаром, который, собственно, представлял собой не более чем нишу в стене, но стены в Каркассоне – огромной толщины, и поэтому крайние ниши в главной башне замка довольно глубоки. В такой нише вполне мог разместиться наш дом на мельнице, поэтому будуар представлял собой довольно большую и милую комнату. Там, конечно, размещался Железноликий, как мой единственный рыцарь, а также Жиббю, его слуга, и Немой, его вещь, только немного подальше от занавески. Девушка-Рыба спала столько, сколько двое мужчин позволяли ей, а Мамли в этом случае всегда оставалась ля Мамлон. В Лангедоке бытует пословица: «Пусти шлюху в замок, и она вскоре выставит оттуда всех остальных». Мамли, правда, была слишком великодушна для подобных строгостей, однако вне зависимости от того, стояла она, спала или красила ногти, она всегда оставалась той женщиной, которой необходимо место, чтобы раскинуть ноги. Дворец мог бы привлечь ее ненадолго, при этом места для королевы осталось

Итак, у меня перехватило дыхание. Я содрогнулась, вскрикнула и, толком не проснувшись, обнаружила, что Мамли прикрывает мне рот словно бы для того, чтобы утешить меня во сне. Это положило конец моей близости с Фантомом, тело которого скатилось с меня подобно горному туману, оставив капли росы на моих бедрах.

– Просыпайся! – сказала Мамли. – Просыпайся или спи, как должно, пусть даже ты и храпишь.

«Храпеть» – не самое лучшее слово, в особенности в разговоре подруг ранним вечером. Фантом же испарился окончательно, весь, за исключением своего голоса, который, пусть сурово и непреклонно, но по-прежнему не издавал ни звука и который Фантом оставил в моей руке, плотно зажатой меж бедер.

На мне оказалось меньше одежд, чем я предполагала, но больше, чем мне виделось во сне, и потому сознание мое несколько лишилось равновесия.

Если сон полон подобных видений, то зачем женщине нужен мужчина?

– Это ты помогла мне раздеться перед сном? – спросила я у Мамли.

– Я бы с удовольствием приписала себе эту честь, деточка, но не могу. Сном, так явно захватившим тебя, ты тоже обязана не мне. Со мной, видишь ли, находился один дворянин, а это, как ты знаешь, влечет за собой массу моего времени и все внимание, на которое он только способен.

– Какой это дворянин?

– Один из свиты Роже де Кабаре и, кстати, не за деньги. Назови это блажью, которая в моем случае кончается гораздо раньше, чем превратится в любовь. Такое впечатление, что у тебя побывал кто-то наподобие, а может, и тот самый единственный мужчина.

Интересно, неужели вечер действительно оказался так жарок, как ощущали его мои щеки, несмотря на весь этот камень вокруг?

– Он – очень живенький петушок, – усмехнулась ля Мамлон. – И штуковина у него гармонирует с его ростом – здоровенная, как у Пятибашенного старика де Кабаре, но из тех, что подойдут к любому гнездышку.

Она прошлась рукой по моим волосам.

– Скорее крапивник, чем канюк или дрофа, и уж никак не похожа на гуся.

– Неужели мужчины такие разные?

– Да, любовь моя, и этим так опасны для нас. Этот вот мог бы проскользнуть между ног матери семейства совершенно незамеченным. Возможно, даже девственница не обратила бы на него внимания – а он просто сделал бы свое дело, расправил крылышки и улизнул. Но подумай о том, что могло бы произойти через девять месяцев.

– Я часто об этом думаю.

– И я тоже, прелесть моя. В этом замке я ужасно располнела.

Больше я не проронила ни слова, вновь медленно погружаясь в сон. Пока я спала, произошли великие события, но ко мне они не относились.

Мой кузен не растерял боевого пыла. Вместе с несколькими из своих дворян, зады которых еще не отлипли от седел, он поскакал обратно в Ле-Кастелляр через ворота Разе. В отряд входил и Роже де Кабаре со своими людьми.

Если принять во внимание, что копья только-только летели в ворота Разе, копья, дротики и стрелы, то легко прийти к выводу, что мой кузен уже тогда испытывал настоятельную потребность умереть. Будучи и без того прославленным, он не алкал новой славы своим мечом. В этот момент его осеняло божественное вдохновение.

Ле-Кастелляр оказался пуст. Крестоносцы оставили пригород скорее всего по ошибке, предположив, вероятно, что его будут охранять другие воины, но факт остается фактом – они ушли. Мой кузен обнаружил, правда, небольшую группу крестоносцев, распивающих краденое вино и опрометчиво опирающихся на одно-единственное копье, которого бы явно не хватило, если бы они попытались ухватиться за него все вместе.

При первой же атаке те, кто не испугался боевого клича «Транкавель!» и спьяну не подпрыгнул до луны, пришли в такое смятение при виде де Кабаре, что утопились в реке Од. Ле-Кастелляр вновь оказался в наших руках.

Мой кузен не собирался удерживать его, ибо приехал он за водой. Мне рассказывали, что каждый из нескольких десятков его воинов вез по два ведра, в том числе и дворяне, поскольку каждый каркассонец жаждал получить хотя бы глоток и уж никак не вина. В Ле-Кастелляре имелся колодец, а наши два пересохли до дна.

К сожалению, пламя охватило город еще до того, как мы смогли пригубить его сок. Вот только сейчас казалось, что воздух свеж и прохладен, а в следующее мгновение Ле-Ка-стелляр уже превратился в костер. Одни говорят, что его, удирая, подожгли крестоносцы, а другие, что из политических соображений или просто с досады это сделал мой кузен. Правда же состоит в том, что Ле-Кастелляр возгорелся сам, подобно тому, как, разогревшись изнутри, вспыхивает стог сена, и скотине, таким образом, ничего не достается.

Если вы сомневались насчет того, может ли гореть вода, то теперь оставьте свои сомнения. Или повторите вместе с ля Мамлон, что де Брусе Собачья Шкура проклял нас даже в мелочах, вплоть до камней, облицовывающих этот колодец.

Именно удар одного из наших ведер об эти камни высек достаточно искр для того, чтобы поджечь солому. Куда бы ни направился крестовый поход, ему всегда сопутствовали стихийные духи огня. Чтобы призвать их на землю, человеку вовсе не обязательно следовать путем христианства или даже путем меча. Так, например, в наших постелях ночевали саламандры, что может подтвердить жар в моих собственных чреслах. Лишь святому Доминику известно, что они выражали: гнев Божий или неудовольствие папы Иннокентия. Я слыхала о любовниках, которые воспламенялись, стоило их телам соприкоснуться, словно в его свечу вселился бесенок, а ее кустарник столь походил на трут. Но что это? Я разговариваю во сне!

Я проснулась и увидела в комнате Немого, а ля Мамлон снова трясла меня за плечо. Глаза у обоих сверкали огнем – но не друг для друга и уж тем более не из-за меня, а потому, что Ля-Кастелляр пылал так же весело, как костер перед тем, как вы собираетесь пристроить над ним тушу вола. Наше окно-бойница не выходила непосредственно на пожар, но мы видели его отражение в водах Ода, зарево в воздухе. А тем временем моя любимая шлюха продолжала тормошить меня.

– Вставай! – настаивала она. – Нас ждут великие дела: какие-то там короли с пергаментами. Встряхнись, Перроннель, не пропусти все эти ужасы.

Жиббю стонал во сне. Он метался в воспоминаниях, застрявших в его бороде, катаясь по полу, будто намеревался сдвинуть свой горб и обнять его. Демон моего лорда Ферблана начал бормотать в его железном чреве. Могу поклясться, что видела, как за забралом Железноликого мелькнул язык или еще что-то влажное, словно серебристая рыбка, уходящая в глубину,

– Сеньор мой, – рычал он, – мой господин и земной повелитель, о мой постоянно ускользающий Владыка…

– Что, еще один ваш родственник? – спросила я, стукнув ему в живот башмаками, в которых я до сих пор спала.

Создание вроде Ферблана не способно резко вскакивать. Он медленно воспарил у своего воткнутого в землю копья и загрохотал за нами. Оставив Жиббю, мы все отправились по коридорам полуночного замка, чтобы выяснить, что это там, по выражению ля Мамлон, ждет нас.

Дело решали секунды. Мамли подколола волосы в первый и, вероятно, в последний раз, а потом призвала меня завязать пояс, который являлся единственным видимым признаком моего девичества.

В главном зале уже убрали занавески, разделяющие спальные места, подняв пинками людей, занимавших эти места, а воздух освежили ароматическими шариками и горящими ветками сосны. Кузен Раймон-Роже, Пятибашенный де Кабаре, сеньор де Ластур и еще несколько шумных групп баронов окружили человека с королевской внешностью и самой большой и черной из маленьких бород, какие я только видела в жизни. Это был красивый мужчина в одеждах изумительной роскоши, сшитых из тканей, что обычно используют для женских нарядов и изготовления подушек, правда, сзади побелевших от лошадиного пота.

Однако сам монарх, хотя и выглядел отменно, не вызвал такого интереса, как щиты, которые побросала его свита на пол нашего зала. Наши собственные щиты с грубыми краями казались довольно красивыми в чистом состоянии, но сейчас их покрывала кровь и, естественно, помет ворон, которые уделяли этой крови свое неослабное внимание.

Эти же щиты – испанские, яркие, казались сделанными из золота, обрамленного серебром, однако без той матовости, что свойственна драгоценным металлам. Они лежали на плитах пола как зеркала, в которых отражались и зал, и балки потолка, и напоминали пруд с той волшебной водой, которой нам так не хватало. Украшавшие их драгоценные камни тоже были великолепны; они сидели на щитах как жирные лягушки.

– Это король Арагона, – прошептала ля Мамлон. – Молодой Пьер, Педро или Питер, в зависимости от того, какую балладу ты слышала.

– Откуда ты знаешь?

– Я сказал ей об этом, – раздался голос Железноликого. – Я только что скакал с этим недомерком во сне, и вы разбудили меня лишь для того, чтобы я направил взор свой внутрь себя самого. Увидел он то, что уже представало перед ним, и эти видения вызывают у меня неприятные чувства.

Великие наши вместе пили то противоядие, что является ядом само по себе. Время для этого было неурочное, но мой кузен и его величество король Арагона, несомненно, жаждали поднять себе настроение.

В балладах поется, будто король провел все лето в Куллиуре, рыбацком поселке под Нарбонной. Некоторые утверждают, что причиной явилась женщина или женщины – там все они пахнут морскими водорослями, – а иные полагают, что виновата любовь к русалкам, которые заставляют мужчин с ума сходить от желания. И не делают ровным счетом ничего, чтобы утолить их страсть, в точности как и мы, мудрые земные девы. Что бы там ни было, король, прослышав о беде своего вассала, вместе с несколькими сотнями рыцарей оторвался от тех хвостов и чешуек, что они нашли на морском берегу, и прибыл в Каркассон – быстрым галопом, поскольку не имел при себе никаких особ женского пола.

– Вы приехали из такой дали, – отметил мой кузен, – и в столь опасные времена.

– Я надежно защищен. Вы видите, сколько рыцарей я привел, а сто двадцать моих лучших коней ждут у ворот, когда их напоят.

– Наши колодцы пересохли. Вода в них появляется только днем. Пусть кони утолят жажду в реке, а всадники удовлетворятся вином.

Мой кузен подал знак и стал прислушиваться к тому, как выкатывают бочки.

– Вчера ночью я спал у моря в Куллиуре.

– Море – довольно шумное одеяло, мой сеньор.

– И особенно если находишь в нем пальчики женских ножек, – добавил Роже де Кабаре.

Лицо короля Педро залилось краской, а его щиты, как потом рассказывали, мгновенно потемнели, ибо никто не любит слышать свои тайны, раскрытые в остроте.

– Здесь спаться вам будет мягко, – быстро произнес мой кузен. – Пусть все здесь – камень, но каждый из этих камней от всей души приветствует вас.

– Из ваших камней сложены стены, а я не могу прислоняться к одной стороне стены, когда крест находится на другой.

– Крест движется туда, куда несут его люди. Я приказал прибить один в нашем соборе.

– Провозглашен крестовый поход, и мне ли думать, что вы, мой вассал по эту сторону Пиренеев, не присоединились к нему.

– Я не могу.

– Присоединяйтесь или оставайтесь в стороне. Но оказывать ему сопротивление?..

– Помимо вас у меня есть и другие сеньоры. Разве может одна моя половина быть на одной стороне, а другая – на другой?

– Раймунд Тулузский занял правильную позицию. Так каких же иных сеньоров вы имеете в виду, если только это не король Парижский, который и потребовал объявить этот поход?

– Я думал о своем народе.

– В основном это – еретики. Еретики и шлюхи.

Он в первый раз заметил ля Мамлон и сделал в нашу сторону такой жест, как будто вырывал нас обеих из своей бороды.

– Тем не менее они – мой народ.

Услышав это, король рассмеялся и пришел в прежнее настроение, как будто мой кузен сказал нечто очень остроумное и многозначительное, ради чего монарху стоило прискакать вне зависимости от количества пальчиков на женских ножках и их владелиц, оставленных в покинутой постели. Когда он снова заговорил, его голос звучал совершенно спокойно:

– Господь Бог дал мне эти земли, чтобы я одолжил их вам. Но он ничего не говорил о том, чтобы одалживать их вашему народу. Так что позвольте мне передать вам мнение графа Неверского.

Он отвел моего кузена в сторону от де Кабаре, и до меня доносился только их шепот, причем шепот короля звучал сурово и настойчиво, с интонациями матери, распекающей своего ребенка.

Пока они перешептывались, пальцы ля Мамлон, отпустив мой рукав, впились мне в руку.

– Этот человек – у меня под юбками, – заявила она.

– Он, конечно, стоит позади многих в этой очереди, и молю Бога, чтобы и за ним она не сокращалась.

– Он у меня на карте, дубина.

– Нарисованной де Бруссом Собачьей Шкурой?

– Мой хозяин не рисовал этих карт. Он получил их от Дракона на своей горе.

– Так же как и мой наперсток.

– Уж я-то знаю, в чьей пещере ты хранишь его. А этого человека зовут императрикс.

– Он – Педро Второй Арагонский.

– Его зовут императрикс, а

– Как же!

– Слабость в лучшем случае, предательство – в худшем. В этот момент король как раз прошелся за щитами, которые отразили его вниз головой.

– Ловушка, – прошептала Мамли, – самая ужасная – магическая – ловушка.

Жиббю проснулся и теперь стоял у моего локтя.

– Это – всего лишь король, – пробурчал он. – А я еще никогда не пронзал стрелою короля, вне зависимости от того, что у него наверху – голова или ноги.

Король все еще держал в руках кубок. Швырнув его в огонь, он сделал движение, будто собрался уходить.

– Дайте о себе знать. А до тех пор напиток этот кишит змеями.

Тем не менее он вернулся, чтобы поцеловать моего кузена.

– Гадюка, – пробормотал Жиббю. – Когда король обнимает мужчину подобным образом, – что значит не больше чем поцелуй священника для девственницы, – он замышляет недоброе.

– Пусть моя графиня остается под вашим покровительством, – крикнул ему вслед мой кузен.

– Так же как и ваш юный сын.

Супруга моего кузена сбежала в Испанию. Увы, не она скрывалась под королевским одеялом в Куллиуре, а я, не будучи Раймоном де Бруссом, не могла уложить ее туда.

Итак, Педро Арагонский забрал свои щиты и ускакал обратно в ночь. Через шесть-семь минут после этого, согрев дыханием руки, хотя замок холодным не назовешь, мой кузен призвал своего личного оруженосца и вышел вместе с ним.

То же самое время Роже де Кабаре де Ластур провел, ковыряя в зубах, или же считая, сколько их у него осталось. Теперь он очень громко выругался и тоже вышел.

– Ступай за ними, – сказал Ферблан.

– Но я же женщина.

– И как таковой, поверь мне, тебе не дозволено ровным счетом ничего. Однако если ты вздумаешь делать то, что не дозволено, то тебе – раз ты женщина – никто не сможет помешать.

Я шла пешком там, где другие проехали на лошадях, а как же омерзителен стал мой путь, как только я сняла башмаки, но мне пришлось пойти на это, чтобы остаться незамеченной.

Мой кузен собирался покинуть город через Нарбонские ворота, дорога от которых вела к главному лагерю крестоносцев. Лорду де Кабаре удалось перехватить и остановить его, по крайней мере, на данную минуту. Сидя на лошадях, эти двое отчаянно спорили. Их оруженосцы почтительно спешились и отошли в сторону.

Я остановилась, прежде чем попала в свет факела, укрепленного над аркой. В этот вечер его, должно быть, обмакнули в свиной жир, потому что он жутко трещал.

– Вы приносите слишком большую жертву, – умолял лорд Роже. – Давайте соберем наших всадников – всех наших всадников на всех наших лошадях и устроим вылазку против этих. Вы увидите, как скверно они сражаются.

– Это дурной совет, и я уже предлагал подобное, а вы в своей мудрости остановили меня. Он и сейчас дурен, мой дорогой друг. Нет, Пятибашенный, я должен ехать. Граф Неверский обещает мне безопасный проезд, а гарантирует его король, который приехал с этим предложением.

– Но те условия, что вы предлагаете…

– Я – сам себе условия, и тело мое – это мой выкуп. Но что же происходит со мной и куда девался мой разум?

Он ухватил де Кабаре за эмблему на плаще.

– Все пять моих органов чувств – в смятении, а шестое – в полнейшем беспорядке! – Он огляделся вокруг и прорычал: – А все – эта треклятая ведьма! Она заставляет плоть мою восставать даже в самый разгар битвы. Одному Богу известно, что делают эти дрожжи с моим рассудком.

Я почувствовала приступ ревности к ля Мамлон. Неужели мужчина с положением моего кузена мог так влюбиться в шлюху?

– Тогда возьмите ее, друг мой. Она в вашей власти. Возьмите ее, а потом продолжим войну.

– Полагаете, я не думал об этом, не строил планов, не мечтал об этом? Она, Пятибашенный, – моей крови. Моей крови и зачата моей же кровью, вероятно, моим папашей от его племянницы и моей тетки Уксус из Сен-Тибери.

Последовало длительное молчание, а потом Ластур задал вопрос:

– А она знает?..

– Кое-что знает. Ей известно…

Я так никогда и не узнала, что же, по его предположениям, мне известно. Конечно, подслушанное признание моего женатого кузена в любви ко мне потрясло мою душу и привело меня в такой восторг, что я не сумела даже закричать, присоединяясь к протесту Ластура, когда молодой виконт покидал город.

Вот так Раймон-Роже по собственной прихоти отправился хоронить честолюбивые устремления моей матушки в отношении меня, а заодно сдавать самую неприступную крепость в мире.

Песнь пятая

В которой неприступный город тонет в кровавом поносе, а Раймон-Роже Транкавель – скорее мертвый, чем живой – содержится в собственном рассоле

Откажите человеку в воде, и его желудок тотчас же породит ему эту воду так же наверняка, как если бы сам Моисей стукнул его по заднице своим жезлом. Как только тело начинает терять жидкость, ты должен принимать соль ртом и воду ведрами или же немедленно умирать. Народ Раймона-Роже начал умирать. Он уехал из города не из-за меня, а выражая свое высшее сострадание к людям и здравый смысл, который, как он боялся, могло подавить желание.

Я возвращалась по своим собственным следам от Нарбонских ворот цитадели к замку уже на рассвете. Я шла и видела, как на улице раскладывают тела умерших во время каркассонского мора. Указов, запрещающих это, никто не издавал, а если бы и издал, то вряд ли у кого возникло бы желание следовать им. По сточным канавам текли экскременты, а на булыжных мостовых – от стены до стены – было по щиколотку мух. Совет короля Педро мой кузен получил ни днем раньше, чем следовало.

В то время как я пробиралась домой, мысли мои, подобно желудку, полнились неприятными переживаниями. Осада, конечно, – дело благородное. За время крестовых походов Филиппа Августа, Симона и затем – короля Людовика Святого[36] мы видели их немало, и все они соответствовали правилам ведения войны и не менее почитаемым воинским уставам. Согласно имеющимся трактатам воин во всем подобен мирным жителям: ему нужно есть, ему нужно пить. Но даже трактат короля Цезаря забывает упомянуть, что у воина существует здоровое желание облегчаться. И, обратившись к этой проблеме, мы видим, как много осад закончились удачно или потерпели поражение в зависимости от того, по какую сторону стены вы находитесь.

Те, кто снаружи, почти не сталкиваются с трудностями такого рода. Когда им требуется облегчиться, к их услугам – весь мир, а

Те, кто внутри – отнюдь не все воины, а большинство из них – на несколько ступеней ниже знатного человека. «Низкорожденные за редким исключением не знают, как это делать». К извечной матушкиной теме батюшка обычно добавлял: «Невежественные люди не могут найти для этого места». Жители Каркассона тоже не могли, усаживаясь повсюду. Так они поступали до того, как заболели. Заболев, бедняги по-прежнему усаживались везде, куда только могли добраться, и при этом – гораздо чаще. Крестоносцы не нуждались ни в каких осадных машинах. Им просто следовало дождаться, пока горожане вспомнят о необходимости освободить кишечник. А раз вспомнив, они уже не могли об этом позабыть. Их не следует винить в этой злосчастной невоздержанности. Тому, кто привык пользоваться задами примыкающего к кухне садика, трудно делать это с крепостной стены. Пусть они не могли выкопать яму в булыжной мостовой, облегчаясь на улице, несчастные чувствовали себя ближе к дому.

Попав, наконец, в замок, я поспешила поведать о случившемся, умолчав лишь о любви ко мне Раймона-Роже.

– Бедняга совершенно потерял рассудок, – все, что сказала ля Мамлон. – Очевидно, мое тело свело его с ума.

– Ему следовало привезти сюда нашу соль из Капестана, – с мудрым видом изрек Железноликий, – и держать свою жену при себе. У крестоносцев-то нет подобных проблем.

Здесь он был совершенно прав. Симон де Монфор забрал нашу соль, а прочие крестоносцы позаимствовали наших девственниц, и все вместе они пили нашу воду. Даже если не вспоминать о воде, то ничто так не укрепляет зад молодого мужчины, как соль вкупе с хорошенькой женщиной.

А уж если вы займетесь сразу с несколькими, то ваш задний проход станет уже, чем у комара.

Таким образом, им достались все наши девственницы и вся наша соль, в то время как мы, особенно наши женщины, не имели ни того, ни другого.

– Пойду помоюсь в вине и буду ждать его возвращения, – заявила ля Мамлон. – Ты идешь, Перроннель?

Я не видела в этом необходимости. Мое тело никогда не смердит, в отличие от души, если мысли мои нечисты. Вот почему молитва очищает лучше, чем любое мыло.

Когда мой кузен возвратился, я стояла на коленях в углу рядом с Железноликим, Жиббю и Немым. Мы поспешили назад, в большой зал. Осознание того, что он любит меня, заставило трепетать мою душу, несмотря на тяжесть нашего положения. Мысль же о его вожделении ко мне вызвала еще большее волнение, особенно в тех частях моего тела, о которых ведал лишь мой Фантом. Увидев Раймона-Роже, в одиночестве стоящего у очага, – да, именно в одиночестве, хотя он и был окружен оруженосцами и придворными, – я поняла, как мне повезло, что он слишком благороден, чтобы навязывать мне свое внимание. Я не могла защищать себя, как замужние женщины, ведь они носят пояса целомудрия. Их мужья запирают замки и швыряют ключи в крепостной ров. Для подобной защиты я нуждалась в супруге, а он – во рве.

Мой кузен подозвал к себе Роже де Кабаре и быстро переговорил с ним о чем-то. Потом он обратился ко всем нам:

– Я посетил лагерь крестоносцев и согласовал с ними условия сдачи. Позвольте мне рассказать вам, в чем они состоят, и о том, как я к ним пришел. После этого вы можете идти и оповестить о них добрых людей, населяющих наш город и его цитадель. Скажите им, что соглашение, которое мы заключили, поддержано графом Неверским и другими влиятельными лицами. Оно гарантируется Раймундом Тулузским и королем Педро Арагонским, и у нас нет другого выхода, как только доверять им.

В ответ не раздалось ни единого звука. Думаю, что у большинства присутствующих глотки пересохли уже настолько, что те не могли даже откашляться.

Условия крестоносцев оказались весьма жесткими. Кузену сохранялись жизнь и свобода. Он должен немедленно покинуть город, взяв с собой лишь двенадцать человек по собственному выбору. Взамен он лишается титула и Каркассона. Все население этого города, Ле-Бура и Ле-Кастелляра, а также прилегающих к ним земель, лишается гражданских прав. Уйти может только лишь его чертова дюжина.

Тем не менее криков возмущения не последовало. Правда, один или двое из нас – те, у кого еще оставалась слюна, – умудрились сплюнуть, и плевки даже долетели до пола. Мы хотели знать, что же крестоносцы готовят для оставшихся. Сожгут ли они нас, изнасилуют или просто отправят молоть зерно?

– В мою свиту, конечно, войдут Роже де Кабаре де Ластур и моя кузина Перроннель де Сен-Тибери.

Возможно, я покраснела, пока кузен говорил, и уж наверняка вспыхнула, когда он позволил себе взглянуть на меня после этих слов. Но мысли мои оставались с Горбуном Жиббю, с бедным маленьким Немым, с моим демоном Железноликим и шлюхой ля Мамлон. Они-то уж точно не попадут в компанию, которой гарантирован безопасный проезд.

– Но я не принял подобных условий, – объявил мой кузен. – И не приму. Народ мой, я люблю вас всех. Вы никогда не заслуживали меньшего.

Как же они возликовали, невзирая на пересохшие рты! До чего же мы все возрадовались! Значит, еще повоюем, новость, конечно, скверная, но уж лучше, чем ее альтернатива.

– Через неделю мы все умрем от жажды, – продолжал виконт. – Я имею в виду тех, кто еще не умер от лихорадки.

Он произнес суровые слова, и, будучи истинной правдой, они угнетали еще больше. Мы выслушали их в полном молчании.

– Учитывая это обстоятельство, я согласился сдать свой город при условии, что население сможет беспрепятственно покинуть его. Я сам стану выкупом за вас.

При этих словах поднялся жуткой вой, еще более громкий, ибо в зал вернулась ля Мамлон. Надо сказать, что вопли эти звучали слишком пронзительно для того, чтобы казаться всецело искренними.

– То, что я отдаю себя в руки крестоносцам, приносит свободу десяти тысячам человек, – продолжал мой кузен. – Впрочем, десяти ли тысячам? Нет, прибавьте к ним еще десять.

Он отвернулся, предоставив другим сообщить нам самое худшее. Эти жадные северяне не позволят жителям Ле-Бура и Ле-Кастелляра вернуться в свои дома. Мы должны построиться заново на том берегу реки. Если, конечно, нам хватит на это сил.

Больше мой кузен не произнес ни слова. Ни слова собравшимся здесь, ни слова мне лично. Приказ распахнуть ворота и разрешить крестоносцам войти в стены города отдал де Кабаре.

– Быстро, – приказал Железноликий. – Нам нужно где-нибудь спрятаться и удрать, как только представится случай. Они уже дважды назвали тебя ведьмой, Перроннель, а Мерден де Монфор считает,

– А как же я? – взвыла ля Мамлон.

– А тебя кто-нибудь подберет как сувенир.

Даже жизнь среди сильных мира сего не дает человеку достаточно защиты. Словно для того, чтобы напомнить нам об этой простой истине, нескольких придворных болезнь поразила прямо в большой зале замка. Рухнув на пол, они умерли в лужах крови на тех самых местах, где стояли еще мгновение назад.

– Суньте по дольке чеснока в каждую ноздрю и по луковице – в рот, – посоветовал Железноликий.

– Почему бы не две виноградины и яблоко? – вопросила ля Мамлон.

Прежде чем кто-нибудь смог ответить ей, мы все почувствовали острую потребность облегчиться. Правда, никто из нас еще не страдал кровавым поносом или тем паче сильными кровотечениями. Нас несло от страха и в силу необходимости.

Когда мой кузен Раймон-Роже Транкавель поскакал приветствовать своих новых гостей, зады всех его вассалов – от самого мелкого до самого знатного – в знак приветствия оказались открытыми. То же самое наблюдали колонны крестоносцев, входящие в город с огромным количеством флагов под рокот барабанов и пение труб.

Я говорю о всевозможных герцогах и архиепископах, а также об Эде III Бургундском, Эрве IV Неверском, графе де Сен-Поль, графе Оксерском, графе де Женервуа, Адемаре де Пуатье и даже Раймунде VI Тулузском, коленки которого ослабли от бесконечного разврата и частой смены союзников.

Ни один из этих знатнейших людей так и не узрел ни одной должным образом прикрытой задницы, пока крестоносное войско маршировало через Каркассон. Не повезло в этом отношении и Симону, Амори и Мердену де Монфорам, Бушару де Марли, Гильому де Пуасси, Роберу Мовуазену, Роже дез Эссару, Роже дез Андали, Пьеру де Сиссе, Роберу де Пикиньи, Ги де Леви, Гийому де Контр, Ламберу де Тюри, Алену де Руси, Роберу де Форсвилю и Ангерану де Бов, которые жевали ароматические шарики, уткнув носы в букеты цветов и вдыхая запах лепестков, в то время как они ехали сквозь наш жуткий салют.

Только два поистине великих ирландца – Хью де Лейси и Ренье де Шодрон ехали через город совершенно незащищенными. Зловоние, пропитавшее цитадель, наполняло слезами и их глаза, и глаза дворян из их свиты, потому что – хоть они и оплакивали всех и каждого вокруг – оно напоминало им о доме.

У меня нет и тени сомнения в том, что лишь плачевное состояние наших желудков спасло нас от массового изнасилования. Сами крестоносцы вкупе со своими историками относят это обстоятельство на счет высокой дисциплины и порядка в их войсках, а также уважительного отношения к договорам, но все мы знали, что это, конечно же, ерунда.

В соответствии с правилами ведения войны изнасилование есть акт насилия, направленный против личности. Оно не является преступлением, поскольку допустимо при определенных обстоятельствах, а это, как я обнаружила в Сен-Тибери, просто любые обстоятельства по прихоти, посетившей насильника в теплый денечек.

Кроме того, чтобы обладать личностью, нужно ею быть. Мы же к личностям не относились – мы представляли собою еретиков и как таковые стояли абсолютно вне закона. Клянусь, что именно выставленные напоказ зловонные задницы защитили нас и обеспечили нам безопасный проход.

Ну хватит об этом. Мы как раз вовремя привели в порядок наши одежды. Крестоносцы весьма радели о гигиене, как римляне и северяне называют противоестественную практику наведения чистоты. Они собрали все тела на площади перед замком и подожгли их, обильно полив животным жиром и сосновой смолой, которые мы припасли для факелов. Кроме того, они очистили от трупов колодцы и заодно сожгли всех тех, кто не успел прикрыть свои задницы до окончания этой операции, сообщая каждому из них, что им не стоит об этом сожалеть, ибо они и так явно находятся на пороге смерти.

Потом, отворачивая носы и заткнув рты носовыми платками, крестоносцы погнали нас вон из города. Покидая Каркассон, мы поняли из их шуточек, что они, обладая большей военной мудростью, будут усаживаться на корточки только в двух местах. Низкорожденные будут делать это со стены, как голуби или вороны, целясь прямо в ров. Аристократам же придется ограничиться специальной воронкой в одной из башен замка. Конечно, для этого нужно взбираться на верхний этаж башни, зато они смогут использовать это отверстие легко и свободно, пребывая в уверенности, что ведущая от него труба извергается прямо в подвал или – как сказали бы некоторые – в темницу, которая приютит Раймона-Роже, покуда в своем собственном замке он останется на положении главного гостя своих гостей.

– Мы не можем позволить им так поступить с ним, – запротестовала я, пока мы крались из города. – Это оскорбление для его крови.

– И еще большее для остальных его частей, – парировал Железноликий.

Поскольку он все равно демон, сделанный из испанской жести, я не стала обращать на него внимание.

Нас вынудили перейти Од по каменному мосту, еще одному доисторическому чуду, сооруженному чародеями, и заставили оставаться в том, что я могу назвать лишь лагерем. Весь наш берег реки представлял собой огромное заболоченное поле, простирающееся до самого горизонта. Та его часть, на которую сослали нас, оказалась несколько лучше, чем болото, усеянное кочками. Самые осторожные предпочли расположиться на кочках, и таким образом мы разбились на множество групп.

Я настояла на том, чтобы ля Мамлон разделила мой бугор с остальными членами нашей компании, вместо того чтобы искать свой собственный, а иначе простые люди распределились бы на редкость неравномерно. С той минуты, как горожане признали во мне члена семейства Транкавелей, они толпами вились вокруг меня, главным образом затем, чтобы плюнуть мне в лицо. Они предпочитали обвинять моего кузена в постигших их несчастьях, несчастьях, конечно, ужасающих, а не благодарить его за спасение своих жизней, которые представляли не такую уж великую ценность.

Я в резкой форме напомнила им об этом. Мужчины вскорости согласились со мной, как все они обычно делают, если к ним обращается женщина, поскольку это избавляет от необходимости слушать ее и дальше. Затем они возвращались к ругани и почесыванию, то есть к основным мужским занятиям. Женщины предпочитали собираться группками, находя обмен мнениями приятной сменой привычных занятий, ибо теперь им не нужно было скоблить морковь для тех, кто сроду их не слушал. Они объяснили мне, что вместе чувствуют себя в безопасности. Как и я, они больше всего страшились изнасилования. Их второй навязчивой идеей являлся триппер, который неразрывно

Охраняли нас ирландцы, которых я уже упоминала. Лорды Хью де Лейси и Ренье де Шодрон неплохо относились к своим подопечным, поскольку представляли собой весьма цивилизованных дворян, говорящих по-французски примерно так же, как любой другой северянин, то есть довольно скверно.

Их подчиненные вели себя совершенно иначе. В этом отношении ирландцы – все равно что англичане, они позволяют себе владеть своими подчиненными. Стоит объявить мужчину собственностью, и он озлобляется, как цепной пес, находя весьма приятным всячески вредить женщине. Дайте ему винный мех, и в его голову придут всевозможные способы причинять зло.

Согласно песне эти ирландцы, а также другие французы из Англии, обесчестили семнадцать тысяч триста сорок девять девственниц между Безье и Каркассоном и наградили триппером многие сотни монашек, начиная с Сен-Мари-ля-Драгон и остановившись лишь в Ле-Пеш-Мари, где получили приказ есть вместо этого соль. Песня, конечно, преувеличивает. Написавший ее Гийом из Туделы – поэт и историк. Будь он только историком, сообщаемые им сведения оказались бы в еще более плачевном состоянии.

На всем Юге во все времена никогда не было такого количества молоденьких женщин, сравнимых с бутонами, не говоря уже о цветах и листьях. Самая удачная догадка – это то, что основную часть ирландских насилий совершил орудующий в маске Мерден де Монфор. А такой человек всегда преувеличивает. Как я могу подтвердить, он с трудом расстегивает кольчугу и уж в любом случае – не умеет считать. Сами же крестоносцы не верят, что насилия или еще что-нибудь замедлили их продвижение, а Симон де Монфор обнаружил, что существуют более эффективные способы завладеть землей, кроме как своей… (Ну вот! Я не должна вечно цитировать батюшку.) Довольно часто цитируют суровый упрек Арнольда, или Арно Альмарика, обращенный к Ублюдку: «Спрячьте свою хреновину – я алкаю архиепископство», хотя впоследствии он получил его совсем иным путем.

Что же касается сотен монашек, то хватит и следующей истории. По словам аббатиссы из Треба, ирландцы изнасиловали поголовно всех обитательниц монастыря, и, собственно, заразили монахинь триппером. Мать настоятельница, преподобная Констанс де Пюишерик, сама павшая жертвой насилия, заявила, что в монастыре произошло чудо,поскольку даже после этого сестры несомненно остались девственницами, безусловно сохранившими свою непорочность.Местный епископ не очень-то поверил в это, ибо сам уже сталкивался как с несколькими монахинями, так и с их горестями, и пересылать сообщение выше, а тем более папе Иннокентию в Рим, отказался.

Этот триппер, или, как у нас говорят,трипак,ужасная болезнь, и неудивительно, что мы так боялись наших ирландских громил. Она страшна для женщин в первую очередь и для тех, кто ищет утешения в браке, – во вторую и последующие, поскольку сводит на нет все усилия по продолжению рода в веках, поражая половую функцию мальчиков. Говорят, она действует хуже, чем водка, заставляя вышеназванных маленьких птичек, или, как говорят северяне, птах или пташек, подразумевая при этом свои пробки или затычки для бочек, стыдливо прятать головки и шейки в те моменты, когда им следует выглядеть торчащими вверх или хотя бы взятыми наперевес копьями. Увы, трипака у нас на Юге больше чем достаточно, и мы даже назвали в его честь гору близ Нарбонны, неподалеку от архиепископства Арнольда, а также вино, сходное с признаками болезни своим тошнотворно-розовым цветом.

Итак, мы держались группами и подальше от наших сторожей вне зависимости от того, ирландцы это или собственные мужья наших женщин.

Как только эти последние наконец перестали плеваться при упоминании благородного имени Транкавелей, у меня развязался язык.

– Дамы и горожанки, – сказала я, – вы должны убедить своих мужей, которых здесь тысячи, чтобы они поднялись против этих якобы охраняющих нас чужеземцев, исчисляющихся жалкими сотнями. Пусть они ниспровергнут угнетателей и отвоюют нашу цитадель.

Этот призыв звучал довольно убедительно, но никто меня не слушал. Стоит женщинам почувствовать себя хоть немного свободнее, они предпочитают разговариватьомужчинах, а не с ними, а уж в особенности не с теми, за кем они замужем. Так оно и произошло. Ни одна из них даже не пошевелилась.

– Ничего не выйдет, голубушка моя! – сказала ля Мамлон. – Поверь мне, деточка, глупо убеждать цифрами тех, кто не умеет считать.

Она – милая девушка и, вне всякого сомнения, говорила правду, но я вознамерилась побудить горожан к действию и спасти моего кузена из темницы. Но сейчас это вряд ли могло случиться.

– Эй вы, шлюхи, да-да, парочка шлюх! – неожиданно заорал какой-то ирландец. – Немедленно ко мне. У меня есть кое-какая работенка для вас обеих.

Никто из нас не шелохнулся. Двух шлюх здесь не было, а если и были, то я уж точно не одна из них.

– Это я вам, две красотки, что все время щебечут! – загремел тот же ирландец в присущей им странной манере. – Ты вот, в белом парике, и ты, с рыжим веночком! Оторвите ваши задницы от земли и тащите их сюда!

Это было весьма неожиданно, но что ж поделаешь, нам пришлось подчиниться.

– Если эта чужеземная свора начнет шутить с нами свои грязные шутки, – прошептала моя милая Мамли, – ты просто ерзай, пока я вклинюсь между тобой и ими. Когда мы все свалимся в одну кучу, им все равно не разобрать, кто, что и где.

– Ах вы, лежебоки, – молвил наш громила, ухватив нас за мочки ушей, правда, совершенно беззлобно. – Им нужно, чтобы пара девок переправилась через речку и поднялась в замок.

– Кому это им? – вопросила Мамли.

– Зачем? – это оказалось лучшее, что я смогла выжать из себя.

– Не спрашивайте меня. – Отпустив наши мочки, он переключился на наши зады. – Думаю, что один из наших предводителей жаждет взглянуть на ваши хвосты, чтобы узнать, кто из вас русалка, а кто – макрель.

Он говорил по-умному, что сподвигло бы матушку отметить его отличие от общей серой массы, вкупе с тем, как искусно он пользовался мечом, подгоняя нас к мосту.

Мы перешли через реку и получили исчерпывающие объяснения. Нас встретил рыцарь и весьма учтиво усадил на запасную лошадь, чтобы нам не пришлось больше идти пешком.

– Вас купил граф Симон, – заявил он, вручив каждой по кусочку серебра размером с зубик младенца. – Вы нужны не ему лично, а для того, чтобы выиграть у брата маленькое пари.

От этой новости у нас мурашки пошли по спинам, но позади нас ехал его оруженосец, да и улица оказалась слишком узка, чтобы развернуться, так что удрать мы не могли. Тем временем наш страж продолжал разглагольствовать:

– Кажется,

Подковы его коня высекали искры из булыжников мостовой, а наша лошадь следовала за ним с отчаянным грохотом, так что мы услышали продолжение через пару секунд:

– Короче говоря, сейчас он при смерти.

Услышав о судьбе своего бедного кузена, я лишилась дара речи.

– Смерть – это то единственное, от чего я не могу спасти мужчину, – заметила ля Мамлон с подобающей скромностью.

– Ты можешь помочь ему одним способом, – так, как хочет граф Симон. Ты спасешь его, раскинув для него ноги.

– Глупости, – отрезала моя подруга. – Стоит мне хотя бы приподнять юбку в его присутствии, он подумает, что уже попал на Небеса и помрет в мгновение ока.

– Пусть так, но это тем не менее разрешит спор между де Монфорами. Транкавель начал endura, и таким образом приговорил себя к смерти. Если его не убьют понос и лихорадка, то он умрет от endura. Вы понимаете, о чем я говорю, дамочки?

Endura – это пост, который еретики Лангедока соблюдают до самой своей смерти. Это – странствие в духовные сферы, и, конечно, мы понимали, о чем идет речь.

– Если ты сможешь уговорить маленького монашка, преклонившего коленки между мужских ребер, выпрямиться на секундочку, пусть даже на одной ножке…

– Я знаю способ, – призналась ля Мамлон.

– Чтобы одна из вас, а может, и обе успели приподнять юбки и повесить свои венчики ему на шейку, а возможно, и дать им соскользнуть ему на плечики…

– Не стоит наставлять нас подобным образом, – угрюмо заметила я, – в особенности меня.

– В особенности ее, – эхом отозвалась ля Мамлон.

Все обстояло в точности так, как говорила матушка. Самые малознатные дворяне не способны придержать языки.

Таким образом, молодой Транкавель нарушит свой endura по причине вышеупомянутого плотского познания женщины. Нарушение поста настроит его на мысль о восстановлении собственного здоровья. Это бесконечно обрадует лорда Симона, а заодно позволит Ублюдку Мердену выиграть пари.

Так, исполненные горя и ужаса, мы цокали по мостовой, пока не въехали в Ле-Бур.

От битвы не осталось никаких следов, за исключением черепицы под ногами, запаха горелой соломы и разбросанных по земле стрел. Трупы уже убрали, но запах крови еще стоял повсюду.

– А на что они поспорили? – спросила ля Мамлон просто для того, чтобы продолжить разговор.

– На монастырь. Лорд Симон жаждет получить его виноградники, а Ублюдок – его монашек.

– Тогда выиграют они оба.

Мы приближались к цитадели и грозным каменным сводам ее главных ворот, так что тень надежды промелькнула очень кстати.

– Вы не знаете этих де Монфоров. Кто бы из них ни выиграл пари, он назло побежденному брату сожжет то, что ему не нужно.

– Тогда пусть выиграет Ублюдок, – заявила ля Мамлон, сверкнув глазами. – Нашему сеньору виконту придется опорочить свои endura, ибо мы не можем позволить де Монфору наложить лапу на эти виноградники.

После минутного раздумья я согласилась.

Он жег монахинь в Безье и в Сен-Мари-ля-Драгон и, возможно, уже вошел во вкус.

Мамли тихонько читала молитву, бормоча ее со спины нашей лошади.

– Слава богу, что я только шлюха, – шептала она, – и никто не будет вглядываться в мое лицо.

Я тоже должна сыграть свою роль. Нам предстоит отправиться в темницу моего кузена; провести там некоторое время и выйти оттуда, оставшись неузнанными. Если Ублюдок хоть мельком взглянет на меня, то какие там монахини и виноградники – они устроят нам личный костер. Меня знали в лицо и многие другие мужчины – я же скакала во главе войска, а отражение моего лица в воде дало мне возможность осознать, что я на редкость красива.

Что же касается дьявольского пари, то я просто обязана спасти Раймона-Роже, пусть даже физически вместо меня это сделает ля Мамлон, возбудив во мне ревность на всю оставшуюся жизнь. Выбор оказался жестоким: не то спасти от пламени монастырь, на который нацелился Ублюдок, не то – сберечь урожай винограда для лорда Симона. Я видела в этом аллегорию своей собственной сладостной лихорадки. Раз уж речь шла о кузене, то сердце мое склонялось к монастырю, как, впрочем, и к виноградникам: одно в другом и оба – меж ног моих, пылая чудовищным жаром.

От городских ворот нас провели к замку; Мамли молилась, не прерываясь ни на миг. Наш рыцарь и его оруженосец помогли нам спешиться. Мы сделали это под приветственные крики нескольких сотен вооруженных людей, после чего проскользнули в большой зал, натянув капюшоны и прикрыв лица. Если бы я только могла, то прыгнула бы прямо во двор или забилась как мышка в капюшон своей накидки, в самый его кончик.

– Сюда, благородные дамы, прошу пройти к огню.

Если я и в самом деле помнила голос Симона де Монфора, то подозвал нас именно он. Тем же, кто толпился вокруг, он заявил:

– Ведите сюда эту парочку и поставьте их поближе к огню. Чем скорее они начнут искать на себе паразитов, тем быстрее я увижу, за что заплатил свое серебро. Уж жара-то заставит их вылезти из капюшонов, а заодно и из этой паршивой одежонки.

Чесаться мы не чесались, а из-под капюшонов выглядывали лишь завитки волос на наших лбах. Пока мы жили в замке, Мамли упросила меня выловить на ней всех блох, а что до меня, то мужчины стали называть меня святой, но это не соответствует истине – ведь хорошо известно, что на мне в жизни не было ни одной блохи.

Симон де Монфор оказался не из тех, кто унижает женщин, пусть даже шлюх, во всяком случае не из тех, кто отдает подобные приказы. Он мог жечь нас сотнями, причем делал это с большой охотой, но способность оскорблять женщин была чужда его натуре. Стоя с опущенной головой, я услышала, как он крикнул:

– Брат, это – официальное пари. Не хочешь ли ты взглянуть на то, чем мы собираемся искусить Раймона-Роже, я, как и прежде – молясь за то, чтобы он допостился до вознесения на Небо, а ты – с верою, что ни один мужчина не в силах устоять перед грехом?

– Правильно, – раздался чей-то пьяный голос. – Пусть эти женщины раскроются!

Крестоносцы одобрительно взревели, а потом выслушали ответ Ублюдка. Мы тоже обратились в слух – ведь наши висящие на волоске жизни целиком и полностью зависели от него.

– Я не могу бросить кости! – Послышался стук костей в кубке. – Охота была считать укусы

– Тогда отведите их к этому дурачку Транкавелю.

Если де Монфора и огорчило наглое поведение Мердена, то вида он не показал.

– Ведите их в чем они пришли и не обыскивайте. Пусть бывший виконт сам обнаружит все их сокровища.

Несколько мужчин быстрым шагом повели нас по плитам двора к башне, именуемой Пинта. Она стояла внутри замка и возвышалась над остальными. На ее этажах размещались смотровая площадка, караульное помещение, оружейная палата, тюрьма, выгребная яма и отхожие места. Под нею находились все круги Ада.

Пока мы скользили по грязным ступенькам, ведущим в темницу, до меня дошло то, что я давным-давно должна была понять. Цитадель теперь попала в безраздельное распоряжение лорда Симона. Герцог и прочие сиятельные особы вернулись в свои надушенные шатры. Их сорокадневный срок истек, и они вот-вот отправятся по домам со своими воинами. А между тем Каркассон оказался в руках у этого авантюриста, мой кузен находился в его власти, и теперь де Монфор намеревался обглодать его косточки.

В первую из дверей над нашими головами застучали кулаки, которым ответили удары кулаков с другой стороны. Кое-что уже не вызывало сомнений: чтобы проследить за исполнением условий пари, назначили наблюдателей. Любопытные тоже не упустят возможности поприсутствовать.

Если за нами будет наблюдать такое множество глаз, то как же остаться неузнанными? Ведь, пытаясь помочь моему кузену, мы не сможем не показать себя или хотя бы свои лица.

Башня, называемая Пинта, – прямоугольная. Это не характерно для Лангедока, но, так же как и мост в Сен-Тибери, ее построили чародеи древних времен, которые всегда предпочитали прямые линии.

Как и приличествует городу, подобному Каркассону, самые ужасные наказания осуществлялись в Пинте и в Тюремной башне. В них замуровывали исполинов, приговорив их к голодной смерти, а женщин, обвиняемых в колдовстве или еще каких-нибудь женских умениях, сбрасывали на кучи сухой штукатурки. Через некоторое время дожди или влага их тел заставляли штукатурку затвердевать. Несчастные кричали, что она сокрушает их кости и впитывается в плоть с такой мукой, какую не принесет наказание долгое и жестокое, как называют его в Англии, предлагая еретикам, переставшим заботиться о своем будущем.

Эти вещи общеизвестны. В Пинте это делалось в подвале исключительно на потеху гостям замка.

Я спускалась очень осторожно и ни на что не обращала внимания. Да, мне мешал капюшон и обувь оказалась неподходящей, но истина состояла в том, что темницу полнили воспоминания, рассказать о которых возьмется разве что поэт. Даже когда ты просто дышишь в этой дыре, стены вздыхают тебе в ответ.

По правде говоря, я и не дышала. Крестоносцы пообещали горожанам, выгоняя нас за ворота, что заточат моего кузена в выгребную яму, не причинив ему никакого вреда, и честно сдержали свое слово.

Наша охрана оставила нас. Мы разглядели светлый маленький кружок – в нем-то и лежал бывший виконт Транкавель.

Его снабдили свечой из наилучшего сала и достаточным количеством еды. Думаю, что с тех пор, как он начал свой endura, они предлагали ему лишь оленину и постную свинину. До этого времени он сидел на хлебе и бобах, но врожденная доброта его не покинула.

– Кузен, – прошептала я, – это ваша кузина Перроннель и шлюха, присланная утешить вас.

В ответ он только вздохнул.

Бедняга выглядел как пьяница, заснувший под коровьим хвостом или под куриным насестом, а если мы вскорости не уберемся отсюда, то и сами станем такими же, поскольку сверху на нас летело нечто невообразимое.

Мы могли помочь ему, лишь разорвав на куски наши нательные вещи, и тотчас же приступили к делу. Начали мы с нижней юбки Мамли. И я и она уже не думали больше о наших спутниках или о свидетелях, следящих за событиями. Нам предстояли интимные и бестактные действия, но все отводили глаза в сторону или в противном случае их глаза оставались совершенно безучастными. Вообще-то я говорила, что эти умники держались вдалеке – и не без оснований: яма была изукрашена на славу.

– Кузен, – прошептала я еще раз.

Здесь можно только шептать, потому что голос хорошо отражается от каменных стен.

– А, кузина, – пробормотал он, но не мне, а ля Мамлон, белье которой мы в этот момент рвали.

Этого никто не заметил. Мужчины могут посмотреть на диких козлов в охоте, но уж никак не на свиней в своем свинарнике. Если русалки разыгрались в отхожем месте, то кому интересны их игры?

Вода здесь имелась: ручеек вытекал из скалы и капал со стен. Пришлось нам воспользоваться этой дьявольской водой, чтобы смыть человеческую грязь.

Кузен пытался что-то сказать, но вместо слов изо рта у него текла кровь. Будь он чуть поживее, я бы сказала, что он умирает, но он был не из тех, кого оплакивают женщины.

Я очистила его веки и бороду и промыла водой его зубы. Потом я помогла ля Мамлон оттереть следы поноса с его нижних конечностей, пока благородство его вновь не предстало перед нами.

Ничто не прикрывало его естество, и этим он напоминал младенца, который еще только ползает. До сих пор не представляя, чем мужчины обертывают эти места под плащами и верхней одеждой, я понятия не имела, что ему предложить, зато накрутила на его икры и бедра подобие обмоток, разорвав для этого нижнюю юбку Мамли. То же самое я сделала бы для страдающей коликами лошади.

Все это время мы слышали, как наверху кашляют и хохочут крестоносцы, делая то, что я принимала за непристойное притворство до тех пор, пока рядом с нами не упала куча дерьма. Тут до меня дошло, что унылая темница моего кузена не просто помойная яма, куда бросают всякую дрянь, а яма, расположенная непосредственно под отхожими местами. Ее переполняли миазмы лихорадки всех минувших веков, великого кровавого поноса Каркассона, а теперь еще и эти мерзкие доказательства доброго здравия северян, которые в изобилии прыгали сверху и скользили вокруг нас, как крысы.

Болезнь порождает порой самые неожиданные импульсы. Позвольте мне сообщить, что, когда Мамли отмыла грязь с того места, где лежал мой кузен, и сняла нагар со свечи, я, завязывая узел на его колене, обнаружила, что мужественность его полностью вернулась к нему.

Пусть тело кузена распласталось на полу, точно это был старый умирающий великан из древней легенды, – рыцарство его гордо устремилось вверх.

Если когда-либо и существовало подтверждение истинности нашей ереси, то теперь я видела его перед собой. Мужчина представляет собой единство двух противоположностей. Он – плоть,

– Кузина, – сказал он, – как перед Всеблагим Господом Богом, тетушка, ваша мать, была права. Мне следовало жениться на вас и с вами делить свое ложе. И я еще смогу это сделать, если только…

Он застонал и стал бормотать так, как свойственно влюбленным, что не очень-то отличается от стонов, издаваемых умирающими.

– Неужели это прекрасное сияние – действительно моя кузина? – Он переводил глаза с одной из нас на другую. – Ты ли девушка мой крови? Ты – мой прекрасный сон, – всхлипывал он, – сон, который я теперь ощущаю, как свою лихорадку. – Он снова всхлипнул. Мы все всхлипывали. – Мне кажется, что ты всего лишь пламя свечи и погаснешь через мгновение.

– Нет, – ответили мы обе.

– Это правда, кузен, – добавила я, – честное слово.

– Ангел или огонь тлеющий?

Черты его лица растворились в темноте. Он прошептал:

– Думаю, что вы – всего лишь мотылек. Впрочем, нет – мотылек не стал бы жить здесь. Я просто уже умер. – Великан стоял на пороге смерти, но в умозаключениях его проглядывал все тот же несломленный боец. – Все, что я вижу, – это птица, сотканная из тумана, прозрачная болотная птица. И пузырьки горючих паров, поднимающихся из этой ямы, в которой я лежу.

– Мы здесь для того, чтобы помочь вам, кузен. Горожане…

Ля Мамлон слегка сжала его тело, и великан еще на один шаг приблизился к смерти.

Дух же кивнул и высказал, что у него на уме.

– Сестра! – закричал он. – О, моя бедная непризнанная сестра и любовь моя!

Он схватил меня за руку и стал покрывать ее поцелуями.

– О, сестра, сестра…

– Он думает, что ты – монашка, – предположила Мамли. – Если ему так уж хочется сыграть именно в эту игру, то я здесь как раз для того, чтобы услужить ему, пусть даже и на смертном одре.

Его глаза перебегали с одной из нас на другую.

– О, моя Перроннель, – произнес он, – что за чудо твои светлые волосы. Мой рассудок столь слаб, что твой образ раздваивается перед моим взором.

Я не знала, что нам делать после этого. Спасать виноградники, уважив его угасающее тело, или спасать монахинь, восхищаясь крепостью его духа?

Ля Мамлон пришла к привычным для нее выводам: она уже наполовину подняла юбку и наполовину опустила задницу, когда случилось нечто немыслимое.

В яме с важным-преважным видом появился Мерден в сопровождении свиты. Он углядел обнаженную твердость в пламени свечи, а может быть, не ее, а меня, вставлявшую новую свечу в подсвечник.

– Я выиграл, – возликовал он. – Заклад – явно мой, и теперь я – гордый владелец всего этого монастырского птичника.

Я показала ему свечу, чем, безусловно, выдала себя.

– Все обман, – объявила я. – И ничто пока не завершено.

Махнув апельсином, который он прижимал к носу, Мерден подал знак своим бандитам, чтобы они удалились.

– Итак, я нашел тебя, – произнес он. – Побегать здесь особенно негде. Виконта же мы используем как подушку.

– Ну и шлюху вы себе нашли, – заметила ля Мамлон. – Предупреждаю вас совершенно искренне – с ней не все в порядке, она – заразная.

– Но пару недель назад, будучи чистой, она объявляла себя девственницей.

– Это одна из ее уловок, – отвечала Мамли. – Грех часто кажется невинностью, но он оставляет пятна на…

– Радуйтесь тому, до чего вы меня довели, – сказала я.

– Так я посажу тебя на свой меч, если уж не на свой…

– Позвольте мне сесть на него, – предложила Мамли. – Аристократов я обслуживаю бесплатно.

Эта милая девушка опять пришла мне на помощь.

Свита Ублюдка состояла не из тех вооруженных бандитов, которые бесчинствовали в нашем доме в Сен-Тибери, а иначе Мердену пришлось бы напасть на одну из нас, невзирая на непреодолимую вонь.

Но эта невыносимая вонь сразила-таки его. Подземелье башни, называемой Пинта, содержало квинтэссенцию любых нечистот, на которые способны человек или лошадь, и это вынудило Ублюдка отступить, прежде чем он успел даже расстегнуть ремень. Того, что запах достиг его ноздрей, оказалось вполне достаточно.

Мы поспешно преклонили колени на маленьком островке чистоты, приготовленном нами для кузена. Пусть глаза Раймона-Роже оставались закрытыми, зато мы оттерли от грязи его тело.

Я не умею разговаривать с Господом, ля Мамлон же прочла свои молитвы легко и с достоинством.

– Господи Боже, – сказала она. – Благодарю тебя, благодарю тебя и благодарю тебя снова.

Она говорила с Ним, как с любым из мужчин, предложившим ей безделушки.

– Благословляем тебя за то, что ты до сих пор хранишь слуг своих целыми и невредимыми, – вставила я.

– Я, Мамли ля Мамлон, от всех своих имен особо благодарна тебе, ибо только что волею твоею понесла.

– Но ведь Ублюдок и пальцем тебя не тронул! – заметила я.

– Я говорю о Транкавеле.

– Не может быть. Ты же едва прикоснулась к нему.

– Жизнь, голубка моя, иногда на редкость быстра.

Когда мы поднялись, чтобы уйти из этой дыры, она добавила:

– Поверь мне, я действительно благословенна. В последний раз я была беременна только вчера и тогда чувствовала себя совсем иначе.

Мамли нередко оказывалась беременной на одну-две минуты и часто притворялась таковой, чтобы объяснить свой отказ обслужить мужчину со зловонным дыханием или слишком зубастого. Она говорила, что может вызвать выкидыш, переступив через камень или показав задницу луже.

Навязчивая идея насчет того, что она вынашивает чудесного ребенка, была не только дурацкой, но и опасной. Мужчины наказали бы ее за это даже с большей готовностью, чем за то, что она – ведьма, хранящая под юбкой предсказывающие будущее картинки, известная сторонница Раймона Собачьей Шкуры.

Если бы Мамли заявила, что она носит в себе семя умирающего Транкавеля, она, во-первых, потеряла бы любовь своей единственной подруги в этом мире, каковой я почитаю себя, а во-вторых, ее бы сожгли, причем не из-за предрассудков, а по соображениям политики и алчности, ибо среда, питающая их, неисчерпаема.

Она все еще пребывала в своенравном настроении, когда мы, покинув кузена, поднялись на несколько ступеней вверх и очутились в караульном помещении, переполненном сквернословящими мужчинами (найдите мне караульное помещение, переполненное сквернословящими женщинами, и я покажу вам гораздо более приятное местечко), которые тотчас же стали хватать нас так, как это делают воины, отставив в сторону свои кубки, отложив копья и обнаружив, что им некуда приложить руки.

– Это шлюхи с

– Чище чистых.

– Лучше девственниц, и орут не так пронзительно.

Казалось, они совсем не замечают исходящего от нас зловония темницы, отчасти потому, что уже и сами надышались им, а в основном из-за того, что их тела смердели ничуть не меньше, и считать их негодяями или святыми – это уже ваше дело.

Я ожидала, что ля Мамлон опрокинется, как обычно, на пол, отвлекая на себя внимание негодяев. Но нет, первого же из них она хлестнула перчаткой по губам и завопила:

– Оставьте меня в покое! Я – честная женщина.

– Тем лучше, – отвечал крестоносец, ласково скользнув рукой по ее одежде и пытаясь развязать, так сказать, подгузник. Как правило, ля Мамлон делала это сама, не дожидаясь приглашений. Но сейчас она визжала:

– Я беременна! Я беременна! – Как будто подобная ложь могла избавить ее от него. Затем она его укусила.

– Беременна? – взвыл воин. – С моей матерью это тоже случалось.

Он отвесил ей оплеуху.

– Как смеешь ты равнять себя с ней!

Вечерок обещал быть весьма оживленным.

В караулке завязалась не то борьба, не то свалка, не то скользкая игра, похожая на догонялки, – участие в ней приняли три десятка рук, телеса ля Мамлон и моя добродетель.

Я сказала «скользкая», потому что нас, побывавших в подвале, все еще покрывала гнусная мерзость и слизь, а склизких женщин очень трудно удержать в руках.

К несчастью, от беготни в нагретом помещении мы стали подсыхать, а стоило нам из комков жидкой грязи превратиться в добротные коричневые кирпичи, как эти малые обнаружили, что мы хорошо подходим к руке и они могут как следует вцепиться в нас. Крестоносцы немедленно начали так прижимать нас к себе, как меня до того прижимали всего лишь однажды, и мне совсем не хотелось, чтобы это повторилось.

Как я объясняла ранее, требуется значительное время, чтобы раздеть меня, не говоря уже о том, чтобы меня обнажить, а ля Мамлон (или Мамли, как зовется ее обнаженная суть) в состоянии одеться быстрее, чем любой мужчина, не имеющий сноровки в набивании колбас или чистке рыбы, сможет снова ее раздеть. Благодаря этому мы все еще не проиграли схватку и продолжали бы ее в том же духе, пока бы они не рассвирепели.

Нужно отдать им должное: не считая ударов кулаками и ногами, они не проявляли свирепости. Напротив, крестоносцы показывали нам монеты, и если бы ля Мамлон не находилась сейчас в таком добродетельном умонастроении, то в этой караулке она могла бы заработать больше, чем за весь прошлый месяц, который провела в трудах праведных.

Но как бы там ни было, Мамли гордо стояла на своем, что чуть было не кончилось для нас обеих весьма прискорбно.

– Вперед, голубка моя, – призвала она меня. – Теперь твой черед полетать, прекрати трепыхаться и покажи им перышки на хвосте!

Она обращалась ко мне, как шлюха к шлюхе.

Извиняясь, она объясняла мне позже, что ее быстро развивающаяся беременность просто помутила ей разум.

Держать нас обеих одновременно крестоносцы не могли, и, будучи людьми дисциплинированными, даже и не пытались сделать это.

То ли все они, то ли некоторые из них принялись раздеваться, являя собой довольно любопытное зрелище. Как я уже говорила, кольчуги из колец или звеньев на телах мужчин несколько выводят женщину из равновесия. Создается впечатление, что мужчина одет в рясу из цыганских серег или же завернулся в медную рыболовную сеть, наподобие тех, которые рыбаки расставляют на меч-рыбу, хотя их попытки сроду не увенчались успехом, ведь, чтобы поймать меч-рыбу, нужна хорошая наживка и лучше всего палец.

Большинство мужчин надевают кольчугу поверх платья, а сверху прикрывают еще одним. Вонючие мужланы вроде тех, которые сейчас вцепились в нас, носят ее непосредственно на теле; она уютно устраивается в зарослях волос и часто там навсегда и застревает. Я разговаривала с женщинами, которым доводилось дотрагиваться до обнаженных спин таких мужчин и даже впиваться в них ногтями, и они говорили, что эти воины нарастили новую кожу над кольчугами. Даже у тех из них, кто моется в теплое время года, по всему телу видны маленькие колечки, треугольники и ромбики, словно они золотушные.

Как раз один из таких вояк теперь обнимал меня, крепко, но нежно отстранив от себя на расстояние вытянутой руки, чтобы я могла оценить, какого мужчину сейчас получу. Он был совершенно обнаженным. Кольчуга разукрасила его, как жабу, и казалось, что он – это огромная вечная веснушка.

По доброте своей он не заметил моего отвращения. Более того, он мягко разговаривал сам с собой, как это делает большинство мужчин в общении с женщинами. Несмотря на то, что он был нормандцем, изобретательности у малого оказалось не меньше, чем у любого трубадура.

– Когда этот маленький птенчик, что живет у меня между ног, наберется достаточно смелости, чтобы сунуть свой клювик в твое гнездышко, то что мне ему сказать?

– Скажи, чтобы поостерегся куницы, – угрюмо посоветовала я.

Он ободряюще сжал мои плечи. Мужчины никогда не слушают, что им говорит женщина.

– Может, сказать ему, что он клюет зернышки из чресел ангела?

Прежде чем Констанс де Кулобр успела спуститься с небесных высей и надавать ему оплеух, а я – оспорить подобное кощунство, пальцы его соскользнули.

К этому моменту все мы опять изрядно вспотели, и сей неожиданный выход пота и страха освежил грязь на наших с ля Мамлон телах настолько, что мы опять стали скользкими, как угри, и в три раза увертливее.

Женщина не может бегать вечно, а особенно в маленьком помещении, полном здоровых мужчин. Нас спасло лишь то, что дверь с грохотом распахнулась и с порога прогремел голос:

– Разобрать оружие!

Затем прозвучала новая команда:

– Стража, оружие на грудь!

Это – военные команды, привычные для нормандцев и других воинов, говорящих на парижском наречии, но не известные ни мне, ни ля Мамлон, ибо мы видели только учения каркассонских ополченцев. Тот, кто командовал, приказал страже встать по стойке смирно, уставить копья вверх и слегка наклонить их вперед и вправо, прямо-таки в направлении Полярной звезды.

Затем обладатель властного голоса вошел внутрь, чтобы выяснить, как выполняются его приказы, и страшно разозлился, увидев, что они не выполняются вообще. Он относился к той категории людей, которых северная знать во множестве держит при себе. Не крестьяне и не дворяне, они известны как капитаны или профессиональные вояки. Такие люди знают не слишком много, но если уж что

А сейчас капитан понимал, что если стражники и нацелили что-то на Полярную звезду, то это отнюдь не их копья.

Я никогда не слыхала, чтобы хоть один мужчина мог лопотать так быстро, как это делал он, включая даже того трубадура, что ухаживал за Мари-Биз. Он поставил стражу по стойке смирно в обнаженном виде, а потом они мгновенно облачились в одежды и ухватились за копья, при этом ни на секунду не выйдя из своего неподвижного оцепенения.

Некоторые из воинов причинили себе сильную боль, натягивая свои кольчуги, но капитан был слишком великодушным человеком, чтобы позволить себе расхохотаться.

Смеяться-то он не смеялся, но зато приказал выпороть нас. Действительно, если какая-нибудь горожанка пристает к воину из стражи нормандцев или северян, в то время как упомянутый воин находится при исполнении служебных обязанностей, то по закону она обычно получает сорок плетей, а он остается без похлебки.

Мы возмутили спокойствие не одного, а двадцати не то северных, не то нормандских стражников. Это значило, что каждая из нас получит в наказание восемьсот плетей по голой спине.

Подобное решение привело к дальнейшим попыткам освободить нас от одежд, поскольку необходимость стегать плетьми по совершенно голым спинам оказалась из тех вещей, в которых этот капитан, знавший, вообще говоря, не слишком многое, разбирался очень хорошо.

Во время последующей операции по обнажению нас или хотя бы должных участков наших тел он милостиво согласился разделить наказание поровну между нами и урезал наш приговор до четырехсот плетей на спину.

В этот момент один из стражников попытался заговорить.

– Молчать! – гаркнул капитан.

В присутствии капитанов говорят лишь капитаны.

Стражник вновь попытался заговорить, несмотря на атмосферу страха, пропитывающую помещение.

– Молчать! – повторил капитан. Это слово он знал хорошо.

И все-таки настырный стражник умудрился указать ему на то, что мужчины обычно умирают, получив около двухсот ударов плетью, и, хотя женская плоть, без сомнения, более вынослива в таких случаях – это подтверждается родами и мужниными побоями, – никто не может сказать ничего определенного насчет толщины кожи на наших спинах и потому нельзя быть уверенным, что наказание не превратится в смертную казнь, а в этом случае за разрешением нужно обращаться к вышестоящему начальству.

Еще одна истина, которую капитан знал наверняка, заключалась в том, что старше капитана начальников не бывает.

– Капитан, – раздался чей-то голос, – они к нам не приставали – это мы приставали к ним.

Последовавшие за этими словами действия военные трактуют как мятеж, иначе говоря, это самопроизвольные проявления несогласия, отказ выполнить приказ или протест. «Уи! – орали они все. – Уи! Уи! Уи!» В первый и в последний раз эти дурацкие нормандские «Уи», которые они к тому же произносили как «Ойль», звучали в моих ушах по меньшей мере вполовину так же приятно, как наше родное отрывистое «Ок».

– Я собираюсь освободить вас от наказания, – сурово произнес капитан, пристально глядя на нас, дабы удостовериться, что мы привели себя в порядок. – Но не потому, что меня убедили их свидетельства, а потому, что восемьсот ударов плетьми слишком утомят правую руку воина.

Стража возликовала, лишившись за это похлебки.

Как только мы оделись, капитан вытолкал нас из караулки, выгнал пинками из Пинты и вышвырнул из замка.

Мы плюхнулись на задницы посреди двора, где нас снова едва не изнасиловали.

Мне следовало бы выразиться поточнее, сказать «чуть было снова не изнасиловали». В противном случае какой-нибудь нечистоплотный историк заключит из вышесказанного, что один или более членов отряда дворцовых стражников (я имею в виду член одного или более членов отряда дворцовых стражников) сумел в какой-то момент проникнуть в наши бешено крутящиеся и поэтому недосягаемые для них тела. Нет, не успел.

Когда мы отлепляли наши покрытые кровоподтеками телеса от булыжной мостовой, мне напомнили то, о чем все женщины знают (некоторые даже этим пользуются), а именно следующее: раскидывая руки и ноги в попытке подняться из сидячего положения, вы являетесь перед олицетворяющими мужской пол в довольно привлекательной для них и даже провокационной позе, ибо она позволяет метнуть мимолетные, а иногда вовсе и не мимолетные взгляды на те части женского тела, которые в ином случае никогда не попадают мужчинам на глаза.

Нас тотчас же окружили несколько сотен возбужденных нашим видом крестоносцев. Они все ближе подбирались к нам, хотя тем, кто стоял совсем уж близко или далеко, но с подветренной стороны, пришлось крепко зажимать носы.

– Мы могли бы помыть их, – сказал один из них.

– Сполоснуть под насосом, – предложил другой, – или окунуть в вино. Тогда они запахнут слаще крыжовника.

От позора нас спасло появление рыцаря и оруженосца, которые привезли нас сюда.

– Это козочки лорда Симона, – заявил наш рыцарь. – Если кому-то захочется приправить их пообильнее, то пусть договаривается с ним.

Крестоносцы ругались, но нас больше не трогали. Наш спаситель усадил нас на ломовую лошадь и сказал:

– Они действительно воняют выгребной ямой, как вы и говорили. А сейчас мне приказано швырнуть их обратно в кучу дерьма на том берегу реки, откуда их милости и явились.

Песнь шестая

В которой, провалившись как шлюха, наша Дева пытается стать политиком, но никто, кроме демонов, не помогает ей

Когда мы вновь оказались в дыму и вони нашего лагеря, Мамли отправилась помыться, а я помчалась к группе мужчин, которые пахли почти так же, как и я.

Увидев меня, они стали плеваться, как будто бы этим признавали факт моего появления.

– Я только что от молодого Транкавеля, – вскричала я. – Он умирает в руках этих завоевателей. Я видела его своими собственными глазами.

– Я тоже однажды видел его, – заметил какой-то недотепа с лисьим носом и струпьями на коленях. – Плащ, расшитый цветами, развевался у него на плечах, ибо виконт ехал на красивой, рослой и очень резвой лошади.

– Ты слышал о нем и после этого, – запротестовала я. – Ты знаешь, что в Ле-Буре и Ле-Кастелляре он отличился в нашем главном сражении. Ты видел его в доспехах и с мечом в руке. Ты видел, как он спасал твою жену и детишек от пожара и стремился защитить всю ту гнусную выгребную яму, в которой ты жил.

При этих словах малый посмотрел на меня как-то странно. Из него получился бы отличный лис, если бы к такому носу ему еще и зубы.

– Вы умеете убеждать, госпожа, – бросил он. – И знаете, как подойти к мужчине. Но правда состоит в том, что я ничего подобного не видел. Я видел только ораву всадников в железных шлемах,

Он принялся расчесывать свои струпья с таким видом, будто получил их в бою.

– Я даже слыхал, что среди них были и женщины – женщины, сражавшиеся мечами. Если поверить в это, то после можно верить всему подряд.

– Раймон-Роже при смерти, – сказала я, стараясь не отходить от своей главной темы.

– Я и сам недалеко от нее, – пробурчал какой-то юнец. – Скоро пойдет дождь. Стены нам здесь строить не разрешают, а крышу сделать не из чего.

– Интересно, что сталось с его плащом и лошадью? – вопросил Лисий Нос. – Я бы с удовольствием сожрал эту лошадь, до последней капли подливки.

– Он щедро наградит и плащами, и лошадьми того, кто его спасет, – пообещала я.

– Но только не из цитадели, – сказал Лисий Нос. – Она неприступна, а иначе бы они не стали ее забирать.

За этими мудрыми словами последовали новые плевки. Мерзавцы продолжали свое занятие, не думая о том, что именно страдания моего кузена позволили им наполнить рты влагой, достаточной для этих бесконечных плевков.

Я пыталась объяснить им все это, но тщетно. Из глупого положения, в которое я попала, меня вытащил Соломон из Героны, сидящий весь в черном и потому такой же незаметный, как ворон на вечнозеленом дереве.

– Нам всем трудно понять смысл этого крестового похода, – признался он. – А если человек не может что-либо понять, то ничего уж тут не поделаешь! Я говорю не только за себя, единственного во всем Лангедоке человека без крайней плоти, но и за вас, Перроннель де Сен-Тибери, единственную женщину с мужским характером и отвагой в той же самой стране.

Этим взвешенным заявлением он вернул мне уважение к себе самой, и я, как и всякая другая женщина на моем месте, почувствовала себя заметно лучше.

К сожалению, он еще не закончил.

– Так как же нам определить, чью сторону принять, если граф Раймунд Тулузский ухитряется быть на обеих сразу?

– Мой кузен знает, на чьей стороне выступает он, – упорствовала я. – Он принадлежит самому себе, а все мы – ему.

– Что касается меня, то во мне он владеет разве что крайней плотью, – мрачно ответил Соломон, – а я оставил ее в Героне.

– Так что же ее кузен? – осведомился у него Лисий Нос.

– Одна из его частей принадлежит графу Тулузскому, правда, я забыл какая, а все остальные, включая жену и отпрыска, принадлежат королю Испании Педро. И оба они заявляют, что Симон де Монфор может забрать его себе.

– Король Педро – испанец, – заявила я.

– Вот тут вы добрались до сути, – заметил Соломон, – до самой сути. Странно, что никто не сделал этого ранее.

– А что касается Раймунда Тулузского, то у моего кузена вдвое больше замков, чем у него.

– Верно, – согласился Соломон, – только у графа Тулузского вдесятеро больше борделей, и до сего дня крестоносцы не захватили ни одного из них.

Итак, эти трусы совсем не рвались в бой, и я отправилась упрашивать их жен, чтобы они заставили мужей изменить свое решение.

Направляясь к ним, чтобы заручиться помощью всех амазонок и мародерок, которых только удастся найти, я споткнулась о лежащее на земле тело, одетое в доспехи. К своему ужасу, я узнала Железноликого. Если бы воры не украли его меч и не сорвали эмблему, то его боевой наряд можно было бы считать целым.

Осознав, что эти раскинутые и разрозненные голова и конечности – не что иное, как бренные останки существа, называвшего себя лордом Фербланом, я пришла в отчаяние. Поскольку Железноликий однажды спас мою жизнь, мне приличествовало именовать его этим присвоенным титулом. Но так или иначе, передо мной лежало все, что осталось от моего лорда Жестяного, а может, и все, что он когда-либо представлял собой.

У меня возникло искушение представить, что он просто заснул, но никто, даже демон не укладывается спать с отделенной от туловища головой, которую к тому же расклевывает пара ворон.

Содержимое его жестянки для мозгов, видно, пришлось им настолько по вкусу, что эта парочка суетливых обжор совершенно не собиралась улетать – я буквально вытрясла их из его железного черепа. Они отлетели на некоторое расстояние, а потом вернулись и опять забрались в него. Мне пришлось стучать по шлему кулаками, а потом долбануть их длинным камнем. Я не могла не проявить настойчивости.

Я намеревалась воздать моему другу должное. Он не ластился ко мне, как Немой, и не держался со мной с грубовато-добродушным юмором, подобно Горбуну Жиббю. Он относился ко мне так же внимательно, как первый из них, и так же грубовато, как второй, словно он мой отец. Я не скажу, что он был мне отцом. Ни одна женщина не пожелает назвать батюшкой металлический ящик, а уж тем более – демона. Он – хоть и не казался мужчиной – как-никак спас мне жизнь, а еще больше сделал для Девушки-Рыбы, подвигнув Виолетту ля Вьерж петь слаще малиновки, охраняющей свое гнездо, – настолько проворен оказался его хвост.

Ее-то, конечно, здесь и в помине не было. Так случалось всегда, стоило ей только понадобиться миру. Я плакала в одиночестве.

Грудная клетка Железноликого оказалась совершенно пустой. В ней я нашла лишь какую-то гнусную гущу – не то ржавчину, не то сгустившийся пот, не то еще какие-то останки жизнедеятельности смертного или бессмертного создания, тем более что оно обитало внутри доспехов. Птицы уже склевали все то, что являлось им самим. Если, конечно – как я и подозревала, – он вообще когда-нибудь находился в доспехах.

В рукавах его доспехов тоже ничего не было, за исключением свернувшегося змеей кусочка пергамента, который я обнаружила в одном из них и приняла за кожу Железноликого. Единственным доказательством того, что совсем недавно в рукавах находилось что-то другое, являлось мое воспоминание о его неопрятных ногтях. Такие, впрочем, есть и у ворон, а вот когти – неотъемлемый признак Великого Зверя.

Ноги пахли прокисшим вином. Однажды мне пришлось видеть, как кровь его потоком хлынула из культи, ослепила Ублюдка и так разъела лица его приспешников, словно по жгучести соперничала с кровью дракона. После этого она обратилась в вино. Я сама пила его из ноги, и это – чудо старика Железноликого.

В шлеме Ферблана находилось прямо-таки гнездо из человеческих волос, и он кишмя кишел блохами, слизняками и прочей нечистью, охочей до мертвечины. Неудивительно, что вороны проявляли такую настойчивость. Слизни – это порождения дьявола, состоящие в дружбе с гномами и пиявками. Они выползают из земли

Ферблан остался загадкой до самого конца. Я прижимала к груди его многонаселенные мозги и раздумывала, что же убило его. Быть может, его поразила молния, отправили на тот свет грабители или разорвали на части озверевшие женщины, которых он познал такое великое множество? А ведь он мог просто-напросто перенестись в иной мир. Под этим я не подразумеваю ничего кощунственного, а просто то, что он возвратился в адские края, которые, как известно даже христианину, находятся под холмом.

О женщинах Ферблана я думала, надеюсь, без ревности, но зато со странным ощущением в нижних частях тела. Девушка-Рыба оказалась далеко не единственной женщиной, которая побывала с ним и снаружи его доспехов, и внутри них, укладываясь и раскрывая себя для бестелесных наслаждений. Во время нашего путешествия он находил и других, за которыми последовала бесконечная череда любопытствующих каркассонок – в основном жительниц Ле-Бура и Ле-Кастелляра, тоскующих по своим домам и ищущих крепкие корни. Мужчина же может утолить подобную жажду в женщине, не пробудив в ней при этом собственнических инстинктов. По крайней мере, если он в состоянии предложить ей эти вожделенные крепкие корни.

В заключение я подумала и о самой себе. Был ли Ферблан моим Фантомом? Мог ли он так преображаться? Он ли мой ночной визитер, нашептывавший мне пророчества и мурлыкавший о желании? Он умел обращаться со словами и проникать в мою голову, а уж в постель мою он приходил без всяких препятствий.

Мои мысли вернулись к прекрасному юноше, которого я видела купающимся в реке. Мог ли он оказаться волшебным творением воли Железноликого? Железноликого я тогда не видела, и может ли быть, что это его демоническая душа создала на несколько бесценных секунд редкой красоты плоть в призрачном свете луны? Действительно ли демоны имеют такую силу? И придется ли моему сну покинуть меня теперь, когда Железноликий поглощен тьмой?

Если, конечно, его и вправду забрали во тьму под холмом…

Я тщательно осмотрела землю, на которой лежали его доспехи. От Ферблана не осталось никаких следов, за исключением маленького кружка из угольков. Должно быть, это и есть пуп Ада, его вход, плотно сжатый, чтобы не дать человеческому любопытству проникнуть в него. Он напоминал остатки небольшого костра.

Предаваясь печали, я просидела там, кажется, целый век. Нет, целую вечность.

Может, я оплакивала и не Ферблана – кто станет горевать по испанскому голосу в железной пустоте? Может, мне наконец-то удалось по-настоящему оплакать матушку и толстого борца, которого я звала батюшкой.

Я также поплакала о моем кузене и потраченном впустую семени Транкавелей, а еще больше я скорбела о смертном грехе, называемом инцестом, который люди считают преступлением. Склонность к этому греху заставила моего родственника Транкавеля (он же – мой непризнанный отец) разделить ложе со своей сестрой, племянницей, дочерью (уж и не знаю о степени их родства), соблазнившись ее ослепительной красотой, несколькими толчками своих бедер обременить ее девичество мною и до скончания дней превратить ее в тетушку Уксус.

Глядя перед собой сквозь слезы и чувствуя, как кровь бьется в запястьях, я услышала более отдаленный стук. На маленьком барабане отбивали походный ритм. Удары звучали медленно и размеренно, словно управляли поступью целого войска. Не знаю, кто бил в барабан – воин или мальчик-полудурок, но грохот раздавался уже совсем неподалеку.

Это были звуки парада, и звуки гордые, особенно для нашего лагеря побежденных.

Слабенькое эхо сопровождало сей барабанный бой. И тут сквозь грохот пробился другой, гораздо более жуткий звук – музыка, которую я так хорошо знала, хотя и не слышала уже много дней.

Это был надрывный вой резной дудки Немого. Жиббю называл ее фальцетной, и осмелюсь заявить, что это совершенно верное название, ибо она звучала так, как женские рыдания. Мелодия этого гермафродита очень напоминала женские причитания. Она лилась из легких этого дегенеративного создания, душе которого не хватало голоса так же, как телу мужского естества.

Первым я узрела Немого, моего фокусника без имени, за ним – Жиббю, моего грубоватого бородача, щедро наделенного мужественностью, но идущего как верблюд, что несет на спине значительную часть себя самого.

А потом, к большому своему удивлению, я увидела, что в ногу с барабанщиком и в такт с обезумевшей дудкой Немого шагает сотня дюжих молодцов, а за ними еще сотня, разделенная на два отряда. Все они были в расцвете лет – ни один не старше двадцати пяти, а большинству не сравнялось и двадцати.

Такие мужчины не пошатнутся, нанеся удар, а за первым ударом последует второй. Именно для этого они несли копья и алебарды, палаши и двуручные мечи, исходя боевым пылом. Многие из них улыбались мне в знак приветствия, демонстрируя прекрасные белые зубы.

В авангарде со всей подобающей королю помпой и, следовательно, на должном удалении от возможной битвы на лошади ехало привидение.

Я говорю привидение, поскольку и вид его и наряд могли принадлежать лишь привидению. На нем красовались доспехи привидения. Правда, философ бы сказал, что эти доспехи не более чем видимость. Настоящие же я держала в руках.

Смех Железноликого всегда звучал замогильно. Лазарь, выйдя из своей усыпальницы, не мог бы смеяться мрачнее. Когда приведение остановилось, чтобы посмеяться, мне стало не по себе. Голос его из железного ящика скрежетал резче и неприятнее, чем клювы ворон, копающихся в его доспехах.

– Вы мертвы, – обвинила я его, толкнув башмаком переднюю часть доспехов.

– Я сменил наряд, – расхохотался он. – Моя душа пошла веснушками, и мне захотелось ощутить костями поздние летние туманы.

Ногой я двигала по земле его прежние доспехи. Стоило раздаться его голосу, как дар речи покинул меня. Так пусть вопросы задает теперь моя нога.

– О, моя Дева, у меня есть запасной гроб. Он разобран на части и уложен в коробах в моем багаже.

– На вашей лошади?

– На крестце у моего благородного скакуна.

Зад его кобылы выглядел таким же обвисшим, как всегда, но рассмеяться я не смогла.

– Так же как и доспехи, которые на вас?

– Я поручил одному молодому кузнецу сковать мне новые.

– А может, это был шорник? – фыркнула я.

– Да здесь в нашем лагере кузнецов хоть отбавляй.

– А может, вы – Химера из Арагона, – вопросила я, – которая разваливается на части, как серпент[37] или скелеты на кладбище для бедняков и бродяг?

– Возможно.

Он зевнул. Привидения умеют зевать. Привидению легче всего дается этот звук, привидению или демону в доспехах.

– Ты полагаешь, что я могу существовать кусками, как червь? Или отращивать новые конечности, как ящерица или паук?

Он спрыгнул с лошади, опершись на руки, как могло бы привидение, ноги которого не весят ровным счетом ничего. Тем не менее он-таки оперся на руки, чтобы не дать ногам удариться о землю, как будто выше колен располагались хрящи или же сочленения доспехов могли поранить его бедра.

– Ферблан, – всхлипнула я, в точности как матушка, когда та делала вид, что прощает бедному батюшке почти все его прегрешения. – Ферблан! Ферблан!

Он возложил свою металлическую руку мне на плечо, что до этого делал всего один раз.

– Дева! – промурлыкал он.

– Не зовите меня Девой, – оборвала я его.

Мне казалось, что я нахожусь в объятиях краба. Во второй раз со дня нашего знакомства я обратила внимание на его ногти. Когти эти покрывала грязь Нового Каркассона – сосновая смола и копоть костров.

Если это, конечно, не копоть Ада…

Его лапа не двинулась с моего плеча.

– Твоя невинность, Перроннель, принадлежит мне, и мое право – говорить о ней вслух, как я и собираюсь. Я завоевал ее в честном бою и выкупил за мешок золота, с тобою в придачу. – Почувствовав мои попытки выбраться из-под его руки, он прошипел: – Мне следовало носить ее на копье или в банке с уксусом, а вместо этого я разрешаю тебе повсюду разгуливать с ней.

Наконец-то я освободилась от его объятий. Что бы он ни представлял собой, силы в ногах, чтобы прекратить мое ерзанье туда-сюда, ему явно не хватало. Я смерила его презрительным взглядом и спросила:

– Не хотите ли вы сказать, что какой-то там лорд Жестяный может владеть одной из Транкавелей?

– Ни в малейшей степени, – хохотнул Ферблан. – Транкавель может принадлежать только Транкавелю, даже если Транкавель скрывается под именем Сен-Тибери. А мне, помимо задницы моей кобылы, принадлежит только твоя девственность.

– Ну и что вы собираетесь с ней делать? – поддела его я.

Будь я помудрее, не стала бы затрагивать эту тему.

– Возможно, оставлю ее на склоне холма, в виде каменного круга, – зевая, ответил Ферблан. – А может, отдам святому Доминику – пусть использует ее как наглядное пособие, что ли… Она должна быть огромной, эта твоя девственность – ты ни о чем другом и не говоришь.

Весь этот разговор происходил под звуки барабана, дудки и мерной поступи двухсот пар ног.

Немой остановился у кавалькады. Всадники там тоже имелись – каждый отряд возглавлял благородный рыцарь, гордо восседавший на коне, поскольку не встретишь таких командиров, у которых нет четырех ног, а лучше всего – пяти в дополнение к своим двум.

Так что Немой – хрупкое двуногое создание с нежной кожей – стоял на обочине на манер музыканта, извлекая из своей дудки воинственные ноты, в то время как барабан двигался впереди колонны, подчеркивая этим свою значимость.

Потом барабан тоже замолк, все остановились и стали очень воинственно шаркать башмаками и сандалиями.

Трехногий же (в чем я не сомневаюсь) Жиббю вышел из своей шеренги и встал рядом с Железноликим, будто он главнокомандующий, принимающий большой парад.

Я отметила, что остальные отряды возглавляют три молодых дворянина из Капестана. Они проявляли похвальную доблесть за столом и еще большую – в битвах в Ле-Буре или Ле-Кастелляре. С такими воинами и с такими командирами мы могли бы совершить налет на цитадель, чтобы освободить моего кузена, в особенности теперь, когда Симон де Монфор потерял свои полчища пилигримов. «Сорокадневники» отправились по домам и увели с собой свои отряды.

Железноликий коротко переговорил с Жиббю, и Горбун выпалил команду на том военном языке, который не дано понять ни одной воспитанной женщине. Он выпалил ее так, словно Железноликий – мозги и легкие, а он сам – не более чем труба своего хозяина.

Участники парада стали по стойке смирно и опустили на землю рукоятки боевых топоров и тупые концы копий. Остальные возложили правые руки на эфесы мечей и стали похожи на множество трубадуров, объясняющихся в любви.

Они уставились на нас. Ощущать устремленные на тебя взгляды множества людей очень неуютно, поэтому я повернулась к Железноликому.

– Эти молодцы пойдут за мной куда угодно, – стал бахвалиться он. – Так что дворянам, владеющим ими, тоже придется следовать за мной.

– А зачем это им, Ферблан? Какую ложь вы им уже скормили?

Железноликий наклонился поближе и прошептал:

– Они идут за мной, потому что видели, как я умею сражаться.

– Они видели и как я умею сражаться. И я сражалась куда больше, чем вы.

– Верно.

Снова это странное дребезжание его языка, напоминающее не то сверчка, распевающего любовные песни, не то муху, накрытую дуршлагом.

– Более чем верно, Дева моя. Но я-то мужчина. А поскольку ты – женщина, тебе пришлось бы дольше убеждать их.

– Ты – демон.

– Кое в чем – да.

– Если эти молодцы пойдут за тобой, демон, веди их на цитадель и освободи моего кузена. В награду ты можешь носить девственность.

– На цитадель? С таким же успехом я могу попросить их перерезать себе горло осокой, а что до остального…

– Тогда веди их на остров. Мы могли бы захватить большие катапульты крестоносцев и осадные машины и направить их на стены его тюрьмы.

– Через день-другой, Перроннель моя.

Голос Ферблана вдруг стал таким мягким и нежным, будто его язык вернулся в человеческую голову, которая находилась в самом обычном шлеме.

– Через день-другой и только в случае, если все остальное не удастся.

Он сдвинул меня в сторону, держа за рукав, а потом положил мою руку на один из своих поручней, подобно рыцарю, обеты которого не позволяют ему принять дар, подобный тому, что я предложила, но который тем не менее повязывает подаренный ему дамой шарф и с этим шарфом одерживает победу на турнире.

– Ну, что еще? – спросила я.

Я вцепилась ему в руку, именно вцепилась, а не схватилась за нее, так, как вцепляется в свою жертву судья, ведущий следствие.

– Я замыслил одну военную хитрость, – ответил он. – Дай мне еще час, чтобы обдумать ее, а потом, обещаю, я тебе все расскажу.

Я ухватила его за запястье, но он уже надел боевую перчатку.

Никакого намека на пульс я не почувствовала – ни в сгибе локтя, ни в каких-либо иных ведущих к сердцу сосудах.

Он убрал мои пальцы и продолжил муштровать воинов.

С десяток моих приятельниц расположились вокруг лежащего на земле старика лет пятидесяти и обсуждали вопрос о том, как наилучшим способом помочь ему свести счеты с жизнью. Одни предлагали задушить его подушкой, другие – сунуть головой в пруд, а самые жестокие – щекотать ему пятки.

Услышав это, он поднялся с земли и заковылял прочь, как это делают некоторые люди, когда с возрастом в них развивается непомерное упрямство.

– Он собирается вступить в ополчение, – пошутила одна из мародерок. – Если мы не будем осторожны, то растеряем все наши трупы подобным образом.

Я предложила им отправиться со мной через реку и прикончить там нескольких крестоносцев. Эта добыча была бы гораздо богаче.

Мародерки ответили, что туда слишком долго добираться, а трупов и здесь хватает. В лагере едва ли остался хоть один человек в полном здравии или же с маломальским запасом сил.

– Смотрите! – вдруг закричала одна из них. – Я приведу вам хороший пример. Вон голова самой смерти в отполированных одеждах.

– Он не то гроб, не то краб, – отозвалась другая. – С протухшим мясом внутри, чем бы он ни являлся.

Нуждаясь в их поддержке, я расхохоталась вместе с ними, даже не обернувшись.

И тут кто-то, словно краб клешней, ухватил меня за рукав. За мной стоял Железноликий. Оказавшись предметом женских насмешек, он вовсе не находил их забавными.

Он повел меня прочь.

– Мы не будем штурмовать цитадель, – сказал он, – даже если наберем для этого десять тысяч воинов. Нам нужно подождать, пока «сорокадневники», покинув крестоносцев, не ослабят их войско.

Мое нетерпение он просто игнорировал.

– То же самое относится и к их осадным машинам, на острове. Мы не сможем захватить ни одной катапульты, пока стража не начнет терять бдительность и караульные не привыкнут дремать на посту.

Щелкнув грязными коричневыми пальцами, он подозвал к себе Немого и Жиббю.

Его гордая армия разбредалась тем временем по своим женщинам. Их женщины представляли собой мою гордую армию и уже сами разбрелись кто куда.

– А пока мы снарядим миссию, – произнес Ферблан.

– Переговорить с де Монфором? Да он отрежет нам языки и сожжет все остальное.

– Без твоего язычка, Перроннель, нам будет только спокойней. Молчание твое сослужит нам всем хорошую службу.

Я впервые услышала, как смеется Немой.

Не успела я и задуматься над звуком, как Ферблан продолжил:

– Я предлагаю отправить миссию к святому Доминику.

Он схватил меня за запястье, как будто хотел подчинить себе мой разум, прижимая пальцами мой пульс.

– До него можно добраться быстрее, чем за день. Доминик из Каларуэги, может, и не станет командовать крестоносцами, но они у него в подчинении. Если бы Раймон-Роже умер в этой башне, то святой Доминик был бы очень недоволен.

– А вы-то откуда знаете?

Я выдернула руку из его лапы.

– Кем это вам приходится святой Доминик, если вы притворяетесь, что знаете его мысли?

– Перроннель, ты хочешь посплетничать, или мы все-таки поедем?

Я скакала, и сердце мое гулко билось от странного волнения. Стоило мне закрыть глаза, и мой Фантом приказывал продолжать путешествие. Я в изнеможении кивала, и он тотчас же предлагал остаться и продолжать борьбу. Мне приходилось противопоставлять положение моего кузена своим собственным затруднениям. Я убивала мужчин и резала их. Я жаждала крови и тосковала по любви. Я еще ни разу не исповедовалась в своих грехах со дня гибели моей семьи. Я дошла до того, что, осеняя себя крестным знамением, испытывала не больше чувств, чем нищий – плюясь.

Священников здесь было полным-полно (только что Железноликий, проталкиваясь к лошади, отшвырнул одного из них), но все они придерживались таких же религиозных представлений, как и моя матушка, и находились под защитой кузена. Несмотря на их несомненную святость и веру в Господа, все они оставались еретиками. Они считали, что мир сотворен Первозданным дьяволом, а Иисус не может предстать во плоти, поскольку плоть – тоже творение Сатаны.

Всю свою жизнь я сталкивалась с дурными священниками. Констанс де Кулобр учила меня остерегаться их фокусов. А об остальных я думала то же самое, что и батюшка: священник может грешить сколько угодно при том условии, что он возвещает истину и исправно отправляет службу, ибо в этом случае Господь будет действовать через него.

А сейчас Нано нес меня по направлению к древней дороге Чародеев, как будто его тянуло туда волшебной силой. И как только наши скакуны помчались по ней, выбивая искры подковами, мне подумалось, что эта ересь – не так уж плоха, во всяком случае, в том виде, в каком ее исповедуют обыкновенные мужчины и женщины, особенно если взять матушку и ля Мамлон как примеры двух крайностей еретических убеждений.

Матушка полагала, что плоть достаточно свята, вся за исключением той части, которая, по ее определению, свисала ниже пояса у мужчин и мальчишек. Она знала, что Иисус – Сын Божий, поскольку этим предметом он не обладал. В доказательство матушка приводила тот факт, что хотя в мире известно не так уж много изображений Христа и еще меньше – самого Господа, на существующих и один, и другой всегда изображены с задрапированными бедрами и явно без этих сатанинских отростков.

Что же касается ля Мамлон, то ее вовсе не интересовала дьявольская плоть ее тела, за исключением того, что она жирна и красива.

Ту ее часть, что мужчины жаждали даже сильнее, чем волшебных двойняшек, по имени которых она позволяла себя называть, настолько явно скроил для нее сам Господь, что Мамли придумала ей специальное волшебное имя «о-го-го», такое же загадочное и трудное в написании, как и ее другое слово «подушинника»; которую она держала между этой частью и лошадью.

– Мамли ля Мамлон, – вдруг сказал Железноликий. – А кто-нибудь вообще видел эту мнимую молодую растрепу?

– Она отдыхает, – ответила я.

– У потаскухи вся работа – отдых. Это ее мужчины работают в поте лица.

– Она говорит, что вынашивает непорочно зачатого ребенка.

– Богохульство! – Он, как всегда, говорил столь уверенно, словно имел представление о подобных вещах. – Гнусное богохульство.

– Она не утверждает, что отец его – сам Господь Бог. Она говорит, что это – мой кузен, который, будучи дворянином, конечно, подходит гораздо больше.

– Сплошные ветры, – раздраженно произнес Железноликий. – У нее внутри полно ветров, хотя она и грешит на свою кобылу.

Железноликий подождал,

– Скажи, Перроннель, это – правда?

– Если Мамли и забеременела, то сделала это в мгновение ока.

– Да она и своих любовников ублажает в один миг, – заметил Жиббю. – По ее словам, они и глазом моргнуть не успеют, а она их уже в вечность доставляет.

Мужчины начинают такие разговоры, когда их мозги растрясутся от езды верхом.

Сама я не болтала, а лишь отвечала на вопросы. Я думала о святом Доминике и гадала, не слишком ли он свят. Как и Железноликий, он, что ни говори, – еще один краб из испанских прудов, а рядом со мной и так уже скачет одна довольно странная рыбка.

От нашего лагеря до Пенотье мы мчались бы быстрым галопом, если бы лошади, конечно, могли мчаться галопом по дороге, вымощенной подогнанными плитами. Нам пришлось держаться дороги Чародеев, поскольку почва в этих краях местами очень сырая, а текущая там река извивается куда причудливее, чем змеи в корзинках, открываемых на ярмарке цыганами.

Никаких дел в Пенотье у нас не было, да и его жители тоже не выказывали особого желания к этому.

Сначала мы услышали, как визжат женщины, причем явно не от радости, а затем двадцать мужчин и с пол сотни мальчишек вышли из стен города и стали стрелять в нас из луков. По большей части они промахивались, поскольку хоть мы и скакали спиной к закату, небо уже так потемнело, что это не имело значения.

Дорога неизбежно привела бы нас к этой шайке лучников. Нам следовало либо проскочить мимо них, либо повернуть назад. Мы решили проскочить.

Железноликий настаивал на том, что они нарочно целятся мимо, а иначе уже давно бы расстреляли нас.

– Если они не попадают в нас, – вопросила я, – то как же они предполагают разыскать потом свои стрелы, тем более в полной темноте?

– Перроннель рассуждает правильно, – заявил наш лучник Жиббю.

Он пришпорил лошадь и прижался лицом к ее шее, оставив свой горб торчать как тюк с шерстью на спине вьючного осла.

Немой проделал то же самое, но более ловко, низко наклонив голову и поджав ноги так, что весь стал не шире носа собственного коня. Если бы кто-то и попал в него, то разве что в спину, и это облегчило бы ему смерть, поскольку его кишки не стали бы вываливаться, вздумай мы выдернуть стрелу.

Я не сделала ни того, ни другого, а продолжала ехать выпрямившись, желая, как сказала бы матушка, выглядеть достойно.

А между тем стрелы этих чокнутых любителей поупражняться в стрельбе из лука продолжали свистеть мимо наших ушей, как ополоумевшие от бескормицы птицы. С каждым шагом опасность быть заклеванными их острыми клювами все увеличивалась.

Лучники растянулись в линию, словно соревнуясь в стрельбе по мишени или пытаясь подбить осеннюю утку. От отсветов закатных лучей глаза их горели ярко-желтым пламенем, а хорошо мы видели только белые кисти рук. Стрелки прицеливались так тщательно и так сильно натягивали луки, что я стала думать, будто Железноликий и впрямь оказался прав: лучники не хотели в нас попадать.

Они не хотели попадать в меня, потому что на моей голове копна женских волос, а лицо – приветливое; они не хотели попадать в Жиббю или в Немого, потому что их лица могли выражать или выражали что угодно, у друзей моих хватало смелости демонстрировать их.

На расстоянии тридцати шагов от цепочки лучников я уже пришла к твердому убеждению, что выстрелы были всего лишь предупреждением о том, что мы должны оставить Пенотье в стороне от своего маршрута, и это вполне соответствовало нашим намерениям. Я так уверилась в этом, что даже позволила себе побеспокоиться о безопасности Ферблана, существа, вышедшего из преисподней и не имевшего никаких черт лица, – из-за жесткости доспехов Железноликий не мог пригнуться и спрятаться за выступающими частями своей лошади. Я оглянулась и убедилась, что он цел и невредим. Ни одна стрела не ударила в его доспехи, и ни одна не задела его лошадь.

Я чуть не натянула поводья возле лучников, чтобы швырнуть им монету или краюху черствого каркассонского хлеба, которого мне ничуть не жаль, но тут бросила взгляд на горб Жиббю.

Стрел в нем торчало больше, чем игл у ежа, и к ним добавлялись все новые и новые.

В этот самый миг вдоль шеи Нано и у меня под мышкой тоже пронеслась стрела, которая наверняка выпустила бы из меня немало крови или что-нибудь еще похуже, если бы не великолепная работа Констанс де Кулобр.

Две стрелы пронзили Железноликого: одна – ногу, вызвав немедленное винотечение, а другая – решетку его шлема. Она так глубоко воткнулась в этот дуршлаг, что могло показаться, будто ее проглотил фокусник, и заставила Ферблана издать леденящий душу крик и повалиться на луку седла, а его кобылу – крутиться по кругу, благополучно затаптывая при этом огромное число лучников.

Некоторые из них упали на землю, другие удрали, а оставшиеся продолжали стрелять. Поскольку мы находились в самой их гуще, это означало, что они стреляют друг в друга. Видимо, им не пришлось посплетничать с мужчинами Ле-Бура.

Пока эти недоумки убивали друг друга, мы вырвались из их толпы и помчались прочь. Немой подхватил лошадь Железноликого под уздцы, и мы повлекли своих раненых друзей на запад от Пенотье.

Остановились мы в перелеске, едва ли на расстоянии полета стрелы от конца городских построек.

Железноликий по-прежнему клонился набок, как дерево, в ветвях которого застрял здоровенный камень. Он так сильно наклонился, что у Немого едва хватало сил поддерживать его в седле.

В горбу Жиббю застряло так много стрел, что кровь даже не могла литься из него, как не льется масло или вино из хорошо закупоренной бочки. Когда мы освободим от этой боли Жиббю, кровь хлынет рекой.

Мы усадили Жиббю так, чтобы его руки покоились на большом валуне до тех пор, пока умиротворяющая смерть не убаюкает его. Потом мы уложили на землю нашего бедного Железноликого – ногами в кусты, а стрелою – в небеса.

Глаза мои наполнились слезами, и наступила ночь.

Бедный Ферблан! У него или вообще не было головы, или же стрела пронзила ее насквозь и застряла с другой стороны.

Нелегко смотреть, как умирают твои друзья, пусть даже в случае с Железноликим я уже набралась некоторого опыта. Я тихонько потянула за стрелу.

Она не выходила, и я потянула снова, уже сильнее.

– Поосторожней! – точно из-под земли раздался страшный голос. – Ты сейчас лишишь меня уха.

Возможно, он

Я знала, что железный парень может без труда зашвырнуть свой голос гораздо дальше, чем камни, которые мужики бросают на ярмарке, но то, что он сделал это сейчас, находясь на пороге смерти и постепенно погружаясь в глубь земли, свидетельствовало о его замечательном мужестве и присутствии духа.

Я опять потянула за стрелу, полагая, что это – наилучший способ сделать смерть его быстрой и легкой.

Железноликий издал вопль, но вопил он совсем не так, как вопил умирающий. Он орал как тот, кто чувствовал себя вполне терпимо или даже лучше, чем терпимо, покуда я не дала ему причину пожаловаться.

Он все еще выл где-то под землей, но теперь мне удалось определить направление звука и расстояние от его источника. Звук шел из грязи прямо под его грудной клеткой, что, естественно, находилось ближе, чем глубины преисподней.

– Ты царапаешь мой затылок, – стонал он, – будь поосторожней, а то пустишь мне кровь!

– Погнувшаяся стрела причиняет ему боль, – объяснил Жиббю, также являя собой образец мужества и присутствия духа, что особенно почетно для человека, напоминающего подушечку для булавок, пусть даже погнувшихся стрел в нем и не оказалось.

– Ольха, она всегда такая. Если посадить ее, то ветки вырастут прямее, чем тростинки, но для стрел они не подходят, потому что в них нет сердцевины, как я и говорил уже много раз.

Для Жиббю это была слишком длинная речь, но к умирающему следует относиться с почтением, так что мы – Немой и я – торжественно выслушали ее до конца.

Ферблан же и слушать ее не стал.

– У вас тоже не будет сердцевины, – сказал он, – если вы не вытащите эту стрелу из моего забрала, чтобы я снова мог засунуть голову в шлем.

Немой отодвинул меня в сторону и вытянул стрелу наружу. Ее наконечник зацепился за решетку и обломился, заставив Железноликого вскрикнуть, ибо, провалившись внутрь, он упал прямо ему на макушку. Тем не менее в шлеме показался глаз Железноликого, а за ним последовали нос и рот. Теперь он говорил как преступник через решетку, а не как труп из могилы.

– Нет смысла прикреплять к плечам шлем, если я не могу двигать головой вверх и вниз внутри него. Я ведь так и сделал, увидев, как вы припадаете к шеям своих лошадей.

– Трус, – сказала я.

Совсем недавно я жалела его: бедняга не может пригнуться, спасаясь от дождя стрел, как будто демона следует вообще из-за чего-нибудь жалеть. А он прятался внутри себя самого, засунув голову в собственное тело, подобно тому, как змея прячет язык среди своих колец.

– Трус, – повторила я и перенесла свое внимание на стрелы, торчащие из спины Жиббю.

Несмотря на все полученные им мучительные раны, Жиббю, полупригнувшись, направлялся к своей лошади.

– Оставь их в покое, – огрызнулся он. – Попозже я выдерну их сам. – Казалось, что он подыскивает хоть какое-нибудь объяснение. – Конечно, этот нарост, что я таскаю на себе, очень меня мучает. Сам же он не чувствует боли – ни от стрелы, ни от клинка, ибо подобен камню и как таковой лишен чувств.

Нащупав стремя, он попробовал подтянуться.

– Так что отрезать его целиком – проще простого.

– Так почему бы нам не сделать этого? – спросила я. – Все проще, чем вытаскивать стрелы.

– Трудность в том, что я не знаю, где кончается ножка, на которой он сидит, а где начинаются мои лопатки, – добавил он устало. – Кроме того, не избежать кровотечения.

Жиббю прислонился к лошади; вес впившихся в него наконечников был настолько велик, что не давал ему забраться в седло. Сами стрелы, во множестве торчащие из-за его спины, видимо, тоже весили немало.

– Кроме того, врачи и астрологи не уверены насчет того, что же содержится у меня в горбу. Быть может, сердце и позвонки, а быть может, он полон моими снами. Ведь вы же не заставите меня лишиться их, леди Перроннель.

Железноликий поднялся на ноги, а потом помог мне и Немому подсадить Жиббю на лошадь.

Горбун, в особенности в призрачном лунном свете, выглядел очень странным привидением. Когда его конь двинулся вперед, Жиббю стал похож на куст, который учится верховой езде.

От Пенотье дорога оказалась не столь размытой, но взамен над нами разверзлись хляби небесные. Еще совсем недавно лучники обстреливали нас при совершенно безоблачном небе. Сейчас же задул резкий, порывистый ветер, который приносит влагу с планет небесных, и еще через пол-лиги ночь стала черной как вороново крыло, и мы оказались под проливным дождем.

Ни Жиббю, ни Немой не жаловались, – это и вообще не в их привычках. Не жаловалась и я. Мой плащ был достаточно плотным.

Железноликий говорил за всех нас.

– В моих доспехах полно воды, – сетовал он, – у меня в суставах уже ржавчина, а в шлеме, наверно, лягушки скоро заведутся. Давайте, ради Бога, найдем какое-нибудь пристанище.

– Да. Почему бы и не найти, – согласилась я.

Нам вполне подошел бы улей вестготов или даже дерево с густой листвой, но «ради Бога!» – это могущественная молитва, и вскоре мы вышли к укрепленному городу под названием Пезан.

Как и Пенотье, он стоял на холме и был построен по кругу, причем задние стены его крайних домов в целях защиты от возможных нападений сделали толще и укрепили. Как и Пенотье, он даже не намекнул нам на гостеприимство и показал не больше огней, чем сова, сидящая к тебе спиной.

Я размышляла: уж не прошли ли этой дорогой крестоносцы или даже сам Мерден де Монфор? Однако ни запаха горелой плоти, ни запаха горелого дерева не ощущалось.

Но как бы там ни было, оставалась надежда, что мое имя обеспечит нам теплый прием. Дорога привела нас к воротам, в которые мы и постучали.

Ворота не открывались, а с неба лило как из ведра. Дождь, который раньше шел довольно равномерно, теперь обрушивался на нас потоками, заливая уши наших лошадей, к их великому неудовольствию.

Я услышала, что у меня над головой гремит черепица. Несмотря на непогоду, воины городского ополчения патрулировали крыши. Смелые ребята – наши, особенные люди, лучшие в Лангедоке, готовые, как и мы, сопротивляться насилию.

– Добрые граждане Пезана, – закричала я, – молю, откройте мне ворота. Я – Перроннель де Сен-Тибери.

– Это женщина, – раздался мужской голос.

– Тогда она – ведьма, – ответил ему голос женский. – Или ведьма, или нечто из реки – с чешуей на спине, а иначе бы она утонула.

– Я – из семьи Транкавелей, – объяснила я, в то время как зубы Немого производили

– Я Перроннель де Сен-Тибери из рода Транкавелей.

– Мы вываливаем свой навоз в дальнем конце города, – снова раздался женский голос.

– Да, значит, они уже прослышали, где пребывает твой кузен. – Железноликий усмехнулся, несмотря на то, что дождь вовсю стучал по его крыше. – Они знают, что он в…

Я остановила его. Словцо это – достаточно милое, достаточно обычное – определенно звучит по-дружески на нашем родном лангедокском наречии, но произнесенное чужеземцем кажется на редкость отвратительным.

Боюсь, что именно так оно и прозвучало для ушей добрых жителей Пезана. Никто из них больше ничего не сказал и не сделал, кроме того, что бросил на нас здоровенный камень, который вскользь задел круп лошади Железноликого, заставив нас пуститься в галоп. Если они и стреляли в нас, то либо промахивались, либо стрелы их оказались слабее, чем дождевые капли.

Мы обогнули город и опять оказались не то в речке, не то в быстро растекающейся луже. Что бы это ни было, вода струилась повсюду вокруг нас.

– Куда теперь? – спросила я.

– Здесь есть часовня, – ответил Железноликий, – приблизительно в половине лиги отсюда. Она принадлежит Ля-Мадлен и ее благословил сам святой Доминик.

Стоило нам найти брод, как мы тотчас же направились к этой часовне.

Господи, прости того, кто подумает, будто я и мои спутники были уже по горло сыты знакомством со Святой Марией Магдалиной. Он – не прав. Ля-Мадлен – наша исконная святая и пришла к нам вместе с феями.

Спина лошади – шумное место; каждая лошадь, скачущая по камням, гремит сильнее, чем кузнец, имеющий дело с четырьмя наковальнями.

Нам повезло, что дождь делает дорогу и камни более мягкими, конечно, не в алхимическом смысле, а потому, что покрывает их грязью и слоем опавших листьев. Повезло нам также и в том, что было сухое время года, где-то посередине между летом и осенью, когда листья уже не так прочно держатся на ветках. Другими словами, мы продвигались вперед так же тихо, как топчущиеся в хлеву коровы, и так мягко, словно наши лошади шли по соломе.

Таким образом, мы не слышали никаких звуков от того, что располагалось перед нами, а то, что располагалось перед нами, никак не слышало нас.

Зато слух мой уловил, как всхрапнул Нано, а потом заговорил Железноликий:

– Я разжижаюсь. В моем вине – вода, а вино мое – это моя кровь. С каждой секундой я становлюсь все слабее и слабее.

Я же отнюдь не чувствовала, что слабею. Я чувствовала себя так, как любая женщина, по внутренней поверхности бедер которой текут струйки воды, беспокоя ее лошадь и проникая к тем частям ее тела, которым ни вода, ни солнечный свет не были ведомы с самого ее детства. Я настроилась на философский лад.

– А что, разве дома лучше? – спросила я вслух. – Новый Каркассон – всего лишь поле. В нем я могу претендовать только на кусок земли под суком и мою часть кочки. Но с этого сука теперь наверняка льет вода, а кочку – просто смыло.

Вспышка молнии осветила местность на много лиг вокруг, а потом все опять погрузилось во тьму.

– Спокойно! – прорычал Жиббю, обращаясь не то ко мне, не то к непрекращающемуся грому.

Груз, отягощавший его спину, как будто бы стал меньше, чем еще секунду или две назад. Действительно стал, ибо в руках он держал пучок стрел, выдернутых им из горба. Жиббю наложил одну из них на тетиву своего лука и с тревогой уставился вперед, но вспышка молнии на этот раз оказалась очень короткой, почти мгновенной.

Я не разглядела следов крови на горбе Жиббю; но разве можно увидеть их на такой вымокшей одежде?

Итак, я ехала рядом со вторым мужчиной из нашей компании, который мог похвастать наличием мужского органа. Подобно Железноликому, паукам, ящерицам и скорпионам, он, получив ранение, мог оставаться невредимым, а будучи покалеченным – не испытывать боли.

Я не располагала временем размышлять над подобными чудесами. Немой, у которого вообще не было мужских частей, вытянул руку и провел ей вокруг себя, дотрагиваясь до наших лиц, после чего мы резко остановились.

Рот у Нано очень нежный, и поэтому он запротестовал, но не громче, чем шумели потоки дождя у нас под ногами. Смех, раздавшийся где-то впереди, продолжался с неослабевающей силой, а потом перешел прямо-таки в раскаты хохота.

– Крестоносцы! – прошипел Железноликий.

Он не видел в темноте и тем более – сквозь стены, но шум от этих северян невозможно спутать с чем бы то ни было. Они смеются не из удовольствия и не от счастья, а просто желая напомнить друг другу, что они здесь. Они стрекочут как сойки, и в их веселье нет радости.

Я услышала, что Немой взводит свой арбалет.

Перед нами стояла часовня, строеньице не выше сарая, но не оставлявшее сомнений в своем предназначении, ибо через открытую дверь был виден свет алтаря, а из-под свеса крыши словно по волшебству мерцали огоньки свечей.

Несколько десятков мокрых и очень несчастных лошадей переминались возле коновязи рядом с часовней. Я почувствовала, что остальные где-то недалеко, и когда молния сверкнула в следующий раз, увидела, что несколько сотен их расположились на расстоянии в половину полета стрелы. Прежде чем снова наступила тьма, я углядела целое войско крестоносцев, рассыпавшееся по всей равнине. Правда, я не заметила самих всадников, но полагаю, что они спали под одеялами среди лошадей.

Неудивительно, что жители Пенотье стреляли в нас, а в Пезане нам не открыли ворота. Если по соседству и существовали какие-нибудь другие городишки, то их жители проявляли благоразумие и огня не жгли.

Наши лошади почуяли чужих, но не испытывали по этому поводу никакого воодушевления. Струи дождя лились на наши головы, сильный ветер дул нам в спины, и наши лошади, как и мы сами, толком ничего унюхать не могли.

Мы уже осторожно разворачивали коней, когда позади нас раздался резкий окрик:

– Кто идет? Именем папы Иннокентия и короля Филиппа немедленно ответьте, кто идет?

Все это прозвучало на наречии северян, а затем последовала новая команда:

– Стойте на месте и назовитесь!

В самый разгар бури мы наткнулись на дозор или, по меньшей мере, на разъезд крестоносцев.

Когда мы, развернув тем не менее наших лошадей, уже собирались пришпорить их, тот же голос прокричал:

– Со мной – отряд арбалетчиков, и все арбалеты – на боевом взводе, так что стойте на месте, всадники.

Я не могла разглядеть ни отряда стрелков, ни самого кричащего. Если он видел

– Эти арбалеты – ужасное орудие, – прошептал Железноликий. – Они пройдут сквозь мои доспехи, как древоточцы – сквозь доски гроба, и будут жрать твою девственность до тех пор, пока от нее останется лишь скелет. Предлагаю вступить с ними в переговоры.

Я услышала, что Жиббю отпустил тетиву – стрела проскрежетала по его луку.

– Переговоры? – спросила я. – Что значит переговоры?

– Это значит, что я собираюсь говорить с ними.

Он выехал вперед и закричал:

– Добрый вечер, сир. Я, как вы видите, рыцарь короля Педро, прибывшего из Арагона принять участие в крестовом походе, объявленном папой Иннокентием.

Я по-прежнему намеревалась удрать, но молния опять сделала свое предательское дело.

– Я приехал со своей дочерью, – продолжал объяснять Железноликий. – Оруженосца со мной нет – меня сопровождают два лучника.

– Вернись к часовне Ля-Мадлен и покажись там, – донеслось в ответ.

Несчастье нам принесла отнюдь не святая, его принесло это совершенно неуместное слово «дочь». Слово, которое, подобно этому, исполнено нежности, неизбежно пробуждает у воина любопытство и разжигает его желания вне зависимости от того, насколько они отсырели под непрерывным дождем.

Итак, мы направились в часовню навстречу своей судьбе.

Мои ноздри сразу наполнили всевозможные запахи: в основном запахи мужчин и жареного мяса, в меньшей степени – запахи углей и дыма. Крестоносцы осквернили святое место, разведя здесь костер.

Тот, кого я увидела в окружении десятка дворян с Севера, горделиво восседавших в расшитых плащах и без доспехов, был не кто иной, как Симон де Монфор, держащий в зубах кость, обгладывание которой требовало безраздельного внимания и даже победило его любопытство.

Судя по лицам некоторых из сидящих вокруг него мужчин, они являлись его родственниками, и вид их вызывал ассоциации с многократно отображенным кошмаром или вызывал бы эти ассоциации, если бы Ублюдок разделил с ними компанию. Однако он отсутствовал.

– Итак, – начал Симон де Монфор, вытирая жирные пальцы, но еще не разделавшись полностью со своей костью, – мы опять видим перед собой рыцаря самого Альмарика, или, как говорят некоторые, священника. Допускаю, что вы – священник и, конечно, один из лучших. Полагаю, вы ни разу не обнажили свой меч в этой войне?

Железноликий рассмеялся, и смех его прозвучал, как и всегда, на редкость неприятно.

– Припоминаю, отец, и эту вашу женщину. В прошлый раз вы называли ее своей женой, но в то время вы именовали себя рыцарем. Священникам больше приличествует иметь дочь, и эта ложь удачнее, нежели о жене.

– Достаточно того, милорд, что она принадлежит мне.

На этот раз смеялись уже все. Де Монфор не признал во мне девушку из замка или же пока еще не признал, а никто из присутствующих, видимо, не связывал меня с битвой у Каркассона. Войско де Монфора вело активные действия в Ле-Кастелляре, где я скакала с распущенными белокурыми волосами, а не упрятанными под капюшон и темными от дождя, как сейчас.

– Принесите девке вина!

Да, это правда, что ни один мужчина не признает женщину в шлюхе и леди в них обеих. К тому следует добавить, что и воина он не признает ни в одной из них.

Де Монфор знаком пригласил нас сесть, но лишь для того, чтобы полнее удовлетворить свое любопытство. Жиббю и Немой в это время ждали в дверях.

Лорд Симон продолжал пялиться на меня, тем более что я до сих пор не обнажила голову в его присутствии. Засмеявшись, он снова принялся за свою кость.

– Мы все время празднуем что-нибудь, – снова заговорил он, указывая на алтарь Ля-Мадлен. – Для нас вся жизнь – праздник. И этим мы отличаемся от англичан, которые только и делают, что жрут.

Судя по хохоту, последовавшему за этими словами, среди них находился кто-то из английской знати, возможно, сам Симон де Монфор, который называл себя англичанином, когда это его устраивало.

– Все люди вкушают пищу в час, назначенный им природой, – заявил Железноликий. – Это – общеизвестная истина.

– Через час после наступления темноты, – согласился какой-то северянин.

– За два часа до полуночи, – вмешался в разговор каталонец.

Ирландский рыцарь, которого я встретила перед Безье, тоже находился среди них. Он громко рыгнул.

– Англичане все время обжираются, – сказал он, – впрочем, как и вы – французы.

– Сегодня вечером, Симон, твоему братцу Ублюдку придется обойтись жиденькой кашкой, – рассмеялся кто-то. – Он пьет в Пруйе с этим испанским монахом из Каларуэги. – Бог знает, зачем…

– Он исстрадался по монашкам! – объяснил ирландец. – Его уж точно не к молитвам потянуло.

Значит, Мерден опередил нас с визитом к святому Доминику.

– Быть может, он ищет Господа иными путями, – деликатно предположил де Монфор.

– Вряд ли, если, конечно, Господь – не женщина, милорд, – вставил свое слово Железноликий.

Де Монфор пришел в раздражение от такого поворота беседы, а больше всего – от дерзости Железноликого. Кроме того, он, видимо, устал от демонстрируемых мною дурных манер и нежелания Железноликого окоротить меня. Он резко обратился к Ферблану:

– Выставьте своих пажей за двери, а женщина ваша пусть побудет при лошадях.

Я подскочила, словно получив пощечину. Матушкина кровь, текущая в моих жилах, преодолела благоразумие, и я сбросила капюшон с головы. Думаю, что мною руководило инстинктивное чувство того, что сейчас правильно, а что – нет.

Де Монфор вскочил с места, увидев цвет моих волос. Не знаю, правда, какую из женщин он опознал во мне, ибо Жиббю влетел внутрь и подхватил на руки Железноликого, как будто тот весил не больше чем колчан лучника. Кто-то из воинов попытался остановить его или просто попался ему на пути, и Немой, который не блистал в рукопашной, откусил ему ухо и выплюнул его прямо в лицо несчастному.

Теперь мы оказались там, где и должны были оказаться с самого начала – бегущими к лошадям в кромешной тьме. Железноликий не мог ни бегать, ни быстро вставать на ноги или вскакивать в седло. Но Жиббю проделал все это за него, как будто стрелы и не втыкались никогда в его горб, и мы галопом понеслись в сторону Каркассона.

Нас преследовали, но, к счастью, не стрелы из арбалетов наших врагов; не знаю уж, существовали они или нет.

Мы слышали, что всадники уже настигают нас, потому что они рассыпались широкой цепью, вместо того чтобы, подобно нам, пытаться скакать галопом по дороге Чародеев.

– Все равно держитесь дороги, – прокричал Жиббю.

Он оказался прав. Когда наши преследователи еще ближе подобрались к нам, раздались отчаянные вопли

Дело в том, что после ливня почва в этих краях напоминает пироги, которые пекла Мари-Биз: слишком хрупкие, чтобы стоять на них, и более чем твердые, чтобы сломать об них зубы.

С этим и столкнулись добрые рыцари. По мере того как они приближались к реке, их кони уже не могли скакать галопом, ибо по бабки проваливались в трясину. Всадники же перелетали через головы своих лошадей, к немалому, как мне кажется, ущербу для своих физиономий.

Нам еще раз повезло, потому что буря утихла, и луна стала проглядывать сквозь тучи.

Похоже, мы оставили мысль о посещении Доминика из Каларуэги и по своим же следам отправились назад в Каркассон.

– Если уж де Монфор в той стороне, – сказал Железноликий, – то мы в конце концов можем отважиться и на галоп в сторону цитадели.

Песнь седьмая

В которой разношерстная толпа мародерок бросается через водный поток, чтобы захватить катапульту и стать легендой

Философы спорят о том, сколько ложечек росы добавить к каждой щепотке звездной пыли, чтобы создать гриб. Я знаю только одно: чтобы поджарить омлет с этим грибом, потребуется одна женщина и одна курица, несущая яйца.

В тот вечер в нашем распоряжении оказалась не просто роса – нас окружали лужи, хотя не требуется особого волшебства, чтобы после бури появились лужи и чтобы они слились в пруды и озера.

Нас удивляло то, что, мчась под мокрой луной, мы видели утонувших кроликов, ежей, змей и распластанных птиц, напоминавших опавшие листья.

А потом, словно кому-то этих чудес могло показаться недостаточно, мы наткнулись на самца оленя, которого молния сразила наповал, словно стрела Жиббю.

У Горбуна хватило скромности заметить, что выстрелом из лука можно лишь убить зверя, но отнюдь не зажарить.

Он спешился и взвалил мертвую тушу поперек своей лошади.

– Да, это предзнаменование, – сказал Железноликий Немому, как будто соглашаясь с чем-то уже сказанным. – Но я христианин, и поэтому пусть никто не говорит мне, что предвещает сей знак.

Уж не означает ли это, в страхе подумала я, что вода остудила боевой пыл защитников нового Каркассона, и они, вымокшие до нитки, не только перестали помышлять о решающем бое, но даже находятся, подобно этому оленю, в безвыходном положении.

Однако когда мы добрались туда, я увидела нечто гораздо худшее. В свете занимающейся зари мне стало ясно, что лучше бы уж мне думать о грибах. Перед нами предстали наросты весьма схожего свойства. Несколько капель дождя преобразили военный лагерь подобно тому, как вечерняя роса превращает коричневое поле в зеленое, покрывая его мясистыми шляпками молодых грибков и здоровенными пахучими поганками размером с блюдце.

Стоя на высоком берегу реки Од, я в изумлении рассматривала крыши из тряпок или досок, водруженные на вертикальные жерди и груды камней. Под ними, защищаясь от воды, мужчины начали воздвигать стены, а некоторые даже приноровились лепить кирпичи из соломы и глины.

Правда, веки мои уже смыкались от усталости, и мягкий свет забрезжившей зари раздражал зрение, но, как я не терла глаза, изменить картину, явившуюся моему взору, мне не удалось. За одну ночь новый Каркассон превратился в город, словно каждый из жителей Ле-Бурга и Ле-Кастелляра, подобно навозному жуку, собирал великий мусор, чтобы воссоздать вокруг себя хоть крошечный кусочек своего собственного дома. Даже когда за цитаделью поднялось яркое солнце, я так и не нашла никакого другого объяснения происшедшему. Пришли дожди, и вместо того чтобы с мечами в руках попытаться отвоевать принадлежащее им, трусы пустили корни.

– Де Монфору такое вряд ли пришлось бы по вкусу, – отметила я. – Жаль только, что он далеко и не может положить всему этому конец.

– Я молю лишь о палящем солнце, – сказал Железноликий, – или о ветре, несущем с собой всевозможных кусачих тварей вроде мошек и комаров, способных выгнать их наружу. Если они останутся в своих жилищах, женщины наверняка начнут шить подушки, а мужчины будут лишь совокупляться с женщинами.

– Верно, – согласился Жиббю. – Они целую неделю прожили без того и другого и наверняка истосковались по подушкам, тем более что ночи становятся все длиннее.

– Просто чудо, – сказала я, – что после такого дождя река не вышла из берегов.

А она действительно не вышла. Поток окрасился в коричневый цвет, но по-прежнему доходил лишь до камышовых зарослей и прибрежных валунов.

– Все это потому, что река берет начало высоко в горах, – сказал Железноликий, – а в Пиренеях, ясное дело, никакой бури не было, иначе мы увидели бы снег на горах.

Мужчины из чужих стран всегда разговаривают так. Видимо, это относится к демонам.

Девственница-Виолетта несказанно обрадовалась нашему возвращению. Она постоянно держала на огне кастрюлю с водой, потому что ля Мамлон грозилась родить с минуты на минуту, хотя и проходила беременной всего лишь день и ночь. Теперь, когда стены росли подобно грибам, мысль о материнстве показалась ей куда какой привлекательной, а кроме всего прочего, она снова вернулась к ремеслу шлюхи.

– За дверьми мне лучше работается, – всегда говорила она, – особенно когда в комнате темно. Я могу проникнуть в самые сокровенные мужские фантазии, а мужчины в такой обстановке действуют гораздо решительней.

Итак, Девушка-Рыба оказалась наедине с кастрюлей горячей воды, в которую совершенно нечего было опустить. Жиббю вручил ей заднюю ногу от оленьей туши, и нам оставалось лишь молиться, чтобы ля Мамлон заплатили за работу кореньями и луковицами.

Железноликий уволок скелет, чтобы накормить ополченцев, а я взяла вторую ногу, дабы поощрить своих мародерок.

Мы замыслили атаковать противника, переправившись через реку, и захватить остров, на котором крестоносцы расположили свою артиллерию. Однако прежде всего предстояло ожесточить наших людей, пока они не обустроились здесь для уютной жизни, и заставить де Монфора обозлиться на них.

Железноликий не добился ни малейшего результата, хотя собственноручно и колотил в барабан, пока Немой высвистывал хриплые ноты на своей дудке, а Жиббю пытался поднять боевой дух, лающим голосом отдавая невразумительные команды, от которых мужчина волнуется сильнее, чем петух от вида курятника, полного несушек.

– Если мы возьмемся за оружие, нам несдобровать, – заявил один из ополченцев, – Де Монфор обещал подвесить нас всех за яйца и повыкалывать глаза.

– Да-да, так и будет, – поддержал его другой. – А значит, он подвесит нас за глазницы и станет дергать за яйца, будто это четки или засахаренные фрукты.

– Ну вы и хватили! – возразил Железноликий. – Да цена им куда меньше! Будь вы мужчинами, обхватили бы круп коней ляжками, прижались бы своими белыми хлебами

– То же, что мы сказали гонцу от графини Транкавель.

Это было для нас новостью, и Железноликий, естественно, разволновался.

– Она посылает вам свои приказы? – воскликнул он.

– Графиня посылает к нам тысячу конных рыцарей из Испании и, так же как и вы, приказывает отправиться вместе с ними.

– Так где же этот гонец и что сталось с его посланием?

Они мрачно замотали головами, указывая куда-то подбородками с тем многозначительным видом, который обычно напускают на себя мужчины, когда чем-то втайне гордятся.

Железноликий взглянул в ту сторону, куда указывал палец Жиббю. В толпе раздевальщиц трупов он разглядел отменного качества доспехи и ногу в башмаке для верховой езды, покрытом красивейшей вышивкой.

– Поехал, да в дороге открылся у него кашель, – ядовито хихикнул кто-то в толпе.

– Именно так, генерал. Кусок железа застрял в горле.

– Кусок холодной стали, негодяи вы этакие! А как насчет приказа? Собираетесь присоединиться к испанцам, посланным графиней Транкавель?

Мужчины молча пристально рассматривали Железноликого, не произнося ни слова, как будто прикидывали, не отдать ли и его на поживу мародеркам. И столь выразительны были их взгляды, что Жиббю положил стрелу на тетиву лука, а Железноликий нащупал рукоять своего меча.

Но тут Немой отвлек внимание этих негодяев, непостижимым образом достав клинок из своей дудки. Клинок оказался куда длиннее дудки, и, даже если его приняли за обыкновенного фокусника, ловкость, с какой он проделал трюк, повергла окружающих в изумление, поскольку человек обычно пасует перед чудесами. Когда же неугомонный маленький гермафродит вытащил все из той же дудки и швырнул к ногам зрителей змею, длинную, как лошадиная кишка, они были побеждены. Не навсегда, конечно, а лишь на мгновение, потребовавшееся, чтобы понять: змея мертва.

В это мгновение подбежали Мамли ля Мамлон и Девушка-Рыба, обе одновременно и шлюхи и ведьмы.

– Каждому мужчине, который догонит меня, тело мое обойдется в пучок салата, – или даже в один листик, – прокричала Мамли и, пройдясь колесом, бросилась наутек.

Девушка-Рыба же издала неподражаемое, присущее лишь ей одной щебетание, при этом извиваясь всем телом. Глядя на эти волнообразные движения, стоящие в ряд мужчины тут же превратились в шеренгу копьеносцев с оружием наизготовку.

Виолетта побежала следом за ля Мамлон, крутя сальто. Половина мужского населения Лангедока припустилась за ней на раскоряченных ногах. А другая половина обогнала ее, преследуя Мамли.

– Я уж подумал было, что эти варвары меня прикончат, – с облегчением вздохнул Железноликий.

Ля Мамлон никогда не злоупотребляла своей властью над мужчинами. Она заставила собственных преследователей и тех, кто гнался за Виолеттой ля Вьерж, трусцой обежать лагерь, а потом вернула в лоно семьи, к женам, которым, несомненно, они могли еще пригодиться, после того как шитье подушек будет закончено. Однако для Железноликого они явно не представляли ни малейшей пользы.

В этот момент я наблюдала, как мои раздевателыцицы трупов управляются с телом рыцаря из Арагона. Это был приятный молодой человек. На горле его зияла жуткая рана, обширная, как бычий рот, ставшая, разумеется, причиной его смерти. Срывая с него доспехи, мародерки собирались затем связать его конечности и запечь труп – так уж принято было в Нормандии обращаться с останками благородных людей. От них оставляли лишь аккуратную белую кучку костей, по которой члены семьи не могли определить, пал ли их родственник от копья, или слег от прыща.

Не с ним одним обошлись по-варварски, многих мужчин, скончавшихся за последние несколько дождливых дней от поноса и брошенных в лужах женами и друзьями, постигла та же участь.

Вокруг меня валялось столько сетей и сорванных с трупов одежд, да к тому же валил такой густой дым, что лошадь моя то и дело спотыкалась о вороха тряпья.

Да, на этот раз мне не повезло. Еще вчера они набрали достаточно трупов, не переправляясь на тот берег. Сегодня же трупов оказалось не просто достаточно, их было навалом. Такое изобилие более всего располагало к тому, чтобы, усевшись поверх добытого добра, любоваться им.

– Поскакать вслед за тобой и твоим испанским возлюбленным? – с издевкой переспросила одна из мародерок. – Оказаться под предводительством любезного дружка-иноземца, который носит свои жестянки не снимая?

– Он вовсе не мой возлюбленный, – зло огрызнулась я, – и уж тем более не любовник. Вы же сами только что сказали: он никогда не сбрасывает доспехи.

– А вот некоторые могут рассказать кое-что другое.

– Да, я могу рассказать. И вот что я тебе скажу, девочка, хотя, наверное, ты и без меня это знаешь. Там, где панцирь его тверже всего, ты найдешь самый сладкий кусок мяса!

Непросто деве, ставшей воином, снести насмешки других женщин, а уж тем более когда собственные подруги принимаются поливать ее грязью. С яростным криком развернув Нано, я галопом погнала его к реке.

Конечно, броситься в одиночку на укрепления крестоносцев было заведомым самоубийством, но я из тех женщин, которых невзгоды повергают в безрассудную храбрость. Моя миссия к преподобному Доминику окончилась неудачей, кузена я так и не спасла. Ну что же, мне остается умереть, а бедняга Нано пускай угодит в цыганский котел.

Единственное, чего я не приняла в расчет, так же как и мои мародерки, так это расстеленные сети и тряпки, сваленные повсюду.

В тот момент, когда Нано развернулся, чтобы поскакать навстречу подвигу, на седло его намотался кусок бечевки, легкий как паутина и прочный, как путы, удерживающие Тантала.

Эта бечевка осадила бедного Нано, но только на мгновение.

В этот же миг нервущаяся паутина словно хомут стянула сеть, через которую проходила, и внутри, наподобие стайки тунцов, выловленных в морских глубинах, оказались и трупы, и мародерки.

Мертвых швырнуло из стороны в сторону, живые запрыгали, пытаясь устоять на земле, покрытой сетью. Преодолев изначальное сопротивление этой груды живых и мертвых тел, Нано пошел резвым галопом, увлекая ее за собой. Никакая лошадь не ведет себя так целеустремленно, как испуганный мерин.

Мы двигались в том направлении, в каком и собирались, согласно нашему плану – к острову, расположенному посреди реки, острову Жиббю, на котором крестоносцы разместили пращи, леверы и прочие военные машины.

Я совершенно не подозревала, что скачу в таком сопровождении. Правда, чувствовала: бедняга Нано напрягается так, словно тянет за собой повозку, поставленную на тормоза, но решила, что он просто обессилел под тяжким бременем моих горестных переживаний, умноженным вспышкой ярости.

Наконец Нано вступил в реку. Холодная вода и усеивающие дно острые камни заставили мародерок неистово

Услышав крики за спиной, я испытала те же чувства, что возникли бы в душе у любого предводителя в подобной ситуации. Я ринулась вперед не раздумывая, не оборачиваясь, не зная, сколько людей пошло за мной, но с полной уверенностью, что такие люди обязательно найдутся. И не ошиблась – они действительно с готовностью бросились вслед за мной, потому что живую их часть составляли женщины.

Мы преодолели реку неудержимым рывком, и то обстоятельство, что мои попутчики были без лошадей, лишь взвинтило темп нашей атаки.

Неприятеля на острове Жиббю оказалось предостаточно. Некоторые воины выскочили просто из любопытства поглазеть на нас, с набитыми сыром ртами, на ходу продевая руки в рукава кольчуг. Те из них, кто закончил завтракать или уже успел умыться, – а таких было большинство, – выстроились в правильный боевой порядок, ощетинившись копьями и арбалетами, с мечами в руках и топориками за спиной, по последней военной моде. Как и подобает опытным воинам, они не выказывали ни малейшей предрасположенности обратиться в бегство при виде наступающего противника. Отчасти потому, что отлично знали: в тяжелых доспехах все равно далеко не убежишь, но главным образом по той простой причине, что тут же смекнули: на каждого из моих храбрецов их приходится примерно дюжины по три. Это не считая подкрепления, которое непременно пришлют из цитадели, расположенной у них за спиной, как только решат, что в том есть необходимость.

Нано подо мною задыхался и хрипел, напрягая последние силы. Я слышала, как капитан обратился к крестоносцам со словами: «Веселей, мои храбрые лучники. Цельтесь в этот призрак, да хорошенько цельтесь! Вспомните стрельбу по тому берегу и возьмите пониже. Готовы? Стреляй!»

Шквал дротиков обрушился на реку чуть впереди меня. Несколько этих смертоносных снарядов запрыгало по поверхности воды, словно плоские камни, пущенные мальчишками, вызывая смятение и ярость у тех, кто ринулся вслед за мной. Что же касается остальных дротиков, то из-за них изрядный косяк крупной форели закачался на поверхности воды кверху брюхом. Рыбины выпрыгнули на поверхность, приняв смертоносную тучу за рой мальков, но ухватили зубами нечто покрупнее.

На этом стрельба со стороны обороняющихся закончилась. Слабая женщина вполне успеет сварить яйцо за то время, пока сильный мужчина перезаряжает свой арбалет, и потому я знала, что мой маленький отряд располагает теперь для переправы временем, достаточным, чтобы намазать масло на хлеб.

Да будет благословен Господь, все святые, архангелы, ангелы, серафимы, херувимы, домовые, а также все вотчины и суверенные державы за то, что не нашлось среди них стрелков с обычными длинными луками из тиса или ясеня. За то время, пока эти ребята натягивали пружины, Жиббю успел бы перестрелять целую армию. Что он и сделал, а если не он, то какой-то другой, не менее достойный лучник из тех, что находились у меня за спиной. Крестоносцы валились наземь один за другим. Присевшие возле своего оружия, они глупой сосредоточенностью до смешного напоминали курицу-молодку, тужащуюся снести яйцо, хотя не были способны даже на это.

Перейти реку вброд оказалось делом нелегким, особенно для Нано, который, оставляя меня в полном неведении, тянул за собой такой груз, что сердце его вполне могло бы разорваться. Атака есть атака, поверьте мне на слово. Пусть от врага вас отделяет всего лишь десять шагов – вам кажется, что на каждый шаг уходит час. Вы словно погружаетесь в вечность, успевая за миг помолиться, вспомнить родителей и отбросить хорошие манеры, которые матушка усердно прививала вам в детстве.

В тот день цель моя была как никогда ясна мне: захватить осадное орудие и начать дробить стены каркассонской цитадели. Разъяренные грохотом, вражеские воины решатся на вылазку и тем самым дадут нам возможность проникнуть внутрь. По крайней мере, грохот этот будет сладостной музыкой отдаваться в ушах кузена и хоть немного обнадежит его.

Строя смелые планы, я продиралась сквозь мокрые водоросли, потом карабкалась по сухим камням, волоча за собой когорту своих невольных соратников.

И нос к носу столкнулась с копьем, за которым прятался напуганный крестоносец. Когда я срезала ломоть мяса с его подбородка, меч мой рассек веревку, привязывающую ко мне моих товарищей, и сеть распахнулась.

Я больше не возглавляла отряд. Все двадцать моих мародерок, обогнав меня, устремились вперед шумной, суетливой толпой. И только тут я поняла, что положило начало нашей величественной в своем безрассудстве атаке.

– Боже праведный, – закричала одна из них, – до чего же щедрый подарок преподнесла северянам эта краснобайствующая корова – весь наш ночной урожай трупов.

– Клянусь бородой святого Петра, ты абсолютно права, – поддержала ее другая. – Придется нам самим убить еще кого-нибудь, а не то наши дети будут голодать!

Перестав колотить воина с алебардой о поперечину требюше, я увидела множество обнаженных тел, плывущих по течению, а среди них – гонца от виконтессы Транкавель, посланного сюда из Арагона. Он по-прежнему был в своем роскошном одеянии, правда, теперь изрядно подпорченном водой и острыми камнями. Лежа среди камышей с застывшей на лице усмешкой, рыцарь напоминал горгулью, украшающую манускрипт.

Зрелище это потрясло меня до глубины души. Вернее, не столько само зрелище, сколько количество слов, которое потребовалось, чтобы описать его. В то время как я намертво вцепилась в кольчугу и яйца моего противника, заставляя его лбом и зубами отщеплять кусочки от поперечины требюше, троица крестоносцев, вооруженных двуручными мечами, пыталась одновременно лишить меня головы, перерубить в коленях и в талии, что для женщины, конечно, довольно неприятная процедура.

Если бы мне противостоял один человек или тридцать три, выстроившихся в шеренгу, то к описываемому моменту я давно была бы мертва и рассечена на множество крошечных кусочков. Но, нападая скопом, они лишь мешали друг другу. Два меча, столкнувшись, отскочили друг от друга, точно передо мной была пара итальянцев, упражняющихся в фехтовании, а третий меч разрубил крестоносца, за которого я схватилась, на две половинки, даже не попортив его великолепной кольчуги – нижняя часть туловища просто выпала из нее, к моему несказанному удивлению.

Мечи крестоносцев были великолепно отточены (возможно, перед началом моей атаки они готовились освежевать медведя или снять щетину с быка), но родившееся в пылу битвы предание о том, что рухнувшее под мощным натиском требюше размозжило головы множеству защитников острова, все-таки не больше чем предание. Так же как и то, что, завладев их мечами, я затем в щепки изрубила все осадные орудия крестоносцев. История предпочитает подобные слухи, нежели мое собственное изложение событий. Я же утверждаю, что ничего подобного

Действительно, все три меча, принадлежавшие моим противникам, вонзались в раму катапульты, когда я с диким воем металась между ее подпорок, а эти варвары стремились разрубить меня на части. Но клинки эти причинили ей еще меньше видимых повреждений, чем зубы парня, лежащего на земле в виде двух половинок.

Дождавшись, когда мечи надежно увязнут в дереве, я выскочила, чтобы прикончить нападавших. Не знаю, я ли была тому причиной или вид их товарища, который все еще корчился, стараясь воссоединить части своего тела, но безусловно произошло нечто, оказавшее довольно любопытное воздействие на их боевой дух. Не успела я воткнуть меч в одного из них, как он тут же выскочил из его внутренностей, словно из ножен, потому что все трое обратились в бегство.

А стоило побежать троим, как вслед за ними припустилась сотня. В этот момент битва была уже выиграна. Оставалось лишь довершить начатое.

Устремившийся с противоположного берега нам на помощь Железноликий являл собой довольно устрашающее зрелище, особенно пока переправлялся через реку. Наверное, то же самое вы испытали бы, повстречав омара, сидящего верхом на лошади, или компанию супниц, галопирующих на козлах.

Целая ватага юнцов прибилась к нему, когда у них на глазах стали совершаться такие героические деяния. Молодежь, яйца которой еще не испытали, что такое выбросить семя, не пугалась угроз де Монфора.

К ним присоединилось и несколько двадцатипятилетних парней, включая Лисью Морду, которые поняли, что за атаку Железноликого им все равно суждено поплатиться своими причиндалами, согласно обещаниям щедрых на расправу северян.

Они вскочили на лошадей, не испытывая ничего, кроме отчаяния, которое вскоре сменилось мрачным буйством, порожденным пониманием непреложной истины: им не придется испытать страшной боли и кусать простыни только в одном случае – если они объединятся и, пока сохранялась такая возможность, совершат массовое самоубийство. А для этого нужно немедленно броситься на шеренгу крестоносцев, ибо, расставшись со своими причиндалами, мужчина теряет естественный балласт, придающий ему устойчивость при верховой езде. Безусловно, подумали они и о своих женах. Лучше уж с честью пасть в бою, чем терпеть сварливую жену, язык которой доставляет не меньше мучений, чем раскаленное железо или щипцы для пытки. А вели их в бой трое молодых сквайров из Монтади и Ансрюна, отлично знавшие, что, если они не будут воевать каждый день, то довольно скоро запас тем, обсуждаемых ими за завтраком, иссякнет.

Итак, три человека, а за ними еще сорок устремились вперед, не видя перед собой никого, кроме сонма моих гарпий, отдав себя под предводительство безликого дьявола в странных доспехах. Он же, как всегда, сидел на лошади, напоминающей хорька-переростка и вовлекающей людей в разговор, в то время как всадник дурил им голову такими диковинными вещами, как голос, вещающий отдельно от тела, и прочими трюками из арсенала черной магии, слишком непристойными, чтобы их описывать. Не все из них были творчеством Железноликого. Некоторые придумывала его лошадь.

Главным героем и, несомненно, вдохновителем этой вспомогательной атаки, затеянной мужчинами, был Жиббю.

Как только Горбун опустошил свой колчан, стараясь хоть как-то поддержать мою безрассудную вылазку, он понял, в какую переделку угодила я со своими женщинами. Повыдергивав из груди его стрелы, крестоносцы облачились в доспехи и перегруппировались для ответного удара.

Недолго думая, Горбун согнал вместе всех лошадей, какие только были, и устремился с ними через реку, чтобы женщины обратно смогли переправиться верхом, захватив с собой столько трупов, сколько им будет под силу унести.

Это и отвлекло внимание защитников. Они могли дать лошадиному нашествию лишь одно разумное объяснение: всадники либо спрятались у них под животами, либо плывут сзади, держась за конские хвосты. Арбалетчики к этому времени перезарядили оружие и держали его на изготовку. Они выпустили все дротики по кавалерии Жиббю, нанеся ей немалый урон. Правда, этим бедным животным все равно приходилось томиться в лагере в ожидании, пока их съедят. Не знаю, обсуждала ли лошадь Железноликого эту тему с оставшимися в живых товарищами, но берусь утверждать, что вид у лошадей был философский. С пеной на губах, они выбрались на берег, придя на выручку моим женщинам.

Но никакая помощь тем не требовалась. Они столь решительно бросились к орудиям крестоносцев, как будто имели дело с собственным изобретением. Женщины управлялись с ними, как некогда батюшка со своей мельницей, то есть по наитию. Не тратя времени даром, они принялись выдавливать крестоносцев из доспехов, прокручивая в воротах огромных баллист или сплющивая под противовесами требюше.

Каких только новых способов ведения войны не придумали мои женщины! К примеру, они обстреливали цитадель из катапульты, заряжая ее телами крестоносцев. Две женщины загоняли рыцаря в желоб, используя ножницы для разделывания трупов, затем третья перерезала бечеву или дергала за рычаг, посылая крестоносца в заоблачные выси, в сторону Пиренеев, где он гордо парил над землей вместе с орлами и коршунами.

Изобретение это мои мародерки оценили по достоинству, и вслед за одним в воздух взлетела еще сотня.

Лишь на пороге смерти несчастные парни с горечью осознали, как жестоко ошибались их отцы, которые, усадив на колени своих юных отпрысков, внушили им, что женщины совершенно не разбираются в машинах.

К тому времени ля Мамлон уже обучила меня всем премудростям обращения с требюше. Он метает снаряды под строго фиксированным углом, именуемым «магическим». Если верить ля Мамлон, артиллеристы вымеряют этот угол по линии, проходящей через ее промежность и соединяющей ее «о-го-го» с верхней бедренной костью. Подразумевается, что при этом она лежит на боку, вытянув ноги. Этим, по мнению ля Мамлон, и определяется повышенный спрос на нее среди военных. Без нее артиллеристы просто не смогут точно навести орудия.

Поскольку эти ужасные машины, сметающие все подряд, всегда посылали смертоносные снаряды под одним и тем же углом, в том месте, где снаряды эти приземлялись, их, должно быть, скопилось изрядное количество.

Заряжая метательную чашу рыцарем, мои женщины давали ему верный шанс залететь во внутренний двор замка цитадели, откуда он прямиком попадал в соборный склеп.

Без доспехов, в одной лишь рубахе, хлопающей его по лодыжкам, крестоносец поднимался выше, пролетал меньшее расстояние и, соответственно, дольше оставался в воздухе.

Да чего же милые звуки издавали эти летуны – примерно такие же, как птенцы чайки или дудочка Немого, когда он брал на ней верхние ноты. Падали они где попало, а некоторые, говорят, вообще не возвращались на землю, унесенные птицами или поглощенные облаками.

Надо признаться, не все крестоносцы разбежались или при помощи собственных осадных орудий присоединились

Мне нечего было возразить на это утверждение. Рука моя, державшая меч, была намертво прижата к нему, и я не могла пустить в ход оружие; что же касается Нано, то его, похоже, смущало присутствие жеребцов, подступивших с обеих сторон.

Тут словно по волшебству появилась лошадь Железноликого и принялась выяснять у своих собратьев, несущих на себе крестоносцев, насколько незыблема их вера в Святую Троицу. Вопрос этот едва ли смутил лошадей, на уровне инстинкта придерживающихся ортодоксальных воззрений, но зато привел в замешательство ездоков, которых Немой тут же выбил из седел бердышом.

Сразу после столь поразительно внезапного и решительного нападения на нас с Железноликим и шестьюдесятью с половиной воинами насел неприятель, да так яростно, что гибель показалась нам неминуемой. Горевшие решимостью вражеские воины значительно превосходили нас численностью; если бы им удалось оттеснить нас на оконечность острова и зарядить свои баллисты, они, безусловно, превратились бы в грозную силу.

Спасло нас лишь появление крестьян, переправившихся по воде, чтобы прийти нам на выручку. Я подчеркиваю: по воде, потому что пока на берегу кипел бой, с рекой стали происходить довольно странные катаклизмы. На исходе лета Од выглядел слабым ручейком, который тихо струился, напоминая сброшенную змеей кожу. Теперь же вода, скопившаяся после ночной бури, стала прибывать, заполняя русло, и река уже поигрывала мускулами.

Вскоре она превратилась в полноводный коричневый поток, переправляться через который стало небезопасно. Оставался лишь один брод вблизи острова, и, к счастью, мы удерживали его в своих руках, иначе свежие подкрепления так и не подошли бы к нам на помощь.

Новый отряд состоял из мужчин, погнавшихся за ля Мамлон, и женщин, которые в свою очередь побежали за мужчинами. Было совершенно очевидно, что ее первоначальный замысел претерпел существенные изменения.

Она отвлекла внимание мужчин, угрожавших прикончить Железноликого, зазывно демонстрируя им обнаженные части своего полного тайн тела. Мужчины стали преследовать Мамли, а вечная русалка Виолетта ля Вьерж, отплясывающая бок о бок с нею, решительно повела их к законным женам.

Жены же в большинстве своем принялись на них орать, вместо того чтобы схватить покрепче да уложить рядом с собой на подушки. Ни одному мужчине не понравится, когда на него кричат, поэтому чуть ли не все они предпочли бежать дальше, преследуя Мамли и Девушку-Рыбу. Жены пустились следом, не переставая орать и ругаться, а такой крик – очень действенный боевой клич, он звучит гораздо более убедительно, чем обычные подбадривания.

Едва прозвучал этот боевой клич, ля Мамлон решила извлечь пользу из крайне удачно сложившейся стратегической ситуации и без промедления переправиться через становящийся все более полноводным Од. Ее атака превзошла по мощи мою собственную, потому что к ней присоединились Железноликий и Жиббю. К тому же за ней по пятам гналось все население Нового Каркассона.

Атака ля Мамлон прямо-таки захлестнула остров; река, в которую разом ринулось столько тяжело дышавших людей, стала еще полноводней, и вода заливала теперь верхушки камышей, доходя нам до щиколоток.

Крестоносцы сосредоточили все свое внимание на персоне ля Мамлон и преследующей ее толпе. Выстрелить из лука по поблескивающим бедрам и симметричным округлостям вздыбившейся груди выходящей из воды Мамли показалось им делом таким же немыслимым, как выпустить стрелу в появившуюся из бурного потока Афродиту. Гораздо более подходящей мишенью представлялась им толпа жителей Нового Каркассона, по которым они и открыли стрельбу, тут же попав в нескольких человек.

А потом между ними пронеслась ля Мамлон, подобная смерчу. Некоторые утверждали, что она бросилась в атаку совершенно голая. Некоторые – что тело ее было прикрыто рыбацкой сетью. Согласно третьему утверждению веснушки на ее коже прикрывала кольчуга. Ходили слухи о покровах из волос, косах, заплетенных из воздушных струй, рыбьих чешуйках, лисьих хвостах и змеях. Еще одна версия гласила, что шлюха по имени Виолетта ля Вьерж обвилась вокруг ее шеи наподобие шарфа или что они вдвоем скакали на лошади, причем обнажена была только Девушка-Рыба, сидевшая спереди.

Некоторые, ставя под угрозу мою репутацию, поговаривали, будто это вообще не ля Мамлон, а я собственной персоной скакала на неприятеля с лоном, таким же оголенным, как каменистая поверхность Черной Горы, и с распущенными волосами, которые в этот момент посветлели. Не останавливало болтунов даже то, что я там присутствовала и рубила их испанским мечом.

Но что делать дальше, когда тысячи ног и сотни копыт топчут крошечное пространство островка? Правда, эта проблема заботила скорее крестоносцев, чем нас. После появления ля Мамлон мы просто задавили их своей численностью. Некоторые крестоносцы отступили в узкий канал, находящийся у них за спиной, и стали вброд пробираться к барбикану цитадели. Но большинство воинов не смогли убежать, а потому оказались в руках женщин. Женщины бросились сюда, намереваясь хорошенько отстегать собственных мужей, но теперь им под горячую руку подвернулись крестоносцы. Тех же, кому удавалось избежать нападок разгневанных жен, валили наземь мужчины, горевшие желанием слиться своими телами с телом ля Мамлон. Похоть настолько затуманила их взор, что они уже не могли отличить женщин, окутанных речными водорослями, от воинов в железных доспехах.

Уже не в первый раз появление ля Мамлон приводило к тому, что на земле образовывалась груда извивающихся тел. Но сейчас – я была уверена в этом абсолютно – нежная шлюха не лежала ни под одним из них.

Крестоносцы явно были ошарашены, но мы сражались безо всякого плана и без единого командования, поэтому наш успех не мог длиться бесконечно. Несомненно, мы убили многих неприятелей. Раздевальщицы трупов с лихвой выместили на них свой гнев, показав изощренную жестокость.

Однако, к нашему несчастью, северяне были людьми привычными к изощренности и жестокости. И довольно стойкими. Любому женатому мужчине вспышки ярости не в диковинку, особенно если жена его – англичанка. Поэтому им потребовалось не слишком много времени, чтобы восстановить боевой порядок, привести из цитадели, расположенной за рекой, свежих лошадей и снова устремиться на нас.

Многие мужчины и большинство раздевальщиц трупов уже покидали поле боя. Мародерки, которые, собственно, и развязали этот бой, плыли теперь позади лошадей Жиббю, нагруженных трофеями: окровавленными кусками разрубленного мяса и покореженными доспехами. А на противоположном берегу, вдоль всей излучины реки Од, стояли жены, призывающие своих мужей перейти от ратных подвигов к не менее горячим схваткам на супружеском ложе.

Возникло короткое замешательство, а потом, как

Жиббю взял Нано под уздцы и повел к воде.

Луна была полной, и я берусь утверждать, что вдогонку нам полетели стрелы. Увидев на своем мече кровь, я почувствовала то радостное изнеможение, которое, должно быть, испытывает только что родившая женщина. Нано то плыл, то шел вброд, а я полоскала меч в реке.

– Взгляни-ка туда, Дева! – Железноликий схватил меня за руку, едва мы выбрались на берег.

Перед нами стояла группа всадников, столь же великолепных при лунном свете, как те, что прискакали с королем Педро Арагонским.

Итак, враг попал на наш берег раньше нас, и теперь десять шеренг, по сто человек в каждой, на свежих лошадях, ожидали нас на возвышении. Неужели это конец?

К счастью, волосы мои остались сухими. Я повела головой, стряхивая звездную пыль и грязь, приставшую ко мне в пылу сражения, и поскакала им навстречу, как сделала бы матушка. Сидевшая впереди меня Мамли соскользнула с лошади и растворилась во тьме.

А я в сопровождении троих друзей скакала к этим всадникам, не чувствуя ничего, кроме досады. Я так и не спасла своего кузена и знала, что теперь его не спасет никто. Не справилась я и еще с одной важной задачей. Нам не удалось захватить баллисту или требюше, хотя мы разрушили несколько машин и опробовали остальные.

Так или иначе, сейчас предстоит драться.

– Можно построиться в виде маленького круга, – предложила я, – тогда им хотя бы придется с нами повозиться. – Я видела, как солдаты убивали папу, который дрался в одиночестве. Нас же четверо, а среди врагов – ни одного лучника. Голыми руками нас не взять. – Давайте встанем в круг, – убеждала я своих товарищей, с усталым безразличием скакавших вперед.

– Магический круг? – поинтересовался Железноликий и воскликнул: – Да ведь это же испанское подкрепление, Перроннель, чужеземцы, посланные женой твоего кузена!

Прежде чем я успела осмыслить его слова, арагонские рыцари подъехали и отсалютовали в мою честь. Приветствие было достаточно дружелюбным и совершенно не напоминало выпад мечом. Что же касается слов, то они повергли меня в некоторое смятение. Раздуваясь от гордости, рыцарь путался в лангедокских словах, манерой говорить напоминая дворовую челядь. Язык его ворочался во рту столь неуклюже, что казалось, будто он старается приблизиться ко мне, подтягивая самого себя за волосы.

Неожиданно я обнаружила, что, сама не зная почему, присосалась к своей руке, сжимающей меч. До меня словно сквозь туман донеслись слова всадника, предлагавшего повести конницу через реку и обрушить мощный удар на остров и на цитадель.

– Поезжайте к мосту, – сказала я. – У вас достаточно людей, чтобы овладеть им. Потом вы проскачете под стенами цитадели и нападете на крестоносцев, что на острове, с тыла, где река уже, а участок для переправы самый широкий.

Жиббю пробурчал, что он поддерживает мой план, а Железноликий лишь удивленно хмыкнул.

Я снова прильнула губами к руке. Теперь мне стало ясно, почему я это делаю. На предплечье, чуть выше запястья, алела резаная рана. Хотя я и омыла меч в воде, пока переправлялась через Од, но узорчатый клинок снова истекал кровью, словно по велению злых сил. Оказывается, это была моя собственная кровь.

Заметив рану, Немой тут же бросился ко мне, чтобы перевязать руку. Он настоял на своем, хотя я предпочитала отсасывать кровь. Батюшка частенько говаривал, что я зализываю раны, как кошка.

– Блестящая идея, – заключил рыцарь из Арагона и спросил, обращаясь к Железноликому: – А что вы думаете об этом плане?

– Женщины лучше проявляют себя в качестве полководцев, чем мужчины, – сказал тот.

Несмотря на насмешливый тон, изрек он сущую правду. Мы более привычны к управлению людьми, чем мужчины. Мужчине за свою жизнь зачастую не приходится делать что-либо более сложное, нежели приготовить блюдо из ревеня – разве что подгонять кухарок, накрывающих стол перед пиршеством. Мужчина способен лишь поедать приготовленное другими, да еще умудряется половину уронить себе на грудь – и это при том, что, в отличие от женщины, у него спереди нет выпирающих частей.

– Что же, удачи вам, – сказала я рыцарю. – Пусть Бог поведет вас, но только не я. Мне пришлось водить людей в атаку на протяжении всего сегодняшнего дня, и рассудок мой уже помутился от крови.

Железноликий пробормотал что-то вполголоса, а потом резко сказал:

– Ты должна быть с ними, Перроннель. Это ваше семейное дело. Им нужно, чтобы среди них был один из родственников вашего кузена, а мужчин в вашей семье больше не осталось.

– Иностранцы не пойдут за женщиной.

– Обязательно пойдут. В истории такое случается сплошь и рядом. Волосы твои – словно боевое знамя. Так покажи им свои длинные светлые локоны.

Тут к нам подъехала ля Мамлон верхом на Пипи, как никогда смахивающем сейчас на ее павшего ослика.

– Раймон де Брусе оберегает тебя своими чарами, – успокоила она. – Так что бояться тебе нечего. Ты уготована для него самого.

– Господь всемилостивый защитит меня.

– Он не уберег даже собственного сына, так что говорить о тебе?

Возможно, именно мысль о Раймоне де Бруссе заставила меня поскакать вместе с испанцами. Хотя вряд ли. Так или иначе, пришпорив коня, я помчалась к мосту, впереди тысячи рыцарей. Я не возглавила их, я просто стала их талисманом, и прекрасно это понимала. А на что, собственно, еще способна женщина? Железноликий говорил о боевом знамени. Но от боевого знамени можно и отказаться.

Когда мы скакали к оконечности лагеря под непривычный лязг чужеземных доспехов и режущие слух голоса, произносящие слова на чужом языке, кто-то закричал: «Дева!» Крик этот тут же был подхвачен: «Наша Дева Гор!» Это восклицание показалось мне глупым. На самом деле я пришла с мельницы, стоящей на ровном участке земли у неторопливой речки.

Кричали ополченцы Железноликого. Теперь они готовы были скакать навстречу славе, скрывавшейся под надежным покровом темноты. Мы располагали некоторым подобием армии. Правда, нам противостояли все участники крестового похода.

Железноликий ускакал к своим людям. Мне уже предложили ехать перед головным отрядом, и теперь я опережала всех шагов на двадцать. Мамли – благослови Господь эту милую дурочку –

Мы приближались к мосту, охраняемому лучниками и командами баллист, а также приданным им в подкрепление отрядом, ощетинившимся копьями. Выпусти они по нам все стрелы разом, мы тут же полегли бы замертво. Многие действительно вскоре умерли: когда меч проткнул им кишки или топор раскроил череп – именно так обычно предпочитает умирать воин. Дротик, проткнувший горло, или стрела, завязшая в завтраке, меньше нравятся людям, сделавшим войну своей профессией, для которых достойное окончание ратной жизни – предмет гордости.

Лучники на мосту были настроены не менее решительно, чем копьеносцы и команды баллист. Они наблюдали, как мы с ля Мамлон приближаемся к ним, и старательно целились, но вдруг разбежались.

Я не слышала, чтобы кто-либо из историков винил их за это.

Поскольку в воображении врага мой образ и образ ля Мамлон слились воедино, нас стали наделять сверхъестественной силой. Мало того, что я ездила верхом на обезьяне, способной превращаться в лошадь, у меня вдобавок были светлые волосы, которые становились еще светлее в разгар сражения. Я, оказывается, могла сбрасывать одежды и снова облачаться в них за один взмах меча – этим-то якобы и объяснялось то, что многим я привиделась нагая. Правда, без одежды я почему-то была в десять раз толще, чем в плаще, украшенном гербом и под грудой доспехов, но это осталось незамеченным.

В неприятельском стане о моей груди, которая на самом деле была лишь приятной выпуклостью под блузкой, говорили, будто это пара осадных платформ со стенобитными таранами. До меня уже доносились обрывки этих разговоров и дробь, выстукиваемая зубами.

Вдыхая морозный ночной воздух, я слышала, как крестоносцы перекликаются друг с другом, сообщая, будто я могу скакать по поверхности воды.

Когда мы предприняли первую вылазку через реку, русло было почти безводно и повсюду торчали сухие камни, лишь на некоторых метелках камыша поблескивали капельки влаги. Мой образ, запечатленный их памятью в тот первый раз, когда я мчалась на них, они поместили в бурлящие воды, которые видели перед собою теперь. Мне приписали сверхъестественную силу Венеры и Христа, из которых лишь один – Создатель во плоти – существовал на самом деле. А посему они опустили оружие и бросились наутек. Я проскакала через мост словно во сне. Меня нисколько не занимало, обратились ли враги в бегство или собираются сражаться. Я слишком устала, чтобы меня что-нибудь могло интересовать, к тому же голова моя кружилась от потери крови, вытекающей из раненой руки.

И это оказалось к лучшему, потому что последующие несколько минут стали бы для меня гораздо более неприятными, находись я в полном сознании.

Мне в жизни приходилось видеть немало героев, но лишь шесть или семь героинь-женщин. А теперь, когда я сказала это, позвольте мне отдать должное смуглым рыцарям из Арагона. Они резвым галопом проследовали за мной от моста до барбикана, и если бы я умела скакать на лошади, сидя задом наперед, то получила бы возможность любоваться этим воистину героическим зрелищем.

Над нами возвышалась громада цитадели. Луна стояла высоко в небе, за крепостью, поэтому мы прекрасно видели ее очертания, но совершенно не могли разглядеть крепостных стен.

Я услышала, как какой-то человек, стоящий под этими стенами, закричал: «Де Монфор!»

И крик этот был подхвачен многочисленным хором голосов. А потом, даже сквозь шум, издаваемый нашим воинством, я услышала, как кто-то поскакал на наш левый фланг. Если бы до этого не выкрикнули: «Де Монфор!» – я подумала бы, что это лишь стук копыт наших собственных лошадей, эхом возвратившийся от стен цитадели.

Вслед за этим раздался звон металла о металл, топот конских копыт, внезапно обрывающийся – так бывает, когда лошади сшибаются друг с другом.

Только что мы скакали, построившись в фалангу, а теперь строй наш почти надвое рассекла колонна всадников, налетевшая с фланга. Она то ли внезапно выскочила из цитадели, то ли заранее притаилась в тени крепостных стен.

– Де Монфор! – снова послышалось из темноты.

– Транкавель! Арагон! – закричали в ответ. Потом до меня донеслось ржание наших лошадей и то, в чем всегда сильны перепуганные мужчины, – ругательства.

Засадой руководил лично Симон де Монфор. Меня нисколько не удивляло, что он вернулся из Пезана. Кость, которую он прошлой ночью обсасывал в часовне Святой Магдалины, не создавала впечатления, что ее хватит надолго.

Я осадила Нано и повернула назад, чтобы отыскать де Монфора. При первой же возможности я не преминула бы дать ему попробовать на вкус мой меч и заставила бы позавтракать собственными зубами. Но для героини я слишком неуверенно правила лошадью. Да и вообще с трудом удерживалась в седле.

Испанцы развернулись и теперь храбро и решительно, как и подобает умелым воинам, давали отпор неприятелю, наступающему с фланга, – об этом говорил стук оружия о щиты и немыслимое переплетение копий.

Колонна крестоносцев перестроилась. То же самое сделала и наша фаланга, половина которой находилась в тени, отбрасываемой стенами, а половина – на залитой лунным светом площадке. И тут весь гобелен будто переткали заново. В какой-то момент противники разъехались, унося на остриях копий звездный свет. Но вскоре снова сошлись и принялись ткать лунные полотна, а потом размашистыми стежками шить кровавые рубахи.

Две сотни людей из Лангедока сражались храбро – нимало в этом не сомневаюсь, – но вряд ли у кого-нибудь, кроме возглавлявшего их Железноликого, были копья, потому выглядели они не очень-то внушительно и довольно скоро у них возникло непреодолимое желание отступить к мосту.

Поскольку в тот момент мост уже тщательно охранялся, через него нужно было пробиваться. Так они и поступили, и это стало для нас огромной удачей. Испанцы за короткое время потеряли множество воинов. Те шли на смерть с готовностью, даже с легкостью, и без видимого сожаления, считая ее обычным делом. Вскоре кто-то заиграл на трубе. Полагая, что это приказ отступать, я последовала трубному зову.

Арагонские всадники отступали даже еще более слаженно, чем атаковали противника, поскольку теперь приходилось управляться с гораздо меньшим числом людей, к тому же куда меньше стало и командиров, лишь вносящих сумятицу в ряды тех, кто уцелел. Чувствуй я себя немного лучше, непременно воспользовалась бы подходящим случаем лучше понять законы, по которым развивается война, но одно открытие все же сделала: за ходом сражения довольно легко наблюдать, а люди с готовностью ложатся на землю и зачастую никогда уже больше не поднимаются. Кроме того, я уяснила, что есть определенная цена, которую приходится платить.

Как только мост остался позади, ко мне подскакал арагонский

– Ты прекрасно вела нас в атаку, – сказал он. – Стоит тебе пронестись перед строем и испустить боевой клич: «Транкавель!» – и мои люди пойдут за тобой хоть на край света.

– Благодарю, – ответила я. Рука моя нестерпимо болела, но кровь перестала сочиться из раны.

– Теперь они ждут награды. Надеюсь, ты не станешь возражать, что лишь сотня из них претендует на нее. – Он улыбнулся и наклонился, чтобы обнять меня, как это принято у товарищей по оружию.

– Если ты не против, я стану первым. – Он хихикнул и принялся расстегиваться, точно человек способен совершить подобную манипуляцию, сидя верхом. – Я хорошо знаю своих ребят и люблю их как братьев, но терпеть не могу, когда меня опережают.

Только оказавшись в его крепких объятиях я поняла, насколько ослабела. Для меня стало подлинным откровением то, что мужчина способен следовать за женщиной лишь с одной-единственной целью.

Справедливости ради следует добавить, что я не имела возможности расплатиться с ними золотом или на худой конец испечь им пирог.

Железноликий убрал ладонь арагонского рыцаря с моей руки и сказал:

– Жиббю стащил для нас требюше.

Арагонский рыцарь снова ухватился за мою руку. Хорошо еще, что здесь был Железноликий, готовый встать на мою защиту.

– Ему пришлось сплавать за орудием, – объяснил Ферблан, однако не стал убирать руку рыцаря во второй раз.

– Этот человек хочет, чтобы я отдала свою девственность его всадникам, – запротестовала я.

– Жиббю привязал к ней кусок веревки, – твердил свое Железноликий, фыркая.

– Он говорит, что его люди собираются меня трахнуть, – настаивала я.

– Сейчас мы вытягиваем ее на берег, – продолжил Железноликий.

– После того, как он сделает это сам, – не сдавалась я.

– А ты думала, они станут вызволять твоего кузена задаром? – наконец отреагировал он на мои слова.

– Но они ведь и не спасли его!

– Виконтесса Транкавель наверняка упомянула о вознаграждении, посылая их сюда из Испании.

– Это ее муж, – зарыдала я. – Пусть она и расплачивается сама.

– Но сейчас перед ними только твои плоть и кровь, Дева моя. Подумай, какие преимущества это тебе даст. Если ты позволишь этим людям сделать с тобой то, что они хотят, я утрачу право называть тебя Девой.

У меня настолько сильно кружилась голова, что я вполне могла поддаться такому искушению. Тем не менее Железноликий в конце концов отбросил руку рыцаря и заговорил с ним весьма сурово:

– Между товарищами по оружию недопустимо плотское влечение, а тем более разврат, худший вид коего являет собой совокупление. Судный день ожидает нас немедленно после этого или уж никак не позже, чем через неделю.

Это заявление нисколько не поколебало арагонского рыцаря в его решимости. Он предпочел просто не понять сказанного.

– Кай? – произнес он. Этот звук испанцы издают, когда им хочется оскалиться на тебя. Думаю, что «Кай» – имя святого, причем явно обладающего дурным нравом.

То ли обращение рыцаря к святому, то ли оскаленные зубы побудили его людей собраться вокруг нас и даже приняться размахивать пиками.

– Эта девушка невинна, – терпеливо объяснял Железноликий. – Таких осталось совсем немного. Враг бежал от нее, потому что она обладает сверхъестественной силой. Тот, кто поскачет вместе с ней, будет защищен ее девственностью. Неужели вы способны запятнать такой талисман?

Испанцы заявили, что способны, а некоторые из них снова упомянули Кая, который, очевидно, был весьма сговорчивым святым.

Многие из нас устали. Флаги их повисли, копья сникли. Доспехи покрылись ржавчиной, а кони обросли коростой.

Собственное разношерстное ополчение Железноликого теперь расположилось неподалеку от нас, вытащив наконец из реки требюше. Помимо всего прочего, они принесли луки и стрелы, подобранные на поле боя, воспользовавшись явным преимуществом над сидящими на лошадях знатными господами, которым не позволялось прикасаться к сим недостойным предметам.

– Лишь то, что вы скакали позади Девы, позволило вам избежать опасности, отделавшись лишь легким испугом, – тем временем продолжал Железноликий. – При таких обстоятельствах потерять убитыми всего лишь шесть сотен и двух человек – это просто чудо.

– Мы лишились семи сотен и трех десятков всадников, – поправил его рыцарь из Арагона. – Нас осталось немногим более двухсот.

– Вы можете снова поскакать вслед за ней.

Увидев множество луков и стрел, рыцари заколебались. Кроме того, подле меня появился Жиббю, мокрый и горбатый, держащий в руках лук с заправленной стрелой. Это было уже слишком для арагонцев.

– Я омою им раны и заставлю затвердеть и подняться их копья, – раздался хорошо знакомый мне голос. Оказывается, ля Мамлон была уже тут как тут, в чистой одежде и с развевающимися волосами. Поскольку многие люди считали, что она – это я, такой поворот событий оказался на редкость удачным, и я была спасена окончательно.

Для арагонцев все завершилось не менее удачно. Мне говорили, что лишать девственности в темноте – дело достаточно хлопотное и нет никаких оснований считать, что в случае со мной обошлось бы без осложнений.

Не знаю, какие чувства испытали испанцы. Но для меня наступивший рассвет стал моментом величайшего разочарования. Батюшка говаривал, что мельница в определенном смысле схожа с ночным горшком, который матушка хранила в расшитой коробке. Эта штука – прекрасное изобретение, но она не может сделать для тебя всего.

Требюше Жиббю тоже было великолепным изобретением, но и оно не могло решить всех наших проблем.

Горожане устроили собрание, на котором порешили, что предоставляют нам полное право использовать машину в наших бесплодных начинаниях, имеющих целью спасти моего кузена, и от души пожелали успеха. Однако, не испытывая к нам особых симпатий, они не очень-то заботились о том, что именно станем мы использовать в качестве метательных снарядов.

Камень лучше всего разбивать камнем. Но нам не позволили стрелять камнями, потому что это был строительный материал. Равно как и лошадьми, годящимися в пищу.

Соломон из Героны предложил нам использовать для этой цели стариков. Но на основании собственного опыта, приобретенного на острове, мы знали: из-за малого веса они не обладают достаточной пробивной силой – разве что запускать их в доспехах или верхом на лошадях.

– Мы можем набивать их гетры землей, – подал идею Железноликий.

– Земля – строительный материал, – возразил ему наместник Нового Каркассона.

Волей-неволей мы утратили интерес к требюше, и оно тут же исчезло, потому что тоже могло послужить строительным материалом.

Песнь восьмая

В которой леди Перроннель и горстка сопровождающих ее мудрецов была осыпана медвежьими проклятиями, а затем испытала на себе колдовские чары

– Если в этом лагере есть стена, значит, должны быть и ворота, – сказал Железноликий.

– Верно.

– Если же ворота действительно существуют, было бы благоразумнее запереть себя снаружи этой стены.

Граждане

– Нужно воспринимать жизнь такой, какова она есть, – посоветовал Соломон из Героны. – Торговля – вот на чем все держится. Они уже забрали у вас требюше. Что еще можно с вас взять?

Недолго думая, мы впятером взяли лошадей и повели их под уздцы. В руках мы сжимали мечи, как будто собирались перерезать бедным животным глотки, а потом позавтракать ими. Позади нас пританцовывала Девушка-Рыба, и вместе с ней нас было шестеро. Мы настояли, чтобы она оставила одежду в чересседельной сумке, которую нес на себе Пипи. Ходить обнаженной было для нее наиболее естественно, а следовательно, в таком виде она могла избежать всевозможных подозрений.

Добравшись до места, где следовало находиться воротам, мы вскочили на лошадей и во весь опор поскакали.

Теперь мы направились на юг, к великим горам, уже убеленным снегом. В предгорьях встречалось видимо-невидимо медведей. Жиббю приходилось тратить на них свои стрелы, зато взамен мы получили теплые плащи.

Мы убивали медведей, но были бессильны против их проклятий. Спросите у любой ведьмы, справьтесь у любого священника – вам скажут, что быть проклятым медведем означает попасть в полосу неприятностей. Мы освежевали первого медведя и оставили воронам его хрящи. Каркассон все еще оставался в пределах видимости, и мы наблюдали за тем, до какой степени сократилось по моей вине мужское население Ле-Бура и Ле-Кастелляра.

Местные жители отправили к де Монфору посольство, выражая глубочайшее раскаяние. Поскольку вылазки, предпринятые мною вместе с испанцами и раздевальщицами трупов, стоили ему примерно трети воинов, теперь, стремясь умилостивить де Монфора, к нему послали вдвое больше людей.

Самой зоркой среди нас была ля Мамлон. Занимаясь своим ремеслом лежа на спине, она разглядывала птиц и звезды, и взгляд ее лишь слегка замутнялся, если какой-нибудь старик пускал ветры.

Ля Мамлон, однако, отказалась смотреть на Каркассон, хотя благодаря ей мы могли бы узнать, что там происходит. Проклятая медведем, она сидела теперь в окружении ворон, браня на чем свет стоит Девушку-Рыбу.

Обнаженная Девушка-Рыба танцевала, стараясь задобрить оголенный скелет зверя, пока Немой пересыпал солью его шкуру.

Жиббю, как выяснилось, тоже отличался острым зрением. Я даже не подозревала, насколько молодые глаза скрываются под капюшоном этого бородача с холмиком на спине. Да меня это не слишком и занимало. Он был лучником и исповедовал религию, предметом поклонения в которой являются тис и ясень. Ему не позволялось ни иметь возлюбленную, ни близоруко рассматривать веснушки на женской груди. Зато он мог без усилий сосчитать струйки на удаленной скале или полюбоваться кристалликами, образующими облака, выделяясь среди всех своим редкостным даром. Как раз Жиббю и рассказал нам про миротворцев из Нового Каркассона. Наблюдая за участниками этой жертвенной процессии, ковылявшими в направлении цитадели, он пересказывал нам подробности увиденного.

Жиббю поведал, что выбор пал исключительно на стариков и калек, а потому процессия являла собой весьма жалкое зрелище. Большей частью это были люди с чрезмерно длинными зубами либо вообще беззубые, и, видимо, горький жребий выпал им, потому что они уже не могли получать от жизни такого же удовольствия, как молодые люди с отменным здоровьем и аппетитом.

– Ну и дурачье. – заметил Горбун, закончив описывать процессию. – На счету де Монфора уже семь тысяч смертей. У него вдосталь испанских трупов в испанских доспехах и множество трофейных испанских щитов. – Он засмеялся, но смех этот был не очень-то дружелюбен. – Прошлой ночью ты одержала великую победу, маленькая Дева.

Думал ли он тоже о медвежьих проклятиях?

Железноликий сплюнул. Он редко плевался – только забывшись или в пылу спора, потому что у такого существа, как он, слюна живет, подобно улитке, внутри его железного панциря. Потом он хмыкнул.

– Де Монфор не тронет поселенцев, – сказал он. – Если человек взобрался на ложе с прекрасной принцессой, он не заметит москита, впившегося ему в задницу.

Разговор был совершенно беспредметный, и я не преминула это заметить.

– Пятьдесят замков сдались неприятелю, чтобы противостоять крестоносцам, никто в них даже пальцем не пошевелил, Перроннель. Так станет ли де Монфор сокрушаться из-за того, что ты разломала несколько баллист и стащила какое-то там требюше? Весь Юг у него в руках, и члены его семьи, те, что помоложе, вкупе с друзьями, прижимают эти земли к своим чреслам. Да оно и к лучшему. Вскоре он станет господином Лангедока, и от него пойдет новая династия правителей.

– Этому не бывать, пока жив мой кузен, – выкрикнула я, – пока в его теле не угасло дыхание!

– Тебе потребуется помощь, – устало заметил Железноликий.

– Потому-то мы и должны отыскать моего господина, – вмешалась в разговор ля Мамлон. – Я знаю, что он тоже меня ищет. В небе уже слышен шелест его плаща.

Вздрогнув, я бросила взгляд в сторону холма Алариха, возвышающегося по правую руку от нас в некотором отдалении. Действительно подул ветер, но исходил он не от мага Собачьей Шкуры. Это был пиренейский ветер, холодный, как Король Мороз, сидящий в ледяной пещере.

– Само упоминание твоего господина – богохульство, – заявил Железноликий. – Я скорее разделил бы хлеб с дьяволом в преисподней. Думаю, нам стоит снова попытать счастья с Домиником из Каларуэги.

– Преподобный Доминик получил бы от меня соответствующее предложение, – сказала я, – если бы, по слухам, бастард Мерден не опередил нас. – Я дала своим спутникам некоторое время, чтобы хорошенько осмыслить этот факт, а потом продолжила: – Я объявляю, что мы поднимемся высоко в горы и перезимуем там с пастухами.

– Пастухи сейчас в Испании, вместе со своими овцами.

– Но их жены хранят домашние очаги в горных селениях и находят пропитание для своих детей. Найдут, надеюсь, и для нас. Крестоносцы не поведут армию в горы, пока там лежит снег. Кроме того, половина земель там принадлежит Англии, а половина – Арагону.

– Есть ли у тебя пергамент, в котором это записано, Дева? И еще один, где утверждается, что де Монфор придает этому хоть какое-то значение?

– Снег принадлежит небу, а не Англии, – заметил Жиббю. – А Педро Арагонский безответно влюблен в парочку женщин и потому путается с разными шлюхами.

– Все верно, – согласился Железноликий. – Мужчина, который кувыркается в постели с женщиной, не станет пересчитывать, сколько у него акров земли.

– Особенно если эта женщина

Мы провели день и ночь в непроходимых дебрях, кишащих медведями, и, убив еще пятерых, освежевали туши, освободив их от проклятий и шкур, которые, натерев солью, затем надели на себя. В небе было видимо-невидимо тревожных предзнаменований, и Раймон Собачья Шкура, колдун из Брусса, поджидал нас совсем близко, на вершине холма Алариха.

Эту ночь я провела со своим Фантомом. Он придавил мне грудь, словно гора.

– Давай, – прошептал он, – давай! – И вдавил мои лопатки в землю.

Проснулась я на рассвете от звона металла. Над нами нависли свинцовые облака. Трава покрылась инеем, рытвины затянуло льдом. От осторожной поступи оленя поверхность земли вздрагивала, и спросонок показалось, что это топоры стучат о латы.

Жиббю был уже на ногах и успел зарядить лук. Не то мое сновидение разбудило его, не то мой страх.

Глаза наши пытались что-то отыскать в тумане, но там не было ровным счетом ничего.

Я прилегла на его плащ, чтобы согреться.

Ля Мамлон, Немой и Девушка-Рыба спали беспробудным сном среди груды отрезанных медвежьих конечностей и шкур, положив головы друг на друга.

Чуть поодаль расположился Железноликий. Или его доспехи. Я никогда не могла с уверенностью сказать, ложится он внутри доспехов или снаружи, так же как не знала, сотканы ли мои сны из тумана или это Железноликий морочит мне голову, являясь в образе Фантома.

Жиббю снова завалился спать, и я прикорнула на его горбу.

Услышав крик, доносившийся откуда-то издали, я проснулась, стараясь понять, сон это или явь. Звук этот напоминал зов, которым пастухи скликают своих собак или скот, а также отпугивают волков, но в нем не было слышно трелей. Готова поклясться, что это был крик человека, а не духа, и он заключал в себе какие-то слова. Но к тому моменту, когда я окончательно проснулась, слова эти уже растаяли у меня в памяти.

Звук, раздавшийся вслед за первым, уже, несомненно, не пригрезился мне. Несколько голосов слились в бессловесном вое, жутковатом и непонятном, но звучащем наяву. Этот вой был словно ответом на первый звук. Прокатившись над холмами, он все нарастал, хотя исходил из Каркассона, из замкнутого каменного пространства. То были скорбные стенания, издаваемые женщинами.

– Умерла какая-то важная персона, – заметил Жиббю.

Голоса зависли в тумане, словно зола, поднявшаяся вместе с дымом.

– Покойного оплакивают так, как он того заслуживает, но люди лишь изображают скорбь.

И тут подали голос доспехи Железноликого.

– Я слышал, как кто-то крикнул: «Транкавель!» – сказал он. – Твой кузен мертв, Перроннель. Поверь мне, я слышал, как люди кричали об этом по всей цитадели, и крик их подхватили в Новом Каркассоне.

Мой кузен был единственной значительной персоной в этих краях, и лишь его могли так горячо оплакивать женщины. Все это очень походило на правду, потому что в крестовом походе женщины не участвовали. Однако я не слышала, чтобы кто-то кричал: «Транкавель!» То же самое сказал и Жиббю, когда я спросила его об этом. Сердце у меня защемило от понимания того, что смерть Раймона-Роже вполне вероятна, хотя полной уверенности в этом еще не было. Во всяком случае, я так считала.

Немой проснулся и положил голову на доспехи Железноликого, а потом встал, хныкая и держась за уши.

До него Виолетта лежала так же, прильнув лицом к Железноликому, и ноги ее вздрагивали. Сейчас она кружила в медленном, печальном танце, словно олень, раненный стрелой, который балансирует на грани жизни и смерти, чувствуя, как силы постепенно покидают его.

Рот, запрятанный в доспехах, заговорил, обращаясь ко мне:

– Приложи ухо к моей груди, Дева, если уж ты не хочешь прильнуть губами к моему сердцу. Нет, ляг так же, как лежу я. Я спал в каменных выбоинах и берусь утверждать, что в костях моих отдавалось эхо, отражающееся от горы. Доспехи мои, от шлема до пят, от хохолка до набедренника, звенят как колокол, и это отголоски шума, доносящегося из Каркассона. И вот что я скажу тебе: твой молодой виконт мертв.

Небо надо мною потемнело. Заря стала розовато-лиловой – такой цвет можно увидеть в горах во время грозы.

Сквозь этот сумеречный свет я увидела невиданное существо крупнее самой большой птицы, пролетающее над нами, волоча за собой тень, точно оно вцепилось когтями в свою собственную смерть, а душу оставило в неприступном гнезде.

Я слышала шорох его крыльев и стоны моего кузена. И разглядела наконец, что за ноша была у него в когтях – увешанная железом груда мяса, напоминающая тела поверженных рыцарей, которыми мои мародерки обстреливали цитадель.

Призрачное видение, издав скрежещущий звук, скрылось из глаз.

– Дьявол! – произнесла я, опускаясь на колени подле Железноликого – или его доспехов – и прижимаясь ухом к его груди, как он просил меня сделать.

Я испытала блаженство, соприкоснувшись с исходящей от него силой. Очевидно, это были бродящие в земле колдовские чары, оставленные еще древними магами. В его доспехах я слышала отзвуки событий, происходящих в Каркассоне. Стук шагов на мощеных улицах, раздававшийся в полумиле отсюда. Лязг железа. Деревянные башмаки. Домашние тапочки. Я слушала так же, как до меня это делали Немой и Девушка-Рыба. Прислушивалась к крикам, негромким смешкам и оживленному шепоту.

Какой-то человек торжествующим криком оповещал жителей поселения о смерти моего кузена. И говорил, что, поскольку еретик мертв, за ересь теперь оплачено сполна.

– Дурак, – пробурчал Железноликий. – Дурак, который отламывал от своего королевства один золотой кусочек за другим и складывал в подол де Монфору. И где только была его голова. Похоже, он больше прислушивался к голосам, звучащим у него в утробе.

И снова раздался голос глашатая. Я не слышала, чтобы кто-то ответил на его слова.

Поселение находилось за рекой. Наша волшебная вена была перерезана.

– Дьявол, – заплакала я. – Ты – коварный дьявол, Ферблан. Сколько же горя ты мне принес!

Я все еще прижимала ухо к доспехам Железноликого, но он заглушил звуки, доносящиеся из Каркассона, рокотом собственных кишок. Потом рывком отстранил меня и резко поднялся, звеня латами.

– Теперь с эхом покончено, – сказал он. – Довольно, а то я уже начинаю глохнуть.

– Дьявол, дьявол! – твердила я срывающимся от рыданий голосом, оплакивая своего кузена.

– В «Откровениях Иоанна Златоуста» записано, – сказал Железноликий, – что дьявол способен делать все, кроме двух вещей: по-настоящему любить женщину и пускать ветры. – Он хихикнул. – Так вот, я клянусь, что люблю тебя, Перроннель, а еще клянусь, что только сейчас пустил ветры.

– А я клянусь, что помню его «Откровения» слово в слово. А еще клянусь, что ничего подобного там не

Тут проснулась ля Мамлон и, как всегда, немедленно же заявила о себе.

– Сеньор Раймон-Роже мертв, – завыла она. – Моего любовника больше нет!

– Лгунья, – прошипела я громче, чем лебедь. – Он твой господин – бесспорно. Но твой любовник…

– И отец моего будущего ребенка, – выпалила она с более горделивым видом, чем гусыня.

– Твои беременности наступают так же неожиданно, как и заканчиваются, – заметил Железноликий.

– Но только не в этот раз. – Она пыжилась, раздувая живот, пока он не стал выпирать больше, чем ее необъятная грудь.

– Но женщина вынашивает ребенка девять месяцев, – настаивала я.

– В этих вопросах мать подчиняется своему ребенку, и маленький сеньор появится на белый свет тогда, когда ему заблагорассудится.

– Нам следовало оставить медведям их собственные шкуры и тем самым избежать этой недостойной перепалки, – проворчал Жиббю.

– Без шкур нам не обойтись, – заметил Железноликий. – Я скорее соглашусь лежать в тепле, слыша подобную перебранку, чем околеть от холода в тишине.

Мы разожгли огромный костер, чтобы душе кузена было светлее. А потом, не став разбираться, что же это было, ссора или просто легкая перебранка, я заставила всех пятерых преклонить колени.

Для Железноликого опуститься на колени оказалось делом довольно мудреным, кем бы он ни был: карликом, дьяволом или обезьяной, но в конце концов его полые ноги сложились, и он опустился на эти трубки, словно раненый паук. А я тем временем затянула молитву.

Считая себя в некотором роде женой Раймона-Роже и будущей матерью его ребенка, ля Мамлон обставила поминальную церемонию с необычайной пышностью. Заламывая руки, она простирала их к Господу, невероятно комичная в своей самозабвенности – казалось, предплечья ее связаны из шерсти. Если, ублажая мужчин, Мамли выгибала свои конечности хотя бы вполовину так же искуссно, как делала это для Господа, то немудрено, что она пользовалась таким огромным спросом.

Поскольку из нас лишь Бог ведал, какой сегодня день недели, я не знала, молится ли Мамли по-христиански или в соответствии с таинственным ритуалом, принятым у катаров. Губки ее надулись так, словно она лобызала задницу Раймона Собачьей Шкуры. В завораживающем мерцании костра на фоне по-прежнему темного неба она, похоже, сама уверовала в свою самозабвенную преданность.

Жиббю и Немому стояние на коленях удалось лучше, чем ей, потому что они делали это незаметно для окружающих. Девушка-Рыба на сей раз осталась недвижима.

Я отвела взгляд от горба Жиббю и, посмотрев на огонь, заметила очертания седьмой фигуры, присевшей на корточки у костра. Это был мой Фантом во плоти, румяный и цветущий, хотя и завернутый в траурный плащ с капюшоном. Завидев его, я прервала свои стенания и стала молить Господа о сражении. Пока я молилась, он исчез.

Это было скверное моление. Мы стояли на коленях возле скелета последнего из убитых нами медведей, и вполне возможно, что косолапый принес нам неудачу, став причиной нашего разлада. Он валялся на земле, словно мертвый рыцарь, с которого сняли доспехи, но забыли похоронить. Нечто подобное мне случалось видеть на картах, спрятанных у Мамли между ног.

Волк появился с другой стороны костра, понюхал пасть косолапого и принялся за еду. Тем самым он привлек еще с дюжину своих собратьев, которые какое-то время настороженно поглядывали на нас, а потом присоединились к пиршеству.

Волки плохи в большинстве случаев, но не во всех. Я слышала о пастухах, которые могли танцевать с волком, и оба при этом оставались невредимы, так же как и овцы. Но эти волки лакомились нашим медведем, и наглость их становилась опасной. Железноликий хоть и был недосягаем для волков, но пробормотал себе под нос, что они напоминают ему Ложь, вкушающую Раздор.

Батюшка говорил, что если позволить волку стащить твой ужин, то на завтрак он съест тебя самого. Берусь утверждать, что Жиббю всегда подозревал о существовании этого мудрого изречения, потому что он натянул тетиву на лук и заправил стрелу.

Тот волк, что пришел первым, зарычал на него, отгороженный огнем, и на зубах его заиграли отблески пламени. Жиббю выстрелил зверю в открытый рот, пригвоздив язык к пасти и вбив ложь обратно в его мозги. На следующую стрелу он наколол двух волков сразу, заставив их плясать бок о бок.

Итак, молитва за упокой души моего кузена продолжалась до тех пор, пока сам Господь не положил ей конец. Жиббю вставил третью стрелу, и мы поднялись на ноги в тот самый момент, когда волки бросились на нас всей стаей.

Я думала, что смертоносные стрелы Жиббю припугнут хищников. Три из них были сражены и не подавали никаких признаков жизни. Но волки живут стаей, а стаю запугать невозможно, – опять я цитирую батюшку, – потому что она лишена коллективного мозга.

Волки подобны крестоносцам де Монфора: если кому-то одному из них придет в голову сражаться, то единственный выход – перебить их всех до единого. Даже отступая, волк показывает тебе свою злобно ощерившуюся пасть.

Действуя, как и подобает стае, серые разбойники выбрали одного из нас. Намеченной жертвой стала ля Мамлон, но, должна заметить, для вдовы она достаточно быстро взяла себя в руки и успела отпрянуть в сторону, даже не расцепляя рук. Тогда волки не раздумывая бросились на Девушку-Рыбу, которая, танцуя, зависла в воздухе и оставалась там, пока Жиббю не подстрелил еще двух, а Железноликий не рассек морду третьего своим мечом. Немой еще раз отпустил тетиву и промахнулся. Когда чудовище грызет твои пальцы, нет времени перезаряжать арбалет, а потому Безгласый начал отбиваться, как и все остальные.

Когда вы бьетесь с волком, то стараетесь прижать подбородок к груди, чтобы защитить адамово яблоко, и втягиваете живот, опасаясь за кишки. Очень скоро вы теряете и то, и другое.

Дудочка заиграла громко и пискляво. Представьте себе свист, которым хозяин подзывает к себе собаку, потом переместитесь выше на несколько октав, и вы получите тот самый звук, который спас мне жизнь.

Вначале я подумала, что это смерть коснулась меня своим дыханием, потому что одежда моя на плече была разодрана и кожа под ней тоже. Ладони истекали кровью, снова открылась рана, полученная два дня назад. Я была уверена, что все мои друзья уже мертвы, за исключением разве что Ферблана, слишком близко подступившего к порогу, за которым наступает бессмертие, да к тому же облаченного в свои жестянки.

Волки не умеют считать. Да и мы тоже ошиблись в подсчетах. Та стая, что напала на нас, была лишь частью более крупной стаи. Вой, издаваемый нападавшими на нас волками, привлек сюда остальных, и в результате нам пришлось отбиваться уже от

А неведомые звуки продолжали колыхать воздух. Возможно, они раздавались внутри моего уха, но, откуда бы они ни исходили, смерть по-прежнему продолжала наигрывать свои мелодии на маленькой дудочке. И тогда я взглянула вверх.

И не увидела ничего, кроме волков. А за волчьими трупами, под которыми оказались погребены и наш костер, и останки медведя, я увидела нечто еще более страшное: живых волков, обступивших меня, образуя множество концентрических колец. Некоторые сидели, свесив языки, другие, наклонив голову, зализывали раны, а потом, выпрямившись, зевали, демонстрируя свои зубы.

Жиббю стоял возле меня, залитый кровью. Все его тело кровоточило, за исключением разве что горба. Данная часть его, конечно же, не пострадала от клыков, так же как прежде оставалась неуязвимой для стрел, потому что, как писал некто мудрый, умирает только сам человек, недостатки же его живут вечно, переходя по наследству к сыновьям и внукам.

Железноликий направился ко мне, прихрамывая. У него тоже был физический недостаток, полученный от кого-то в наследство.

Остальные мои соратники лежали вповалку, стеная и всхлипывая.

Один из волков был невероятно огромен. И так ростом с доброго медведя, поднявшись на задние лапы, он напоминал высоченного человека. Живот его был бледным и лишенным шерсти, оголенный член затвердел, несмотря на то, что спереди он был вымазан запекшейся кровью.

В несколько прыжков одолев расстояние до камня, лежащего у огня, волк остановился, по-прежнему балансируя на задних лапах. Он завыл, и остальные волки вторили ему таким же воем, а потом снял с себя голову.

– Мамли, моя Шлюха Ночи, – воскликнул он, – Перроннель, моя Королева Луны. Сегодня ночью мы будем пировать на Аларихе. А начиная с завтрашнего дня и до скончания века Шлюха станет править на правах моей суженой. А чем будет заниматься Дева? – Он прыгнул ко мне и выхватил меч из моих рук. – Сначала посмотрим, чему эти горы тебя научат.

Уступить натиску волков и быть съеденным заживо – это одно дело. А испытывать благоговейный страх при встрече с непонятным существом вроде мага Собачьей Шкуры – совсем другое. Некоторые из нас снова приготовились сражаться.

Я лишилась меча. Колчан Жиббю был пуст. Железноликого покусали через локтевые сочленения доспехов, и что-то густое и красное капало из него – более густое, чем мне приходилось видеть когда-либо прежде. Нечто, более похожее не на вино, а на раздавленный виноград или даже на кровь.

Пока мы пребывали в нерешительности, волки без особого труда схватили нас. А точнее, нас связали люди в волчьих шкурах и волчьих масках, и самое неприятное, что у них были пальцы со звериными когтями. Лапы слишком неуклюжи, чтобы движения их могли показаться оскорбительными, не важно, снаружи они находятся или под твоей одеждой. Правда, настоящие волки, вместе с ряженными в волков, издавали такое рычание, что ощущения мои притупились. Следующее, что мне запомнилось, – это как меня связали ползучим побегом и, поместив в самую середину ощетинившейся клыками и кинжалами стаи, потащили к холму Аларих, в то время как Раймон Собачья Шкура, взгромоздившись передними лапами на камень и пень, нес какую-то ахинею, будто меня околдовали и заковали в магические цепи.

Обыкновенная магическая чушь. Связали меня то ли ползучим побегом, что ли скрученными вместе ивовыми лозами, в которых не было ни тени волшебства. Попробуйте обмотать себя такой штукой, а потом пусть за другой конец ухватится пара дюжин рук.

Посмотрим, получится ли у вас идти не в том направлении, в котором вас тянут.

Друзья мои, оглохшие от рычания и ударов в гонги, ослепленные танцем и пламенем факелов, ковыляли позади и по обе стороны от меня. Сначала нас поднимали по уступам в скале, а затем по лестницам, уводящим в облака.

Песнь девятая

В которой Дева подвергается серьезной опасности, и тело ее перетягивают гибкими ивовыми лозами с такой жестокостью, что даже не хочется об этом упоминать

Аларих – высоченный холм, и взобраться на него – дело трудное, особенно когда в голове у тебя туман, а тело истекает кровью. Думаю, товарищам моим пришлось не легче.

В какой-то момент восхождения волки Собачьей Шкуры и люди-волки сняли шкуры и предстали абсолютно голыми, не оставив ни малейших сомнений, что перед нами колдуны. Они плясали возле нас, завывая и дергая нас за путы. Тела мужчин были вымазаны маслом, а женщины – многие из них превратились в женщин – натерли мхом горло, грудь и живот.

Они исполняли танец живота – трудно представить себе более похабное зрелище. Мужчины трясли своими причиндалами, расположенными между таким числом голых пупков и коленок, которое мне не приходилось видеть со дня смерти родителей. Груди женщин ходили ходуном, и от вида их становилось не по себе – они напоминали морские волны, накатывающиеся во время шторма на утлое суденышко, то и дело угрожая плеснуть вам в глаза. Отличить мужчин от женщин было непросто. И у тех, и у других росли длинные волосы, а лица любовниц и прихлебателей Собачьей Шкуры были одинаково ярко разрисованы: веки выкрашены известковой побелкой, золой и крокусом, щеки, особенно у самцов, пестрели красными наколками или были вымазаны чем-то красным. Колдуны и прочая нечисть не случайно разукрасили лица подобно шлюхам. Дьяволу необходимы мужчины, но предпочитает он женщин.

В густом тумане всегда холодно и сыро, а особенно на холме, где сам воздух состоит из облаков. Я заметила, что, пока мы поднимались в сопровождении этого сонма призраков, Девушка-Рыба продолжала все так же резво скакать, хотя была стянута тугими путами, подобно мухе, угодившей во влажную паутину. Мучителей наших этот танец привел в такой восторг, будто они ставили ее безумие себе в заслугу и могли управлять ее бессознательными ужимками, ударяя в барабаны.

Ля Мамлон тоже решила, что пришло время сбросить одежду. В то время как все мы, пребывая в страхе за собственную жизнь, обливались потом, несмотря на холодное раннее утро, она продолжала твердить, что возвращается домой, к своему господину. Освободившись от своих пут, а потом от юбок и длинной мантильи, она принялась размалевывать свое тело соком папоротника и пыльцой медовых цветов утесника, отыскивая незавядшие лепестки. Лишь святая Магдалина ведает, где Мамли после этого прятала свои карты.

Возможно, Раймон де Брусе к тому времени уже забрал у нее колоду. Поскольку внезапно он предстал перед нами, сидя на плоской каменной плите и перебирая

В этот раз он предпочел не показывать нам своей наготы и не стал прикрываться личиной волка, творя свои бесчинства. На нем была его старая алого цвета мантия, пылающая ярче, чем пламя только что зажженного факела.

– Семерка Смерти, – промурлыкал он, будто обращаясь к самому себе. – Здесь Небеса сжимаются до предела, и каждую ночь все великие злодеи почивают в одной замочной скважине. Сатурн, Педро, Марс удалены друг от друга лишь на большой палец руки и находятся так близко, что, когда глаза у мага устают, ему кажется, что они носят одинаковые бакенбарды. Что бы это могло означать, если в такой день, как сегодня, я переверну Семерку Смерти в Великой Тайне, но переверну ее вверх ногами?

Рука его теперь покоилась не на карте или камне, а на левой груди Мамли, он теребил пальцами сосок, словно перед ним было блюдечко, намертво приставшее к камню.

– Перевернута ли эта Смерть? Несет ли она Двойную Смерть в двойном жертвоприношении? Помните, бесстыжие блудливые ослы, в храме моем стоит два алтаря. Я поклоняюсь и земле и экскрементам в сефироте Малькута, скрижаль которого сложена из двух симметричных кубов. – Пальцы его продолжали мять сосок Мамли, словно хотели отворить ее сердце.

Мамли не отстранялась. Вместо этого наша маленькая лгунья улыбнулась ему и сказала:

– Я преподнесу тебе в дар не только себя. Я рожу для тебя ребенка, господин мой. Я преподнесу тебе такого младенца, о котором ты даже не мечтал, конечно, если не прознал о нем, глядя на воды, или не прочитал на своих камнях.

– Я уже чувствую этого ребенка, крошка. Я чувствую его, потому что узнал о его существовании, глядя на звезды. Мы живем под небом, сотворенным из сажи, потому так темен этот крестовый поход. Но свет небесный уже открывается моему взору.

Наконец ее сосок выскользнул из его пальцев. Мамлон застонала в экстазе и упала у его ног, лишившись чувств.

Он перевел взгляд на меня.

– Я заберу у нее ребенка, моя маленькая ведьма из Сен-Тибери.

– Я не маленькая и не ведьма.

– Я достану его ножом и сделаю все так, как велят мои планеты.

– Если действительно обнаружишь во чреве у нее ребенка, в чем я очень сомневаюсь.

Мамли лежала на боку. Маг, уперевшись в нее ногой, перевернул ее на спину. А потом стал ощупывать ее тело кончиком ступни, словно лесной житель, выбирающий бревно для костра.

– Мне было бы очень неприятно, если бы ты потратил время на ненужное разрезание, – заметила я.

– Итак, ты молишь за нее. Тогда давай-ка я расскажу тебе о том, что узнал при помощи ступни. Подтвердилось то, о чем поведала кора рябины. Она действительно носит во чреве ребенка, и ребенок этот – мальчик, судя по ягодам на сике.

– Я не вижу ни дерева, ни коры, ни сика, ни…

– Не видишь ягод? Это все потому, что ты женщина. Женщины вообще мало что видят, а понимают и того меньше. Тебе нужно многому научиться, моя леди Перроннель. Я продержу тебя здесь достаточно долго, чтобы научить всему необходимому, сколько бы лун это ни заняло. – Он оставил меня в покое, снова пихнул Мамли и оценивающе поставил на нее ступню. – Не важно, потребуется ли тебе на это одна луна или только восемь девятых.

Он подал не понятный мне знак, и одно из окружавших его существ плеснуло на ля Мамлон воды, смыв лепестки и мох, которыми она облепила свое тело.

– Этой шлюхе не нужно ничего, кроме собственной кожи, – сказал он. – Такая нагота должна сиять.

Но тело ля Мамлон не сияло. Оно пылало огнем. А она все не просыпалась.

Алый Раймон де Брусе возликовал, увидев, что проделка его удалась, но для подобного существа вода не обладает достаточными магическими свойствами. Он снова подал какой-то знак, и лужа, в которой лежала Мамли, замерзла и тут же полыхнула огнем, а тело ее затвердело, скованное льдом, в самой гуще этого пламени. Плоть ее между тем даже не опалилась, хотя жар от нее исходил такой, что я невольно отпрянула. Мамли не переставала дышать, теперь она втягивала воздух глубже, словно испытывая наслаждение, лежа на жертвенном костре.

– Итак, Перроннель, ты теперь знаешь достаточно, чтобы не бояться за свою подругу, но еще не уверена, что огонь не причинит вреда тебе самой. Так давай же, погрей косточки в этом горниле, а то подморозило.

Я застыла в нерешительности, а вокруг меня плавно опускались снежные хлопья, подвластные его прихоти, снежные хлопья, падающие с черного неба, под которое он нас поместил. Я называю снежными хлопьями эти замерзшие частицы, хотя на самом деле это могло быть цветение будущей весны или перья могучей птицы – настолько велика оказалась сила его внушения. А возможно, ничего этого не было вовсе, ничего, кроме мыслей, бродящих в его сознании, причудливых фантазий, которые он вытряхивал из головы. Фантазии эти плыли над землей, с шипением сгорая в пламени, оседая на капюшоне и горбе Жиббю, покрывая тонкой коркой доспехи Ферблана, до тех пор, пока тот не оказался закованным в лед.

Пальцы моих рук и ступни, обутые в деревянные башмаки, онемели.

И снова он жестом предложил мне ступить в огонь. А я вновь отказалась, отчасти потому, что мне недоставало храбрости, отчасти из-за того, что понимала: попасть под влияние такого существа, как он, значит подвергнуть свою душу великой опасности.

– Ты все еще девственница, Перроннель?

Я предпочла не отвечать.

– Летом, когда я наблюдал за тобой из потока, льющегося на мельницу, ты еще была девой. Так скажи мне, кто ты сейчас?

– Я такая же, как прежде, и у тебя нет способа узнать, что именно это означает.

– У меня есть три способа узнать это, как и о любой другой женщине. Я могу посмотреть, потрогать и могу попробовать тебя в своей постели.

– Если ты затащишь меня в постель, то обещаю, что ты там же и умрешь.

Он посмотрел на меня пронзительно, но теперь уже в его взгляде угадывалось желание иного рода.

– Я хочу попробовать и испытать тебя, Перроннель, как в то лето. У лебедя когда-то была дева, Перроннель. Лебедь был Богом, а девушка – идиоткой вроде тебя и такой же, как ты, прекрасной. – Он снова ухватил меня, но на сей раз за плечи, а не за горло. – Я был тем Богом. Я был тем лебедем. Вспомни меня в

Я содрогнулась от воспоминаний, неведомо как сохранившихся в моей памяти: лебеди на мельнице – наша белая Королева Бланш и Фределон, ее супруг.

Черный самец появился прошлым летом и стал набиваться в ухажеры полоумной Королевы Бланш. Лебедка еще меньше подходила своему любовнику для подобных утех, чем матушка – моему батюшке, и обращалась с ним так же, как привыкла обращаться с Фределоном, к которому проявляла благорасположение лишь в периоды гнездования. Потом Фределон прогнал соперника, и тот больше не появлялся на нашей реке. Тот лебедь, обладающий гортанным голосом, и в самом деле был черным, как уголь, как обуглившийся ясень. Да, если Раймон де Брусе и был когда-то лебедем, то наверняка именно таким же черным и с таким же злобным голосом.

Поведя плечами, я высвободилась из рук Собачьей Шкуры, но воспоминания остались при мне. Конечно, я ничего не сказала про детские имена, которые мы давали птицам.

– Как жаль, что ты не увидишь больше Сен-Тибери, госпожа моя. Отправившись туда в своих мечтах, ты обнаружила бы, что Фределон убит, а выжившая из ума несчастная Бланш превратилась в овдовевшую королеву, которая ждет только меня.

Как уже было упомянуто, я ни словом не обмолвилась об именах птиц, живущих возле мельницы, и потому меня напугала его способность читать в моей памяти.

Он снова попытался прижать меня к себе.

– А между тем у меня между ног есть величественный лебедь, который изнывает от желания излить тебе свою душу. Чувствуя твое присутствие, он уже вскинул клюв, белый клюв, которым ему так хочется кивнуть тебе, Перроннель.

Все мужчины имеют такую птицу под своими одеждами, хотя большинство из них удовлетворяются более скромными прозвищами, вроде «моего петушка» или «пташки». Даже крестоносцы с Севера по большей части говорят не о Голубе Мира, а о некой безымянной птахе, имея в виду своих птиц. Несколько недель тому назад, во время резни на мельнице, я достаточно повидала этих штук всевозможных форм и размеров, и среди них не было ни одной белого цвета. Справедливости ради следует заметить, что люди Мердена не хвастали этими частями тела, предоставляя им возможность самим говорить за себя.

В данном же случае, заглянув Собачьей Шкуре в глаза, я постаралась держаться подальше от напыщенной водоплавающей птицы, проявляющей ко мне такой интерес. Я держалась по отношению к нему так же твердо, как вела бы себя на моем месте мама.

– Слова твои недостойны описания, которое ты сам себе дал, – сказала я. И до сих пор полагаю, что даже Мелизанда Транкавель не смогла бы изложить суть дела лучше меня.

От моего замечания он отпрянул назад, а потом пристально, с изумлением посмотрел на меня, так скоро раскусившую его тщеславную натуру.

– Перроннель, – прошипел он, действительно напоминая в этот момент лебедя. – И все-таки почему тебя прозвали Перроннель?

Я не стала утруждать себя рассказом о том, о чем он и так наверняка знал. Ведь всем известно, что это имя Транкавелей. Я наблюдала за тем, как разыгравшееся тщеславие лишило его покоя, побуждая овладеть мной, именно тщеславие, потому что как бы ты ни был могуществен, называть себя магом и претендовать на то, будто ты черпаешь мудрость из звездного света и молчания камней, значит ставить себя выше живого Христа, и женщины, которая вынашивала его, и ангела, который доставал его из чресел Господних.

– А почему тебя называют Собачья Шкура? – спросила я в свою очередь.

Лицо его потемнело.

– Ни один человек не называет меня так.

– Как же – Раймон Собачья Шкура. Все люди знают тебя под этим именем.

Ярость его вполне способна была породить гром, но он сумел совладать со своими чувствами, дабы не растрачивать мощь впустую, и впал в мрачное расположение духа, хотя в глазах его, не отражавших прежде ровным счетом ничего, подобно глазам змеи или козла, теперь бушевало пламя, более яркое, чем то, в котором горела Мамли.

– Я не Собачья Шкура. – сказал он, и голос его прозвучал как собственное мрачное эхо. – Я титулован как Цербер. Сиятельнейшие Небес и Огненные из Преисподней знают меня как барона Цербера, когда я устраиваю празднество моего Малого Ритуала. – Говорил он едва уловимым шепотом, но слова его разносились по всей горе. – Когда же я превращаюсь в мага, когда надеваю мой ipsissimus… – Он содрогнулся, удивляясь самому себе. – Ты увидишь меня, когда я буду в силе, и примешь участие в Ритуале. Ты станешь моим пиршеством, вся, до малейшей частицы. – Он отошел чуть в сторону, видимо, ему требовалось время поразмыслить относительно меня, а затем продолжил: – Я обещал это, когда встретился с тобой в Безье, сожженном мною ради тебя, обещал в горах, явившись тебе во сне, и обещаю сейчас: я вместе с теми, кто разделит со мной это пиршество, сожрем тебя всю. – От его жуткого шепота гудело в голове. – Да-да, всю, оставив лишь твой хребет, который затем будет спариваться вот с этой змеей. – Он взял в руки маленькую зеленую гадюку, ползущую к нему по камню. Гадюка пребывала в неподвижности, пока он целовал ее, выцеживая отраву из зуба.

Я вздрогнула – мне вдруг показалось, будто он прикоснулся пальцами к моему хребту, хотя на самом деле руки его находились достаточно далеко от меня.

Потом он наложил на меня заклятия на языке, которого я прежде никогда не слышала, непонятном даже Железноликому. Но волки понимали значение этих слов. Так же, как и люди-волки, так же, как ведьмы с колдунами и прочая нечисть, толпящаяся вокруг него, – все эти существа с совиными глазами, абсолютно голые, размалеванные, принадлежащие к одному из полов, бесполые или являвшие собой самых гнуснейших извращенцев, которых только можно себе представить. Было среди них также множество гермафродитов, этих маленьких чудовищ, способных при желании оплодотворять самих себя, существ, у которых мужской орган находится снизу, а женский – сверху, между хвостом и пупком, и с сосков, постоянно готовых к родам, капает молоко. Тела их то и дело играли сами с собой, а затем части их отскакивали друг от друга, словно разные полюса магнита. Эти существа понимали его, так же как и змейка, которую он все еще держал в руках и целовал, показывая ей мое будущее.

В наших краях существует два основных языка: язык Лангедока, который мы называем «наш», и каталонский. Все пастухи с высокогорных пастбищ разговаривают на каталонском, так же как и их овцы,

Кроме того, у нас существует еще язык ведьм, хотя я лишь сейчас услышала эту пугающую какофонию: немного похоже на лисицу, немного на осла и совсем чуточку на мою тетку Алазаис, когда она воет на новую луну. С таким же успехом эти заунывные звуки можно принять за древнееврейский, за язык древнеримских чародеев или за лексикон шепота, хранящегося в свитке внутри яйца дьявола.

– Ты права, моя леди Перроннель, – сказал мне маг Раймон, уже не на языке ведьм, снова напугав меня легкостью, с которой проник в мои мысли. – Когда лебедь овладел женщиной, она дала миру три яйца. Но в монастырских библиотеках монахи встречают упоминание только о двух из них. – Тело его то удалялось от меня, то подплывало снова. – Так как же я могу говорить из свитка, заключенного в третьем яйце? – Снова его лицо оказалось передо мной. – Это знание принадлежит мне по священному праву. Как я уже сказал, я был тем Богом и тем лебедем. Я хранил часть того, что произвела на свет та женщина, так же, как я буду хранить ребенка этой шлюхи. – Мамли, кстати, по-прежнему лежала обнаженная внутри пламени, не причинявшего ей никакого вреда. – Так же, как я буду хранить части твоего тела. – Голос его оглушал меня, словно комар, жужжащий в ухе.

Погружаясь в транс, я чувствовала, как колени мои тают, а глаза вытекают из головы, словно роса, струящаяся по холодному камню, но, убедив себя, что в ногах моих еще осталась сила, а по лицу всего лишь бегут слезы, я восстановила в голове некоторый порядок.

Он снова жестом предложил мне войти в пламя и лечь возле Мамли.

– Нет, – сказала я, – эта славная дурочка верит в тебя, но я никогда не склонюсь перед алтарем твоего тщеславия.

Тут гора взвыла, обращаясь ко мне, потому что у горы есть рты, так же как и у неба. Потом вой горы подхватили зловещие твари, облепившие ее. Твари эти набросились на меня, стараясь сорвать мою одежду клыками и когтистыми лапами.

Я поняла – уловка с пламенем была придумана единственно для того, чтобы заставить меня обнажить тело. Ступи я в огонь, тленные вещи сгорели бы в мгновение ока, плоть же моя и волосы были бы защищены дьявольским запретом. Но поскольку я не желала сделать этого, демоны вцепились в мою одежду и подняли своим дыханием ураганный ветер, словно старались сдуть ее с меня.

Жиббю бросился между нами и стал угрожающе подпрыгивать на месте. Младшие демоны отпрянули, напуганные горбом, который приплясывал вполне самостоятельно, словно Жиббю носил за плечами собственную смерть и никак не мог достигнуть с ней согласия. Пока он пугал демонов этим танцем, обнаженная Девушка-Рыба выскочила из его плаща и тоже пустилась в пляс с обычными своими дикими завываниями, словно спина его решила показать себя во всей красе, со всеми шишками и мозолями.

Даже теперь, когда Виолетта ля Вьерж не сжимала коленями шею Жиббю, холмик его продолжал двигаться сам по себе. Горб – это адский нарост, непредсказуемый, как вулкан, который продолжает жить, даже когда его владелец лежит в могиле.

Платье, что было на мне, выдержало натиск демонов. Несомненно, Собачья Шкура мог сорвать с меня покровы, прибегнув к колдовству. Но без черной магии сделать это было невозможно. Конечно, одежда сама по себе не вечна, но платье, вышедшее из-под иглы Констанс де Кулобр, вполне может считаться таковым.

Один только Собачья Шкура осмелился приблизиться к Горбуну. Он не отпрянул назад, когда Жиббю натянул тетиву на лук. В этом не было нужды, потому что у Жиббю не осталось стрел. Правда, эта уловка все-таки заставила мага на миг замешкаться и потрогать живот, словно удостовериваясь, что неуязвимый щит его на месте.

Единственное, что Жиббю мог сделать, так это оттянуть тетиву на целый ярд. Выставив впереди себя ясеневый лук, он навел его точно по середине головы Собачьей Шкуры.

– Даже имея стрелу, ты не смог бы пронзить меня, – сказал маг, – какой бы у нее ни был наконечник – железный или кремниевый.

– С таким луком – нет, конечно, – согласился Жиббю. – Даже если бы я натянул тетиву на радуге, появившейся в грозовом небе. – Слова Горбуна поколебали уверенность Собачьей Шкуры и пробудили у меня, причем уже не в первый раз, интерес к нему. – Лук мой сделан из ясеня и несет в себе волшебную силу этого дерева, хотя и немалую, но слишком чистую для такого существа, как ты. Когда я убью тебя, де Брусе…

– Ты убьешь лишь мою плоть.

– Я признаю это. Однако когда луна достаточно созреет, чтобы я мог пронзить плоть, подобную твоей, я вернусь сюда с тисовым луком, вырезанным из сердцевины столетнего дерева в тот момент, когда живительные соки покидают его, но ягоды на нем еще сохранились.

Жиббю по-прежнему натягивал тетиву. Раймон благоговейно взирал на пустой лук, как будто хотел рассчитать продолжительность произносимого Горбуном заклинания по расстоянию между выдвинутым вперед пальцем и кулаком.

– А что касается стрелы, то я убью тебя…

Маг Собачья Шкура содрогнулся. Он почувствовал, как смерть зреет у него под кожей, подобно прыщику.

– Ни один мастер, делающий луки, не способен изготовить такое оружие, чтобы справиться со мной, – сказал он. – И солдат с кривой спиной вроде тебя мне не страшен.

– Я сам себе мастер. Бог обучил меня этому ремеслу. Так что держись, де Брусе. Когда-нибудь он пришлет меня снова, и тогда мой омеловый наконечник на прочном древке отыщет путь к твоему сердцу и к твоей ладони, которой ты схватишься за рану.

– Ни один человек не способен убить меня.

– Я сделаю это, я хочу это сделать! Собачья Шкура уже мертв. Остается барон Цербер. – Жиббю наконец опустил свой лук и перешел на шепот: – Который отправится в подземное царство, откуда он и пришел. Древко останется тем же, а вот наконечник… да, хитрый наконечник я смастерю для этого. Спроси у своего барона Цербера, что он почувствует, когда я накормлю его через пупок желчным камнем колдуна…

Лицо Раймона потемнело, и пламя, в котором лежала Мамли, погасло. Поднявшись, она направилась ко мне неверными шагами, совершенно голая и съежившаяся от холода, и спряталась у меня под плащом.

Оба мужчины не обратили на нее ни малейшего внимания.

– Спроси, когда он поведет

– Собачья Шкура не пригласит меня на Ритуал. Он знает – я захвачу с собой стрелу, которая приколет его шипами к собственному хребту.

Раймон попятился, но его волки и люди-волки, стоящие у него за спиной, зарычали и стали надвигаться на Жиббю, видимо собираясь разорвать его в клочья.

Горбун уже приготовился к драке. Он снял тетиву с лука, развязал одежды и приспустил рукава, как обычно поступают пастухи, защищая свои конечности. И принялся мочиться, поворачиваясь в разные стороны так, чтобы образовалась большая окружность.

– Что же касается ipsissimus барона Цербера, – он произнес это слово со смаком, уже очень оно гармонировало с магическим предметом, находящимся у него в руке, – когда такой, как ты, жаждет заполучить ipsissimus… – Жиббю рассмеялся и стряхнул последние капли на волков, которые не решались перейти через мокрую черту, так же как и медведи. Те, кто разбирается в повадках животных, знает, что они распознают свои места по запаху, а я берусь утверждать, что колдуны поступают точно так же, потому что никто из свиты Собачьей Шкуры не приблизился к Жиббю больше чем на полдюжину шагов, к великому огорчению их хозяина.

Собачья Шкура пришел в такую ярость, что уже не в состоянии был с нею совладать. Это была сила, высекавшая искры из скалы и заставившая его на какой-то момент утратить свою изначальную сущность.

Пока Собачья Шкура крушил камни и сотрясал небо или, по меньшей мере, облака, Жиббю продолжал как заведенный твердить заклинание:

– Христос, как ipsissimus[38], не нуждается в обличье, потому что Он правит на Небесах. А когда твой Церберус будет умерщвлен мною, твоему маленькому ipsissimus останется лишь молиться, чтобы его проглотила жаба, выскочившая из-под камня. А не то мы утопим его в слезинке, скатившейся со щеки этой девушки. А потом отдадим лорду Ферблану, чтобы тот хранил его в бутыли.

Эти смелые речи, идущие от сердца, вселяли некоторую надежду, хотя слово «ipsissimus», очевидно больше употребляющееся мужчинами, было для меня новым и напоминало звук, который издают коровы, когда мочатся на мягкую летнюю траву. Но когда заклинание было произнесено до конца, оказалось, что это не более чем слова. Слова же – всего лишь воздух, конечно, если они произнесены не матушкой. Но поблизости не видно было ни матушки, ни ее ледяных кинжалов.

Я едва не расплакалась от воспоминаний, но под плащом у меня, свернувшись калачиком, словно кошка, дрожала Мамли, а великий колдун де Брусе, видимо, уже начинал понимать, что Горбун просто блефует.

Маг съежился до размеров кролика, а потом и заверещал, словно кролик, обнаруживший, что перед ним камень, а вовсе не турнепс, и стал с шумом втягивать в себя воздух, пока не раздулся до размеров дракона или по меньшей мере медведя, а взгляд его не стал столь же свирепым, как у дикого зверя.

Он метнулся к Жиббю, одним гигантским прыжком преодолев расстояние в десять шагов, как зверь, охотящийся за своей добычей в воздухе.

Тетива лука Жиббю оставалась ненатянутой, да к тому же у него не было стрел. Единственное, чем он мог обороняться, так это древком. Успев как следует ткнуть Раймона концом древка в нос, пока тот находился в прыжке, он ухватил древко за оба конца, как это делают бойцы на палках, и после нескольких отвлекающих взмахов и выпадов нанес противнику коварный удар в ухо. Даже нам стало слышно, как зазвенело в черепе Собачьей Шкуры.

Раймон, однако, встряхнул головой. Представьте себе, что вы стукнули медведя кулаком. Он лишь наградит вас презрением. Имено такое чувство испытывал сейчас к Горбуну маг. Это читалось в его взгляде. Что же касается его носа, то он кровоточил, и казалось, будто на ноги Собачьей Шкуры падают крошечные розовые цветы. Он нагнулся и, подобрав один из цветков, преподнес его Жиббю.

Тогда Жиббю обрушил на его другое ухо удар, вдвое звонче предыдущего.

Собачья Шкура поймал древко и с легкостью вырвал у него из рук.

Жиббю взвыл и вцепился в древко. Отнимая у лучника его оружие, вы заставляете его страдать больше, чем волка, у которого отрезаете хвост. И в том, и в другом случае вас наверняка покусают. Жиббю не составлял исключения. Поймав Раймона за пальцы, он рванул его руку к себе и вцепился в нее зубами.

Видимо, вкус оказался преотвратительнейший, потому что он тут же выплюнул руку и опять ухватился на древко.

Отпрыгнув на пару шагов назад, Раймон остановился и принялся дразнить его. А затем, видя, что Горбун застыл в нерешительности, поднес древко ко рту и надкусил.

И тут же изо рта у него вырвался огонь, словно древко было трутом, а зубы его – кремниевым огнивом.

– Тьфу! – презрительно хмыкнул Горбун.

Стало так жарко, что Собачья Шкура опустил лук, боясь обжечь пальцы. Дерево по-прежнему оставалось зеленым, отчего, наверное, и горело зеленым пламенем.

– Тебе еще не удалось до конца постигнуть волшебную сущность ясеневого лука, – произнес маг елейным голоском. Нос его перестал кровоточить, и он собрал все кровяные капельки в ладонь, сложив из них маленький букет. У ног его догорало обуглившееся древко.

И все-таки Жиббю нагнулся за ним. Древко перевернулось и бросилось на него, а потом, извиваясь, поползло прочь, обугливая высокогорную траву на своем пути.

Собачья Шкура, или маг Цербер, как он изволил его величать, преподнес мне кровавый букет и сказал:

– Думаю, вы все-таки присоединитесь к моему пиршеству. Гора эта не может предоставить вам ничего более изысканного, нежели медовый напиток и ягоды. – Он разговаривал одновременно с Железноликим, Жиббю и Немым, поворачиваясь во все стороны на месте, словно шарлатанствующий проповедник. – Но вам придется удовлетвориться этим до тех пор, пока я не избавлю шлюху от ребенка, а девственницу – от всех добродетелей, что найду в ней.

Маг взял меня за руку, и я не стала вырываться, зная, что пока он не собирается причинить мне никакого вреда, а, кроме того, потрясенная его колдовским искусством, опасалась, что, встретив сопротивление, он превратит меня в змею или просто сожжет.

Он пошарил вокруг себя и, наткнувшись то ли на лестницу, то ли на уступ в скале, повел нас вверх.

– Я покажу тебе храм из костей монстров, – пообещал он. – И еще несколько сооружений из костей, в которых обычно останавливаюсь я и где обитают мои фаворитки.

Все происходившее со мной на Аларихе покажется полнейшей бессмыслицей, если вы не поверите в древних колдунов и не поймете, что гора следовала за нами. Куда бы мы ни ступали, нас окружали

С таким сопровождением мы добрались до храма Монстров на самой вершине горы. Около дюжины монстров пришли сюда в незапамятные времена и нашли здесь свою смерть.

Возможно, монстры эти были чем-то вроде земноводных китов или далекими предками слона из Безье, потому что ребра у них были такими огромными, что в самом деле напоминали своды собора. Головы и хвосты тоже выглядели весьма внушительно. Добавьте к этому когтистые цыплячьи лапы, вроде тех, что были у Змея, пока Господь его не проклял.

Собачья Шкура подвел нас к столу, установленному в огромной хибаре из костей, и приказал своим волкам и их женщинам нам прислуживать.

– Утверждают, – пояснил он, – будто монстры были боевыми конями готов или, по крайней мере, что на одном из них ездил верхом король Аларих. Но я скажу вам, что вся эта гора – не что иное, как лошадь, потому что герои тогда были куда крупнее. Взгляните на достижения чародеев древнейших времен – римских солдат, оцените их силу, достаточную, чтобы поднять подобные камни.

Предмет разговора заинтересовал меня, поэтому, потягивая медовый напиток, я рассказала о мосте у мельницы и дороге, придавившей его своей тяжестью. Ягод мне к столу не подали, вместо них для начала принесли муравьиные яйца и зеленый салат, за которым последовало блюдо из можжевельника, чеснока и улиток, которое по изысканности могло сравниться с лучшими яствами, известными в наших краях.

– Это сладкие улитки, – пояснил Собачья Шкура. – Я специально растил их, чтобы употреблять в пищу, к тому же выдавил из них весь сок. То же самое я сделаю с тобой. – Прежде чем я успела ответить что-нибудь дерзкое, он добавил: – Наверное, ты удивлена, что волки пощадили тебя прежде, чем я появился здесь и наложил табу на твое тело. – Он поднес ко рту кубок и сказал: – За моих медведей.

У меня не было ни малейшего желания пить за это, но Девушка-Рыба, танцуя, приблизилась к нам и осушила чашу, а потом, также танцуя, вышла, оставляя за собой эхо собственной наготы, к великому удовольствию Собачьей Шкуры.

Мамли то ли сама отыскала свои одежды, то ли свита Собачьей Шкуры собрала их, разбросанные повсюду, но она все еще дрожала и мечтала лишь об одном: вернуться в волшебный костер. А потому присутствие ее так же бросалось в глаза, как и отсутствие Девушки-Рыбы.

– Спасли вас собственные лошади, – продолжил рассказ Собачья Шкура. – А в известном смысле и мы тоже. – Он подал знак, и ведьмы из его свиты внесли в жилище четыре черепа и поставили перед нами, прежде чем наполнить наши чаши. – Нет такого волка, который лошадиному мясу предпочтет мясо человека или собаки, – пояснил маг. – Даже плоть хорошенькой женщины не будет для него лакомей. – Он протянул руку к Мамли и принялся тискать ее поверх одежды и под оной, словно оказывая ей величайшую любезность.

Я же загрустила. Нано был единственной стоящей лошадью среди животных, на которых мы ездили, несмотря на его чудовищное высокомерие и полное отсутствие мужских причиндалов. Остальные же ни на что не годились, разве только атаковать крестоносцев да пускать ветры. Мы приехали в эти места, имея при себя пять животных, на столе же сейчас покоились только четыре черепа, и ни один из них не показался мне знакомым.

Отсутствие яиц у Нано делало его почти по-женски мудрым и позволяло не терять голову в компании представительниц противоположного пола. Оказалось ли у него между ног достаточно мудрости, чтобы потихоньку улизнуть?

Маг Раймон, видимо, нашел под нижними юбками Мамли все, что только можно было найти. Он вытащил руки, чтобы показать нам птиц с хвостами, оперенными пшеничными колосьями, а потом велел всем выглянуть наружу.

Храм Монстров успел за время нашей трапезы обрасти плотью, и теперь пустился в пляс. На гигантских бедренных костях появились лапы, обтянутые мягкой, как у ящериц, кожей. Пустые глазницы черепов светились, словно отражение луны в болотной воде, а огромные хребты покрылись чешуйками, размерами напоминающими черепицы на крыше собора.

В тот же миг окружающие хибары тоже превратились в монстров и засветились огнями. А мы вдруг обнаружили, что снова сидим за столом. Я засомневалась – прерывалось ли вообще наше застолье?

А тем временем пальцы Собачьей Шкуры, перестав ощупывать Мамли, принялись скармливать мне всевозможные сладости. Винные пары медового напитка, туманившие мое сознание, к описываемому моменту немного рассеялись, и я осознала, что он ударился в философию и разглагольствует о моей судьбе.

– Хозяин мой вездесущ, – заявил Собачья Шкура, в то время как Железноликий громко зевнул внутри своего шлема. – Он вместе со многими, он пребывает в каждом. Иисус, которого некоторые люди называют Христос, облечен в единственный вид плоти, к которой он не осмеливается прикасаться. Женщины – особое мясо для него. – Маг держал мою руку в своей, и тело его вздрагивало. – Он вселяется в них из-за их нечестивого прошлого. К одним женщинам проникает через яблоко с помощью Змея, к другим через крохотную извилинку жадности внутри их мозга, к некоторым же из них – именно так, как я проникну к тебе, – через суму сладострастия, расположенную у них между ног. И делает это с такой же уверенностью, с какой некогда вошел в тело Евы.

– А, так, значит, Сатана твой господин! – воскликнула я. И, увидев, как он торжествующе засиял, добавила: – Тогда ты из той же породы еретиков, что и остальные.

Лицо его потемнело и приняло еще более зловещее выражение, а руки перестали скармливать мне лакомые кусочки со стола и сдавили мое горло.

– Дура! – закричал он, яростно встряхивая мою голову. – Знай, что я служу только Великому, хотя вы, безмозглые южные катары, уверовали, будто дух – творение Господа, а плоть – дело рук Сатаны.

– Я была наполовину права, – бормотала я, пока он старался сбросить меня с горы.

Вот чудак. Вместо того чтобы, прибегнув к заклинаниям, превратить меня в улитку или в пиявку, копошащуюся в луже, он пытался свернуть мне шею. В тот момент, когда тело мое полностью находилось в его власти, так же как и огромная стая волков, он предпочел осыпать меня проклятиями, да еще на таких языках, что многие из них не понял бы даже скворец. О чем я не преминула ему сказать.

– Я превращу тебя в окаменелость! – вопил он. – Как вот эти кости!

Это уже было нечто новое, но прежде чем я смогла достаточно

– Я замурую твое генеалогическое древо в кремне!

Он еще долго нес всякий вздор, пока я отплевывалась слюной, мокротой и желчью и изрыгала часть недавнего обильного угощения, по крайней мере муравьиные яйца и салат, что неизбежно случается, когда тебя хотят задушить, не важно, кто это делает, колдун или титулованный дворянин.

– Я подвешу тебя в клетке и подожду, пока в твоей глупой девчоночьей голове что-то созреет, – прошептал он, уже понемногу успокаиваясь и теперь хватая меня в основном за твердые части тела, такие как плечи и коленки.

– Смотри, чтобы она не свихнулась, – прокаркала я, уподобившись Мари-Биз или даже Колючке. – Смотри, чтобы она не свихнулась. – К этому моменту я окончательно избавилась от завтрака, и была несказанно рада этому обстоятельству.

Товарищи мои, и ля Мамлон в особенности, опьянели от вина, которым Собачья Шкура их потчевал, и один за другим погрузились в сон. Справедливости ради нужно отметить, что все они страшно устали и сели за стол, даже не ополоснув рук и не перевязав ран. Жиббю что-то бормотал во сне, а голая Девушка-Рыба, развалившись на столе, храпела, что, конечно, было не очень-то благозвучно для молодой женщины.

Маг Раймон приподнял ей веко и заглянул в то, что под ним скрывалось. Изучал он ее мозг довольно долго.

– Прекрасная, – сказал он в конце концов. – Безумная, но прекрасная.

Он снова обратил свое внимание на меня, и я приготовилась было услышать нечто не менее хвалебное. Но ожидания мои не оправдались.

– Ты принадлежишь мне, – заявил Собачья Шкура. – Я еще не овладел тобой, но ты принадлежишь мне.

Я была вынуждена согласиться с обоими утверждениями. Крепкие напитки, принятые в чрезмерном количестве, не идут мне на пользу, тем более когда в чашу подсыпано колдовское зелье. Вкусив их, я обнаружила в себе способность к продолжительной рвоте, от которой не проходит ни тяжесть в голове, ни непреодолимое желание заснуть.

И все же я не заснула. Большие пальцы рук, которыми сдавил мне шею тот, чьими одновременно гостями и пленниками мы были, послужили быстродействующим рвотным средством, а я, забыв о женственности, не стану скрывать от вас этого факта. Не менее эффективным рвотным средством были его колени у меня на груди и скребущие по моему животу ступни ног, если, конечно, можно так назвать конечности, скрывающиеся под одеждами и в туфлях колдуна.

Жиббю, Железноликий и Немой были лишены подобной возможности освободиться от яда. Так же как Виолетта ля Вьерж и ля Мамлон, если брать в расчет отпущенные им магом комплименты. Видимо, каждого из них должен был сразить недуг, но в разное время. Отрава, подмешанная в кубки, продолжала свою зловещую работу.

Пагубное воздействие яда порождало сновидения, которыми больше склонны хвастать мужчины, а не женщины, причем только в тех случаях, когда принимают эти фантазии за реальность. Маг, магус или архимаг Собачья Шкура, он же барон Цербер, сумел повергнуть нас в глубочайшее замешательство, чем он и хвастал теперь передо мной, поглаживая меня по щеке и завязывая узелки у меня на волосах.

Потом он снова парил в воздухе, проверяя, насколько крепко заснули остальные гости. Наконец Собачья Шкура и несколько его женщин вынесли Мамли и Девушку-Рыбу наружу, в ночную тьму. Ночь наступила вскоре после того, как завтрак наш был окончен, – такое случается, когда и мужчины и женщины начинают слишком часто заглядывать в кувшины и кубки. Странной была эта ночь, то и дело оглашаемая диким воем волков, медвежьим ворчанием и поскрипыванием костей, когда гора пускалась в пляс.

Мужчины, сопровождавшие меня в странствиях, нисколько не интересовали Собачью Шкуру. Он приказал охранникам оставить их там, где они лежали в крепких оковах сна.

К этому времени некоторые из его женщин вернулись. А может, вернулись и все; пересчитать их было для меня непосильной задачей. Меня, в отличие от остальных, они подняли без видимого усилия. Во всяком случае, мне так показалось. Я просто выплыла наружу, лежа на кончиках их пальцев.

Даже такому могущественному магу, как Раймон, приходится обходиться тем, что у него есть. Он может силой своего колдовства создавать в небесах дворцы, но они пригодны лишь для того, чтобы дивиться на них. Пожелай же он выстроить нечто настоящее, ему пришлось бы выламывать из скалы камни, как и любому из нас. А Собачья Шкура был не из тех, кто стал бы заниматься подобными вещами.

Поэтому-то он и угощал нас в зале, балками в котором служили ребра и где спасти от непогоды могла лишь сила его убеждения. А теперь его свита из худосочных, призрачных колдуний получила указание закинуть меня в одну из похожих на ульи готских лачуг, разбросанных по холму.

В лачуге той не было ничего, кроме закрытой двери, провалившегося пола, сальной свечи и колдуна Собачьей Шкуры.

Я не знаю, плыл ли он по воздуху впереди меня или просто спрятался там заранее. Но так или иначе, теперь я почувствовала, как его пальцы помогают мне освободиться от покрытых пятнами одежд.

Я не приняла бы его помощи, если бы несколько из его женщин не присутствовали при этой сцене, держа наготове смену чистой одежды. Платье, которое они принесли для меня, было из легкой, как паутина, ткани – нечто вроде брабандского кружева, выбеленного солью и солнечными лучами. Поскольку без этого одеяния я осталась бы совсем голой, я торопилась надеть его.

Облачение мое было прервано демонстрацией могущественной магической силы, заключенной в этом месте. Пол вдруг заговорил со мной. Еще не осмыслив до конца этот факт, я вдруг стала различать два голоса, один из которых что-то яростно вскрикивал, а другой сказал: «Себе на погибель обряжаешься ты в эти одежды».

Я застыла в нерешительности, ожидая от пола следующей подсказки. Оба голоса были женскими, а в том, что касается одежды, к женскому совету всегда стоит прислушаться.

Какое-то время пол просто ровно дышал. Потом захрапел. Потом снова вскрикнул. И голос, что разговаривал со мной до этого, произнес: «Если ты возьмешь одежды от моего господина, то его волшебство обязательно погубит тебя».

Мне показались знакомыми взвизгивания и рычание, но потребовалось еще некоторое время, чтобы узнать голос, потому что обладатель этого голоса на сей раз говорил весьма дельные вещи, что в последнее время крайне редко с ним случалось.

Мне почудилось, что пол зашевелился, но поручиться я бы не смогла, настолько неровным был свет, отбрасываемый свечой, и вдруг часть пола вздыбилась. «Тебе придется удовлетвориться мною», – заявил пол Раймону Собачьей Шкуре.

Чародей рассмеялся.

На Собачью Шкуру же моя нагота произвела настолько сильное впечатление, что тело его в серединной части претерпело определенные магические превращения. Я говорю магические лишь потому, что в данном случае они происходили у мага, хотя вообще-то подобные явления могут случиться у каждого мужчины. Просто поразительно, что у той части человечества, которая низко склоняет голову в случае позора и которая так благочестива в своих молитвах, может вдруг образоваться внушительное вздутие на бедрах, выглядевшее не менее надменно, чем папа Иннокентий, взошедший на кафедру. Когда женщина осознает, что она способна вызывать такой потрясающий эффект, просто сбросив с себя одежды, у нее наверняка возникает сильное искушение повторить этот трюк. Но только не с Раймоном Собачьей Шкурой.

Вот уж чего я сейчас никак не испытывала, так это гордости за мою несомненную власть над ним. Скорее я была близка к обмороку, потому что уже слабо представляла, что со мной происходит. Мое нагое тело превратилось в туманный, все время ускользающий от глаз образ. Тело мое ниже шеи безвольно повисло, словно одежда на крючке, забытая мною и доступная для каждого, кто пожелает набросить ее на себя.

Я упала на пол, который перестал повизгивать и разговаривать. Видимо, для меня освобождали место. Едва коснувшись пола, я задремала, сквозь сон чувствуя, как руки Раймона ощупывают все мое тело, к счастью, не прикасаясь к шее.

Как это часто случалось во сне, мой Фантом заговорил со мною. Мне было очень приятно слышать его, а вдобавок я чувствовала, что, следуя его советам, смогу защитить себя.

– Если ты позволишь этому дьяволу прикоснуться к себе…

– Я ничего не могу с собой поделать, – простонала я, сходя с ума от желания, возбужденная присутствием Собачьей Шкуры и любовным зельем.

– Если он ляжет с тобой в постель, я никогда больше к тебе не явлюсь.

– Но я лежу не в постели, – жалобно сказала я.

– Нет, ты лежишь на мне. Это единственное положение тела, при котором мужчина может считать себя счастливым, – подала голос ля Мамлон.

Я очнулась, проспав всего лишь секунду, однако в достаточной степени пришла в чувство, чтобы понять: домогавшийся меня насильник сумел укротить свою похоть. Теперь он стоял у двери, дрожа всем телом, и в облике его больше не было ничего, наводящего на мысль о папе.

– Клянусь великим Сатаной, о моя леди Перроннель, клянусь самим рогатым богом, – твердил он, словно впав в экстаз, – у тебя есть защитник. Клянусь, я узнал Астерона из Двадцать Третьего Ранга, но это на так уж и важно. Кто бы он ни был, дело принимает другой оборот. Почему же ты скрыла, что проводишь каждую ночь с Огненным?

– Это тебя не касается, – отрезала я.

– Если хочешь знать, все мы разговариваем в своих снах, – жалобно простонала ля Мамлон и снова превратилась в пол.

– Какой Ритуал я выдумаю для тебя, Дева, теперь, зная, что ты невеста Сияющего! Какое соитие мы совершим! Мы вырвем с корнем целые леса. Мы обрушим башни. Мы вспугнем всех оленей. Ты будешь моей царицей Савской, а я твоим Соломоном.

– Я не подойду на эту роль из-за цвета кожи, – запротестовала я.

– Если только не отмоется, – согласилась со мной ля Мамлон.

Моя милая потаскушка была абсолютно права. После того как сгорели Безье, Ле-Бур и Ле-Кастелляр, кожа моя была сплошь покрыта сажей. Даже при отсутствии одежды я была голой не больше чем ведьма, облепленная мхом и перьями.

Тем временем снова потянуло чем-то горелым. То ли крестоносцы в цитадели уничтожали всякую память о моем кузене, то ли решили поступить надлежащим образом и вываривали его кости. А может быть, де Монфор поджег еще один город, желая погреться у огня. Что бы там ни было, дым наполнил лачугу, которую прежде обволакивало облако. А потом принесло и сажу.

В саже я почувствовала себе уютней, чем в облаке. В голове у меня шумело от заклинаний и любовного зелья. И поскольку я лежала на полу, мне оставалось лишь одно – уснуть.

Песнь десятая

В которой Дева долгое время томится в неволе и готовится к тому, что ее принесут в жертву

Некоторые говорят, что я спала один день и одну ночь. Некоторые утверждают – что месяц. Некоторые – что год. Правда же в том, что меня заключили в сон, в котором время вообще теряет какое бы то ни было значение. Две шлюхи, во всяком случае их телесные оболочки, были замурованы вместе со мной, конечности их являлись для меня полом, а время от времени и тюрьмой.

Мы больше спали, чем бодрствовали, и я берусь утверждать, что нас посещали схожие сновидения, – настолько далеко простиралась Божья милость и настолько крепким было зелье Собачьей Шкуры.

Ля Мамлон почти все время проводила во сне. Во время нашего завтрака она пила предложенный магом мед с какой-то сладострастной жадностью и долго, старательно пережевывала мясо, приправленное всевозможными магическими снадобьями. Оказавшись внутри лачуги, она поглощала каждый предложенный ей напиток, даже не переставая храпеть, и по крошке слизывала сон с кончиков пальцев мага.

Виолетта ля Вьерж выглядела не столько спящей, сколько мертвой. Ни еда, ни месячные не нарушали ее сна. Она вела совершенно обособленное существование, словно летучая мышь в зимнюю пору.

И удивляться этому не приходилось. Ведь она оставалась шлюхой: танцующей, вскрикивающей, а в черные дни даже жалобно попискивающей. Заточить ее в полом камне было так же жестоко, как круглый год держать птичку в завешенной материей клетке. Она просто засыхала, как цветок, заложенный между бумаг.

Ля Мамлон же раздобрела до весьма внушительных размеров. Да и немудрено: она набивала свою утробу всем, чем только потчевал нас Раймон, будь то полевка, горный кабан или жирное мясо лисицы. Его травы тоже были подобраны так, что располагали к тучности. Женщины составляли его мир, и потому любил он женщин объемистых, чтобы было где развернуться.

Готы оставили нам совсем немного пространства, и вскоре его без остатка заполнила собою ля Мамлон. Она сама как

– Я не толстая, – часто повторяла Мамли. – Многие женщины действительно толсты, и это, наряду со шляпой и прической, составляет главное различие между полами. Но мои половые признаки и так достаточно ярко выражены, поэтому у меня нет необходимости нагуливать жирок. Я всего лишь беременна, и на сей раз это чистая правда.

Я так часто слышала эту ложь прежде, а Девушка-Рыба настолько мало годилась в слушатели, что мы оставляли ее слова без ответа, независимо от того, спали или бодрствовали в этот момент.

– Меня обрюхатил этот молодой распутник Транкавель, – рассказывала она, – он проделал это со мною не один раз, и всегда старался на славу, а потому в норке моей сидит сейчас не меньше четырех зайчат, и каждый из них – виконт.

В хорошие дни Виолетта подсмеивалась над ее россказнями. Мамли имела о своем генеалогическом древе еще меньшее понятие, чем о том, что такое правда, а безумная девушка находила все это забавным даже во сне.

Раймон де Брусе верил ей, хотя знал, что его пальцы нащупали у нее в животе лишь одного ребенка. Он каждый день любовно дотрагивался до него, рассчитывая, что если это и в самом деле ребенок Транкавеля, то он оставит его себе и передаст ему все свое зло.

Мамли действительно была беременна. Ей, заточенной в каменную гору, не оставалось ничего другого, как вынашивать ребенка. Возможно, Собачья Шкура сам и зачал его. Или это был волчий детеныш. Или зародыш появился после совокупления с медведем. Когда нас затаскивали на Аларих, в ночи то и дело мелькали медвежьи шкуры. Под одними из них скрывались люди, под другими – монстры. Конечно, это не ребенок моего кузена Раймона-Роже. И не ребенок Фантома, что бы тот ни представлял собой. Когда он являлся мне во сне, я всегда внимательно за ним наблюдала. Он часами оставался со мной в этом улье и ни разу не входил в Мамли, даже через голову.

Кузен мой умер в ноябре. Мы добрались сюда, когда душа его уже отлетела. К середине ноября я так изголодалась, что была близка к помешательству. Скорее всего, я действительно сошла бы с ума, но Железноликий спасал мой разум, а Жиббю с Немым делали немало для моего тела, украдкой доставая для меня чистые кусочки мяса и иногда хлеб. Раймон позволил оставить при себе свиту, и все они свободно навещали меня, точно я была принцессой в заточении.

– Если бы я мог вверить тебя в руки судьбы, я оставил бы тебя здесь, так же как и двух этих шлюх. Но гора де Брусса хорошо охраняется медведями, лешими и человеко-волками, – сказал Железноликий.

– Меня беспокоят женщины-волки, – заметил Жиббю. – Они не отстают от меня ни на шаг. Каждый раз, когда я срезаю ветку, чтобы сделать стрелу, они наровят вязать хворост вместе со мной.

– Да просто потому, что они мерзнут, – усмехнулся Железноликий в ответ. – И ты бы мерз, если бы разгуливал нагишом. А замерзнув, готов был бы вязать хворост с кем угодно, даже с таким уродливым парнем, как ты.

Немой хихикнул. Что-то было не так. Прежде я слышала его хихиканье всего один раз, и тогда оно тоже стало для меня откровением.

– За это время я постирал твою одежду, – сказал мне Железноликий. – Вернее, приказал постирать ему. – Он показал на Немого. – Думаю, ты очень мудро поступила, отказавшись облачиться в то одеяние, что приготовил для тебя Собачья Шкура. Надев этот наряд, ты бы кожей прикоснулась к его чарам, а тебе это ни к чему. Лучше оставайся такой, как ты есть, – оплетенной собственными волосами, словно ведьма паутиной.

Жиббю глухо заворчал. Ему не нравилось, когда человек-жестянка созерцал мою наготу, даже прикрытую распущенными волосами и листьями.

– Ну вот мне уже и напомнили, что в последний раз, когда я видел тебя раздетой, ты была окружена мертвецами. Не хотелось, чтобы это произошло снова, если на сей раз одним из мертвецов буду я.

Наконец я накинула свои одежды, мы уселись вокруг ля Мамлон и стали строить планы побега.

– Проще всего будет, если ты отдашь этому колдуну свою девственность, – заявил Железноликий. – Это займет совсем немного времени, зато потом мы сможем вернуться восвояси.

– Почему ему нужна именно Перроннель, если он может воспользоваться мной? – спросила Мамли.

– Он принадлежит к младшей знати, – продолжал Железноликий, не обращая внимания на ее реплику, – а потому будет обходиться с тобой нежно. Ты даже и не заметишь, как все произойдет.

– Это правда, – подтвердила ля Мамлон, похлопывая себя по животу. – С благородными разве трахнешься в свое удовольствие? Они только и могут, что делать детей.

– Если он вдруг узнает, что я ношу ребенка, тогда вообще неизвестно, сколько нас здесь продержат.

– Да, это так, – согласился Железноликий. – На протяжении нескольких столетий считалось, что если человек знатного происхождения изнасиловал женщину, он заключил с ней нечто вроде предварительного договора. И если женщина настолько глупа, что станет носить в себе его ребенка, это означает, что она приняла предложенные условия.

Открыв дверь лачуги, я нос к носу столкнулась с медведем. Зверь этот был не очень крупный, но довольно зубастый, а потому улыбка его выглядела необычайно выразительной.

– Невозможно же все время сохранять трезвость ума! – возмутился Железноликий и храбро вышел наружу. Медведь все равно ничего не мог с ним сделать, разве что раздавить его жестянки.

Однако через мгновение Железноликий бросился обратно.

– Кто-то укусил меня за руку, – закричал он. – И только что голова моя побывала в волчьей пасти.

Я не видела ничего, кроме инея.

– Это сосульки, – сказала я. – У тебя шея застряла между сосулек, только и всего.

– Все дело в магической силе этого места, – объяснил Жиббю. – Вода Собачьей Шкуры полна отравы.

– Да, в ней больше отравы, чем в воде других мужчин, – согласилась ля Мамлон.

У нас не раз возникали подобные обсуждения, и однажды я предложила отложить наш побег до той ночи, когда Собачья Шкура будет совершать свой Ритуал, сколько бы времени ни пришлось ждать. Все прислужники мага обязательно будут созерцать это действо, а может быть, и участвовать в нем, так что охрана соберется в одном месте и все засады будут сняты.

– Что вы на это скажете? – обратилась я к своим соратникам.

Ля Мамлон

Немой безмолвствовал, по своему определению, Девушка-Рыба разговаривала на языке, понятном лишь зайцам, а потому мне не осталось ничего иного, как выслушать Железноликого и Жиббю.

– Да, – сказал Горбун. И больше не проронил ни звука.

– Жиббю думает задницей, – съязвил Железноликий. – Вот почему он всегда полон идей.

Итак, я изложила свой план. Жиббю и Немой готовы были помочь мне, Железноликий не собирался препятствовать. И один лишь Бог ведал, как поведут себя ля Мамлон и Девушка-Рыба.

Я представила дело так, будто выдумала план сама. На самом же деле авторство принадлежало Фантому. Каждый вечер он твердил этот план мне на ухо. Было к лучшему, что я провела столько времени голой. Сомневаюсь, что в противном случае он стал бы со мной разговаривать. Как только одежды мои снова оказались на мне, Фантом обосновался в них насовсем, вероятно, чтобы сохранять тепло, однако почти не открывал рта и лишь изредка докучал мне бормотанием, неразборчивым из-за того, что губы его были тесно прижаты к моему телу.

Пока я разыгрывала из себя ведьму-паука и Фантом мог говорить мне прямо в ухо, он внушил мне, что я должна затаиться на какое-то время, что мое заточение у Собачьей Шкуры нужно воспринимать как величайшее благо, как спасение от смерти и бесчестья, которыми мне угрожали и крестоносцы, и простолюдины из Лангедока. Личности, ставшей легендой, считал он, самое благоразумное – подумать о том, как себя уберечь.

Как и положено исповедующему, он несколько принизил мою значимость в собственных глазах, напомнив, что часть подвигов, приписываемых мне, на самом деле совершили Жиббю, Железноликий и Немой, а большинство из них – раздевальщицы трупов и ля Мамлон.

Он без устали доказывал, что нас с ля Мамлон следует рассматривать как одно и то же лицо, просто она пышка, а я худенькая; я моложе нее ровно на полгода, а она старше меня почти на вечность; я слишком прижимиста, а она постоянно открывает свою девственность для других, если не сказать держит ее нараспашку, но при этом, согласно ее утверждениям, остается девственницей, потому что женщина представляет собой то, кем она сама себя считает, а не то, что говорят о ней мужчины, – и это правило распространяется также на шлюх. Она ездила на осле, а я на лошади, но даже правя лошадью, она делает ее похожей на осла. Точнее, делала, пока лошадь не сожрали медведи. Но тем не менее мы одинаковы, и поскольку у нас обеих светлые волосы и она носила мои одежды, я иногда задавалась мыслью: уж не я ли та самая лошадь, на которой она ездит? Особенно часто я стала задумываться об этом в лачуге, когда ребенок Мамли пихал меня своими ножками, чуть ли не отплясывая на мне.

А потом, тоже на правах исповедника, Фантом забирался ко мне под одежду. На этом серьезные разговоры заканчивались, и наступало блаженство. Я бы просто не выжила, заточенная на долгие месяцы в этом улье, не будь его рядом со мной.

Песнь одиннадцатая

В которой шлюха освобождается от колдовских чар, а на Деву налагают заклятие

Лучше пребывать в сохранности, погруженной в уксус, чем гнить в меде. Этот совет дал мне Железноликий, стараясь утешить меня в заточении. Все беда заключалась в том, что я именно гнила в меде. Каждый раз, когда я цедила вино Собачьей Шкуры или выпивала чашу с его водой, конечности мои словно таяли, а в голове начинал носиться рой пчел. Порой, мучаясь от жажды, я невольно стонала, и Жиббю с Немым тут же бросались ко мне на помощь. Хорошо, если им удавалось подоспеть первыми, но зачастую один из медведей или человеко-медведей мага опережал их, и тогда я, измученная, хваталась не за тот кувшин. Они уверяли меня, что вода чистейшая – собранная по капельке роса, но я всегда чувствовала сладковатый привкус. Нечто обволакивающее, колдовское было в ней, что-то заставляющее меня погружаться в сон еще на месяц.

Проносились дни, сменяли друг друга времена года, а конечности мои оставались такими же бесполезными, как прелая солома.

Так прошел год, и вот однажды, в мае, Собачья Шкура явился нас проведать. Он не забывал нас ни на день. И теперь, тщательно осмотрев, пришел в ярость, ибо заглянуть к нам оказалось делом нелегким.

Больше всего хлопот доставила ему Мамли. Он настолько ее раскормил, что бедняжка напоминала огромную бочку. Груди же ее, которые тянули на дополнительные несколько баррелей, обнаруживали некоторое сходство с морскими приливами, свисая всегда в ту сторону, с которой светила луна. Еще за шесть месяцев до описываемого момента она заполнила собой всю хибару, поэтому, устраиваясь спать возле нее, нам приходилось проявлять предельную осторожность. Правда, Собачьей Шкуре нравились пышные женщины, но все же не до такой степени необъятные, чтобы являть собой угрозу для меня и для Виолетты ля Вьерж, поскольку мы тоже были уготованы для плотских утех.

– Ты что натворила? – закричал маг. – Шлюха пузатая! Ты ведь чуть дух из них не выпустила! Посмотри на Девушку-Рыбку – от нее ничего не осталось, одни костлявые ноги да волосы. – Он попробовал протиснуть нос через дверь. – Для моего летнего Ритуала требуется женское тело, таящее в себе загадки, а не худосочное, напоминающее птичье гнездо в камышах. Иначе, когда я наколю ее на свой волшебный меч, это будет все равно что проткнуть просо или выпотрошить папоротник. Я хочу иметь женщину на конце моего…

От всего этого вздора Виолетта беспокойно заметалась. Нос так напугал ее, что вывел из состояния долгой спячки. Из-за этой возни ля Мамлон почувствовала зуд в спине, и от ее почесываний хибара заходила ходуном.

– А что с магическим ребенком? – громогласно спросил Раймон Собачья Шкура. Он протянул руку и ткнул ля Мамлон своим жезлом, от чего она пискнула, словно раздувшийся свиной пузырь. – На сколько саженей вглубь ты его запрятала?

– Эти виконты так похотливы, – парировала она. – Все четверо дворянчиков очень игривы и бойки. Я чувствовала себя так, будто ношу в себе камень, который каждый из малышей катает ножками.

– Замолчи! – Он перевел взгляд на меня. Сколько же злости было в этом взгляде! – Пожалуй, сгодится, если выпрямить ей спину и заставить вытянуть ноги. – Он продолжал меня рассматривать. – Вот только груди слишком худосочные. Каждая должна быть объемистей на четверть кувшина. – Он наскоро перемолвился с одной из своих женщин-волков или женщин, стоящих за дверью, приказав

– Ты не можешь рассмотреть меня как следует! – заявила я.

И действительно, он не мог этого сделать. У меня вызывало чувство протеста, что к телу моему относились столь пренебрежительно лишь потому, что оно терялось в тени, отбрасываемой ля Мамлон.

– Нахалка! Я подрежу вам язычок, мадемуазель!

Никто не смеет говорить со мной так, но я не стала вступать в перепалку, потому что думала о своем плане.

Гнев Собачьей Шкуры вспыхнул с новой силой. Этот математически обоснованный гнев возник из давно зреющего раздражения, наподобие того, как мягкий весенний ветерок, окрепнув, превращается в бурю. А произошло все потому, что маг достаточно протиснулся внутрь, чтобы постичь всю сложность стоящей перед ним геометрической задачи. Поскольку ля Мамлон заполняла собой хибару, вытащить ее наружу через дверь было невозможно.

– Ты можешь сломать хибару, – предложила я.

– Хочешь, чтобы колдун сделал такое собственными руками? – презрительно спросил он. – Я никогда не мараю рук и потому способен запутать следы мошкары и проникнуть в сны дракона.

– Пусть твои волки-люди поработают. Или твои медведи-воины. – Впервые один из нас признал существование этих существ. – Или сделай это сам с помощью заклинания.

Он мог бы с легкостью это сделать. Но не сделал. Из этого я заключила, что он не осмеливался поколебать этот памятник вестготам, потому что, разрушив каменное кольцо, утрачивал магическую силу над нами.

Еще не остыв от гнева, Собачья Шкура выбрался наружу, чтобы продумать свой следующий шаг. Очень скоро он вернулся, чтобы просунуть в дверь кожаное ведро.

– Пей, – приказал он ля Мамлон. И сверкнул улыбкой. А может быть, улыбнулись только магические кольца, унизывающие его пальцы. – Выпей это одним глотком. – В ведре что-то пузырилось.

– Что это? – спросила она, потому что наконец стала относиться к своему хозяину с долей подозрения. К тому же она дулась на него после недавней вспышки ярости.

– Обыкновенный посеет.

– У меня живот разболелся, после того как ты в него ткнул. Расскажи, что ты положил в этот посеет.

– Ничего, кроме самбукового сока, асарабакки, сладкого укропа, тмина, росянки, дамских пальчиков, кизила, рыбьего жира и сухого барбариса.

– И это все?

– Я забыл упомянуть репяшок. Пей. – Кольцо с рубином на его указательном пальце сделало глоток, как будто приглашало последовать его примеру.

Она прильнула губами к ведру. И стала пить. До чего же могуществен был этот колдун, способный излечить от недуга сразу трех женщин, дав выпить одной такое нехитрое зелье! Эффект последовал незамедлительно. Ля Мамлон вырвало. Ее рвало пятнадцать дней и пятнадцать ночей. Когда ее не тошнило, а тошнило ее почти все время, она опорожнялась, тоже без конца, как будто вся дизентерия, свирепствовавшая в Каркассоне, разом ушла в рубцы ее желудка, и он продолжал свои извержения, даже когда, казалось, извергать уже было больше нечего.

Собачья Шкура скормил ей одно из своих заклинаний, а колдуны пришли из развалин Безье и камень за камнем выложили его древний водосток между миндалинами ля Мамлон и ее задом. А речные воды все текли.

А что же мы с Виолеттой ля Вьерж? Не стану рассказывать, что мы пережили, потому что детальное описание наших страданий не представляет интереса для истории. А как же ребенок, сидящий в переполненном водой чреве ля Мамлон, не важно, один он там был или их было сорок семь, и все до одного виконты? Что сталось с ребенком? Коровы жуют скользкие листья, перед тем как произвести на свет детеныша, и молодые женушки выдумывают разные фокусы с сушеными корнями лакрицы, чтобы облегчить роды или чтобы избавиться от греховного плода. Так что же сталось с ребенком Мамли, оказавшемся в этом бурном потоке?

Его настолько мало потревожили излияния матери, что можно было бы вообще об этом не писать. Казалось, все происходящее совершенно к нему не относится, хотя ля Мамлон таяла на глазах и вскоре настолько отощала, что мы смогли выпихнуть ее за дверь.

Что-то в зелье, приготовленном Собачьей Шкурой – возможно, асарабакка или сваренные листья и кора крушины, а может быть, сок, выдавленный из ее ягод, – удерживало ребенка на месте, в то время как благодаря другим составляющим напитка мать его выворачивало наизнанку. Итак, бедная Мамли была одновременно открыта и закупорена, зад ее разверзся, став шире, чем портал собора Сен-Жака, зато детородный путь сомкнулся теснее, чем у коноплянки (для которой держать это место сомкнутым – необходимость, потому что эта птица кормится льняными зернышками, что означает верную дизентерию.

Примерно недели через три, считая от начала этого грандиозного поноса, ля Мамлон начала кровоточить. Это вызвало беспокойство у женщин-волков, взволновало медведей и заставило Раймона де Брусса вихрем примчаться к нам.

– Выпей вот это, – приказал он ей, – или съешь вот это и напряги все свои выпуклости, как только сможешь. – Теперь он мог, нагнувшись, пролезть внутрь хибары. Ля Мамлон стала совсем маленькой, и прислуга навела внутри чистоту. Кольца на пальцах мага держали теперь глиняный кувшин.

– Что в нем? – спросила я. Бедная девушка уже две недели как не могла говорить.

– Ничего особенного, обыкновенный настой на ивовых семенах, змеином корне, водяном перце, пролеске, кориандре, собачьем лыке и…

– Собачье лыко ядовито, – проквакала она.

– Так же, как и твои почки. Глотай!

– Выпей, – сказала я ей и поднесла кувшин к ее губам.

Она осушила его и тут же порозовела, а женщины Собачьей Шкуры бросились умывать ее. Выглядела Мамли просто прекрасно.

– Вот теперь в самый раз для этой шлюхи, – удовлетворенно заметил маг.

Ля Мамлон жеманно улыбнулась, а Девушка-Рыба на радостях завертелась колесом в тесной лачуге.

– Теперь проход в ее заднице узкий, как игольное ушко. Две недели и три дня Сатурна ее несло, как телку. А теперь она снова стала женщиной и может восседать на подушках, посреди чистого ковра.

Мы, однако, не видели ни подушек, ни ковра.

– Я согласна и на телку. – сказала ля Мамлон. – Телка – это девственная корова.

«Корова» – было более точным словом.

Собачья Шкура какое-то время удовлетворенно рассматривал ее, а потом стал метать похотливые взгляды на меня и на Девушку-Рыбу.

По-прежнему совершенно голая, она выглядывала из тени, повиснув на ногах.

– Завтра я подготовлю вас для Великого Ритуала, – заявил маг. Руки его поглаживали наши тела так, словно мы были два сросшихся у корня побега. – Здесь, в высшей точке моей тайны, вы встретите самого барона Цербера, а потом меня в качестве мага, и мой образ в качестве ipsissimus. В одном из своих воплощений – для каждой из вас они будут разными – я познаю вас. А вкусив от вас,

– Девственности? – переспросила я. Констанс де Кулобр часто наставляла меня, что если, не приведи Господь, мне придется разговаривать с каким-то мужчиной, кроме батюшки, следует или сохранять молчание, или повторять его слова. – Девственности? – вновь повторила я.

Слово это полностью захватило Собачью Шкуру. Он вздрагивал, словно дивился ему снова и снова.

– Летнее солнцестояние уже близится, – сказал он, придя наконец в себя. – Увы, ты не сможешь разделить его со мной, Перроннель из Сен-Тибери. В полночь, накануне солнцестояния, твое скромное участие в пышных торжествах подойдет к концу. – Он вновь обернулся к ля Мамлон, а затем к Виолетте ля Вьерж. – Что же касается этих шлюх, в кампании которых ты отправишься…

– Я не шлюха, – перебила его ля Мамлон. – Но даже если и являюсь таковой, все равно я леди, у которой есть лошадь.

Мой Фантом явился проведать меня, как только ушел Раймон. Он сообщил, что планеты стоят неподвижно, а звезды неустойчивы. Подобные явления, хотя и олицетворяли собой величайшее чудо, не имели сейчас никакого значения, потому что ни один человек не видел этого – настолько густой завесой дыма была окутана земля из-за пожаров.

– Отчасти это проявление Божьего гнева, вызванного зверствами мясников с Севера, – сказал он мне. – А отчасти – следствие раздражения, которое у Христа вызвали катары с их ересями, а по утверждению некоторых, и папа Иннокентий тоже, потому что в то время как жестокости творятся у него перед носом, он не вознес ни единой молитвы, чтобы развеять сажу, застилающую Небеса. И так говорят многие.

– А как считаешь ты сам? – Я разговаривала с моим ангелом довольно дерзко, потому что он загромождал мои сновидения словами, вместо того чтобы дать хорошенько выспаться.

– Предрассудки, – сказал он, забираясь ко мне под плащ. – Предрассудки, слухи и гнусные церковные сплетни. А истина заключена в алхимии и старой метафизике. Давай-ка рассмотрим природу дыма.

Мы рассматривали природу дыма, а тем временем обе шлюхи дремали возле меня, и вечернее небо затягивал густой туман.

– Так вот, почему над нами не рассеивается этот дым, под покровом которого северяне могут вытворять все, что им заблагорассудится? Потому что они сжигали женщин и детей, слишком молодых для Небес. Их яды переполнили Небесную твердь. Что случается, когда священники сжигают ведьму? – Дыхание Фантона под моим плащом становилось все горячее. – Нет ни густого дыма, ни резкого запаха, потому что испарения ее принадлежат бездне, и тут же опускаются в свое естественное обиталище. А попробуй поджечь селение или город – дым будет висеть целый месяц.

Плащ мой к этому времени раскалился добела, хотя так и не загорелся.

– Женщины – существа низшего порядка. Они сделаны из самого низкопробного сплава. Добродетели могут уберечь их от преисподней, но лишь немногие из них попадают на Небо. Сожги их, и дым не будет виться вверх. Вот для чего крестоносцы это делают – чтобы солнце не так сильно жарило им шеи.

В конечностях моих появилось приятное жжение, от одного звука его голоса меня бросало то в жар, то в холод. Я почувствовала, как пламя опаляет мне кожу, а потом все тело покрывается испариной.

Он все продолжал и продолжал говорить, и казалось, сладостный момент этот будет длиться бесконечно.

– Канун летнего солнцестояния не будет для тебя слишком ранним сроком, чтобы убежать с этой горы, – может быть, даже слишком поздним. Этот де Монфор ничем не заявил о себе с тех пор, как маг Собачья Шкура заточил тебя здесь. Единственное, что он сделал за это время, так это окончательно прибрал к рукам Лангедок. – Обнимал он меня довольно крепко, чего никак нельзя было ожидать от ангела. Ангелам больше пристало стоять у изголовья твоей кровати и нашептывать колыбельные, но этот ангел прижался ко мне, и дыхание его было сладким, как лакрица. – Но хотя он и сидит в Лангедоке, делает это без особого удовольствия, как человек, на заднице которого высыпало полным-полно прыщей. – Фантом обнимал меня мягко, но уверенно. – Лангедок тоже усеян прыщами, Перроннель, и де Монфору не терпится их выдавить. – Фантом прижался ко мне еще теснее и сказал таким же ровным голосом: – Он двинул весь свой осадный обоз в сторону Минервы.

– Минерва неприступна, – ахнула я. – Неприступна.

– Таким же неприступным был Церихон. Но у Иисуса Навина была труба. У этого Симона де Монфора она тоже есть, и очень скоро он на ней заиграет. Ты нужна своим людям.

Минерва была богиней. Возможно, Фантом мой тоже был богом или даже самим Господом. Каждый раз, когда солдаты и их женщины спрашивают меня о Боге, я говорю, что это Мировой Дух, пристально следящий за моей жизнью.

Сновидение мое прервали дудка и барабан. Казалось, по холму, сложенному из костей, двигается какая-то придворная процессия. Немного погодя кто-то забарабанил по двери.

Это был Раймон де Брусе в новой красной накидке. Остальные члены процессии ожидали снаружи. Покрытые чешуей, с когтистыми лапами, они напоминали драконов. Некоторые несли с собой флаги, другие – факелы.

Едва взглянув на Мамли и Виолетту, Собачья Шкура тут же позвал своих женщин, чтобы раздеть и вымыть меня. Прежде чем они успели приступить к делу, а я – расцарапать голени нескольким из них, он протянул мне кристалл, наполненный влагой. Жидкости было совсем немного – примерно столько получится, если сложить все слезинки, пролитые молодой вдовой в свою первую одинокую зиму. Всего лишь глоток, но сколько угроз он в себе таил.

Я взяла кристалл из его рук, но пить не стала. Зелье было прозрачным, но запах его не оставлял никаких сомнений.

– Ядовитая цикута, – сказала я. Мари-Биз травила цикутой кошек. – Ты мог с таким же успехом накормить меня бледной поганкой.

– Цикута, – согласился он. – Но разбавленная и разделенная по магической формуле на четыре, потом снова на четыре, и так далее, пока она не пришла в соответствие с вечным квадратом. – В голосе его зазвучали твердые нотки, и у меня сразу появилось желание подчиниться ему. – Она не убьет тебя, а лишь усыпит твои ощущения в настое.

– И я буду киснуть в нем, словно испытывая непроходящий хмель.

– Твое тело онемеет и не почувствует ножа.

– Мое тело предпочитает страдания.

– Ну, тогда пусть оно страдает. – Он выплеснул на пол немного жидкости, затем еще немного. – Вот я увеличил твою боль на четверть, а теперь вполовину. Оставшееся ты должна проглотить. Это настой дикого сельдерея,

– Желудок мой не усваивает снадобий, возбуждающих похоть. К тому же я вовсе не собираюсь заниматься свальным грехом с сонмом драконов. Мой исповедник запретил мне это делать.

– Ты пригубишь этого зелья, как я сказал, иначе мои женщины натрут им твое тело, как бальзамом. Мои ведьмы используют такую мазь, чтобы летать по воздуху, и я уверен, что твоя кожа впитает ее.

Слова его так напугали меня, что я решила вести себя непреклонно.

– Именем Господа на Небесах я запрещаю тебе прикасаться к моей душе и посягать на мою непорочность.

В вечерних сумерках мое заявление прозвучало не очень убедительно, и я уже сожалела, что не сказала то же самое по-каталонски и еще что я не знаю арабского.

– Душа твоя – туман. А что касается всего остального… – Он прикрыл мне лицо своей ладонью. – Я возьму это, когда захочу, и оставлю тогда, когда захочу. Мне нужна твоя суть и твой спинной хребет. – Он сдавил мне голову, как будто хотел снять с лица кожу. – Я хочу высосать твой спинной мозг и осушить твой маленький ведьминский родничок. – Оставив наконец в покое мою голову, маг Собачья Шкура добавил: – Что же касается девственниц, то они годны лишь как сосуды для сушки грибов.

Он сделал порывистый жест, и женщины ножницами разрезали мою одежду. Прочнейшее шитье, изготовленное в моем доме, наконец завершило свое существование. Они вымыли меня, намазали все мои члены медом, потом умастили мои гениталии волшебной мазью, поскольку это была кратчайшая дорога, позволяющая проникнуть в женские мысли.

Раймон предпочел не наблюдать за процедурой, опасаясь, что от вида моего молодого тела потеряет голову еще до того, как выпадет роса.

Женщины его были глупы, даже те из них, что носили маски лисиц. Они оставили мне деревянные башмаки, тем самым дав возможность отдавить немало звериных лап и человеческих пальцев. А еще я сбила чешую с коленок некоторых из них и, берусь утверждать, отбила и сами коленки, спрятанные за чешуей. Купание без одежды – бесстыдство, позволительное только для шлюх. Хотя я и не принадлежу к катарам, но впитала с молоком матери, что вода – опаснейшая штука, в которой еще позволительно плескаться мальчишкам, но христианам – никогда.

Женщинам было велено не причинять мне вреда, и прежде чем они проявили достаточную твердость, наша возня разбудила Мамли, а затем и Девушку-Рыбу. Одна из них подняла крик, другая пустилась в пляс, и все это на крошечном пространстве, непригодном ни для того, ни для другого занятия. А потом, гремя доспехами, на помощь мне явился Железноликий и прикрыл мое тело одеялом.

Женщины наконец-то убрались восвояси. Думаю, они наврали Собачьей Шкуре, что выполнили все его распоряжения, хотя на самом деле лишь побрызгали водой отдельные части моего тела и так перемазали меня медом, что сделали лакомейшим кусочком для ос. Просто удивительно, что королева-матка не приняла меня за свое гнездо и не отложила в моем теле осиные яйца и что ни один шмель не польстился на меня. Правда, если бы подобное и случилось, я была слишком взбудоражена, чтобы это заметить. С приближением ночи страх мой все возрастал.

– Ты проявила мудрость, отказавшись войти в его воду, Перроннель. Так же как и в воду любого другого мужчины. Хуже всего то, что она полна колдовских чар. Ею нужно пользоваться с крайней осмотрительностью и никогда не применять для мытья женщин. В основном она предназначена для того, чтобы устранять неприятный запах у лошадей.

Эти мудрые слова принадлежали Железноликому. Ля Мамлон и Девушка-Рыба горячо поддерживали его сейчас, хотя порой я видела, как эта дурочка танцует голая под дождем. Быть может, в дождевых каплях нет ни заклятий, ни семян, ни рыбьих чешуек, но бесспорно они полны печальных сомнений и разочарований, имеющих место под Небесами. Что же до Мамли, то я частенько терла ей спину и во время каждого купания опасалась, что кости ее вот-вот растают. Шлюхи в чем-то подобны орлам. Кости у них такие же черные – вот еще один факт, который не почерпнешь из исторических трудов.

Обе женщины снова погрузились в сон, в то время как я перескакивала мыслями с одного предмета на другой, стараясь оградить свое сознание от Собачьей Шкуры. Мне очень хотелось забыть о нем. Но никак не удавалось. Для этого пришлось бы забыть слишком о многом, и слишком мало оставить в памяти.

Я нуждалась в божественном утешении, но не знала, как обрести его, потому что никто не знает, где его искать. Мы живем в этом срединном мире, с луной, солнцем и крошечными звездами, мерцающими в ночи. Где-то высоко над нами находятся Небеса. Но как высоко? Одно бесспорно – высоко для всех, кроме святых и моего кузена с его Совершенными. Я не видела золотой цепи, свисающей с Небес, поддерживающей наш мир, хотя знаю, что она существует. Я не видела хрустальной лестницы, по которой могут восходить на Небеса получившие благословение. И вряд ли я могла бы рассчитывать попасть туда, погибнув во время ритуала, совершаемого не во имя Христа.

В хибару зашел Жиббю, а за ним Немой. Оба несли вязанки хвороста. Я молча, с тревогой наблюдала, как они склонились к Железноликому.

Приближалось солнцестояние и вместе с ним торжество Собачьей Шкуры, а ни один из них до сих пор пальцем не пошевелил, чтобы утешить меня. Может быть, они одурманены каким-то зельем? Или находятся под действием чар? Или мне все видится в превратном свете? Возможно, в мед, которым намазали меня женщины, был подмешан волшебный бальзам, и разум мой не вполне здоров? Я изучающе вглядывалась в их лица.

Мертвые глаза, отрешенный взгляд, даже, можно сказать, глаз нет вообще, а есть только железные сита. Являлись ли на самом деле эти существа теми, за кого я их всегда принимала? Или Ферблан-Пустышка, Горбун и его гермафродит, безгласый и бесполый, – лишь демоны, посланные, чтобы сопровождать меня до чертогов дьявола, у врат которых де Брусе Собачья Шкура стоит стражем?

Кто знает, может быть, я вообще умерла в матушкиной кухне, может быть, меня зарезали вместе с родителями, Мари-Биз и всеми остальными? А все, что произошло между Безье и Аларихом, было лишь последним странствием моей души, вынужденной пройти извилистым путем, обозначенным на карте мертвых.

Я преклоняла колени вместе с ними и еще с двумя спящими шлюхами, которые, возможно, тоже демоны, ибо что есть накрашенное лицо, как не дьявольский

Итак, я ожидала смерти в канун солнцестояния, или в канун середины лета, то есть праздника Святого Иоанна Крестителя. Станет это моей первой смертью или второй? Какой бы по счету ни была эта смерть, ей суждено стать последней.

Я переводила взгляд с одного на другого своего друга. Или с одного дьявола на другого. Потом Железноликий наклонился вперед и дотронулся до меня грязной рукой.

– Мне почти нечего тебе посоветовать, Дева моя…

– Опять ты заводишь этот дурацкий разговор про мою девственность. – Я показала на свое обнаженное тело.

– Цепляйся за нее, пока есть такая возможность. – Сам он цеплялся за меня, пока у него была такая возможность. – То, чем ты обладаешь, в белой магии – могущественная сила. Христос родился от девственницы, потому Собачья Шкура и ему подобные ненавидят все, что с ней связано.

От Старого Котелка повеяло холодом, когда я прижалась к нему пересохшими от страха губами, но дыхание его было сладким, как аромат гвоздики.

– Поверь мне, ты увидишь разные ужасы. Но жуткое зрелище не причинит тебе никакого вреда, потому что – поверь мне еще раз – всего этого не будет на самом деле. Ты станешь очевидцем увечий, удушений, пыток, жертвоприношений – возможно, все это совершат с этими двумя шлюхами, твоими подругами, возможно, с кем-то еще, – но все это будут лишь грезы. – Он снова взял меня за руку. – Это будут миражы, причудливые образы, возникающие в голове у Собачьей Шкуры во время Ритуала. Я изучал Черный Круг этого негодяя де Брусса. Я ходил к его камню, нюхал его порошки и проник в тайны его алхимии. Он начнет с цветного дыма и вызывания духов.

Я содрогнулась, не в силах поверить ему. Снова губы мои прикоснулись к холодной решетке его шлема. Я как будто лизала освежающий ароматический шарик. Мой Фантом имел такой же запах. Так кто же, в конце концов, этот старый лжец – мой сон или призрак ангела в скорлупе омара?

Следующие его слова больно ужалили меня:

– Нож его – настоящий. Я видел кинжал для жертвоприношений Собачьей Шкуры, и можешь мне поверить, из всего, что у него есть, самое подлинное – это его лезвие.

Он отошел чуть в сторону и заговорил о самом главном:

– Послушайся меня и забудь про эти ужасы. Бояться нужно, когда тебя начнет клонить в сон. Или когда ты потеряешь голову от барабанного боя и сумасшедшего мелькания огней.

Он подошел к двери и кивком приказал Немому и Жиббю встать.

– Они идут за тобой, Перроннель. Грядут твои мучения. Помни, что нельзя пить ни из одной чаши, подадут ли ее тебе служанки, сам Собачья Шкура или ребенок с невинным лицом.

– Я уже чувствую жажду.

– Это все от страха и колдовских чар. Больше всего опасайся принимать чашу, если тебе покажется, что я поднес ее тебе. Или Жиббю. Или Немой. Потому что это будем не мы, а те, кто подменит нас во всеобщей неразберихе. Сами же мы не принесем тебе ничего, до тех пор, пока Ритуал не будет закончен.

Он вышел в ночную темноту, наполненную сверчками. Сверчков было так много, словно их послали шпионить за мной. До меня доносилось постукивание камня о камень.

Жиббю и Немой подняли свои вязанки.

– Что это? – спросила я, зная, что на горе у них не было никакого оружия.

– Он велел мне собирать хворост в вязанки, – ответил Жиббю. – Палки, солома и хворост больше всего подходят, чтобы тебя сжечь. Я делаю, как велел мой господин.

– А кто он, твой господин?

– Не важно кто. Есть только один жертвенный костер.

Больше я не слышала сверчков, до меня доносились только звуки, напоминающие дыхание змеи, ползущей в траве.

Немой так и не смог улыбнуться, и оба они распрощались со мною довольно прохладно.

Вернулись женщины Собачьей Шкуры. Впрочем, вероятно, это были уже совсем другие женщины, одни – одетые как змеи (это их дыхание я слышала только что), вторые – в раскрашенных шкурах, третьи оказались совершенно голыми, если не считать цветков лаванды и зубов гадюки. Часть явилась в образе жаб, с бородавками, наполненными ядом, саламандр и – таких тоже было немало – в виде мух. Таким образом, у нас была земля и вода, огонь и отравленный воздух. Но все-таки большинство появилось в змеином обличье, потому что змей обвивается кольцами вокруг всех остальных элементов и считает себя квинтэссенцией, хотя философы знают его как Великого, Совершившего Грехопадение. Люцифер был змеем, хотя некоторые говорят, что он был орлом, которого люди, изучающие птиц, называют крылатым змеем.

Такое множество женщин пришло, чтобы меня схватить, что в глазах у меня зарябило, и я сбилась со счету. У меня не было времени подумать, как вся эта толпа уместилась в таком крошечном пространстве. Возможно, они заходили одна за одной, выстроившись в бесконечную танцующую цепь. Бог знает как оно все было – возможно, меня к тому времени уже вытащили наружу.

Зато я отчетливо помню одежды, в которые меня обрядили: белые, что говорило о моей девственности, с узкой синей лентой, видимо, в насмешку над Матерью Марией. Голова моя была покрыта красным капюшоном с драпировками, пахнущими свежей кровью, – это цвет мученичества и жертвоприношений.

Шестеро самых длинных змей выпихнули Мамли из хибары, а шестеро скачущих лягушек выволокли вслед за ней Девушку-Рыбу. И ту и другую передали дюжине других змей. Все двенадцать шипящих тварей были разрисованы как колубрины. Они опутали моих подруг ярко-зелеными кольцами. Обе шлюхи хотя и не пребывали в трансе, но, как всегда, были одурманены.

Змея-самка выпрямилась и запрыгала к ним на ходулях. Ядовитый призрак неторопливо склонил свою пасть к Мамли и укусил ее в шею. Это была огромная ящеричная змея, серая Богиня Мальполона, с зубами, спрятанными в глубине горла.

Она шипела и жалила, медленно, как делает мальполона. Высасывала и снова жалила, до тех пор, пока ля Мамлон не налилась ее сладостным ядом. Лишь тогда змея отпустила ее безвольно обмякшее тело.

Девушку-Рыбу подняли вниз головой и жалили в икры, чтобы излечить ее ноги от постоянного желания танцевать. Когда тело ее застыло в неподвижности, его плавно опустили в гущу извивающихся змей, и оно, безвольно обмякшее, заскользило по чешуйчатым кольцам.

Потом нас троих поставили на ноги и исхлестали перьями. Одни перья только щекотали нас, другие ощутимо царапали своими стержнями. Вслед за этим нас завернули в

Несмотря на невообразимый шум, меня начало клонить в сон. То ли подействовала отрава, выпущенная змеями, то ли бальзам, втертый в кожу. Я понимала, что нарушаю наставления Ферблана, однако еще задолго до того, как мы добрались до жертвенного места, как мне показалось, уснула.

Возможно, это действительно был сон, и в таком случае ему предстояло стать моим последним сном. Я увидела круг, очерченный на лугу, наверху Алариха, снаружи которого стоял храм Монстров. Крыши у храма не было. По сути дела, это было не что иное, как частокол костей. Обычно сон оставляет нам возможность убежать из него. Ты, скажем, наклоняешься, чтобы сорвать цветок, или отодвигаешь волшебную щеколду и тут же просыпаешься. Но тот сон был особым, события в нем развивались независимо от меня. В этом сне даже выпала густая роса. Я чувствовала эту росу и знала: если сон мой прервется, то наяву обнаружу, что все это происходит на самом деле. Так или иначе, во сне Девушку-Рыбу подвесили за одну лодыжку на деревянном кресте, утыканном гвоздями, хотя при этом на нем росли ветки. Она висела на кресте совершенно обнаженная, медленно вращала туловищем и улыбалась. И уже знала, кто она такая, потому что видела это прежде на картах Мамли.

Сама же Мамли лежала распластанная на камне. На ней не было почти никаких пут, лишь руки удерживали несколько ниток хлопковой пряжи, охватывающей пальцы. Два ястреба примостились на кончиках ее ступней. Завороженная их тяжелыми взглядами, она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Я знала, кто она. Она не раз доставала собственное изображение, спрятанное между ног, чтобы показать мне.

Узнала я и саму себя, привязанную вертикально к свежеотесанному столбу. Вернее, живому дереву, сохранившему корни. Я чувствовала, как ствол с ободранной корой пульсирует наподобие Древа Жизни готов. Дерево это было теплым, и я знала, что оно вечно и произрастает из чресел Гиганта, которого некоторые люди называют своей землей. Я была сейчас в тех же одеждах, что и на карте с собственным изображением, часто появлявшейся из-под юбок Мамли.

Девушка-Рыба была дурочкой, угодившей в петлю, Мамли – жертвоприношением, а я императрицей, попирающей ногами змей и удерживающей звезды на небосклоне, которую господин ее – император изнасилует своим мечом, чтобы породить страшные бедствия и чудеса в тот момент, когда он освободит ее спинной хребет от крови.

Я была Королевой Добродетели, величайшим из всех жертвоприношений. Я знала это, потому что за нами наблюдали тысячи глаз.

Все еще погруженная в глубокий сон, я слышала голос Раймона Собачьей Шкуры, произносящий: LAMECK CADAT PANCIA. Колдовство – главная реальность. VELOUS MER-ROE LAMIDEK. Потому что оно берет начало в иллюзии. CALDURECH ANERTON MITRATON. Реальность мимолетна. MELCIDEAL BARESHCES. Потому что она вырастает из боли. ZAZEL, FIRIEL.

Маг хлопнул в ладоши, мокрые, потому что он только что обдирал кору с моего дерева, и все его змеи, жабы, мухи и саламандры сгрудились вокруг него. Они направились к Мамли и вошли в ее тело, как звери в Ковчег. Ему необходимо было женское тело, чтобы вдохнуть в него свою силу, и таким образом вся сила теперь перешла к ней. Он использовал ее волшебство, чтобы сковать меня, вылепив эту армию демонов из углей ее сердца.

Теперь же они исчезли, все, кроме серой богини Мальполоны, которая тоже была змеей.

Я открыла глаза и увидела, что сновидение мое стало явью, как будто сон подсмотрели через мою кожу. Облаченная в жертвенную одежду, я была привязана к только что освобожденному от коры дереву. Голые тела обеих моих подруг пребывали в тех же позах, которые я уже описывала, с той лишь разницей, что теперь ноги Мамли удерживали не хищные птицы, а деревянные вилы.

Собачья Шкура выступал одновременно магом и императором, в точности повторяя изображение на картах, которые он одолжил Мамли.

Он стоял у каменного алтаря, на котором тлело небольшое полено. Помимо этого, на камне лежали меч без ножен, ореховая палка, кинжал с обернутым зеленой материей лезвием, медное блюдо и большой глиняный кувшин.

На Собачьей Шкуре была алая мантия с золотым подбоем, а на голове его – высокая остроконечная шапка с начертанными словами, но я так и не смогла их прочесть. Имелись там также странные, совершенно незнакомые мне знаки.

Он поднял меч и очертил на земле впереди алтаря круг, соприкасающийся с ним. А по другую сторону – нечто похожее на треугольник с искривленными сторонами, не соприкасавшийся с алтарем. Для этого он воспользовался уже не мечом, а ореховой палкой, держа ее как жезл.

Потом он положил меч и палку, взял глиняный кувшин и принялся, посыпая солью, обводить сплошной линией грани треугольника. Каждую сторону он проходил по три раза и каждый раз сыпал снаружи уже начертанных линий. Затем маг смочил середину треугольника жидкостью из чаши.

Покончив с этим, он снова взялся за кувшин и непрерывной соляной линией обвел круг, затем обошел его девять раз, сыпля соль снаружи предыдущей линии. Затем, не покидая круга, он протянул руку, чтобы поставить кувшин на алтарь и взять ореховый жезл и меч.

Когда Собачья Шкура взялся за них и поднял кверху, прозвучал гул одобрения, как будто сама гора разговаривала с ним. Мы были не одни, хотя нам так и казалось. По меньшей мере сотня зрителей наблюдала за нами, затаившись в тени за пределами освещенного горящим поленом пространства.

Он бросил пригоршню соли на тлеющие угли, и она ярко вспыхнула. Все зрители, и мужчины и женщины, были совершенно голыми, в масках, изображающих зверей, обитателей этой горы: лисицу, орла, волка, медведя и кабана. Впрочем, может быть, это были и не маски вовсе, а их настоящие головы. Не вся свита Собачьей Шкуры уместилась внутри Мамли. Оставалось достаточно стерегущих нас глаз.

Жиббю был здесь и Немой тоже, примерно на таком же удалении от Собачьей Шкуры, как и я. Они не шевелились и не разговаривали. У ног каждого из них лежали их вязанки хвороста, принесенные по велению колдуна, чтобы развести жертвенный костер.

Мальполона парила возле нас, свободно пересекая границы и круга и треугольника. Она была змеей и потому не знала ограничений.

Вот она подобралась ближе и зашипела, словно собиралась ужалить меня, но я знала, что она этого не сделает. Мальполона – единственная змея, рот которой порождает сновидения, так почему яд богини должен

Поцелуй ее длился долго, она усердно, жадно лизала меня, словно собака, языком моющая собственное тело. И даже когда я плюнула от омерзения в ответ на ее поцелуй, она продолжила это занятие.

Оказавшись в безвыходном положении, преданная друзьями, пребывавшими в бездействии, я, наверное, испытывала то же самое чувство, что некогда познал сам Христос, распятый на кресте, – невыразимое одиночество.

Я бросила взгляд на Жиббю. Он стоял с опущенным на лицо капюшоном, настолько неподвижно, что плащ его и горб, казалось, подвешены на столбе.

Немой тоже застыл, словно погруженный в транс, лицо скрывалось в тени, отбрасываемой Горбуном. Я с ужасом поняла, что оба они пригвождены к месту силой воли Собачьей Шкуры и, возможно, навсегда.

О самом Железноликом не было ни слуху ни духу. В тот час, когда я более всего в нем нуждалась, предатель Жестяные Ноги бросил меня.

Вдруг Мамли издала громкий стон, и конечности ее задрожали, а затем все тело забилось в конвульсиях. У нее начинались родовые схватки.

Мамли снова застонала, после чего Мальполона исчезла, и ночь наполнилась невидимыми силами. Кинжал, но не тот, что принадлежал Собачьей Шкуре, а какой-то другой, промелькнул в воздухе и вонзился в живот Мамли, сделав вертикальный надрез. Темные руки, видимые мною, потому что были обогрены кровью, выхватили из ее чрева крошечное дитя, и небо огласилось воем. Я видела ребенка и окровавленные руки, держащие его. Я не видела ничего, кроме фантомов.

Мамли уже очнулась и с улыбкой разглядывала зияющую в ее теле дыру.

Собачья Шкура разговаривал с кем-то невидимым мне, и ему отвечали с похабностью, присущей всем бесам.

– Дайте ребенку соснуть первый раз.

– Сиськи у нее как у коня член.

Младенца поднесли к груди Мамли, но она не могла взять его на руки.

– А теперь побыстрее задушите ее.

– Принесите ребенка сюда.

Младенец, лежащий на окровавленных руках, заходился от плача.

Собачья Шкура схватил его, положил на горящее полено, и все зрители подошли ближе, чтобы выразить свое одобрение.

Я вспомнила слова Железноликого: «Ты увидишь ужасы, но все они будут ненастоящие». Однако сам он покинул меня, так можно ли принимать всерьез его советы?

Тело Мамли перестало кровоточить. Если ее задушили, то почему грудь ее вздымалась, как во сне?

Снова колдун бросил соли в огонь, и в тот самый момент, когда она вспыхнула, оказался облаченным в белоснежные одежды. Маг претерпел превращение, став теперь бароном Цербером. Он дотронулся острием меча до конца своего орехового жезла и громогласно закричал: «PAUMACHIE, APOLOPESEDES! Нашим видениям пришел конец! Пусть же совершится жертва! GENIO! LIACHIDE! GENIO!»

Во тьме раздался такой грохот, будто небо над Аларихом раскололось.

Я напряженно всматривалась в непроглядную черноту, ожидая всевозможных ужасов, но первым, кто предстал передо мной, была змееголовая Мальполона. Собачья Шкура добился ее возвращения, выпуская клубы красного дыма, и я вспомнила, как Железноликий, осмотрев его снадобья, назвал мага обыкновенным шарлатаном с чашами, наполненными миражами, и зловещим кинжалом.

Чешуйчатая богиня на ходулях, которая прежде уже трижды показывалась, теперь, раскачиваясь, стояла внутри магического треугольника, но выше, чем при предыдущих своих появлениях.

– Это безрассудство, – прошептал кто-то. – Опасное безрассудство поощрять сизигии ступать внутрь фигур, очерченных солью.

Кто же это говорит так тихо – Железноликий или Жиббю? А может быть, у Немого на самом деле есть голос?

Вслед за Мальполоной появилась женская фигура, причем появилась так медленно, будто она сама вылепливала себя из облака. На женщине этой были одежды, легкие, словно туман, и по мере того, как она снимала один покров за другим, очертания ее тела становились все более явственными.

Наконец воздушные покровы упали, а клубящийся туман рассеялся, и нам предстал фантом, у которого вся голова, живот, конечности и даже тыльные стороны ладони были усеяны ртами и влагалищами. Потом призрак напрягла волю и приняла более привычный облик женщины с одной вульвой и одним ртом, которые, правда, то и дело менялись местами, пока тело ее не покрылось огромными чешуйками, опадавшими с нее, словно листья с дерева.

И вот она встала, обнаженная, рядом с возвышающейся над ней богиней Мальполоной и жеманно улыбнулась барону Церберу. И тут словно во сне я увидела, что у нее мое лицо.

Толпы прислужников Собачьей Шкуры застыли в неподвижности. Маг Раймон – называйте его так, как я, – указал мечом на звезды, окутанные дымкой, а ореховым жезлом – в бездну и принялся громовым голосом произносить колдовские заклинания.

– Именем великого Бога Повелителя Знаков и того, кто слушает нас из своего дворца змей, Люцифера Светоносца, что является Королем царства Теней…

– Я запрещаю произносить эту молитву!

Голос принадлежал Железноликому и доносился откуда-то из темноты. Самого Железноликого видно не было.

Собачья Шкура резко повернулся, отыскивая взглядом того, кто осмелился его прервать, но через мгновение лицо его приняло прежнее экстатическое выражение, и он произнес:

– Я не осмеливаюсь связать их. Хотя, Великие, должен ожесточить вас, в соответствии с Церемониалом Чаш, жизненной силой, заключенной в этой женщине, которой я ради вас выпущу кровь, и непорочностью этого младенца, чье дыхание я заставлю угаснуть, после чего сожгу внутренности их обоих. Я молю вас явиться среди ангелов этого квадрата Стражей Вселенной, всех демонов, которых они связывают, их самих и элементы, из которых они состоят, будь их четыре или пять, и каждое величество из Тройного Азимута, вплоть до Герцегов Семнадцатого Ранга.

– Четвертного Азимута, – поправил его голос Железноликого, теперь звучавший где-то позади меня, совсем близко, тем самым навлекая гнев мага и на мою персону. – Четвертного, представляющего в каждом из своих окружностей священную Тетраграмму непроизносимого имени Господа.

– Молчать!

– И четвертый, но воображаемый побег Тройного Древа.

– Нет такого побега. – Слова Собачьей Шкуры обожгли меня, и я услышала, как задрожал Железноликий, старавшийся спрятаться за моим телом и за огромным столбом Гигантов. – Никто не обладает таким безудержным воображением, как я. Я не могу обнаружить никакого сияния, исходящего от Кетера, и тем более от Азилута. А как без Азилута, трусишка, может существовать твой Четвертной Четырехъязычный Азимут?

Железноликий загрохотал железными сочленениями.

– Не надо спрашивать как, спроси лучше где. Потому что он там, в каждом его лабиринте и тайнике, и на всех путях, на которых Господин мой повелевает мне сражаться с тобой.

Теперь пришла моя очередь задрожать.

– Каковы твои побуждения и какой станет

– Установить твое господство – вот мое побуждение, Ритуал – вот единственная награда. Ты обязан или отвечать мне, или оставить их обеих. – По-прежнему прячась за мной, Железноликий прошептал: – Не бойся, ему придется принять мой вызов, так же как Мердену де Монфору, поскольку в руках у него волшебный меч, а герцоги вышли из тьмы, они потребуют выяснить, который из нас обладает настоящей силой.

– Дурак!

– Это ты глупец, де Брусе Собачья Шкура. Надменный и пустой. Не в твоей власти спасти тех, кого ты вытащил из пустоты…

– Дурак, ты перебиваешь самого могущественного герцога…

– А очень скоро еще и плюну ему в глаза…

– Если ты сейчас помешаешь Ритуалу, то Темные из пропасти под нами рассвирепеют. Они, а также потревоженные демоны земли, воды и неба раскроют ящик ветров.

– Мой господин закует их в цепи, как заковал Волка из Ада.

– И кто же он, твой господин?

– Я бросаю тебе вызов, Собачья Шкура. Я бросаю тебе вызов сейчас, от его имени, потому что Собачья Шкура – это твой ранг.

Барон Цербер зарычал, и белые одежды его почернели, словно золото, опущенное в соляной раствор. Он больше не оберегал себя с помощью волшебного меча, не удерживал женскую фигуру своим жезлом и не защищал созданную им Мальполону.

Женщина, вылепленная из тумана, изменилась, как меняется дракон. Она вдохнула в себя звездный свет, и в морозном воздухе вспыхнули искорки.

Железноликий, все еще стоявший, согнувшись, за моей спиной, рассмеялся.

Она вскрикнула, та женщина, что носила мое лицо и, насколько я могу судить, мою плоть. Она взвыла не от боли, не от безумной радости, но так, словно крик этот составлял ее сущность. Она выла, чтобы обрести силу в своем крике, как воет дикий зверь в тот момент, когда убивает свою жертву.

Красавица вцепилась в богиню Мальполону, которая была в три раза выше нее, с треском переломила ее ходули пополам, потом еще раз пополам, откусила ее извивающийся хвост и расцарапала в кровь ее спину.

Мальполона не шипела, она просто съежилась до размеров обыкновенной женщины и кричала подобно обычной женщине, потому что и была женщиной из свиты Собачьей Шкуры, а обрядилась так, чтобы принять участие в его грандиозных мистификациях.

Теперь же миражи рассеялись, и на смену им пришла ужасная реальность. Женщина с моим лицом больше не царапала и не душила Мальполону. Сломав ей ходули, оторвав хвост, она содрала с нее чешуйки и маску. А затем эта гнусная дьяволица сожрала Мальполону. Она терзала зубами ее кричащую плоть и запихивала в рот ее кости с ловкостью кота, уминающего пескаря. Она пожирала ее до тех пор, пока от богини не осталось ничего, кроме пучка окровавленных волос, да красных пятен на груди и подбородке ее мучительницы. Насытившись, дьяволица завыла снова.

И в этом вое слышалась уже только радость. Настолько явная, настолько неистовая, что от нее полночь стала прохладнее. Я увидела иней вокруг, услышала, как заскрипел лед под дьяволицей, когда она покидала треугольник, в котором ей надлежало оставаться.

У нее больше не было ног? и она больше не носила моего лица. Вместо ног появились когтистые лапы, такие же, как у скелетов монстров, внутри одного из которых мы так долго томились, а вдобавок конечности и живот медведя. Голова была от собаки, но отличающейся от тех собак, что обитают в нашем мире. На голове этой не было ни носа, ни ноздрей, морда состояла из одной лишь пасти, в которой зубы росли ряд за рядом, а в конце каждого ряда виднелись налитые кровью глаза. Она съела Мальполону почти целиком, выплюнув лишь ходули, и теперь, превзойдя ростом богиню, возвышалась подобно дереву или самым длинным костям, составляющим храм Монстров.

А потом она снова стала женщиной, все такой же огромной, с лицом адской собаки, и боком пошла по кругу, внутри которого пытался отсидеться Раймон, судорожно вороша спасительную стопку манускриптов с начертанными на них заклинаниями.

– Ты нанес мне оскорбление, барон де Брусе, – прошептала она. – Уж не думаешь ли ты, что можешь поместить вызванные заклинаниями образы в мой квадрат, не оказав необходимых в таком случае знаков почтения?

– Великая, открой мне свое имя. Мне необходимо знать, кто ты.

– Что? Назвать тебе свое имя, чтобы ты изгнал меня? Займись-ка снова своими научными изысканиями. Читай манускрипты, пока не встретишь там моего титула. А пока довольно и того, что я герцогиня Наивысшего Ранга.

– Примите мои извинения, Великая.

– А еще ты можешь выйти из своего круга и приобщиться к моей власти. – И она снова стала размером с обычную женщину, с женским лицом, теперь уже не моим, но таким прекрасным, что даже женщина могла бы влюбиться в нее.

Женщина снова заговорила с ним, негромко и мягко. Однако не рот произносил эти слова, а губы ее чресел, и голос этот был еще более завораживающим, чем голос Люцифера, обращающегося к Еве. К тому же она обладала большим могуществом, чем наша прародительница, или знала, как быть таковой.

Маг задрожал от похоти и страха одновременно, но стоял, не сходя со своего места.

– Я отдам тебе плоть этой женщины, – сказал он, указывая на Мамли, – если ты войдешь в треугольник и согласишься назвать свое имя.

– Мне уже приходилось пробовать женскую плоть. Ты собирался поместить змею в мое обиталище?

Железноликий усмехнулся у меня за спиной:

– Мы свободны от тебя, де Брусе Собачья Шкура. Ты не осмелишься переступить границу своего круга сейчас, когда герцоги выпущены наружу. Только один из них находится здесь, но подумай, скольких из них ты уже вызвал.

Собачья Шкура умолял необузданный дух подчиниться его просьбе.

– Ты насытилась, – сказал он вкрадчиво. – Неужели тебе больше некуда употребить плоть, о Могущественная?

– Я наделена всеми женскими желаниями, – прорычал призрак. – Можешь ли ты предоставить мне свое тело, чтобы утолить мой аппетит?

– Ты – герцогиня и можешь по собственной воле принимать разные обличья. Предстань же существом мужского пола. Ведь здесь есть и женщины.

Груди дьяволицы увеличились в объеме, голос ее оставался все таким же пронзительным, но теперь чудовищной величины клин торчал из ее прекрасных бедер, словно все негодяи из свиты Мердена одолжили ей свои детородные органы, сложив их вместе. Она степенно направилась к тому месту, где подвесили за ногу Девушку-Рыбу, и вошла в нее своим фантастическим органом, который был тверже, чем лобная кость дикого быка, и огромнее, чем бивень у слона из Безье. Я затряслась в страхе за Виолетту ля Вьерж.

Девушка-Рыба вскрикнула, и призрак удовлетворенно захихикал. Маг

Не переставая завывать, висящая в воздухе вниз головой Девушка-Рыба пустилась в пляс, выделывая руками и ногами какие-то немыслимые фигуры. В вихре танца она превратилась в расплывчатое пятно, но одно очертание внутри этого пятна оставалось неизменным – это был вращающийся Крест с изогнутыми концами, который одни называют Молотом Вселенной, а другие – Знаком Удачи.

Для Виолетты ля Вьерж дело обернулось удачей, потому что призрак отпрянул и пошатнулся. Теперь настала очередь Железноликого хихикнуть.

Призрак зарычал, на груди его выросли доспехи, и он с напыщенным видом направился к несчастной Мамли, распростертой на камне.

У шлюхи зубы застучали от страха, и все-таки она была польщена таким вниманием.

– Какая великолепная у тебя эта штука, – произнесла она, запинаясь, – чуть ли не лучшая из всего, что мне доводилось видеть. Давай-ка ее сюда, я покажу, как от этого избавиться.

Безымянная бросилась на нее, издавая оглушительный рев. Однако, приблизившись, чудовище-гермафродит усмотрел в позе Мамли нечто, испугавшее его. А потому его штука в последний момент увернулась от столкновения с телом Мамли и теперь необратимо надвигалась на меня.

– Я запрещаю тебе прикасаться к этой девственнице! – заорал Собачья Шкура, тем самым, конечно, еще больше распалив зверя. Он приближался ко мне, тяжело переваливаясь с боку на бок, словно осадная башня, оснащенная спереди стенобитным тараном.

– Ля Мамлон связана так, что ноги ее разведены, а локти приподняты, – пояснил Железноликий из-за моей спины, – в точности повторяя очертания Восточного креста, или знака Христа-Триумфатора. Очевидно, что у этого зверя подобное зрелище не вызывает аппетита, во всяком случае у его копья. Ты должна сотворить крест в своем разуме, маленькая девственница, представить, как он ярко сияет перед тобой, сбоку от тебя, за тобой и над тобой. И тогда ничего, способного навредить тебе, не появится ни из срединного, людского мира, ни из преисподней, что находится под нами.

Слова, слова, слова… Не сразу удалось мне вызвать изображение креста в своем сознании, продолжать о нем думать тоже было делом нелегким, к тому же мне так и не удалось придать ему белый цвет или должное сияние. Чудовищу оставалось сделать всего один прыжок, чтобы наброситься на меня. И кончиками лап он уже жадно провел по моему бедру – до чего же прытки эти монстры из Ада! Я уже приготовилась к неминуемому – к тому, что сейчас меня изнасилуют в хвост и в гриву, распоров от колен до ноздрей, когда из-за моей спины величественно вышел Железноликий и заслонил меня собой, подав чудовищу такой скрипучий знак, в котором слишком явно звучал металл, чтобы он исходил от святого.

Исчадие Ада разорвало его на части.

Мне и раньше доводилось видеть, как Железноликого убивают, но никогда это не происходило так быстро. Призрак, который, даже в обличье слабой женщины оторвал одну за другой конечности у богини Мальполоны и сожрал целиком ее всю, за исключением волос, которые теперь покоились на Аларихе словно поросль маргариток, теперь предстал мужчиной, с раскаленным докрасна штырем, торчащим между ног и причинявшим ему больше неудобств, чем может причинить сосновый кол в печи. Дьяволице необходимо было остудить его в крови молодой женщины, сделать так, чтобы женщина заключила его в своем теле, и кровь лилась на него не переставая. Моя кровь. Я была этой молодой женщиной. А Железноликий встал на пути.

Призрак схватил его голову когтистыми лапами и, тряхнув, оторвал от туловища. «Не беда, – подумала я, – разве что уж очень яростно он это сделал». Железноликий и прежде вбирал туловище в грудь, но ни разу не было такого, чтобы отлетели его наручники, а следом кираса, наколенник и набедренник, чтобы руки и ноги его разлетелись на кусочки. Нагрудник его вдавливался внутрь и распрямлялся слишком быстро, чтобы из него успевала вытекать кровь.

Чудовище так разволновалось, стараясь обнаружить мужчину или женщину внутри этой груды жестянок, что даже растерялось на какое-то мгновение, а потом с диким воем бросилось к ребенку Мамли, лежащему на алтарной плите. Ребенок рассыпался у него в пальцах, оказавшись всего лишь глиняной фигуркой, потому что, как я и подозревала, подлинное рождение еще только должно было произойти.

Пространство между ног Мамли скрывало от меня немало чудес, и еще больше чудес открывало передо мною. Что же касается мужской половины человечества, то я могла лишь догадываться, сколько сюрпризов их там ожидало. Интерес же, который испытывал к этому месту призрак, хоть и держащийся на почтительном расстоянии от креста, образованного его телом, был вполне очевиден.

Я не верю, что в тот момент у Мамли начались родовые схватки – на самом деле, если заставить себя обратиться к фактам, вместо того чтобы тешиться миражами, мне придется признать, что никаких родовых схваток не было. Но так или иначе, бедра ее породили карлика, который бросился на призрака, изрыгая испанские проклятия и христианские метафоры голосом, без сомнения принадлежащим Железноликому.

То, что из всех органов Железноликого, после его недавнего уничтожения, сохранились голосовые связки, было самой смелой фантазией. Так же как и предположение, будто он занимается чревовещанием из царства Теней, находящегося под нами. Но еще более смелым казалось предположение, что этот пройдоха остался жив. Значит, в последний момент он успел выбраться из доспехов и теперь, когда у него появился этот странный малый, послушный его воле, он подавал голос из места, не настолько удаленного, как потусторонний мир.

Карлик обладал благородными манерами, но при этом лицом, даже более ужасным, чем призрак, противостоявший ему. Казалось, его не то выварили в котле, не то истоптали коваными копытами лошади.

За спиной у него развевался рыцарский плащ, покрытый всеми мыслимыми изображениями крестов, поверх которых был вышит герб крестоносцев с испанскими геральдическими знаками, очень похожий на тот, что был у Железноликого, когда он впервые спас меня.

Призрак попятился, испугавшись не то всех крестов сразу, не то его лица. Карлик этот, видимо, был слишком неразумен, чтобы думать самостоятельно, поэтому Железноликий вкладывал в уста его такие слова: «Пять ран и кровь Христова, пять радостей и ликований Марии Матери и пять скорбей ее, пять чувств Христа во Плоти, и присно, и во веки веков», и при этом заставлял пальцем вычерчивать в воздухе непрерывающуюся линию. Это был не круг и не крест, а хитросплетение пересекающихся треугольников, если не сказать пентаграмм, которое сначало удерживало призрака на месте, а потом заставило его медленно направиться к очерченной солью фигуре

Благодаря силе, заложенной в заклинании, небеса разверзлись и завывающий призрак, подхваченный четырьмя ветрами, унесло; лишь пенис его, в котором он, будучи существом женского пола, не нуждался, остался лежать, поджигая траву, на склоне горы, словно здоровенное бревно, и со временем на нем выросли какие-то розоватые ягоды.

Собачья Шкура снова закричал, но теперь уже обращаясь к своей свите:

– Удавите этого карлика и женщину на жертвенном алтаре, потом попробуйте остроту своих клинков на шлюхе, что привязана к дереву. А затем приведите ко мне девственницу, но не причиняя ей вреда. Общение с духами утомило меня. Теперь я хочу произнести заклинания с другой солью и с более подходящим жезлом.

– Опять ты не принял моего вызова, – послышался голос Железноликого. – Ну что же, теперь я буду показывать тебе чудеса. – Карлик схватил тлеющие головешки с алтаря Собачьей Шкуры и подбросил их, чтобы осветить его прислужников, довольно охотно подступавших к нему.

И тут я услышала звук, который не раздавался в моих ушах с тех пор, как мы оставили Ле-Кастелляр. Это был свист выпущенной из арбалета короткой стрелы. Через мгновение кто-то достал из колчана следующую стрелу и, пока первая еще находилась в полете, успел вновь натянуть тетиву. Так великий лучник сеет в воздухе смерть.

Я не знала, стрелял ли это Жиббю, потому что Горбун стоял неподвижно, с задумчивым видом наблюдая, как натягивается тетива. Мой Фантом, спрятавшийся у него за спиной, управлялся с луком быстро и ловко, одного за другим убивая негодяев из шайки Собачьей Шкуры, бросавшихся на него.

Вязанки, лежавшие у ног Жиббю, так же как и у ног Немого, были нечем иным, как грудой стрел для лука и арбалета, Этим годовым урожаем веток, день за днем аккуратно срезаемых с подходящих для этой цели деревьев, они теперь поделились с моим Фантомом, который если и не был живым существом, то по крайней мере оказался не менее очевидным явлением, чем солнцестояние. Он смеялся, показывая белые зубы, и убивал живых людей самыми что ни на есть настоящими стрелами.

Карлик же тем временем сложил вместе части доспехов Железноликого. Я разглядела, что никакой это не карлик, а просто уродливый парень с туловищем нормального размера, а ростом он низок за счет того, что вместо ног у него культи. Кто-то отрезал ему ноги, но оставил в целости огромный член, на который он сейчас и опирался. Вот он уже спрятал от посторонних взглядов свое страшное лицо, надев на голову шлем Железноликого.

Я не видела, что стало с ним дальше, потому что к тому времени, когда я повернулась, мой Фантом уже исчез, и из лука стрелял сам Жиббю, а Немой в одиночку заряжал свой арбалет.

И лишь после того как вернулся Железноликий, или по крайней мере его голос, чтобы подобно голубю угнездиться в его доспехах, мои друзья устремились к Девушке-Рыбе и осторожно сняли ее с креста, не свернув при этом шеи, отвязали ля Мамлон от каменной плиты.

Когда все это было сделано, им словно показалось, что двух обнаженных женщин недостаточно, и они отвязали меня от грязного столба, тут же сорвав одеяние с моей спины. Неизбежно и спереди тело мое также оголилось, ничем теперь не защищенное от холода и предрассветного мерцания звезд.

– Тебе нельзя оставаться в жертвенных одеждах, – объяснил Железноликий.

– А где этот карлик? – спросила я его. – Кто-нибудь еще видел моего дивного Фантома?

– Гораздо важнее, что сталось с Собачьей Шкурой, – сказал Жиббю. – Я припас стрелу с тисовым наконечником для этого негодяя де Брусса. – Он торопливо распрощался с нами и отправился на поиски Собачьей Шкуры. Вслед за ним ушел и Немой.

– Мы пока начнем спускаться с горы! – крикнул Железноликий им вдогонку. – Стрелой вам не убить его. Во всяком случае, если вы не окунете ее в специальное зелье, а у меня сейчас нет времени, чтобы состряпать его для вас.

Итак, поддерживаемый тремя голыми женщинами (он сказал, что все еще чувствует слабость, после того как дьяволица растерзала его на части), Железноликий поспешил вниз, гремя доспехами.

Ни волк, ни медведь и вообще никто из этой гнусной своры не стал нас преследовать. Имеющиеся у нас в изобилии железо, кремень и обожженное дерево оказались действенным оружием против приспешников Раймона, и потому, пока мы спускались с Алариха, нас больше никто не потревожил.

Я все еще чувствовала дурман от бальзама, которым натерли мое тело, в голове шумело от заклинаний и от того, что я провела девять месяцев в хибаре, дыша спертым воздухом, поэтому я не могу точно изложить вам все события, происшедшие в последующие несколько часов.

История же утверждает, будто я в сопровождении доблестной когорты своих воинов спустилась с горы, и это единственное утверждение, которое я не берусь оспаривать. В исторических трудах почти не упоминается о том, что стало одним из величайших чудес в моей жизни, но почему, собственно, об этом следует упоминать?

Примерно к тому времени, когда занялась заря, мы вчетвером уже спали в кустах, я лежала обнявшись с двумя моими подругами, и вместе мы представляли нечто вроде свертка гусиной кожи.

Там нас и застал Жиббю. Он мог отыскать в кустах все что угодно, но не это было самым удивительным. Он привел с собой лошадь.

– Нано! – воскликнула я, разбудив, наверное, половину обитателей горы. Мой верный мерин пережил медведей и выглядел настолько прекрасно, что, будь сейчас здесь матушка и прикажи она мне это сделать, я бы проехалась на нем, сидя в дамском седле. Мои седельные сумки давно оторвались, а может быть, их стащили лисы и воры на ходулях, зато осталась попона, которую Девушка-Рыба с благодарностью приняла от него.

– Я упустил колдуна, как ты и предсказывал, – проворчал Жиббю. – Стрелял в него несколько раз, но он искривлял стрелы в воздухе или менял направление их полета.

Немой дрожал всем телом и показывал свой арбалет, по которому Собачья Шкура ударил молнией, просто чтобы напомнить нам, что этот дьявол еще кое на что способен.

По пути они заходили в лачугу и во дворец колдуна, чтобы забрать кое-что из одежды ля Мамлон.

– Лучше, если мы позаботимся о ней, – объяснил Жиббю, – потому что шлюха никогда не должна работать голой.

Для меня они принесли лишь плащ, принадлежавший магу, рассказав, что Собачья Шкура сбросил плащ на них, когда взлетел

Я отказалась надеть его.

– Мне и так хорошо. – запротестовала я.

– Надень его, Перроннель, – уговаривали меня друзья. – Завернись в его горячие фантазии. Они послужат тебе, пока мы не купим добротную одежду из льна и шерсти. Взгляни на эту вещь не как на плащ колдуна, а как на военный трофей. В этом качестве он не причинит тебе вреда.

И все-таки он немало навредил мне. Он поставил меня на грань безумия. Каждый день, пока я носила этот плащ, мне виделись языки пламени в небе, вращающиеся солнца, а то вдруг становилось темно от пролетающих в вышине овечьих голов. Каждую ночь, что я укрывалась им, василиски со змеиными чреслами овладевали мной, меня насиловал Собачья Шкура, переселившийся в труп, кожица высохшей крапивы пронзала меня, обжигая тело, в меня вторгался соломенный человек с просом и чертополохом.

Нося плащ Раймона, я носила и бремя его проклятия. Мне оставалось только молиться, чтобы, обзаведясь собственной одеждой, я смогла избавиться от этого безумия.

Песнь двенадцатая

В которой Дева снимает осаду города и побеждает тысячу лошадей

Я видела моего Фантома ясно, словно петушиную грудную косточку, и все-таки он ускользнул с моего блюда. Так же как и карлика, который сделал так много, чтобы спасти меня. Было бы лицемерием притворяться, что я не строила всевозможных теорий на сей счет, особенно теперь, когда доспехи Железноликого пришли в движение и заключали в себе его голос, а возможно, и карлика тоже.

Что же до Фантома, он так и не разделил со мной одеяла; даже в самые суровые, холодные часы из тех, что я провела в лачуге, он лишь вторгался в мои сны отдельными частями тела, преимущественно языком. Теперь, снова оставшись без Фантома, я вспоминала его слова, произнесенные в одном из последних моих снов. Он говорил о Минерве. Клан де Монфора вторгся в окрестности Минервы и блокировал город. На нас снова надвигался Сезон Костров. Перерыв в моей войне с крестоносцами слишком затянулся.

Едва спустившись с горы, я узнала, что за мою голову назначили цену, и поэтому не осмеливалась широко пользоваться свободой. Приобрести одежду и лошадей оказалось делом нелегким. Ля Мамлон была слишком беременной, чтобы заниматься распутством ради лошади. Что касается Девушки-Рыбы, то с деревенскими парнями ее штучки не проходят. Вряд ли у кого получится выудить у крестьянина деньги и вовремя улизнуть. Ему нужно собственными глазами увидеть, что у коровы родился теленок и она дает молоко, прежде чем он поделится с вами хоть четвертью зернышка. Пришлось Жиббю выиграть состязание лучников в Лезиньяне, а Немому показывать разные фокусы с монетами горожанам.

Я отправила ля Мамлон на высокогорные пастбища в Пиренеях. Учитывая ее беременность, прогулка ей предстояла нелегкая.

– По крайней мере, у нее будет вдоволь травы, – заметил Железноликий или голос, обитавший в его доспехах.

Виолетта пошла вместе с ней. Наверняка мужчин там сейчас не было – они погнали овец на дальние выпасы, поэтому эта парочка могла исповедовать добродетельный образ жизни.

Я же осталась в обществе троих друзей, которые находились при мне с тех пор, как я покинула мельницу. Я говорю «друзей», потому что не могу подобрать другого слова. Я говорю «троих», потому что не знаю, за скольких мне считать Железноликого.

Прошел уже год с тех пор, как погибли мои родители.

Минерва считалась таким же неприступным городом, как в свое время Безье и Каркассон, и у меня возникло сильное подозрение, что он падет довольно скоро. Мы прибыли туда, вернее, попали в пределы его слышимости накануне праздника Святой Магдалины, как когда-то в Безье. Каждому, кто изучает историю Лангедока, следует помнить только одну дату, связанную со святыми, – двадцать второе июля. Недаром этот день называется Днем плакальщицы.

Я говорю «попали в пределы слышимости» потому, что, подходя к Минерве, мы почти не видели самого города.

Неприступным его делала не столько высота, на которой он располагался, сколько окружавшие его коварные ущелья. С некоторых направлений вы приближаетесь к нему на расстояние выстрела из лука, прежде чем успеваете хоть что-то разглядеть. А потом перед вами неожиданно вырастают стены с бойницами, и вы обнаруживаете, что отделены от них всего лишь ущельем.

Мы остановили лошадей на безопасном расстоянии, настороженные звуками, доносящимися от осаждаемого города.

При правильно организованной осаде всегда доносится один и тот же характерный звук. Я не имею в виду грохот барабанов и пение труб или стук ножа по блюду, которым сопровождается атака. Я говорю о музыке осадных машин.

Требюше издает звук, знакомый каждому, у кого есть пожилой родственник. Вы слышите агонизирующий скрип, когда он откидывается в кресле, а затем внезапный, но удовлетворенный стук, когда он упирается головой в стену. Звуки же, издаваемые баллистами, вызывают в памяти другой гериатрический концерт. Представьте, как ваша бабушка, кряхтя, натягивает на себя одежду, такую тесную, что ее впору носить четырнадцатилетним служанкам (что они и делают), а потом, напуганная кем-то, делает порывистое движение, и все швы разом лопаются. Именно звуки – натягивание и треск – мы слышали, пока пробирались к Минерве.

Можно лишь благодарить Бога, что у меня такое же острое обоняние, как и зрение. Я поняла, что мы совсем близко от войск, осаждающих город, когда уловила запах свежего хлеба.

– Гасконцы! – воскликнул Железноликий. – Они такие ветры пускают, что их ни с кем не спутаешь!

Мы уже вошли в лес, но все равно свернули с дороги и послали Жиббю вперед, разузнать, что там происходит.

Углубившись в труднопроходящие заросли, я обнаружила, что место уже занято вьючным ослом.

– А я думал, что тебя давным давно сожгли на столбе, – сказал мне осел. – Ты ведь Перроннель из Сен-Тибери, не так ли? На мой взгляд, вид у тебя довольно бледный.

Я узнала голос, но он никак не увязывался у меня в голове с ослиной мордой.

– Соломон, – сказала я наконец, – Соломон из Тероны.

Железноликий и Немой не замечали прежде, чтобы я разговаривала сама с собой, поэтому тут же поспешили ко мне, слегка встревоженные, и именно Немой обнаружил ноги еврея, спрятанные в кроне дерева, и тело, растущее из этих ног.

– Что ты здесь делаешь? – поинтересовалась я. Теперь у меня появилась уверенность, что город падет.

– Продаю пояса целомудрия, – ответил он мне.

– Целомудрия? Уж не хочешь ли ты сказать, что пришел в Минерву с ослом, нагруженными поясами целомудрия?

– С шестью ослами. – В тени послышались жующие звуки, издаваемые остальными животными. – Во времена раздоров на них большой спрос. Немало мужей хотят

– Но ведь мужчины не покупают подобные предметы в готовом виде, – заметил Железноликий. – Ведь так?

– У меня покупают, – сказал Соломон. – Не будь эта война столь ужасна, мне следовало бы быть благодарным ей. Так или иначе, я славлю Господа за то, что он позволил наставить на путь истинный столько женатых людей, будь то правоверные христиане или еретики.

– Но ведь мужчина предпочитает интимность в том, что касается интимных частей его жены.

– Совершенно верно. И потому я опередил свое время. Интимность – вот что я публично предлагаю на рынке. Если мужчина хочет повесить замок на те самые интимные части своей дамы, ему приходится обращаться к мастерам. Подумайте, насколько это унизительно – посвящать кого-то в свои секреты и делать свидетелями ее позора. Представьте себе, что вы выставляете эти бесценные сокровища на обозрение вашего оружейника, слесаря и кузнеца. А если вы захотите сделать у этого приспособления подкладку, чтобы оградить от неудобства прелести, которыми вы столь дорожите, вам к тому же потребуется мастер, изготавливающий уздечки, скорняк и целая компания белошвей, которые самым оскорбительным образом будут залезать ей под юбку. Куда как лучше измерить в обхват ее задницу собственными пальцами и купить одно из этих маленьких приспособлений у меня, зайдя за конюшню.

– А можно мне взглянуть на эти штуки? – спросила я.

– Только в Минерве. Я распродал взятый с собой товар.

– Так почему же ты до сих пор не в городе?

– Блохи покинули его, – сказал он. – То же самое было в Безье. Трудно представить себе более скверный знак.

– Тогда почему же ты расположился здесь?

– Жду новую партию поясов целомудрия, изготовленных испанскими кузнецами. Вокруг полно крестоносцев, а у меня не часто выдается возможность снабжать товаром целую армию. Тем более гасконцев, которые воюют далеко от дома, а вдобавок необычайно ревнивы и обладают богатым воображением.

Вскоре вернулся Жиббю.

– В Минерве не хватает воды, – сообщил он мрачно. – То же самое было в Каркассоне.

– Ни блох, ни воды. Вот еще одна причина, по которой я здесь.

Жиббю наткнулся на отряд тех самых гасконцев. Его ухватили за яйца и за шиворот и стали выпытывать, еретик ли он. Он сказал, что к еретикам принадлежит только его горб, а удачная шутка для таких парней вполне заменяет пароль. Они как раз заряжали огромную баллисту, пружина которой была слишком тяжела для ее ворота, и Жиббю было предложено либо помочь, либо убираться восвояси. Между делом они рассказали ему немало интересного.

По их словам, городские колодцы обмелели, а в летние месяцы они пересыхали. Однако под стенами бил источник, имевший скрытые подступы.

Симон де Монфор и Ги де Люси не видели возможности взять оборонные сооружения Минервы прямой атакой или даже добраться до них: защитники города были под надежной защитой: где деревьев, где – скал, холмов и оврагов. А помимо того, весь город надежно охраняли гигантские ущелья.

Поразмыслив, они разместили свои камнеметные баллисты и требюше напротив подступов к источнику и постарались похоронить его под страшным шквалом камней. Поскольку боеприпасы имелись в изобилии, единственное, что от них требовалось, так это выкопать одну часть Эро и запустить ею в другую его часть, находящуюся в некотором удалении.

Отважные жители и еще более отважные жительницы Минервы не решались пойти к источнику, чтобы набрать хотя бы горсть живительной влаги, из боязни быть раздавленными, обезглавленными, похороненными заживо или унесенными в преисподнюю градом камней и жерновов для давки винограда. Добраться до источника с бочкой на колесах или хотя бы с бурдюком, навьюченным на осла, и вовсе было делом совершенно немыслимым.

Посему Минерва, точно так же, как и Каркассон, умирала от жажды, а не от дизентерии, которая была только сопутствующим бедствием.

Главным виновником несчастий, постигших город, было чудовищное требюше, которое Симон де Монфор называл Мальвуазиной, а его брат Ублюдок, прибывший сюда, чтобы поживиться остатками награбленного, – Соседкой-Уродиной. Уродина заняла собою склон холма, глядящий на подступы к источнику, и возвышалась такой зловещей громадой, что доведенные до отчаяния жители Минервы вознамерились сломать или сжечь ее. Прошлой ночью они предприняли вылазку, чтобы осуществить свой план.

К несчастью для них, один дворянин из Гаскони в эту ночь страдал от жесточайшего поноса, и в тот момент как раз сидел на поперечине Уродины, используя ее как дуршлаг. Присутствие его оказалось для нападавших полной неожиданностью, он же, застигнутый с задранными юбками, в то время как кольчуга его преспокойно почивала под сенью шатра, поднял такой крик, что к нему тут же сбежались товарищи по оружию.

Вылазка была отбита, и, как только рассвело, Гийом де Минерв попросил противника изложить условия капитуляции. Увидеть гасконца за работой оказалось достаточным для измученных людей, умирающих от жажды, чтобы понять, насколько плодовит он и насколько беспомощны они сами.

Симон де Монфор выдвинул довольно мягкие условия для заключения мира. Гийом их принял. Потом Арнольд Альмарик отверг их, заявив, что папские грамоты должны скрепляться восковой печатью и для этого потребуется зажечь костры.

А посему военные действия продолжались, но очень вяло. Исключение составляли лишь те, у кого имелись основания опасаться, что из них вытопят воск для запечатывания пергаментов папы Иноккентия.

Тем временем Минерва была взята в стальное кольцо.

– Так каким же образом мы туда попадем? – спросил Железноликий.

– Мы подождем, пока город падет, а потом станем помогать людям, чем сможем.

– Многим понадобится наша помощь, – заметил Жиббю.

– Город полон еретиков, и папский легат Альмарик собирается под каждым из них развести костер.

– У меня есть к тебе одно предложение, – сказала я Соломону из Тероны. – Мы одолжим твоих ослов вместе с их вьючными корзинами и коробами, а в залог оставим своих лошадей.

Соломон произвел подсчеты на арабских бусах и сказал:

– Что же, залог вполне достаточный. Но, конечно, я хотел бы получить что-нибудь сверху.

– Как насчет колдовского плаща? – предложила я.

– Плащ Раймона де Брусса? Да он стоит целой вереницы ослов.

Я достала из седельной сумки ворох дурных сновидений, которым стал для меня этот плащ. На вид он был великолепен, даже Констанс де Кулобр не смогла бы сшить вещь более искусно. Теперь успех сделки был предрешен.

– Ты так и не сказала, каким образом собираешься попасть в Минерву, – проворчал Жиббю.

– Перроннель будет изображать из себя пояс целомудрия.

Железноликому принадлежал этот голос или карлику? А может быть, ослу?

Все ночь мы провели в этом лесу, деля густые заросли с шестью ослами, четырьмя лошадьми и Соломоном из Героны.

Большую часть времени я провела, борясь со сном и стараясь по разговорам

Сны мои теперь наполнял лязг железа, доносившийся с поля брани, но зато на них не оказывал никакого воздействия плащ Собачьей Шкуры. Теперь Соломон, лежа на нем, беспокойно метался во сне, переворачиваясь с боку на бок, но я знала, что поскольку он человек благочестивый, то несомненно плащ вскоре утратит свою власть над ним.

Рассвет никогда не проникает в чащу, и потому мы проспали допоздна. Крик разбудил нас. Вначале он раздался откуда-то издалека, потом его подхватили гасконцы, расположившиеся впереди нас. Крик разрастался, точно десять тысяч крестоносцев, встав в круг, разом решили прочистить свои глотки.

– Город сдался, – сказал Соломон. – Я уже две недели слушаю этих ребят, и ни разу они так не орали.

– Нам сказали, что папский легат не примет капитуляции.

– Конечно нет, если при этом обговариваются какие-то условия. Но чем плоха безоговорочная сдача города, после которой он волен сжечь каждого, лишь бы дров хватило?

Я подготовила к выступлению наш крошечный отряд. Это оказалось достаточно просто. Трое из нас спрятались в корзинах, навьюченных на ослов Соломона, а четвертый правил ослами.

Было совершенно очевидно, что для этой опасной роли больше всего подходит Жиббю. Вначале я подумывала о том, чтобы сделать погонщиком Немого, поскольку его бессловесность давала некоторые преимущества. Но потом рассудила, что он может и накликать на нас беду, потому что мало кому понравится сразу после завтрака столкнуться с гермафродитом.

Я попрощалась с Соломоном из Тероны через щель в его корзине, и тут он отвесил мне довольно замысловатый комплимент.

– Удачи тебе, Перроннель. – изрек он. – Будь ты еврейкой, да к тому же и красавицей, я бы всерьез подумал о том, чтобы взять тебя в жены. Если бы я уже не был обручен, а ты не была бы настолько глупа.

Мне нетерпелось наконец выбраться из зарослей. Здесь было темнее, чем в лачуге, и сидели мы так же скученно.

Жиббю энергично повел нас вниз по склону. Насколько я могла догадываться, мы опускались в глубины ущелья. Потом дорога снова пошла вверх. Корзины оказались достаточно удобны, кроме того, Соломон содержал их в чистоте, потому что хранил в них застежки для женского тела, о которых уже шла речь в моем повествовании. Правда, задницы наши еле втиснулись в корзины, и нас постоянно встряхивало.

– Наверное, Железноликому сейчас несладко приходится, – шепнула я Жиббю.

– Ему не пришлось складываться в три погибели. Он лежит, вытянув ноги, в единственном сундуке. Он или его доспехи.

– А воздуха там хватит?

– Тише, Перроннель. Мы уже въезжаем в Минерву, и рядом с нами движется колонна крестоносцев.

И действительно, наш вьючный обоз остановился. Я услышала, как чей-то голос воскликнул:

– Привет, Гнутая Спина! Ну-ка, расскажи нам, зачем ты к нам пожаловал и что у тебя в седлах.

– Сумки мои пусты. Я пришел, чтобы свезти трупы в ущелье. И вот тебе мой совет, дружище: держись от этих сумок подальше. Я уже пару раз возил сегодня трупы людей, ни один из которых не умер в добром здравии.

– А ты, Горбун, малый не дурак. И наверняка еретик, по которому костер давно плачет. Ну-как, сознавайся, мерзавец, веришь ты, что дьявол сотворил тебя?

– Нисколько. Я христианин и верую в то, что Господь никому не перепоручает грязную работу.

– Ну, тогда пойдем с нами. Зачем тебе ущелье, когда есть костер?

Мы спустились по улице, вымощенной коричневато-желтым камнем, а может быть, просто покрытой грязью – сквозь прутья корзины это было нелегко понять. Я слышала, как стучат зубы у Немого и легонько вздрагивают доспехи Железноликого.

Двое рыцарей или каких-то других знатных господ ехали верхом по обе стороны от меня. Беседа их звучала довольно мило, учитывая, что ехали мы к месту сожжения.

– Мне этот город ни к чему, – сказал один из них. – Что тут хорошего? Камни да жара. А погонишься за лисой, так обязательно покалечишь лошадь в овраге. Что же до женщин…

– В них тоже хорошего мало. Кожа – черная от загара, а вонь – как от тех же лисиц.

– Другое дело – Дева Гор.

Я встрепенулась, услышав, что речь зашла обо мне.

– У любой девы с этих холмов мускулы, как у медведя. Она раздавит мужчину бедрами, а приятеля его удушит лодыжками. Да так и останется девой.

– Вплоть до момента, когда мы отправим ее на костер.

– А она и вправду девственница?

– Так люди говорят. А еще она вроде бы родилась от девственной матери.

– Вскормлена она была волчицей и точила зубы об камень.

Гарь, которой тянуло от страшного костра, становилась все явственней. Я пока не улавливала запаха паленого мяса и криков – лишь дым от смолистого дерева да веселое потрескивание пламени. А потом стало темно, тихо и повеяло чем-то совсем другим. Копыта наших ослов все так же цокали по камню, но я знала почти наверняка, что мы находимся внутри какого-то здания. Догадки мои подтвердились, когда заскрежетал, открываясь, засов и щелкнул замок.

Какой-то странный запах стоял в этом месте. Слабый, но более пикантный, чем тот, что исходил от наших разгоряченных корзин. Запах слез и молитв.

– Жиббю, – шепотом позвала я.

– Тише. – Это был голос Железноликого. – Или ты хочешь, чтобы наших ослов бросили в огонь за то, что в животе у них засел дьявол?

Я затихла, насколько это возможно, когда сидишь со стучащим сердцем в шаткой корзине.

Засов задвинули на место, снова повернулся ключ в замке. И я услышала шаги.

– Мы слишком поздно вошли в город, чтобы уберечь от огня сотню, – пробурчал Жиббю. – Но теперь, может быть, спасем целую тысячу. Это место – или монастырь, или обитель отшельников. Женщин этого монастыря и еще семьдесят Совершенных и других еретичек уводят отсюда на сожжение. Мужчин содержат в другом месте, через дорогу отсюда. Каждый раз от мужчин и от женщин берут по двое. Пламя жаркое, и все происходит достаточно быстро.

– Ну и чудовище же этот де Монфор! – вскричала я, выпрыгивая из корзины, словно угорь из верши для омаров.

Жиббю подхватил меня с той же легкостью, с какой мужчина подхватывает

– В Минерве де Монфор пощадил всех, кроме еретиков, – сказал он. – Тех, кто отрекся от ереси и принял учение Иисуса Христа тоже помиловали.

– И сколько же таковых оказалось?

– Ни одного. Ну, если быть честным, то мать Бушара де Марли утверждает: она увидела трех плачущих женщин, уводимых на смерть, так их после ее заступничества пощадили.

– А что происходит сейчас? – спросил Железноликий.

– Ги де Леви огорчился, что первым ста мученикам предложили такой простой выбор. Арнольд Альмарик же просто взбешен, потому что больше мучеников не нашлось. А Мерден де Монфор считает, что, поскольку ведутся боевые действия, то вполне допустимо развлекаться с женщинами и требовать выкуп за мужчин.

– И что же дальше? – никак не унимался Старый Жестяной Язык в своей коробке. – Что предложили эти раскольники?

– Они хотят согнать в одно место всех горожан и отдать их на суд священников.

– Чтобы выяснить истинность их веры?

– Нет, степень их богатства.

Я снова выскочила из корзины.

– Поместите этих ослов среди лошадей крестоносцев, – приказала я. И немедленно нырнула обратно, потому что в тот же момент дверь распахнулась и к нам, щурясь, вошел Мерден де Монфор.

Он был не один, и оставалось только надеяться, что он не заметил меня, оказавшись в темноте после солнечного света. Прячась в корзину, я успела заметить, как он оттолкнул женщину, оказавшуюся у него на пути, а потом еще нескольких, что ничуть меня не удивило.

Через пару секунд, уже находясь внутри корзины, я услышала смешки и протестующие возгласы, обычно издаваемые толпой женщин, если кого-то из них обижают. Но после нескольких звонких оплеух возмущение улеглось. Затем кто-то – я полагаю, это был сам Мерден – попытался получить удовольствие с женщиной.

– Аааа! Нет! – стонала она, а де Монфор шумно дышал, словно лошадь, мучимая поносом.

– Пуан! – крикнул он. – Пуан!

– Да, мой господин?

Ему было не в первой прибегать к помощи слуги в этом гнусном деле.

– Пуан, перед тобой обнаженная дама. А на ней – пояс целомудрия.

– И он ей в самый раз, мой господин.

– Так что же мне с ней делать?

– Вы можете облизать ее везде, за исключением того места, где язык ваш натолкнется на пояс целомудрия.

– Это я уже сделал. А что дальше?

– Я могу сходить за рычагом и сломать пояс.

– Никаких рычагов, Пуан. Мне нужно, чтобы ты подобрал к замку отмычку. Я в друзьях с ее мужем, хоть сама она и еретичка, подобно большинству женщин. И хочу, чтобы, обнаружив после ее сожжения, что великая печать его осталась в сохранности, он не таил на меня обиды.

Лишь Господь ведает, где находился Жиббю во время этого разговора. Позднее я поняла по стонам и скрипу, вначале ошибочно принятыми мной за звук телесных наслаждений, достигаемых через телесную боль, что он тоже спрятался в корзине. Я уже была близка к тому, чтобы в третий раз выскочить из корзины и задушить Ублюдка прямо на месте, не дав даже запахнуться, а заодно с ним и эту тварь Пуана. Наверняка хоть одна женщина, а то и сразу несколько, в поясах целомудрия, поставляемых Соломоном, или без таковых, бросились бы мне на помощь.

И в этот момент крестоносцы втолкнули к нам еще нескольких женщин, а следом явилась чуть ли не половина лидеров крестоносцев, чтобы их осмотреть.

Какое-то время до меня доносилось лишь дыхание и возня, а потом посыпались возмущенные возгласы, потому что, как я уже говорила, перед нами были не просто женщины, а знатные дамы, не привыкшие, чтобы их подталкивали в спину.

Бастард велел им заткнуться. Вид у него, даже одетого, был достаточно убедительным, чтобы дамы подчинились.

Кто-то из крестоносцев – но не Симон де Монфор, хотя он тоже был здесь – сказал, обращаясь сразу ко всей компании:

– На землях Лангедока существует лишь три разновидности женщин: еретички, женщины наших врагов и женщины, состоящие в услужении у знатных господ. – Тут я поняла, что это Ги де Леви, упрекающий крестоносцев за чрезмерную мягкость в обращении с нами. – Первых следует сжигать, от вторых – получать наслаждение в полной мере, а третьих можно продать их прежним владельцам по сходной цене, если те согласятся заплатить за них еще раз. – Заручившись одобрением всех присутствующих, за исключением женщин, ставших предметом обсуждения, он продолжил: – В противном случае этих женщин следует причислить к одной из первых двух категорий. Само собой, я не беру в расчет шлюх. Их, как приносящих пользу, следует пощадить и по меньшей мере накормить.

– Если вы хотите назначить хороший выкуп, то разожгите костер, – приказал Ублюдок.

– А что, если они христиане? – спросил кто-то негромко, из корзины, как я подозреваю.

– Разожгите костер. Христиане найдут возможность избежать его, даже если они евреи. Если же ты сжигаешь какого-нибудь бедняка, наверняка он еретик.

Симон де Монфор по-прежнему сохранял молчание, возможно, потому, что предмет разговора вызывал у него брезгливость.

Когда дело касалось женщин, Симон испытывал неприязнь к собственному брату. Мерден жил для того, чтобы совокупляться или чтобы наблюдать, как его люди насилуют и жгут. Про Симона же ходили слухи, будто за все время своего пребывания здесь он держал в объятиях только одну женщину, и то это была колдунья, выловленная в море у Нарбонны, с хвостом вместо ног и чешуей на животе; а потому трудно было сказать, затащил ли он ее к себе в постель, приготовил ли на ужин или и то и другое.

Возможно, сидя в корзине, я начала задыхаться – причиной тому могли стать и жаркий день, и тепло, исходившее от осла, и стенания женщин, и горячее дыхание пересчитывающих их крестоносцев; но так или иначе, подумав о Симоне и его возлюбленной с рыбьим хвостом, я невольно задалась вопросом: а почему, собственно, папа Иннокентий объявил крестовый поход против Лангедока, а не против Южного моря? В походе этом погибло больше христиан, чем во всех папских войнах, вместе взятых, включая проповедников, ценившихся гораздо больше, нежели Пьер де Кастельно[39]. Ведь море это просто кишит разными чудищами: рыбами с мечом, растущим из носа, поющими омарами – и кто они, как не творения дьявола?

Несомненно, от помешательства меня спасло лишь то, что дверь с шумом распахнулась, и внутри стало светлее.

– Сеньоры! – послышался чей-то крик. – В костер подбросили свежих поленьев. Пора нам сжечь еще парочку!

Командиры крестоносцев ушли любоваться захватывающим зрелищем, поручив своим сквайрам и простым солдатам доставить к месту

На осле, что нес сундук с Железноликим, никакой другой поклажи не было, зато на пять остальных несчастных животных взвалили теперь вдвое больше прежнего. Таким образом получилось семь пустых корзин, в которые мы убедили забраться семь обреченных на смерть женщин, а еще три шли рядом, готовые воспользоваться корзинами, в которых прятались мы сами, как только они освободятся. План был крайне рискованный, но ничего лучшего не пришло мне в голову.

Монастырские покои были увешаны рясами, ризами, накидками с капюшонами и плащами самого разного покроя, и все это мы понесли в руках. Быть южной монахиней – все равно что объявить себя еретичкой; но я знала: если только женщины не решили бесповоротно взойти на костер, можно уговорить их отречься от своих взглядов.

В этот момент нам оставалось лишь, собрав все свое мужество, довериться Жиббю, направлявшемуся прямо к костру.

– Ты кто такой, парень? – послышался голос.

– Уборщик трупов.

– Трупы мы сжигаем прямо здесь.

– Тем самым оскверняя священные угли, несущие кару? Шестеро уже умерли по дороге сюда, от старости или от страха – кто знает? Я сбросил их тела в ущелье, и тем самым сохранил в чистоте ваш костер. Брат мой, будучи добрым христианином, ты должен предавать огню только живых. Сжигание мертвых противоречит канонам Святой Церкви.

– Проходи, друг мой.

К счастью, здесь не было горожан, которые тут же распознали бы в Горбуне чужеземца, жители же предместий, которых не пригнали на сожжение, отправились к роднику утолить жажду.

– Держи себя в руках, моя Перроннель, – услышала я шепот Горбуна. – Совершенных сожгут первыми. Они отважно поднимаются на костер.

Я было испытала потрясение, увидев столько смертей – даже сквозь прутья корзины, даже несмотря на то, что не раз была свидетельницей подобных сцен. Запах тоже был не из приятных. И все-таки Железноликий не дал мне выпрыгнуть из корзины еще раз, прошептав из своего сундука:

– Они сами это выбрали, Перроннель. Они предпочли смерть.

Конечно же, выбор за них сделал тот, кто зажег костер, но была в его словах и доля истины, поэтому я не стала их оспаривать. По крайней мере, я не слышала не то что криков, но даже слабого писка, подобного комариному, потому что жаркое пламя моментально опаляло голосовые связки попавшему в костер. Другой вопрос, терял ли он вместе с облезающей кожей чувство боли.

Они входили в огонь один за другим. Костер был разведен не во впадине, а на возвышении, напоминавшем алтарь. Совершенные, держась за руки (так, по рассказам Жиббю, они поступали и раньше), храбро подходили к груде пылающих поленьев и поднимались на костер.

В этот момент я отправила вперед Немого, прятавшегося до сих пор в корзине, чтобы он провел нас к месту, где происходило это чудо. Железноликий выбрался наружу при помощи Жиббю, опустившего его сундук на землю, и теперь, вероятно, являл собой весьма необычное зрелище для тех, кто недостаточно твердо уверовал в чудо Воскресения. Видимо, именно он побудил жителей Минервы рассказывать впоследствии о трупах, которые восстали из могил, противясь происходящему. Поскольку старина Жестяные Ноги носил на себе белый герб крестоносцев, его появление из гроба не создало дополнительных сложностей.

Жиббю поместил двоих детей на прежнее свое место и еще двоих – в корзину Немого. Я же оставалась в коробе, поскольку считала, что время встряхнуть моими локонами еще не наступило.

Вокруг нас в великом множестве толпились крестоносцы. Грубо подталкивая вперед осужденных на смерть, они старались не упускать из виду тех, кто уже горел в костре, особенно женщин.

– До чего же красиво вспыхивают длинные волосы! – поделился один из них своим восторгом с Жиббю, да так, что голос его раздался прямо у меня над ухом.

Жиббю сплюнул. Горбунам дозволено плеваться, даже разговаривая с воинами. А потом, повернувшись так, чтобы его больше никто не слышал, прошептал прямо в корзину:

– Если не остановить этих зверей, они вскоре примутся сжигать не только Совершенных, но и всех подряд.

– А что с Немым? – спросила я Железноликого. – Что-то не видно этого дьявола за работой.

Наверное, в сундуке он чувствовал себя лучше.

– Различие между Богом и дьяволом определяется тем, по какую сторону пламени ты стоишь.

– Ерунда.

– Еретики – это люди, которые горят. Христиане – это те, кто наблюдает, как они это делают. Все очень просто.

А потом я услышала их и почувствовала тот запах. Принюхайтесь к запаху сжигаемого человека, и он не скоро выветрится из вашей памяти. Послушайте крик ребенка, лежащего между вязанками хвороста, – ручей никогда не зажурчит для вас с прежней веселостью, и у вас пропадет всякое желание внимать разговорам о Боге.

– Тише, – прошептал Жиббю. – Старина Рот на Замке занят своим делом, а Симон де Монфор и папский легат Альмарик стоят совсем рядом с твоим ослом.

Я вся обратилась в слух, стараясь понять, что происходит снаружи.

Конечно, можно лежать в корзине, навьюченной на осла, слыша лишь поскрипывание его ребер. Однако сожжение еретиков – дело нешуточное, и я надеялась, что смерть, подобно выпивке, развяжет языки и кто-то непроизвольно обмолвится об истинном положении вещей.

Пока же Симон де Монфор и сизоносый Альмарик бормотали нечто совершенно неразборчивое, и звуки, издаваемые папским легатом, в реве бушующего пламени казались не громче чем шелест крыльев летучей мыши.

Насколько я могла судить, старший де Монфор не проронил ни слова. Это было вполне в его характере – сохранять молчание, если сказать нечего.

Самый важный для истории эпизод из всего услышанного мной к тому времени, заключался в следующем: натолкнувшись на один из поясов целомудрия, поставляемых Соломоном из Героны, Мерден был вынужден пойти на попятную.

Теперь уже целую шеренгу женщин подталкивали к огню. Несомненно, это было дело рук негодяев Мердена, которые хватали без разбору всех женщин и детей, рассчитывая получить выкуп или хоть что-то выгадать для себя.

Там было множество простолюдинов из Минервы, людей, добавленных к Совершенным для численности, а также представителей обеих этих разновидностей, до того не один месяц спасавшихся бегством от ужасов крестового похода. Сейчас они воплями и жалобными стонами пытались вымолить себе жизнь.

Когда Ублюдок приблизился ко мне, я решила, что момент для нападения настал. Не слезая с осла, я выпрямилась в полный рост, успев при этом ухватиться за меч одного из крестоносцев. Поскольку это был не испанский клинок, оружие оказалось слишком тяжелым для моей ослабевшей руки, и, едва

Жиббю натянул лук и встал на изготовку у костра, в то время как я, возвышаясь над противником, старалась как можно полнее использовать это преимущество. Поскольку меня уже заметили, я передала корзину детям и теперь молила Бога о том, чтобы Немой действовал без промедления.

Мужчины, только что одержавшие победу, поразительно беззащитны, особенно если вся их храбрость заключалась в том, чтобы не дать противнику напиться воды. Поэтому крестоносцы заметно растерялись, когда кто-то оттолкнул в сторону жертвы, выстроенные для бойни, и бросился на самих палачей.

А может быть, они подумали, что мы – шарлатаны, собирающиеся вызвать из пламени чудесные видения, Горбун при помощи стрел, а женщина – непомерно тяжелого меча. Наверняка Мерден разглядел меня и назвал мое имя, и слова его тут же были подхвачены.

– На мне нет пояса целомудрия, мерзавец! – Я пыталась срезать какую-нибудь часть его тела, что поближе ко мне. И снова он был слишком ошеломлен, чтобы откликнуться на мой вызов словом или оружием.

Самые важные особы среди крестоносцев – де Монфор, Бургонь, Ги де Леви, Бушар де Марли, а также наиболее надменные из гасконцев, сидели на лошадях, дабы кто-нибудь по ошибке не принял их за еретиков и не сжег или не обошелся бы с ними неподобающим образом, не оценив их значимости. Только люди, выполняющие мало почетную работу, или те, кто, подобно Ублюдку, обожает заглядывать женщинам в глаза, оставались на двух собственных ногах.

По этой причине в округе находились сотни лошадей без всадников. Да, сотни или даже тысячи животных были привязаны повсюду. Часть из них, те, что доставили крестоносцев за крепостные стены, оказалась в городе. Многие же дожидались своих хозяев снаружи, без седел, седельных сумок и попон, и даже, как сказал Железноликий, зады их ничем не были прикрыты от позора.

Этим последним повезло больше остальных. После встречи с Немым им оставалось лишь одно: обезумев, скакать обратно в Париж.

Тех же лошадей, что вошли в город Минервы, великой богини, почитаемой древнеримскими чародеями, постигла худшая участь. Эти лошади, в попонах, с подвешенными щитами, колотящими их по бокам, вдруг разом захрапели, зафыркали и принялись галопировать внутри города, по улицам и переулкам; проносясь иногда даже по крышам домов, они поднимали в воздух тучи ворон, голубей и воробьев и всколыхнули все на своем пути, словно свиные мослаки – пудинг в миске. Крики их были ужасны, как и вопли раздавленных ими крестоносцев, и не уступали гвалту, поднятому невинными жертвами, отправленными на костер, который прекратил свое страшное дело в тот момент, когда лошади вырвались на волю.

Пока мы выстраивали женщин и детей в огромную цепь – всех без разбору, и еретиков и христиан, – я не переставала восхищаться коварством Немого. Неистощимый на выдумки, он никогда не использовал один и тот же трюк дважды. Теперь Немой не стал заставлять важных персон спешиться, как в тот раз, когда Железноликий спасал Девушку-Рыбу. Вместо этого он засунул в зады оставленных без присмотра лошадей сотни запалов. Перец вызывает в заднице мгновенную боль, так же как и в любой другой части тела, поэтому он изготовил запалы замедленного действия, облепив перец глиной. Таким образом он успел запихнуть перец в задний проход примерно сотням двум лошадей, прежде чем первая из них почувствовала хотя бы легкое жжение. В результате в этой безумной, хаотической скачке приняли участие все лошади до единой.

Совершенных некому было стеречь. И город больше не был оккупирован неприятелем. На нас никто не обращал внимания, даже Мерден де Монфор. Он-то как раз меньше всех. Отнимите у рыцаря лошадь, и вы лишите его смысла существования, как выражаются философы. У него останется не больше охоты гоняться за вами, чем у голого мужчины – пасти быков.

Вместо того чтобы броситься в погоню за нами или хотя бы послать своих солдат-пехотинцев, они припустились за собственными лошадьми. С сотней отважных мужчин или вдвое меньшим числом каркассонок я бы в мгновение ока разбила крестоносцев в пух и прах.

Однако сейчас мне оставалось лишь отвести три сотни душ в чащу, где прятался Соломон, пока тысячи растерянных христиан с Севера пытались стреножить своих лошадей и вытряхнуть из них перец.

Как ни странно, богиня Минерва появилась на свет не из лона, а потому не имела представления о муках, испытываемых женщинами при родах. Имей она такое представление, вполне вероятно, остановила бы нас, не дав возможности Немому использовать столь грязные проделки. Но это божество, почитаемое воинами, покровительствующее корням и вину, спорхнуло с отцовского чела уже одетое в железный нагрудник.

Песнь тринадцатая

В которой Перроннель странствует по горам, находит девушку с ребенком, а также происходит немало зловещих событий

Получив обратно лошадей, я повела мой маленький отряд женщин на запад, к зловещему месту с узким ущельем и ландами, известному как Черная Гора, где водились только медведи, канюки да еще драконы редкой породы, которые, несмотря на их небольшие размеры, чрезвычайно свирепы, особенно в жаркую пору или во время женских месячных.

В первую ночь, проведенную нами под открытым небом, Жиббю подстрелил парочку диких свиней, а через день, наутро – целую дюжину всадников-крестоносцев. Это оказались люди Бушара де Марли, как поведал нам один из них, но выяснить, были ли они посланы, чтобы разыскать нас, или просто возвращались в замок Бушара в Сессаке, мы так и не успели. Жиббю, раздосадованный, что не убил парня наповал, несмотря на то, что стрела длиною в ярд проткнула тому глотку, собрался было прикончить его кинжалом, но бедолага тихо испустил дух, когда три наших женщины уселись на него.

Тем временем мы собирали мечи, лошадей и доспехи, или, как говорят англичане, боевых коней и снаряжение, обозначая столь неуклюжими словами эти громоздкие предметы.

Потом на протяжении недели мы двигалась на юг, надеясь покинуть земли Транкавелей и графа Тулузского и попасть на спорные территории, на которые претендовали Англия и Педро, король Арагонский, держа путь в сторону Верхних Пиренеев, хотя и не собирался забираться так далеко. Это путешествие показалось долгим всем, кроме детей, которые проскакали на одной ноге большую часть пути, а остальную пробежали вприпрыжку, под звуки дудочки Немого.

Движение наше замедлялось тем обстоятельством, что несколько десятков женщин были заключены в пояса целомудрия Соломона из Героны. Не предназначенные для ходьбы, да и почти ни для чего другого, они

Думаю, я оставила бы все как есть, сочтя эту проблему неразрешимой, и женщины по-прежнему испытывали бы массу неудобств при ходьбе и отправлении некоторых других физиологических потребностей, если бы одна из них, Матильда де Азинель и Олонзак, не поведала мне, что она беременна, и хотя до родов было еще далеко, но изделие задних дел мастеров из Толедо так туго стягивает ее, что ей кажется – она вот-вот лопнет. «Это все равно что ходить с затычкой в заднице и мочиться через проволочную сетку», – жаловалась она.

– Только не пытайтесь разжалобить меня рассказами о мучениях человека, закованного в железо, – ехидно заметил Железноликий. – Даже если меня нет внутри этих лат, я тем не менее знаю, насколько малоприятно там находиться.

– А я бы предложил… – вступил было в беседу Жиббю.

– Не обращайте на него внимания. Он мужчина, и к тому же слуга. Почаще прислушивайтесь к Немому.

Я с некоторым удивлением посмотрела на маленького гладколицего монстра, потому что он отложил дудку в сторону, оставив в покое скачущих ребятишек, прикрыл рукой глаза и изобразил, как он стучит по чему-то, зажатому между ног.

– Кастрация? – гадала я. – Собирание грибов? Починка деревянных башмаков? – Я не очень сильна в рождественских головоломках, о чем и не преминула сообщить ему в довольно резких выражениях.

Жиббю же достаточно часто приходилось истолковывать жесты Немого, и он перевел мне, что в Шалябре живет слепой кузнец. По большей части он подковывает лошадей, но прославился благодаря той осторожности, с которой освобождает детей из мышеловок и помогает женщинам выбраться из усохших жакетов или из-под обвалившихся комодов (так назывался мамин сундук), потому что, хотя он и не видит всех этих предметов, ему приходится прикасаться к ним довольно часто.

Лишь разделив свой отряд, я решилась отправиться к Слепому из Шалябра. Я не могла появиться в таком населенном месте, как Шалябр, во главе нескольких сотен женщин, не начав при этом военных действий. Оставив тех, на ком не было пояса, в сосновой рощице под охраной Жиббю, я вместе с Железноликим и Немым повела в город женщин, томящихся в оковах.

У меня сохранилось несколько монет, и поскольку Мамли рассказывала мне, что мужчина не нуждается в особо щедром поощрении, чтобы схватиться за выпуклости, расположенные у женщины ниже пояса, и зачастую сам готов выложить немалые деньги, чтобы запустить туда руки, я нисколько не сомневалась – нам удастся убедить кузнеца хотя бы взяться за работу, другое дело, справится ли он с ней.

В кузнице всегда жарко, а летом особенно, но есть у нее и свои преимущества, такие, как темнота. А потому мои дамы даже не увидят, что с ними станут делать.

Стояла кузница, как и положено, на самой окраине города, посреди моря разливанного лошадиного помета, что тоже было вполне естественно. Кузнеца мы застали на улице, он в это время подковывал кобылу. Зажав между колен заднюю ногу лошади, кузнец взирал на нее и на весь белый свет широко раскрытыми голубыми глазами, казалось, давно привыкшими, что в них испытующе заглядывают.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Пьер ле Борнь, – ответил он, продолжая при этом, искоса посматривая на копыто, наносить по нему аккуратные удары, не причиняя вреда ни себе, ни лошади.

– Ты слепой?

– Если вам угодно, да.

– Ле Борнь ведь означает «одноглазый».

Как вы понимаете, отвечал он с гвоздями во рту, но, кажется, из его объяснений следовало, что ле Борнь – имя, передающееся в их семье по наследству, что отец его слепнул то на один, то на другой глаз; при этом кузнец обещал, что будет настолько незрячим, насколько это необходимо.

– Я ведь кузнец, – втолковывал он мне, – а не доктор.

Я долго мучилась сомнениями, не лучше ли нам обратиться к врачевателю, городской повитухе или даже к обряжающим покойников, но в конце концов решилась и привела к кузнецу Матильду де Азинель и Олонзак, и он без труда пробрался наверх у нее под юбками.

Она воспротивилась было тому, что ее ощупывали прямо на улице, на том самом месте, где только что стояла кобыла, но кузнец сказал, что здесь светлее, а какой-то случайный зевака пояснил: на местном диалекте это означает – есть где развернуться.

– Ты женат? – спросила я сурово.

– На ощупь это вовсе не то, что подкова, – оценил кузнец. Он замер: рука засунута под юбки бедняжки, голова склонена набок, словно мастер прислушивался к кончикам своих пальцев.

Госпожа де Азинель и Олонзак ойкнула, взвизгнула, снова ойкнула. Голова ле Борня накренилась еще ниже к плечу, мускулы на шее его напряглись, а вслед за этим что-то с шумом натянулось и лопнуло.

Чудовищное приспособление из двух железных колец, размером и зловещим видом напоминающих капкан на человека, упало на землю между ног госпожи Олонзак. «Оставить мне кобылку или подкову?» – спросил кузнец. Шутка, видимо, была неновой, потому что он повторил ее несколько раз, как для нее, так и для следующих девятнадцати женщин.

Все шло замечательно, пока его устраивала работа вслепую, хотя некоторым моим дамам дорога казалась слишком уж открытым местом. Но, приступая к последней дюжине, он вдруг решил, что гораздо удобнее засунуть голову под юбки, а там, если судить по привычкам большинства женщин того времени, не было надето ровным счетом ничего.

Женщины воспротивились, и теперь уже весь город потешался над парочкой, развлекающейся самым бесстыдным образом у всех на глазах, поскольку к тому времени здесь собралось все население Шалябра – все, кто был жив, а также по меньшей мере один покойник: какой-то старый коробейник скоропостижно скончался от смеха прямо на месте.

Все это действо становилось просто невыносимым, хотя Немому и удалось собрать немного денег игрой на дудочке. Но в конце концов, как это всегда случается, терпение наше было щедро вознаграждено. Засунув голову и обожженные руки под юбку последней из женщин, Пьер ле Борнь вдруг воскликнул:

– Хвала тебе, о святой Петр! Свершилось чудо! Мой глаз вновь стал зрячим! – Потом он показался на свет божий, и, окинув его своими голубыми глазами, показал нам пояс целомудрия, зажатый в грязных руках.

– Какой глаз? – поинтересовался Железноликий.

– Тот, которым я прежде не видел, – ответил ле Борнь.

Оставалось только поколотить Немого,

Улюлюканье толпы сопровождало нас в самом городе и даже в нескольких близлежащих деревушках, но мы старались, насколько это было возможно, сохранять достоинство. Железноликий и я – сидя на лошадях, а наши женщины – ковыляя на покрытых нарывами ногах.

Ярость наша вспыхнула с новой силой, когда мы встретили Соломона из Тероны. Главный виновник мучений, испытываемых этими бедняжками, шагал по дороге с беззаботным видом и отсутствие лошади или осла нисколько его не удручало.

– Крестоносцы собрали вещички и ушли из Минервы, – крикнул он, едва завидев нас, по обычаю всех путников. – Они отправилась на поиски лошадей, в которых, благодаря вам, испытывают теперь сильную нужду. Поэтому я не вижу смысла в ожидании следующей партии поясов. Вряд ли человеку, обеспокоенному за своего боевого коня, есть дело до жены. – Он набрал воздуха в легкие и подошел ближе. – Среди крестоносцев поднялась такая паника, что мне удалось даже сбыть шестерых ослов рыцарям, попавшим в столь затруднительные обстоятельства. Конечно, на осле воевать не с руки, но не пойдет же человек благородного происхождения пешком.

Я протянула ему один из сломанных поясов целомудрия – больше нам нечего было показать этому болвану.

– И как только вам не стыдно обращаться с ними подобным образом! – запричитал он. – Да я бы продал вам связку ключей!

– А на собственную жену ты надел бы эту адскую штуку? – гневно спросила я.

– На Ребекку? Конечно нет.

– Значит, ты веришь ей? – спросил Железноликий. – Веришь на протяжении всех тех лет, что она провела без тебя в Героне?

– Я верю, что она не позволит мне делать из себя дуру.

На этом он не остановился. Повернув за нами как ни в чем не бывало, Соломон сказал:

– А все-таки пояса мои – вещь замечательная. Толедская сталь, арабская выделка, каталонские замки. Всю свою хитрость и мастерство вложили в них мастера из Феса и Дамаска. Когда жители Минервы ворошили угли костра, разведенного де Монфором, в поисках всяких безделушек…

– О Боже милосердный! – вскрикнула я.

– А почему бы и нет, собственно говоря? – спросил он. – Эти люди в большинстве своем всегда оставались для них чужаками. Так вот, когда они разворошили костер де Монфора, оказалось: единственное, что не погибло в огне, – это дюжины и дюжины моих поясов. Конечно, почерневшие, ни на что теперь не пригодные, словно уцелевшие при пожаре дверные молоточки и кольца для привязи лошадей, но все-таки пламя оказалось бессильно их уничтожить. Это ли не лучшее доказательство их отменного качества? Вот увидите, благодаря этой истории я продам еще не меньше тысячи штук.

Вернувшись в сосновую рощу, мы застали там Жиббю, обучающего стрельбе из лука кое-кого из моих женщин, тех, что помоложе. Он смастерил для них короткие луки, что объяснялось исключительно их невысоким ростом, а вовсе не недостатком силы.

– Женщина, способная замесить пудинг в тазу, оттянет что угодно, – заверил он меня, – будь то тетива лука или петушиная шея.

Они уже превзошли в стрельбе троих-четверых мужчин из отряда Жиббю, и, вопреки известной выдумке, я не видела, чтобы грудь мешала им натягивать тетиву. Таким образом, по крайней мере одна Книга чародеев содержит ложь.

– Изготовление луков – величайшее волшебство, – пробурчал Жиббю, как всегда, лишь отчасти приветствующий мое появление, – но я не испытываю ни малейшей необходимости делиться с кем бы то ни было этим искусством. Вырезание же стрел едва ли таит в себе секреты. Уверен, твои женщины научатся у меня этому ремеслу в два счета, так что пусть сами делают себе стрелы, за исключением бесшумного оперения и волшебных наконечников.

– Мастер по стрелам и мастер по лукам в одном лице, – насмешливо заметил Железноликий.

– Да, и они нуждаются друг в друге. Это два разных искусства, а есть еще и третье – стрельба из лука. – Жиббю горько усмехнулся. – Почему я владею всеми этими искусствами? Потому что Горбуну если и суждено жениться, то только на себе самом. – И, оглядев наших женщин и детей, он печально добавил: – Так же как и твоим женщинам, Перроннель. Они станут жить спокойнее, если хоть чему-то у меня научатся.

– А разве ты не мог сделать им арбалеты? – спросила я, не отводя глаз от седла Немого. – Самое подходящее для женщины оружие.

– Арбалет! Баллиста! Нет, это не женское оружие, это все итальянские штучки. Смерть – простая наука, и лучше всего ее преподает тот, кто стремится к простоте.

Путь наш пролегал мимо Ревеля, где находился замок, он же пристанище для второй из матушкиных старших сестер, моей безумной тетки Алазане.

Перспектива провести целую ночь в постели, после того как я почти год ночевала в лачуге или под открытым небом, была в высшей степени заманчивой, но я сомневалась, что постель будет чистой, потому что тетя держала у себя не только прислугу, но и знаменитую коллекцию кошек, ящериц и тех убогих странников, которые могли оставаться в жилище, представляющем, по словам матушки, не более чем продуваемую сквозняками корзину со змеями.

День уже близился к закату, когда мы добрались до замка. Я знала, что моим женщинам все равно придется спать на улице, а моим друзьям-мужчинам тем более, но, по крайней мере, здесь их защищали высокие стены, к тому же неподалеку находился колодец.

Вновь я поручила женщин заботам Жиббю, поскольку знала, что он не станет посягать на их тела и сам не станет объектом домогательств.

Оставив своих подопечных вместе с детьми греться возле лошадей, я провела Железноликого и Немого в главный зал замка, где нас ожидал бурлящий котел и роняющий в огонь капли жира кабан, с поджаристой корочкой на спине, весело потрескивающей, несмотря на зловоние, исходящее от его клыков.

Говорят, что безумие зажигает кривые свечи, но зато у очага его всегда тепло. Служанка подала нам посеет, а затем подогретое вино с пряностями и вынесла похлебку во двор, наверное выполняя указания хозяйки, хотя прошло не менее часа, прежде чем появилась моя тетя собственной персоной.

Она предстала перед нами в ночной рубашке или в том, что я сочла за ночную рубашку, с распущенными волосами, с вывалившимся наружу соском старой груди. Я говорю «старой», хотя она выглядела лучше большинства виденных мной, потому что никогда не использовалась.

Тетя тепло поприветствовала Железноликого.

– Я сразу вас узнала, – сказала она. – Вы ведь мой муж, не так ли? Таких людей я хорошо запоминаю. – Она осмотрела половину груди, кажется, искусанную вокруг соска. Правда, я не

Именно в этот момент я услышала крик младенца.

– Не так давно я произвела на свет наследника, – продолжала старая Алазане. Тете, которая была намного старше матушки, к описываемому моменту наверняка перевалило за пятьдесят пять. – Но до сих пор ни один мужчина не побывал у меня между ног. В этом можешь не сомневаться, муж мой. И я с превеликой радостью называю Господа отцом ребенка.

– Деяния Господа окутаны тайной, госпожа Транкавель, – изрек Жестяной Обольститель. – Я готов это подтвердить. – Он внимательно смотрел на что-то, заслоненное от меня пламенем; узкие прорези для глаз делали его взгляд острее, чем мой.

– Нянька! – окликнула кого-то тетка Алазане. – Где кормилица и наставница моего младенца? Будь так добра, приведи ее сюда вместе с ребенком.

Воистину, пути Господни неисповедимы. В свете пламени показалась грудь, прекрасней которой не видывал ни один христианин, с прильнувшим к ней младенцем, а следом и сама ля Мамлон.

– Ребенок – мой, – шепнул мне Железноликий. – Большинство детей в Лангедоке родились от меня, и этот наверняка входит в их число. Так что в определенном смысле я действительно могу считаться мужем старой девы. Ну, что скажешь, нянька? – буркнул он, обращаясь к Мамли.

– Я ведь всегда говорила – быть ему виконтом, – заявила Мамли. – И если он лишился папочки Транкавеля, пускай хотя бы мама его принадлежит к знатному роду. То-то радости будет старой свинье.

И Девушка-Рыба была тут как тут – она, кувыркаясь, появилась в свете пламени, когда те из нас, кто мог похвастаться благородным происхождением, отужинали жареным кабаном и разлеглись на кроватях.

Возможно, мне следовало держаться подальше от кроватей, стоящих в замке тетки Алазане, потому что едва я забралась на одну из них, как почувствовала на себе Фантома, явившегося вовсе не с тем, чтобы поддержать меня добрым словом или советом или поделиться соображениями по поводу войны, а чтобы под невнятное бормотание осыпать меня поцелуями и, ласково поглаживая по всему телу, обдать жаром пламени, вдруг полыхнувшего в этой сырой от тумана, черной, как лакрица, ночи. Он не принес с собой войны, и хотя мне и слышались во сне барабаны, на самом деле это была всего лишь кровь, стучавшая в моих висках.

Нет, он не принес войны, мой Фантом, но не принес также и мира. У мужчины должна быть его птица, равно как у женщины ее отверстие. У него между ног обязательно должна находиться эта птичка, клюющая из гнезда, должны быть упругие чресла, жаждущие проникнуть в мое мягкое лоно. Но ни клюющей пташки, ни чресел, ни древка стрелы, ни копья, ни оси не принес он мне, даже во сне.

Что за человек мой Фантом? И что за сны вижу я?

Песнь четырнадцатая

В которой наша героиня узнает, что у ее Фантома есть только две ноги в том месте, где у нормального мужчины их три, хотя он и посвящает ее в удивительные тайны и убивает зверя у нее в голове

Ля Мамлон была вполне довольна, оставив «юного виконта» на попечение моей тетки Алазане. Как выразилась Мамли: «Ему досталась мать лунатичка, но в придачу замок, в котором ее легко потерять».

Сама же она, как и Девушка-Рыба, отправилась вместе с нами в Белькер, где, как я всегда полагала, им было самое место. Там они могли выучиться чесать шерсть, прясть, вязать и ткать вместе с остальными нашими женщинами, равно как и стрелять из лука. А если бы ля Мамлон вздумалось проводить время, лежа на спине, то она смогла бы проделывать это всего с пятью-шестью парнями, что показалось бы ей некоторым подобием моногамного брака и, несомненно, поспособствовало бы ее всестороннему исправлению.

Лишь к середине августа добрались мы до пастушьего селения, расположенного между Монтайу и Белькером. Пастухи уже увели стада на пастбища в Испании. Даже несмотря на это, женщины их нисколько не обрадовались нашему появлению, но я объяснила им, что, являясь в большинстве своем Совершенными, мы сами построим себе жилища, поможем им в работе и к тому же заплатим. Были в этом перечне и лживые посулы, а посему я молилась, чтобы на решение их повлияли те, что соответствовали истине.

За день Жиббю соорудил для меня навес, а за неделю – хижину. После этого мне осталось только сидеть в четырех стенах, изнывая от тоски. Фантом нередко наведывался ко мне в часы медитации, но стоило лишь заговорить о его нежелании действовать решительно, как он тут же ретировался с моей кровати, даже если я призывно распахивала одежду, и заводил разговор о высокой политике, словно я была второй папессой или по меньшей мере королевой.

Последние одиннадцать месяцев я пребывала в подавленном настроении. Неужели мои деяния в этой войне ограничатся тем, что я дала отпор силам зла в лачуге, а потом спасла от костра три сотни женщин и детей?

Лед, медленно сползающий с Верхних Пиренеев, уже прикасался к моему сердцу и проводил пальцами у меня между ног. Начались снегопады.

Женщины мои потихоньку стали роптать. Они освободились от поясов целомудрия, но поблизости не было ни одного мужчины, способного их за это отблагодарить. От пяти-шести оставшихся в поселке пастухов они не могли добиться ровным счетом ничего, потому что ля Мамлон сделала их непригодными для общественного использования, поддерживая в выжатом состоянии, словно вымя старой овцы или двух овец, владелец которых наделен математическим складом ума и хозяйской жилкой.

Видя, что Немого в таком количестве окружают неудовлетворенные женщины и при этом он не способен пошевелить даже пальцем, чтобы помочь им, я окончательно пришла к выводу, что он гермафродит. Вначале я заподозрила было, что он, возможно, и есть та Реальность, что стоит за Иллюзией моего Фантома, но он не любил никого, кроме Жиббю, и я находила эту привязанность довольно странной. Сам Горбун любил только себя.

Что же касается Железноликого, то он вел весьма вольный образ жизни. Я часто слышала хихиканье, доносящееся из его хижины, и, присмотревшись, различала внутри доспехи, висящие на гвозде или покоящиеся на полке в разобранном виде. Что же именно выползало из доспехов наружу, что это был за человек или что это было за дьявольское создание – каких очертаний, каких размеров? Лишь несколько посвященных в секрет дам могли рассказать об этом. Но они

Я знала, что женщин этих не так уж много, вопреки его хвастливым рассказам. Я догадалась об этом, потому что, как бы ни уставали пальцы женщин от чесания шерсти и ткачества, все большее их число упрашивало Жиббю поучить их стрельбе из лука. И поскольку стреляли они все яростней и точнее, я пришла к убеждению, что именно мою персону они мысленно убивают и именно мои лицо и живот утыканы воображаемыми стрелами. Они уже достаточно обозлились, чтобы стать внушительной военной силой, которую надлежало выучить и экипировать, пока они не содрали с меня живьем кожу или не запекли в пироге.

То, что я узнала от них, поставило под сомнение достоверность сведений, приносимых мне Фантомом. В свое время в лачуге Собачьей Шкуры он, лаская мое сознание и согревая тело, сообщил, что в осенние месяцы де Монфор захватил около пятидесяти замков и сеньоров.

Так оно и было. Однако, судя по всему, как только его рыцари-«сорокадневники» и великая армия пилигримов вернулись к своим женам, большинство замков без всякого шума перешло к прежним владельцам. Лишь нескольким близким друзьям де Монфора и лейтенантам, таким, скажем, как Бушар де Марли в Сессаке, удалось сохранить с помощью гарнизона дарованные им замки. Некоторые не спешили ими воспользоваться, ожидая, пока смогут доставить сюда своих женщин и гобелены, а в результате крысы, голуби и крестьяне снова вселились в них и пригласили своих хозяев, чтобы те восстановили прежние порядки. Иные же храбрецы заперлись внутри замков, дожидаясь, пока их удушат в одинокой постели или отрежут яйца на дворе. Де Монфор провел всю зиму и большую часть весны, разъезжая по землям Лангедока, выкалывая глаза и отрезая языки местным жителям, с тем чтобы они не видели и не могли рассказать об унижениях, выпавших на его долю. Лишь к лету жена его, Алиса, набрала ему многочисленную армию, позволяющую предпринять нечто значительное в военном отношении, нечто сопоставимое с сожжением женщин и детей в Минерве. К этой армии также присоединились «сорокадневники» и пилигримы.

Когда мне встречаются простодушные люди, не понимающие крестоносцев, они часто задают вопрос: как эта война могла вызвать столько смертей и причинить столько страданий? И я рассказываю им правду. Я объясняю: это случилось потому, что граф Тулузский был глуп, а северные бароны – непомерно жадны. Достаточно понять, что этот старый дурак Раймунд Тулузский владел половиной Франции, а Симону де Монфору не принадлежало ничего, кроме лошади и английского титула, и все становится ясно как божий день даже самым простодушным. Умные же люди сочиняют баллады и объемистые исторические опусы, а потому не способны воспринимать простые объяснения. Вместо этого войну сводят к некоему колдовству. Я же скажу им, что достаточно понаблюдать за крысой, ворующей зерно, и вы увидите ровно столько колдовского, сколько требуется, чтобы постичь суть этого крестового похода, а быть может, и всех остальных крестовых походов.

Тем временем – и я не делала из этого секрета – зуд в моих бедрах все усиливался. И это в сочетании со свербящими бедрами всех моих женщин неминуемо должно было оказать значительное влияние на ход войны, хотя мне не доводилось прочесть или услышать, чтобы кто-то учитывал этот фактор.

А все потому, что мужчины лжецы. Женщины, если брать в целом, более склонны говорить правду. Точнее, мы высказываем множество маленьких истин, которые мужчинам удобнее не понимать, вроде той, что большинство пьяниц храпят во сне или что рожать гораздо тяжелее, чем бежать за своим соколом или скакать верхом за собаками. Война – весьма разорительное занятие, и это еще одна из маленьких истин. А маленькой она считается только потому, что ее изрекают женщины.

До наших лачуг, расположенных недалеко от Белькера, докатилась весть о том, что случилось с одной девчушкой из Пезана, высказавшей эту истину вслух, прыгая на одной ножке вместе с братьями. Эта маленькая истина, так же как и другие, имела настолько серьезную подоплеку, что высказывать такое для любой женщины было просто безумием. Окружающие так перепугались, что рассказали о случившемся Роже де Сервиану, а тот передал Симону де Монфору, приказавшему экзекутору из Лиму немедленно отправиться туда и отрезать девочке все конечности, включая голову. И все-таки война разорительна. Женщины мои часто повторяли это изречение, сидя в своих лачугах, но вокруг не было мужчин, чтобы пренебрегать их мнением, а потому им оставалось лишь шить кожаные жакеты, вырезать стрелы и изготавливать из кусков черепиц и тряпок некоторое подобие кольчуг, способных защитить их от холодных предметов, будь то наконечник копья или сосулька.

Вы, конечно, спросите, как до нас доходили вести о событиях в Пезане, Лиму и Лангедоке, помимо того, что их приносил мой Фантом или кто-то из возвращающихся домой пастухов?

Происходило это – и я должна без обиняков признать сей факт – по той причине, что у одной из женщин бедра вовсе не зудели. И это несмотря на мои самые благие намерения по отношению к ним. На протяжении всей осени, и еще долго после наступления ужасной зимы, мужчины совершали паломничество к священным паперти, порталу и отверстию Мамли ля Мамлон. Ее прекрасная грудь, колоколоподобные бедра, многообразие ее проемов и богатство воображения, сокровища, щедро расточаемые ее языком, оставались для них недоступными, пока она была беременной, всходя подобно тесту на дрожжах, в кощунственных руках де Брусса Собачьей Шкуры.

Паломники эти, помимо мозолей на ногах и похоти в чреслах, приносили с собой столь благословенные дары, как бекон и пшеничная мука, словно замаливая свои грехи перед голодной потаскушкой. И, конечно же, они приносили нам новости.

К несчастью, возвращаясь обратно, они уносили с собой наши новости, то есть новости о нас. Они утверждали, что ослепительные перси сказочной ля Мамлон затмевают своим сиянием Южные горы, в то время как величественный собор ее бедер почти опустел, мало того, ее якобы видели скачущей на белом коне, с луком в руке, призывающей к всеобщей и беспощадной войне.

Мамли никогда не призывала к войне, равно как и к чему-либо другому, но ее непроизнесенный клич тут же подхватила людская молва, так же как и мой. Даже покупая любовные утехи у самой неутомимой женщины в мире, сладострастные паломники бросали взгляды на Деву Гор, Перроннель Непорочную, то есть на меня саму, мрачную и вспыльчивую, на ту, чьи развевающиеся волосы были длиннее и светлее, на меня, скачущую обнаженной на еще большей белизны лошади, накликая бедствия на крестоносцев.

Как мы узнали обо всем этом? Все дело в том, что последующие пилигримы,

Едва получив это известие, я хлопнула в ладоши, созывая своих женщин. Я заговорила с ними о женщине в военное время, о женщине, сильной духом, о женщине духовной. Я объяснила им, что есть два вида духовности. Одни исповедуют духовное начало, другие отворачиваются от плотского. Матушке виделось, что она принадлежит к первым, по крайней мере по воскресеньям. На самом же деле она относилась ко вторым, отчего и страдала непомерной гордыней. Волосатая ладонь, просунутая у нее между ног, страшно огорчала ее, особенно если эта ладонь росла из батюшкиной руки. Несмотря на это, она очень сильно любила его. Она любила его с той собачьей преданностью, которую женщина может позволить выказать перед мужчиной сильного характера, во всем следующим ее указаниям. Когда дело касалось матушки, батюшка становился игривым, но послушным, словно охотничья собака. Он сравнивал жизнь женатого мужчины с положением собаки на охоте. Ей разрешено лаять на дичь, бегать за ней, нести ее в зубах, но не закрывая пасть до конца. Матушка бы лишь пренебрежительно хмыкнула, услышав от него подобные рассуждения. Она была в высшей степени духовная женщина. А потому отсутствовала какая-либо необходимость защелкивать у нее между ног пояс целомудрия. Скорее ей бы пригодился пояс между зубов, как и некоторым дамам из нашей компании. Тем не менее батюшка продолжал высказываться в подобном духе, особенно по воскресеньям. Он делал это, чтобы напомнить самому себе, что он человек сильный духом; точно так же, как я разговаривала сейчас, чтобы доказать: я особа решительная и хладнокровная.

По мере того как я рассказывала все это, глаза моих женщин становились все более тусклыми, подбородки склонялись все ниже, а кто-то уже начал клевать носом, погружаясь в обычное для зимы дремотное состояние. И я поняла, сколь тщетны были попытки воздействовать на их воображение своими воспоминаниями и ораторским искусством.

Я продолжала бы свою речь и дальше, не будь собрание наше прервано появлением очередной стайки поклонников Мамли, со сверкающими глазами, туго набитыми мешками и целым лесом сосен, растущих из бедер. По словам паломников, они торопились совокупиться с предметом мечтаний, потому что слава ля Мамлон и брошенный мною вызов разозлили одного из де Монфоров.

Они так и не припомнили, которого из них, настолько торопились распахнуть свои одежды. Мы узнали лишь, что этот человек угрожает долинам в верховьях Ода, имея под своим началом пять сотен всадников.

Соломон из Героны пребывал в спячке с тех пор, как добрался сюда вместе с нами, возможно, из уважения к отсутствующей жене. Теперь же он поспешил со своими предложениями, выразив готовность доставить для нас из Толедо двести арабских щитов, причем с тем расчетом, чтобы мы получили их в течение трех месяцев после отправки гонца. Или, если это окажется предпочтительнее для нас, заказать сотню крепких саней и шесть сотен веревочных лестниц. С их помощью нам удастся улизнуть в Испанию и попросить убежища у короля Педро Арагонского, обожающего хорошенькие личики, увенчивающие собой ярд или около того женской плоти.

Боевые действия всегда заставляют торгаша думать о своей выгоде. Мне пришлось постоять за себя и, проявив твердость, поставить Соломона на место. Я еще раз созвала своих женщин, приказав им одеться в юбки из овчины, и по возможности в тряпки с кусками черепицы.

– Мы не знаем, к какому ответвлению своего проклятого рода принадлежит этот де Монфор, – сказала я. – Великий ли это Симон, или его сын Амори, а может быть, это его брат Дерьмолицый из Медона, что возле Парижа, известный нам просто как бастард Мерден. Не знаем мы также, для чего ведет он сюда своих людей: чтобы сжечь нас, чтобы трахнуть или за тем и другим сразу. – Заметив, что теперь всеобщее внимание приковано ко мне, я продолжила: – Мы можем быть уверены только в одном – у него ничего не выйдет. Мы хорошо знаем эти горы, с их тропами, ущельями и прочими коварными местами. У нас есть лучники, – сказала я им, – у нас есть воля, и мы засели на горной вершине, уходящей в небеса. – Заметив, что некоторые продолжают испуганно озираться по сторонам, ведь никому из них не доводилось сражаться, или хотя бы видеть, какое побоище я учинила испанским мечом в Ле-Буре или в Ле-Кастелляре, – я добавила, уже смягчив тон: – Женщина быстрее взбежит на гору, чем всадник в доспехах въедет на коне или взойдет на своих ногах.

– А что, если ты начнешь задыхаться, – поинтересовался Соломон, – или вывихнешь лодыжку? Разве не пригодится тебе в этом случае пояс целомудрия?

Две уроженки предместьев Минервы приподняли его и швырнули в снег, хотя я уверена, что вопрос был задан им исключительно из коварства. С тех пор о возможном поражении никто и не помышлял. Подбросьте в воздух одного, и вы сможете обращаться так же с целой сотней.

– Выступаем завтра, с рассветом, – сказала я женщинам. – Возьмите с собой стрелы, немного хлеба, наденьте теплые башмаки. Мне не нужны ни девочки, ни старухи, ни женщины с детьми и беременные. – При последних словах отпало еще с полдюжины женщин, которые отстегивали ноги своему другу Железноликому, чтобы выяснить, куда станет удирать его ящерица. Таким образом, у меня осталось около сотни здоровых женщин, способных метко стрелять и наносить сильные удары.

Селение мы покинули на заре, как я и намеревалась сделать. Это был по-настоящему морозный зимний день. Вместе со мной ехали верхом Железноликий, Жиббю и Немой, но Девушку-Рыбу и ля Мамлон мы с собою не взяли. Я возложила на них слишком важную задачу, чтобы рисковать ими в бою.

Ля Мамлон надлежало удерживать на себе всех, кто пожалует к нам в гости, но не разом, а по очереди, сохраняя постоянный круговорот. Что касалось Девушки-Рыбы, то ей вменялось в обязанность пуститься вдогонку за любым мужчиной, решившим пойти на попятную, с тем, чтобы заманить его обратно. Нельзя было допустить,

Ущелье Пьер-Лис – ужасное место. Однако нашим врагам оставалось либо пройти по нему, либо карабкаться на неприступные вершины, где обитают лишь черные вихри да еще, говорят, драконы. Покрытые льдом вершины громоздятся здесь под облаками, напоминая монолит, упирающийся в небеса.

Мы добрались туда в середине следующего дня, продвигаясь по ущельям Ребенти. Едва оказавшись на месте, мы услышали всадников, скачущих где-то под нами. Они уже преодолели большую часть спуска, ступая с предельной осторожностью. Чародей Цезарь в своей «Книге о войне» предостерегает об опасностях, которые ждут полководцев, продвигающихся вперед плотным строем. Вспомнив его слова, я признала их правоту. Оставалось лишь радоваться, что Господь отпустил нам лишний час, дав возможность опередить всадников.

– Уже смеркается, – посетовал Железноликий.

– «Отступай в темноте и ни в коем случае не наступай», – процитировала я, вероятно, тот же самый источник. – Солнце уже находится у нас за спиной, облака довольно густые. Они не увидят нас, когда войдут в ущелье, зато их белые лица будут отчетливо видны нам с близкого расстояния. А если они настолько глупы, что оставили на себе кресты, то животы у них тоже будут белыми.

Если на ком-то из нас и были полушубки из овчины, то все равно засаленная овечья шерсть их давно потемнела. Остальные же были одеты и того чернее.

– Нет никакой необходимости рассредоточиваться, – предупредила я. – Нам нужно лишь пространство для стрельбы. Мы стоим по одну сторону ущелья, удобно по отношению к склону. Жиббю займет правый фланг, Немой и Железноликий лорд Ферблан – левый. Я встану посередине.

Жиббю одобрительно кивнул, женщины же выглядели обрадованными тому, что их не разделили, поскольку я теперь знала, что разделять их не следует.

– Когда они приблизятся, стреляйте в лица, – отдавала я распоряжения, – а те, кто долго целится, – в грудь. Если вас не заметят сразу, подпустите их как можно ближе.

И снова Жиббю кивнул.

– Не тратьте стрел на лошадей, – предупредила я. – Если лошади повалятся, то седоки станут неразличимыми.

Предводитель всегда разглагольствует в таком духе, чтобы подбодрить малодушных. Я быстро выучилась подобным хитростям, поскольку мужчины тоже не отрицали, что в них заложен смысл. Уловки эти довольно скучны, но зато использовать их так же просто, как плести кружева или готовить пироги на пару.

Женщины терпеть не могут, когда им приходится с кем-то делить кухню, но дайте нам собраться вдесятером на соседском дворе и договориться приготовить свинью, тогда одна перережет ей глотку, другая выпотрошит внутренности, третья отправится за можжевельником, а четвертая – за чесноком. Мы вовсе не возражаем против предводительницы, если в таковой появляется необходимость, особенно если эта предводительница предложит собственноручно выпотрошить свинью и вытащить через ноздри мозг.

– Когда появится этот де Монфор, – пообещала я, – выпотрошу его и вытащу через ноздри мозг.

Где-то под нами перекликались всадники, но приглушенные голоса их звучали спокойно. Так вели себя люди, не столько опасающиеся засады, сколько утомленные неровным ландшафтом. Всадники уже приблизились настолько, что мы слышали все до последнего слова – клятвы, не отличающиеся, как и у большинства мужчин, особой оригинальностью.

Мы подняли луки, сохраняя в неподвижности пальцы, натягивающие тетиву, как нас учил Жиббю.

– Двадцать шагов – самое подходящее расстояние, – сказала я. – Пора! – Выпустив стрелу, я тут же распустила волосы.

Раздался глухой стук по металлу, и двадцать седел разом опустели. Слышно было, как чьи-то тела шмякнулись о камни или плюхнулись в воду. Одни лошади бросились к нам, другие отпрянули. У одной из них болталась между копыт голова седока, что вызвало неописуемый ужас ее сородичей, оказавшихся поблизости.

Похоже, мы выстрелили недостаточно метко либо просто бестолково, потратив целую сотню стрел с таким незначительным результатом. Мне следовало бы поделить вражескую колонну, указав каждой из женщин ее собственную цель, но что сделано, то сделано. Мы дали еще один залп, но уже по тем всадникам, которые вертелись на месте волчком. И в лучшем случае убили дюжину.

– Теперь стреляйте как хотите, – сказала я.

Жиббю, как обычно, устроил бойню, а мои женщины стали целиться медленно и тщательно.

– Уже почти стемнело, – пробормотал Железноликий. – Не лучше ли нам забросать их камнями?

Не думаю, что кто-то из женщин поднял хоть один булыжник. Мимо нас пронеслась лошадь без седока, потом еще одна. Мы стреляли в темноту, не видя ни крестов, ни лиц, до тех пор, пока не произошло чудо. До нас донеслись крики, стоны, слышно было, как осыпается гравий, скользят копыта по камням, хлюпает вода, лошадиные подковы давят что-то мягкое, не то человеческое тело, не то снег. Потом словно гора стала съезжать вниз – вначале по ней пробежали мелкие камушки, а потом древесные пни и валуны покатились на дно ущелья, образуя сметающую все на своем пути лавину. Заржали лошади, как будто у них только сейчас прорезался голос. Мы слышали, как трещат кости, стучат друг о друга камни, надрывно кричат люди, а после закаркал ворон – единственное живое существо здесь, помимо нас. Несмолкаемым показался нам этот крик.

Жиббю не то смеялся, не то рыдал. Я думала, Горбун смеется, но, подойдя поближе, увидела, что он плачет.

– Крестоносцы, едущие впереди, попадали вниз, а лошади их покатились назад, сшибая все больше всадников, – объяснил он. – А потом обрушилась гора.

Если обрушивается гора или хотя бы даже кусок горы, после того как уляжется эхо, вы не услышите ничего, кроме тишины.

Стемнело, и мы уже не могли отправиться куда-либо по обледенелым холмам, поэтому попытались развести костер из прошлогоднего валежника и листвы, собранных у водопада. Чуть ли не час ушел на то, чтобы добыть огонь трением, но в конце концов несколько кусков дерева стали тлеть, а от красных раскаленных угольков занялась пламенем куча сучьев, лежащих под ними.

Мы развели костер, чтобы согреться и поджарить хлеб, но кроме того свет пламени дал нам возможность созерцать своих врагов. Не все они скатились на дно ущелья. Те, кого сразили первые из наших стрел, лежали неподалеку. Несколько моих женщин принялись рассматривать их, думаю, не столько из любопытства, сколько из сострадания, на тот случай, если кто-то остался в живых.

– Вот их предводитель, – сказала одна. – Он ехал одним из первых и разговаривал громче остальных.

Я отправилась взглянуть на него.

Тело его сразу бросалось в глаза благодаря щиту, хотя в изгибе его герба не было ничего зловещего. Да и почему, собственно, он должен быть таковым? Я не видела никакой необходимости для нас, побочных отпрысков,

Шлем Ублюдка с трудом вмещал все стрелы, попавшие ему в голову. И весьма странным мне показалось то, что, изуродовав его, смерть все-таки сохранила черты его лица. Забрало удерживало в целостности все, что стрелы разорвали на части, и потому лицо де Монфора напоминало портрет на гобелене, утыканный иголками, подпорченный, но вполне узнаваемый. Я оглядела его и негодяев, лежащих вокруг. И вспомнила матушку, Констанс де Кулобр, Мари-Биз, Одноглазку и Колючку. Миновали долгие месяцы, больше чем год, и все-таки они отмщены. Пусть их останки лежат на чесночных грядках, но они отмщены.

В ту ночь я никак не могла заснуть. Наверное, воздух был слишком холодным для моих легких. Наверное, слишком много картинок сшивала я в своей памяти. Иголок под рукой было достаточно. Ими служили мои замерзшие слезы.

Фантом не явился ко мне, и Жиббю никак не мог выдавить из себя хоть слово. Казалось, он потрясен этим зрелищем смерти, настолько масштабным, что оно не поддавалось осмыслению, потрясен видом горы, съехавшей вниз, уничтожив пять сотен человек. И смерть Мердена, эта маленькая частная смерть, служила ему слабым утешением, хотя его стрела, также как и моя, торчала из головы Ублюдка. Железноликий вверил себя заботам женщин. Наверное, они уже запустили руки в его замерзшие доспехи. Дудочка Немого безмолвствовала.

Рассвет наступил поздно, едва пробившись сквозь плотные тучи, из которых валил снег. Если не брать в расчет, что за ночь мы едва не околели от холода, рассвет для меня оказался слишком скорым.

Среди нас было несколько обмороженных, а одна из женщин изуродовала ноги. Когда она, собираясь растереть ступни, стащила с себя башмаки, то обнаружила, что пальцы так и остались в них. Боли она не чувствовала, и уверяла, что нисколько не сожалеет о потерянном.

– Пальцы на ногах – самая уродливая часть женского тела, – сказал Железноликий. Сам он не страдал этим уродством.

Мне приходилось бывать в ущелье Пьер-Лис летом, когда оно не выглядит слишком крутым. Стены спускаются отвесно лишь на некоторых участках, а не по всей его протяженности.

Действительно, я выбрала для сражения хребет, омываемый водой, который зимой покрывается слоем льда. И все-таки я не понимаю, каким образом попадали те пять сотен мужчин, откуда и куда они летели. И потому действительно верю, что Господь накренил ущелье, подобно тому, как клоун наклоняет лестницу.

Только Господь мог совершить такое. Ущелье это слишком тяжело для человека, даже такого, как батюшка. Я вглядывалась в лица наших врагов, в их остекленевшие глаза, почти не выделяющиеся среди покрытых инеем камешков. Конечности трупов переплелись, и они лежали беспорядочной грудой, покрывая склон ущелья почти до самого дна. Не переставая падал снег, пожирали свою добычу вороны. Гора постепенно принимала тела в свои недра.

– Сходите туда и вытащите свои стрелы, – посоветовал женщинам Жиббю. – Плохая примета – оставлять на враге свои следы.

Он соскользнул вниз, чтобы забрать собственные стрелы. Мы не последовали его примеру. Мы оставили древки торчащими из ран.

Песнь пятнадцатая

В которой молва наделяет Деву возлюбленным, в коем у нее нет ни малейшей необходимости, и, как следствие этого, совершается несколько глупостей

Сражение имеет такую особенность: закончив его, вы не слишком-то торопитесь начать следующее. Раздев тех из наших врагов, которые еще не примерзли к земле, мы выбрались из ущелья и поспешили домой. Обратный путь показался нам короче – вот еще одна истина войны. Вы всегда покидаете поле боя с большим воодушевлением, чем приходите на него. К тому времени, когда закатилось солнце, мы уже спали в наших лачугах, не имея ни малейшего желания покидать их в течение целого сезона.

Когда погода снова позволила мужчинам подниматься в горы, посетители ля Мамлон рассказали о грандиозной победе, одержанной нами. Видимо, пятеро-шестеро крестоносцев, находившихся в хвосте колонны, все-таки выжили. Они видели, как я разоблачила себя, и теперь цена за мою голову удвоилась. Я стоила столько же, сколько годовой запас баранины для целой деревни, но еще недостаточно прославилась, чтобы меня оценивали в свинине.

Тем временем женщины мои стали достаточно грозной силой, которую я вполне могла повести на врага. Некоторые из них тосковали по дому и даже по мужьям, защелкнувшим на них пояса Соломона, но, поскольку родные места их находились примерно в том направлении, в котором я их вела, намереваясь вернуться на незаконно захваченные земли Транкавелей, я не усматривала во всем этом ничего дурного.

Поскольку в события были вовлечены и женщины пастухов, мы не могли сняться с места слишком поспешно. Мужчины их вернулись с дальних пастбищ, расположенных в Испании, и теперь женщинам вздумалось воспользоваться правом собственности на своих мужей. Как известно, ничто не приводит мужчину в такое беспокойство, как новое личико, особенно если поговаривают, что под ним есть еще и чрево.

Вскоре гонцы Мамли принесли нам тревожную весть. Кто-то пустил слух, будто Симон де Монфор собирается атаковать Пьера-Роже де Кабаре де Ластур, друга моего кузена, с его «Башнями».

Я решила, что это очень похоже на правду. После падения Каркассона лишь очень немногие катары осмелились остаться в поселении. Некоторые ушли в горы, кто-то отправился в Минерву, а кто-то – следом за де Кабаре на его собственные пастбища.

Ластур пользовался репутацией мощнейшего укрепления во всем Лангедоке. Так же, как и Безье. Так же, как и Каркассон. Так же, как и Минерва. Поэтому я не придавала этому никакого значения. Уж если Пьер-Роже де Кабаре отступил за свои стены, он непременно потерпит поражение. Крестоносцам нравилась осадная тактика. А воинам Лангедока – нет. Все они, включая нас самих, слишком сытно ели и слишком вольготно пили, чтобы быть полностью уверенными в системе канализации, если наши замки вообще их имели. Осада же – не более чем проверка канализации и системы водоснабжения обороняющихся.

Я решила предложить Пьеру-Роже свой совет и поддержку.

Женщины пришли в восторг от того, что мы наконец снялись с места. Они увлекли за собой холостых горцев, поскольку дело происходило весной. Вдобавок дюжины три женатых пастухов сочли наиболее правильным пристать к нашему вооруженному отряду, поскольку они являлись естественными врагами крестоносцев, как и все жители этих гористых мест. К тому же зима закончилась, и занять себя было нечем, разве что слушать болтовню своих жен.

Мне также посчастливилось привлечь на

– Почему мужчины прозвали тебя Рукавичкой? – спросила я, когда мы стояли, положив рядом наше оружие.

– Рукавичкой меня назвали женщины, – ответила она. – Потому что считают, будто любой может воспользоваться мной, чтобы погреть пальцы. И, должна отметить, мужчины с ними полностью согласны.

– Я слышала, что мужчины-катары невысокого мнения о женщинах, – заметила я.

– Да, они считают, что в духовном отношении женщины стоят даже ниже лошади, – согласилась Рукавичка. – Вот единственный человек, проявивший ко мне нежность и уважение. – Она показала на Железноликого, который в этот момент с трудом забирался в седло.

– Так ты была с лордом Фербланом?

– Я проводила с ним ночи напролет, – заявила она, – в тех нередких случаях, когда стояли холода и пойти больше было некуда.

– И что же он делает для женщины? – спросила я, осознавая нескромность своего вопроса. – Что он способен для нее сделать?

– Он молится за меня, – ответила она простодушно. – Порой молится до самого рассвета. Я еще не встречала никого, кто удосужился бы беседовать с Господом о моей особе. Никого.

Поистине странная новость.

Переход из Белькера в Ластур занял изрядно времени. Я старалась сохранять наше продвижение в тайне, но, поскольку двигались мы медленно, слухи обгоняли нас.

По дороге я потеряла с половину своих женщин. Причиной тому стали их родные места, мужья и просто мужчины, подвернувшиеся на пути, а потому лишний раз подтвердилась истина: женщина – существо клейкое. Словно свежий каравай на липком столе, она собирает столько же, сколько роняет с себя. По мере того как я теряла все больше женщин, количество мужчин в моем отряде беспрестанно возрастало. Обмен не всегда был справедливым, но среди людей благородного происхождения, населявших Лангедок и разозленных Симоном де Монфором, встревоженных войной, было не меньше, чем тех, кто истосковался по любви. И я надеялась, что первых мы сможем привлечь на свою сторону.

По-прежнему успешнее всех набором рекрутов занималась ля Мамлон. Я посоветовала ей не терять бдительности, и в результате в каждой деревне, через которую мы проходили, к отряду примыкали три-четыре холостяка. И лица у них были не очень-то угрюмые. Как-то вечером, после того как Жиббю учил новобранцев правильно держать лук и выпускать стрелу, я услышала, как наша несравненная шлюха сказала:

– Ребята, вы должны осенять себя крестом, молиться и хранить терпение. Сама Благословенная Дева запретила мне отдаться кому-либо из вас прежде, чем он выпустит все свои стрелы в Симона де Монфора. Так что берегите ваши древки и держите колчан полным. Когда настанет счастливый день, я буду принадлежать вам.

– Ну и денек же это будет, – усмехнулся Жиббю, – если одно упоминание о нем вызывает у вас дрожь во всех членах, заставляя стрелять мимо цели.

– Ну и денек! – вторили ему мужчины хором.

– Какой денек и какая ночка! – многообещающе подтвердила ля Мамлон.

На девятый день похода впереди показалось ужасное дикое место, известное как Черная Гора. Многие женщины уже прихрамывали, потому что им пришлось немало прошагать в деревянных башмаках, в то время как Нано был подкован железом. Однако теперь я узнала еще одну истину относительно войны: полководец, кем бы он ни был, даже женщиной, это всегда человек, сидящий на лошади. Если вы не сидите на лошади, значит, никакой вы не полководец.

Повсюду вокруг нас тянулись ланды и небольшие холмы, скорее напоминавшие кочки, но мне не попался ни один дракон, досаждали лишь кусающиеся черви. Мы двигались дорогой, пролегающей вдоль речки под названием Орбиель, и в конце концов вышли к Ластуру.

Это укрепление скорее выглядит не как четыре башни, а как четыре небольших замка. Стоят они среди душистых лужаек и зарослей цветущих каштанов. Отряд мой шел открыто, совершенно не прячась. Обтрепанная одежда и заунывные звуки дудки Немого делали моих сотоварищей похожими скорее на трубадуров или бродячих артистов, нежели на воинов.

Представьте, какое мы испытали изумление, обнаружив, что мост перед нами поднят, ворота заперты, а из-за бойниц выглядывают защитники крепости. Нас приняли за крестоносцев! Я отправила Железноликого вперед для переговоров, но поскольку при нем не было ни пажа, ни трубы, единственным ответом ему была стрела, ударившая в щит.

Это привело его в довольно мрачное расположение духа, и теперь я не видела другого выхода, как распустить волосы и поскакать вперед вместе с Рукавичкой и Немым, чтобы назвать свое имя.

Меня сразу же узнали, не важно, кого во мне видели, меня саму или ля Мамлон. После того как люди с разных башен долго переговаривались между собой, дверь в самую толстую из башен открылась, чтобы пропустить нас, и меня поприветствовал сам Пьер-Роже де Кабаре де Ластур, друг моего кузена.

– Вы ожидаете осады, милорд?

– Я ожидаю Бушара де Марли, который как обещает де Монфор, появится здесь раньше его.

– Я видела три осады, – сказала я, – вы знаете, чем они закончились. – Четыре его башни выглядели комично, это была какая-то квадронелепость, о чем я и сказала ему: – Мы, жители Лангедока, не умеем строить замки.

– Мы строим их слишком хорошо. Вот почему люди в них погибают. Человек возводит свой домашний очаг и укрепляет его. – Он с улыбкой обвел взглядом свои четыре башни. – На кого он при этом рассчитывает? На себя, свою семью, на несколько дюжин слуг от силы да еще на прислужниц своих женщин. Он хочет обезопасить себя от разбойников, прокаженных, от всевозможных сумасшедших мародеров. Ему нужно защитить своих детей от волков, медведей и стай драконов. – Оказывается, он встретил меня столь негостеприимно, потому что принял за кого-то из них! – Потом начинается война или крестовый поход и все вассалы претендуют на его покровительство. Очень многие люди претендуют на него: катары, беглые конкубинки, евреи. Он принимает их всех. У него кончается провиант. У него больше нет воды, и он буквально утопает в дерьме. – Пьер-Роже позвал кого-то из слуг, чтобы убавить жар в очаге, а потом

– Я видела, как Безье сожгли.

– А я видел, как Раймон-Роже утонул в дерьме. Так что ты предлагаешь?

– Давайте встретим врага за пределами замка.

– В чистом поле? Да, рыцари предпочитают драться в чистом поле.

– Мы можем устроить вылазку на юге и атаковать Пенотье. Пенотье – маленькое местечко. Мы могли бы убить там это чудовище и задушить крестовый поход.

– Рыцари даже думать о таком не захотят.

– Он выкалывает людям глаза.

– Да, людям выкалывает. Но не рыцарям и не кавалерам. Мы не можем убить его в Пенотье, Перроннель.

– Ну тогда давайте поговорим о Бушаре де Марли.

– Это отважный воин и грозный тактик. Мы с тобой видели его в сражении при Ле-Кастелляре.

– Когда он придет, чтобы осадить город, отправляйтесь ему навстречу. А я внезапно нанесу ему удар с тыла.

Стоило беседе принять такой оборот, как Пьер-Роже почувствовал неловкость. Изъясняться с женщиной всегда было для него нелегким делом, потому что из всех возможных действий последнее, что ему приходило в голову, – это заговорить.

– Я не люблю атаки с тыла, – сказал он, – нападать на кого-либо со спины бесчестно.

– Да, согласна, что это не по-мужски и не по-рыцарски, – сказала я, стараясь подладиться под язык, на которым изъяснялся он сам, – и совершенно не соответствует общепринятым правилам ведения войны.

Он жестом приказал подать нам вина.

– Так почему бы вам не поделиться со мной своими намерениями относительно того, где вы собираетесь столкнуться с Бушаром де Марли нос к носу, чтобы действовать согласно рыцарским правилам ведения войны? Тем временем я, без вашего ведома, спрятала бы свой маленький отряд где-нибудь поблизости, в зарослях, готовая в любой момент выскочить оттуда и прийти вам на помощь.

Он посмеялся над моими словами, и мы вместе выпили изрядное количество вина. После чего он значительно подобрел ко мне. Мы устроили грандиозное пиршество, пригласив Немого играть на дудочке, Девушку-Рыбу ходить колесом, а Железноликого рассказывать разные небылицы.

Про Пьера-Роже де Кабаре, сеньора де Ластур ходило немало слухов. Большинство из них касалось меня. Его поочередно считали моим мужем, отцом, любовником, братом, подручным в делах, связанных с черной магией, а иногда и тем, и другим, и третьим сразу. (Я еще не упомянула баллады, из которой явствует, что он мой сын: это можно опровергнуть, приведя в доказательство математические расчеты и хитросплетения его генеалогического древа.) Достаточно сказать, что я была девственницей, когда повстречалась с лордом Пьером-Роже, и осталась таковой к моменту нашего расставания, хотя после второго кубка он неизменно начинал гладить меня по руке, как и в описываемом случае. К тому времени – речь идет о лете 1211 года – ни одному мужчине не удалось сладить со мной с помощью рук, ног, уздечки или одеяла, и я невероятно гордилась этим фактом. Чтобы ни делал самец с особью женского пола – я сейчас говорю не только о себе подобных, но и о козлах, крупном рогатом скоте, лошадях, даже о кроликах и, да простят мне такую дерзость, о змеях, – так вот, что бы ни делал мужчина с самкой, он способен изменить ее лишь в худшую сторону.

И вот в тот самый момент, когда я отстаивала то лучшее, что есть во мне, явился гонец, объявивший: Бушар уже в пути.

Все мы, правда порознь, отправились ему навстречу.

Черная Гора – лишь небольшой холмик по сравнению с Пиренеями, и Ластур находится в одном из самых труднодоступных мест, а потому возможности для засады были невелики, тем более что хозяин замка даже слова этого не желал произносить.

Тем не менее есть место, где дорога подходит близко к реке Орбиель, и там ее можно обрушить, тем самым создав впечатление, что дальнейший путь пролегает прямо по руслу потока. В потоке этом в летнее время камней гораздо больше, чем воды, а потому обходной путь не покажется слишком опасным, по крайней мере для рыцарей, привыкших сражаться по правилам и всегда встречаться с противником лицом к лицу.

Что же касается зарослей, где я укрылась, то это был лес, в котором сосны возвышались над ландами, расположенный не более чем в пятидесяти шагах от того места, где дорога обрывалась. Место показалось мне просто великолепным, а я, позволю себе заметить, побывала уже в нескольких лесах с тех пор, как началась моя военная карьера.

Сражение, а точнее, стычка при Ластуре произошла примерно при следующих обстоятельствах: Бушар де Марли отважно вступил в ущелье, в которое мы заманили его своим коварством. В его намерения входило устроить демонстрацию силы, как говорят мои друзья-мужчины, перед Ластуром, а затем, встревожив оглушительным ревом труб и криками «ура» и «оле» совокупляющихся в этот момент кроликов и птиц, взорвав тишину и покой размеренной сельской жизни, принудить Пьера-Роже де Кабаре сдать замок.

Но вместо этого он столкнулся с Пьером-Роже и еще пятью сотнями мужчин в самом узком месте русла реки. Эти люди были удачно расставлены на искуссно выбранной позиции. Сам Пьер-Роже повел фалангу всадников, включавшую рыцарей, их сквайров и прочих людей благородного происхождения, могущих позволить себе четыре ноги, на дно ущелья. На тот случай, если в лошадях вдруг проснется неуемная энергия, их вели под уздцы пешие солдаты, по большей части вооруженные бердышами и пиками.

Переведя взгляд выше, видимо, в надежде воодушевиться, Бушар де Марли увидел прямо над собой уступ, занятый выстроившимися в ряд командами баллист и пращниками всех разновидностей.

Бушар не усмотрел ни малейшей возможности пустить в ход трубы. Пришпорив жеребца, он галопом послал его в сторону Пьера-Роже.

А тем временем мой маленький отряд, насчитывающий примерно сотни две лучников, уже спустился ползком на дно ущелья и вышел в тыл к крестоносцам. И едва они приготовились поскакать за своим предводителем, как мы выпустили им в спины град стрел.

Примерно сотня из них оказались убитыми на месте, потому что в ущелье было светло и мы подползли достаточно близко, чтобы выпустить стрелы точно им в задницы. Те, кто находился в начале строя, почувствовали, что темп атаки замедлился, и стали оборачиваться, чтобы поторопить своих товарищей, тем самым позволив нам застрелить еще немало врагов.

Бушар же в этот момент мчался на Пьера-Роже с пикой наперевес и в полной уверенности, что за ним по пятам скачет целый эскадрон.

Какой-то мужлан из войска Пьера-Роже, вооруженный бердышом, решил вдруг, что нашел для него достойное применение, и обрушил на самую верхушку шлема Бушара, в надежде одним ударом разрубить его ото лба до

Противники все еще превосходили нас численностью, а вторично осыпать их стрелами времени уже не оставалось.

– Пропустите их! – закричала я, предчувствуя, что в намерения крестоносцев вовсе не входит оставаться с нами до тех пор, пока их нагонят люди Пьера-Роже. Сознаюсь, я надеялась, что нам вновь удастся собраться вместе, когда они промчатся мимо нас, и дать еще один залп из луков, целясь под хвост их лошадям. Будучи всего лишь женщиной, я, как вы понимаете, считала, что именно так и ведется война.

К несчастью, я лицом к лицу столкнулась с гигантом в богато изукрашенных доспехах, который, видимо, свалился с лошади и теперь ринулся на меня, передвигаясь неровными, неуклюжими шагами, или даже скорее отрывистыми скачками, примерно так, как бегают пауки. Ростом он вдвое превосходил Голиафа и казался так же высок, как в свое время богиня Мальполона, проглоченная львицей, обладая столь же странной походкой, как будто был сложен из ходулей или лестниц, с той лишь разницей, что двигался побыстрее.

Я вскрикнула. Мне хотелось бы сказать – закричала, но я лишь вскрикнула, а потом с размаху рубанула его мечом по бедру, потому что выше просто не могла дотянуться своим увесистым оружием. Я вполне могла бы выполнить самую филигранную работу этим испанским клинком, например, кастрировать его или сделать обрезание. Но отвратительного северного варвара прикрывали доспехи толщиной с лемех плуга, и в руках моих недоставало силы, чтобы разрубить такое количество металла.

Вместо того чтобы ответить ударом на удар или просто приподнять ступню и раздавить меня, воин с диким воем бросился прочь.

Я глазам своим не верила. Для карлика или хлипкого сквайра, еще недостаточно возмужавшего, было бы вполне естественно с позором бежать от такой женщины, как я – уверенной в себе, непреклонной, с развевающимися волосами. В конце концов, наводила же я страх на медведей, диких вепрей, волков, а в последнее время и на мужей северных леди. Но обнаружив подобную трусость в этом великане с каменными мускулами, я испытала величайшее потрясение.

Но вдруг воин развернулся и, отскочив от отвесного склона, бросился на меня с двуручным мечом, оставив мне время единственно на то, чтобы пнуть его ногой в яйца. Это я и сделала, причем от всей души.

– О нет! – взвыл он теперь уже на три голоса, обращаясь ко мне одновременно из глотки, наколенника и бедра, и в конце концов я начала понимать, что передо мной вовсе никакой не великан.

Ногами его были два акробата, завернутые в тряпки, и еще один человек являл собой его туловище, но это уже была женщина, бедра которой покоились на плечах акробатов. Мужские же причиндалы, которые я пнула ногой, были сложены из свернутого белья и колбасы, предназначенной им на завтрак, а потому неудивительно, что они так дружно взвыли. Это все равно что пнуть быка, занятого поглощением своего обеда. Любой сельский житель объяснит вам, что подобное действие повлечет за собой несварение желудка и отвратительное зловоние.

Впрочем, довольно хвастовства. В тот самый момент, когда я одолевала великана, Бушар, кувыркаясь, грохнулся с лошади наземь. Дамы мои бросились к нему, собираясь перерезать глотку, но, как я сказала, Пьер-Роже уже сделал его своим пленником.

Славный пир мы тогда закатили. Погуляли на нем и люди Пьера-Роже, и наши женщины, и пастухи, и Бушар, восседающий в середине стола с повязкой на лбу перед кувшином изысканнейшего вина. И даже если, попав в плен, он не мучился головной болью, то наверняка испытал ее на следующий день.

Люди знатные ведут войну так, словно играют в шахматы или шашки. Им нравится рассовывать по карманам выигранные фигуры, а потом продавать их противнику перед началом следующей игры. Они называют это вести себя по-рыцарски. На самом же деле для этого существует другое выражение – назначать выкуп. Они настолько дотошно соблюдают правила игры, что остается лишь удивляться, почему всему этому сопутствуют грабеж и резня. Ответ станет очевидным после того, как поймете: вы обречены стать жертвой, если обладаете чем-то таким, что каждый хочет присвоить себе. Для этого нужно быть Транкавелем или женщиной.

На исходе третьего дня Пьер-Роже послал за мной слуг.

– Через неделю или около того лорд Симон лично прибудет сюда, чтобы пробить мои стены, – сообщил он.

– И что же теперь?

– А теперь вот что: я уже сдался ему. Послал моего доброго друга Бушара, чтобы передать ему мои условия, которые он принял.

– Но я видела, как ваш пленник попивает вино, сидя у очага в большом зале.

– Да, он уже возвратился. Условия таковы: я сохраняю свои владения и становлюсь другом и союзником Симона.

– И какова же цена?

– Бушар конечно. Но прежде всего вы. Де Монфор хочет сжечь вас, а также шлюху и Железного человека. Все остальные прощены. Я выдам вас завтра. Я поступаю по законам чести.

– Но для чего вы говорите мне об этом?

– Для того чтобы вы смогли бежать сегодня ночью. Я ведь поступаю по законам чести.

Песнь шестнадцатая

В которой Дева приносит коварному графу Тулузскому знаменитую победу, но судьбе угодно отнять ее

Мы покинули замок так быстро, как только могли передвигаться наши прихрамывающие женщины. Теперь я поняла, что война ведется совсем по иным законам, нежели те, что определяют нашу жизнь. Если на войне вас убили или выкололи вам зрачки, нельзя винить в этом ни людей, ни Бога, ни даже себя самого.

Мы удручающе медленно ковыляли по землям, носящим название Кабардэ. Я не упускала из виду крестоносцев, находящихся в Каркассоне, на юге от нас. Днем я видела цитадель, а ночью – ее факелы, так же как гарнизон де Монфора в Пенотье и людей Бушара в Сессаке. Когда эти северяне засядут в замках, окружив вас со всех сторон, то путь ваш всегда небезопасен, особенно если вы передвигаетесь на ногах, покрытых мозолями.

Железноликий послал вперед тех из нас, кто ехал на лошадях. Я спросила, в какую сторону ехать, но он так и не дал ответа, предпочитая, чтобы я

В конце концов я нашла пристанище в небольшой обнесенной оградой деревушке Фрэсс-Кабардэ. Местные жители не очень-то нуждались в нас, потому что незадолго перед тем здесь прошли крестоносцы. Однако у меня были деньги, сделавшие нас желанными гостями. Достаточно выиграть сражение, и вы завладеете всем, что найдете на убитых.

Во Фрэссе наши люди залечивали ноги, я же предавалась размышлениям о войне. Ситуация, насколько мы могли судить из новостей, приносимых мужчинами, была такова: крестоносцы удерживали все самые мощные укрепления Лангедока. Или, если выражаться точнее, их удерживали члены семьи Симона де Монфора, его друзья и вассалы. Мы же – я имею в виду местных жителей – сохраняли в своих руках земли вокруг них. Таким образом возникала интересная военная ситуация, которая никак не шла у меня из головы, настойчиво требуя разрешения.

В последнее время Жиббю стал меняться на глазах. Для начала он увлекся юной потаскушкой Рукавичкой. Она не стала ни его любовницей, ни тем более возлюбленной, но он совершенно очевидно предпочитал ее болтливой ля Мамлон и щебечущей Девушке-Рыбе.

Немой же, как я заметила, не выказывал даже тени ревности.

Вместо обычного ворчания и бурканья, Жиббю изрекал длинные сентенции, речь его отличалась теперь необычным построением фраз и изяществом. Видимо, он открыл в себе склонность к риторике в течение года, без устали обучая женщин стрельбе из лука. Беседа с женщиной, безусловно, способна благотворно повлиять даже на такого неотесанного мужлана, коим являлся Жиббю. Впрочем, со мною он держался с прежней грубостью.

Железноликий пытался поставить его на место, поскольку считал, что у каждого мужчины есть таковое, мне же приходилось считаться с тем обстоятельством, что и Горбун и Немой – люди лорда Ферблана, а не мои собственные.

Во Фрэсс-Кабардэ выращивали превосходный виноград. Мы оказались там на исходе лета, когда пора сбора винограда еще не наступила, но вино прошлогоднего урожая стало для меня благородным нектаром, вдохновляя на стратегические решения, имеющие целью разгромить де Монфора и вернуть Транкавелей из Арагона. В тот самый момент, когда я потягивала вино, думаю, из тех запасов, что сделал Железноликий в своей левой ноге, Жиббю внезапно взорвался гневной тирадой, не в силах смириться с высокомерным обращением Железноликого.

– Не смей называть меня «мой хороший человек»! – заорал он. – Ты сам – не человек, и не нужно отвешивать другим подобные комплименты.

– Я человек, и хороший человек, – возразил Железноликий, – а деревня эта полна женщин, способных подтвердить сей факт.

– Если ты человек, а не призрак, заключенный в доспехи, – продолжал Жиббю, своим красноречием заставив меня навострить уши, – то как тебе удалось ни разу не сходить ни по большой, ни по малой нужде? Или ты какое-то неземное существо, закованное в латы?

Вопрос этот не давал покоя и мне вот уже два года с четвертью, и, должна признаться, я с нетерпением ожидала ответа.

– Одну нужду я справляю в левую ногу, а другую – в правую, – невозмутимо заявил Железноликий, снова наполняя чаши. – А теперь спроси, почему от моих трубок никогда не пахнет. Да потому, что я промываю их вином. – Он лязгнул доспехами и снова захихикал. – А лучшее доказательство тому – вино, которое я ежедневно давал вам пить. Приходилось вам пробовать что-нибудь слаще?

При этих словах Рукавичка вскрикнула, а ля Мамлон взглянула на него с понимающим видом. Я решила, что самое время проверить ноги у моих женщин. Мне говорили, что римские чародеи осматривали ноги друг у друга, а порой это делали их полководцы. Потому им и удалось пройти через весь Лангедок, прежде чем вестготы додумались оседлать лошадей.

В тот день я так и не увидела их ног, у меня не было времени заняться даже своими собственными ногами. Мне помешала целая компания священников, профессиональных солдат и поэтов, которые поселились во Фрэссе в надежде оказаться поближе ко мне. Священники и поэты прибыли сюда, привлеченные знаменитой моей репутацией девственницы, а профессиональные солдаты – громкой славой девы-воительницы. Профессиональные солдаты не посягали на мою девственность, чтя во мне воительницу, в отличие от священников же и поэтов. Священники и поэты просто не в состоянии оставить девственность в покое.

Поэты испытывают потребность находиться в эпицентре происходящего, потому что только здесь они способны увидеть вещи такими, каковы они есть. Тот факт, что столько поэтов, трубадуров и сочинителей истории сочло Фрэсс центром событий, свидетельствовал о том, что я стала чрезвычайно знаменита. В подобной ситуации у любой девушки голова пошла бы кругом, но после года, проведенного в хибаре Собачьей Шкуры, меня трудно было чем-либо пронять.

Больше всего меня в тот момент заботило не то, является ли Железноликий сверхъестественным существом или, подобно Безье, оснащен системой канализации, уходящей под землю, а совсем другое: если эти люди готовы были искать меня по всему Лангедоку, то почему в таком случае Симон Бушар не может найти меня, находясь на другом конце дороги? Правда, должно быть, заключалась в том, что у него нашлись дела более важные.

Согласно слухам, циркулирующим в среде профессиональных солдат, на нынешней стадии война обрела политический характер, а значит, де Монфору и ему подобным оставалось лишь вынашивать хитроумные стратегические планы, точить мечи и выжидать.

Чего он ждал? Он ждал графа Тулузского. Дражайший старина Раймунд VI Тулузский был снова отлучен от церкви, на сей раз за то, что недостаточно ублажал короля Парижского и папу Иннокентия после своего предыдущего отлучения.

Очередное отлучение означало, что граф Раймунд вновь переметнулся на нашу сторону. Не потому, что он горел желанием сражаться (будучи человеком артистических наклонностей, граф предпочитал перебирать струны в обществе хорошеньких женщин и слушать хмельные речи придворных льстецов), но в случае его неучастия в войне Симон мог попытаться захватить его земли от имени короля Парижского. А захват земель от имени короля всегда вызывает у монарха такой прилив благодарности, что он осыпает милостями оказавшего ему услугу человека и его отпрысков до тех пор, пока обе стороны помнят об этой услуге. Симон уже держал в своих руках четверть Франции – ту четверть, что прежде принадлежала моей семье, – от имени герцогов и баронов, которым был обязан король Парижский. Если Симон подвергнет изгнанию графа Тулузского либо заключит его в темницу и станет поить и кормить до тех пор, пока тот не потонет в собственных нечистотах, тогда король Парижский окажется обязан непосредственно ему. Тогда де Монфор сможет предъявить претензии на положенный ему кусочек Англии, и они с королем Парижским станут счастливейшими людьми

– Беседы с вами чрезвычайно интересны для меня, – признавалась я профессиональным военным. И действительно, я предпочитала их лепету поэтов и проповедников, старающихся возвысить меня в своих балладах и молитвах, чтобы в качестве ответной услуги я позволила им сорвать с меня одежды или на худой конец хорошенько потискать. – У меня к вам только один вопрос: чего ждет де Монфор?

Поэтам и священникам никогда не ответить на подобный вопрос.

– Он ждет, пока Раймунд Тулузский нападет на него, – сказал мне профессиональный военный.

– А почему он этого ждет?

– Потому что Раймунд Тулузский сильнее, чем он.

– Я – женщина, – сказала я, – хотя люди, в обществе которых я нахожусь, оказались достаточно учтивы, чтобы не заметить данного обстоятельства. Я упоминаю об этом лишь потому, что все эти соображения стратегии, связанные с вопросами большой политики, которые вы любезно излагали мне в течение нескольких дней, становится все сложнее привести в соответствие друг с другом, вследствие ограниченности моего женского ума.

– О! – воскликнул один из них. – О! Вот это да! Говорил я вам, что она превосходный тактик!

– Мы все это говорили, – напомнили его товарищи.

– И оказались правы. К тому же она еще и стратег. А вот причина, по которой у вас одно с другим не вяжется… – Он на мгновение запнулся.

– Кроется в том, что в настоящий момент мозг ваш так же затуманен, как и у всех нас, – закончил мысль другой мой собеседник.

– Да, я и в самом деле гляжу на один конец буханки, – согласилась я, – потом на другой, но, сказать по правде, так и не вижу самого хлеба.

– Однако он существует, – убеждали они меня, – хотя и довольно черствый для наших зубов.

– Дело усложняется тем, что Симон де Монфор действует, или притворяется, что действует, во всяком случае так все считают, – согласно стратегии, предложенной Ирландцем.

Это либо было правдой, либо сильно походило на правду, во всяком случае все полагали, что это правда. К этому моменту у меня разболелась голова, и тело мое унесло ее, чтобы дать возможность мозгу осмыслить свое положение. Железноликий поведал мне о том, что узнал, переспав с несколькими деревенскими женщинами, которым, в свою очередь новость эту принесла на хвосте сорока. Ирландский барон по имени Хьюс де Лейси посоветовал Симону де Монфору «подступить к праздному Раймунду так близко, чтобы тот посчитал трусостью не двинуться навстречу».

Жиббю же, следуя за своей любопытной стрелой и найдя наколотым на нее одного из людей графа де Фуа, выведал, что Симон в данное время укрылся за стенами замка в окрестностях Кастельнодари, а в самом Кастельнодари расположился граф Тулузский, вместе с графом де Фуа и двумястами тысячами человек.

Я всегда распускала такие большие отряды. Соберите вместе столько народу, и все они либо окажутся ни на что не годны, либо провалятся сквозь землю, словно камень, продавивший корку пирога. Как они могли рассчитывать, что для всех них хватит места в Кастельнодари: ведь даже встань они на головы друг другу, образовав пирамиды высотой в десять человек, они просто-напросто захлестнут город.

Люди военные все до одного были со мной, чего нельзя сказать о женщинах, у которых достаточно здравого смысла, чтобы не искать сражения, а ждать, пока оно само их найдет.

От предводителя требуется храбрость и решительность. Чародей Цезарь непреклонен в этом своем суждении.

– Хорошо, хорошо, хорошо! – твердила я. – Мы должны поразмыслить о Симоне де Монфоре, засевшем в замке, и ответить самим себе, кто он: крыса или сыр?

– Клянусь Богом, – сказал кто-то, – мы пойдем за ней хоть на край света.

Некоторые считали иначе:

– Клянемся Богом, мы будем идти за ней до тех пор, пока известно, куда она направляется.

Я поблагодарила радушных жителей Фрэсс-Кабардэ, приказала моим людям наточить оружие и снять с него ржавчину, швырнув разок в грязь, а потом построила конных и пеших в походную колонну.

Железноликий ехал на лошади подле меня.

– Кастельнодари… – задумчиво произнес он. – Мы должны решить для себя, кто же такой граф Тулузский: кошка или мышь.

– Я уже сформулировала вопрос.

– У меня он звучит яснее.

– Великий полководец старается оставаться непонятым.

Итак, если брать в расчет пастухов, поэтов и священников, я скакала во главе по меньшей мере тысячной армии и, возможно, сравнимой по мощи с любой армией из стоящих лагерем в тот день. И в то самое время, когда Нано гордо нес меня впереди этого полчища, мне вдруг пришло в голову, что в моей армии, как и в других, находилось ничтожно мало людей, пришедших с намерением воевать. Священники и поэты предпочитают наблюдать за боем, укрывшись под сводами монастыря или в плодоносящих садах, даже профессиональных воинов, возможно, хватит лишь на то, чтобы давать указания стратегического характера из-за изгороди. Я чувствовала себя гораздо уверенней с моими пятьюдесятью женщинами, способными натянуть тетиву на луке, не говоря уже о раздевальщицах трупов, знавших, как заставить покойников скинуть одежду, и конечно же с Жиббю, Немым и болтливым лордом Жестянкой. Никто из нас не обладал особой храбростью, но ни один не повернул бы назад, позови нас Господь.

Ля Мамлон ехала вместе со мной, так же как Девушка-Рыба и Рукавичка. Я не предполагала, что в этом походе найдется место для шлюх. И ошиблась.

Кастельнадари находился в пределах однодневного марша. Правда, мы добирались туда два дня, поскольку, храбро двинувшись через Монтольё, а затем поднявшись на холм, возвышающийся над Альзонной, мы обнаружили, что старая мощеная дорога Чародеев запружена впереди многочисленными обозами и даже повозками с провиантом, движущимися навстречу нашей колонне.

Колонны эти охраняли всадники, за которыми наблюдали другие всадники, находящиеся в отдалении, те, в свою очередь, тоже находились под наблюдением, о чем говорил шелест вороньих крыльев в небе и тому подобные ангельские звуки.

– Погляди-ка на этих птичек, – сказал Железноликий.

– Вряд ли хоть одна из них побрезгует взять зернышко из рук де Монфора и поделиться с ним новостями, если ей предложат в обмен полакомиться зрачками.

– Хорошо бы не из наших глазниц, – проворчал Жиббю.

– Тогда я дам ему накормить Господа, как он пожелает!

Видя птиц и всадников под ними, я отправилась в невеселый путь по каменистым холмам и долинам, покрытым густой сетью рек. Я переправилась через реки Ружанна, Вернасонна, Лампи, Эзо, Риплу, Требуль и Фрескель. Каменистые холмы были твердыми, а реки – мокрыми, особенно

Переправьтесь через водный поток верхом на лошади, и вы освежите ей копыта. Проведите через него женщин, и ноги их начнут гнить. Заставьте воина-профессионала пройти по той же изобилующей рыбой воде, по тому же усыпанному жемчугом дну, и у него по вашей милости появится такая же плесень между пальцами, но воин всегда слишком ленив и беспечен, чтобы рассказать вам об этом. Проявляйте заботу о ногах, на которых шагает ваша армия, – гласит мудрость чародеев Цезаря. Иногда я задумываюсь: а были ли в его армии женщины? Большинство мужчин Лангедока даже отказывается признать, что у них имеются ноги или вообще какие-либо конечности, не говоря уже о том, чтобы натирать их снадобьями и содержать в сухости.

В таком скверном расположении духа я находилась, когда мы добрались до Кастельнодари, обнаружив там две огромные армии, готовящиеся к битве. Эскадроны графа Тулузского упражнялись с мечами, булавами и круглыми щитами, отрабатывали смену направлений на марше по приказу, отданному сигналом трубы, барабана или при помощи почтового голубя, а также весь набор отвлекающих и защитных маневров, от prime до ceptime и octave, только в другой последовательности, потому что мало кто из них умел считать.

Глядя на воинов, я удивлялась, как мне до сих пор удалось уцелеть в стольких стычках, не владея искусством подобных перемещений, но затем вспомнила о двух ранах на руке и о вреде, причиненном ногам моих женщин. А кроме того, я потеряла лошадей, которых сожрали медведи. Так что мне не стоило предаваться тщеславию.

Я отправилась на поиски графа Тулузского в таверну. И нашла его, как и перед событиями в Каркассоне, в уютном гнездышке, полном женщин и музыкантов с дудками.

– Моя племянница! – расплылся он в улыбке, не поднимаясь с подушек. – Думаю, я могу называть тебя племянницей, моя маленькая Транкавель из Сен-Тибери. Наслышан, наслышан о твоих подвигах!

– Должна заявить вам прямо, сир…

– Прежде всего позволь сказать тебе кое-что. У меня возникло ощущение, будто наш друг граф де Фуа испытывает всевозрастающую потребность в твоем обществе.

Воины графа де Фуа оттачивали свое искусство в поединках, а также обрушивая удары на столбы и протыкая чучела. Они брали то пику, то алебарду, наносили удары то правой рукой, то левой, а то и обеими сразу, учились выхватывать меч, сидя в седле, затем снова и снова сходились в поединках. Я должна отметить, что эта армия выглядела более воинственной и боеспособной, чем эскадроны графа Тулузского, особенно во время поединков, в которых они сражались так яростно, что десятка три лучших всадников уже получили увечья, а некоторые даже погибли. Хотя не исключено, что, когда тебе приходится прокормить двести тысяч ртов, лишиться нескольких из них в поединках – только к лучшему, и пика, застрявшая в кишках – самое эффективное средство для уменьшения расхода провианта.

Я решительно направилась к графу де Фуа, который в этот момент восседал на лошади – да и где это видано, чтобы мы, полководцы, стояли на своих ногах? – пытаясь осмыслить изображение, начерченное у его ног на гравии одним из придворных. Я подумала было, что сей доблестный муж составляет план будущего сражения. Но вместо этого безошибочно распознала изображение моего приемного дядюшки Тулузского, повалившего русалку, пытаясь пригвоздить ее членом, не уступающим размерами жеребячьему, который выскочил из-под его нижней рубахи, но никак не мог попасть в цель. Я не берусь судить, насколько достоверно был изображен последний из упомянутых мною предметов, а те из нас, кому посчастливилось слышать рассказы ля Мамлон на данную тему, звучавшие с крепостных стен Каркассона, в большинстве своем уже полегли замертво, поэтому я без промедления перешла к делу.

– Сир, – начала я.

Граф бросил на меня короткий взгляд, даже не удосужившись привести в порядок свое платье.

– Ваше место вон там, – сказал он. – И прихватите с собой ваших женщин. Мой брат граф Тулузский оказал мне кое-какие услуги во время подготовки к сражению, и я благодарю за это всех вас. Помните: вы должны до последнего сохранять на себе одежды и обнажить себя полностью только в том случае, если неудачное стечение обстоятельств этого потребует.

Я сосредоточила своих женщин на одном фланге и обнаружила, что мой дядюшка граф Тулузский похитил часть славы с моих скрижалей. Он создал отряд из женщин и теперь готов был пожертвовать ими ради свободы и Лангедока.

Тулузские шлюхи, как правило, не занимались своим ремеслом в публичных домах. Подобные заведения предполагают некую упорядоченность, а ее в землях графства не часто встретишь. Тем не менее стоит только мужчине откупорить бутылку вина или расстегнуть одежды, чтобы помочиться, как к нему тут же спешит парочка этих дам на тот случай, если данное занятие подтолкнет его к мысли о чем-то большем. И конечно же, в тех случаях, когда деньги переходят из рук в руки, как то бывает при покупке лошадей или сыра, женщины эти собираются целыми стайками.

Так или иначе, графу удалось собрать примерно две тысячи подобных женщин на левом фланге основного войска, возглавляемого графом де Фуа, спрятав их в винограднике.

Граф де Фуа столь поспешно отогнал меня от своей русалки, потому что напротив него расположилась шеренга норманнских пехотинцев, по всем признакам намеренных перейти в наступление. Им не было придано никакой поддержки, и сами они не являлись поддержкой для всадников. Это было довольно необычно, но я мало смыслю в тактике ведения боя в пешем строю.

Когда пешие крестоносцы двинулись в атаку, – шли они довольно медленно, и всадники, расположившиеся у них за спиной, имели вид скорее созерцательный, – один из герольдов графа Тулузского протрубил сигнал к выступлению. Это противоречило намерениям графа де Фуа, но я рассудила, что моему дяде не очень понравилось собственное изображение в грязи, на котором он потерпел полное фиаско с русалкой.

Повинуясь этому сигналу, шлюхи выстроились перед наступающим противником в шеренгу, собираясь встретить его в чем мать родила. Я никогда не видела ничего подобного, во всяком случае в таких масштабах, пусть даже и сзади. Равно как и крестоносцы, которым пришлось созерцать шеренгу спереди. Видимо, для лошадей, идущих за ними, зрелище тоже оказалось в диковинку, потому что они стали вдруг невероятно игривыми и заметались в разные стороны. Эффект, оказываемый обнаженной женщиной на мужчину в доспехах, может быть неожиданным, что мне уже доводилось наблюдать в Каркассоне, и я нисколько не сомневалась, что если у всех этих дам есть луки, пращи или что-то другое, помимо

Если мой дядя полагал, будто среди крестоносцев подобное зрелище вызовет впечатление большее, нежели минутное изумление, то он просчитался. Мысль учинить насилие над этими женщинами даже не пришла им в голову. Будучи северянами, они постарались бы не заметить даже одну нагую женщину, а уж две тысячи и подавно.

Монахини из монастыря Сен-Афродиз устроили демонстрацию на противоположном фланге и достигли гораздо большего успеха. Насчитывалось их почти на две тысячи меньше, но они обладали тем преимуществом, что были полностью одеты, и потому выглядели как женщины – даже мальчики, затесавшиеся между ними, – а в результате случилась обычная в таких случаях ерунда.

Подошедший отряд крестоносцев состоял исключительно из «сорокадневников» и пилигримов. Когда люди, придерживающиеся столь крайних религиозных воззрений, видят женщину и ее одежду вместе, у них тут же возникает желание разделить эту пару. Иногда они швыряют в костер женщину, иногда ее одежду, но в обоих случаях делают это чрезвычайно энергично.

Не располагая достаточным временем, чтобы сжечь монахинь, они, в отличие от своих более дисциплинированных соратников, могли позволить себе пронзить потаскух. Прозвучал приказ к отступлению. Таким образом, еще прежде, чем разгорелась битва, прежде, чем кто-либо, кроме наших женщин, успел предпринять ответные действия, крестоносцы организованно отошли на прежние позиции.

Из скромности замечу, что численно мы превосходили этих северян в соотношении десять к одному, и это не считая наших монахинь и шлюх. Называлось также число двести тысяч, и если оно хотя бы отдаленно приближалось к истинному, то соотношение было двести к одному. И тем не менее они решились двинуться на нас. Казалось, с нашей стороны должна была последовать пауза.

Однако вместо этого командиры приказали играть сигнал отступления.

– Ха! – воскликнул один из придворных графа де Фуа. – Они приблизились к неприятелю на расстояние выстрела из лука и тут вспомнили, что не напоили лошадей!

– Граф Тулузский показал им свой маленький… – засмеялся другой.

Не очень-то красиво упоминать об этой выступающей части тела своего родственника, тем более подчеркивать ее миниатюрность. Кроме того, мне приходилось видеть не так уж много этих штук, и я готова поскакать куда глаза глядят, лишь бы не смотреть на них.

Значение и цель этого обходного маневра вскоре стала очевидной.

Отступающими воинами или, по крайней мере, конным эскадроном, следующим позади них, командовал один из де Марли или, возможно, Ги де Леви. Эти люди знали об обозах, движущихся в направлении Кастельнодари по старой мощеной дороге Чародеев. Знали, потому что сами и отправили эти обозы, чтобы оказать поддержку де Монфору. Они также послали еще и другие обозы в обход, через Ревель.

Что им не удалось привести в движение, так это войска, предназначенные, чтобы прижать сторонников графов из Фуа и Тулузы к оборонительным сооружениям де Монфора. Снова значительное число «сорокадневников» разбрелось по домам, вместо того чтобы остаться в ожидании описываемой битвы. Южные же бароны, входившие в войско крестоносцев, такие как Гийом Кэт, предпочли дезертирство перспективе иметь дело с противником столь многочисленным, каким, судя по слухам, являлись армии графов Тулузского и де Фуа.

Таким образом, ложь о двухстах тысячах воинов, якобы имевшихся в нашем распоряжении, оказалась действенной.

Так вот, упомянутые обозы были уже на подходе. Маневр потребовался, чтобы отвлечь от них наше внимание. А теперь оставалось лишь защитить их на подступах к замку.

Атаковать их в данный момент означало бы лишь понапрасну тратить силы. Если за день вы предпримете хоть одну конную атаку, всадникам придется отдыхать до самого заката солнца. Следовало выбрать для атаки более подходящие время и место. Я поспешила к графу де Фуа. На сей раз на гравии у его ног было начертано нечто более достойное, нежели русалка. Это была карта с выдавленными на ней лужайками, позициями эскадронов и небольшими рощицами. Изображение местности, простирающейся прямо перед нашим носом.

Я направилась к нему, полная решимости дать понять, кто я такая – Транкавель из Сен-Тибери, а не бандерша, поставленная старшей над толпой шлюх.

Граф, как мне показалось, обрадовался моему появлению.

– Давайте не будем нападать на них здесь, – предложила я, когда обмен любезностями закончился. – Подпустим их поближе к замку, чтобы взять затем в клещи. А еще лучше перебить их, когда они станут проходить через ворота. Если правильно выбрать момент и застигнуть, когда ворота будут открыты нараспашку, мы даже с небольшим числом воинов одним ударом прихлопнем и де Монфора, и всех его крестоносцев.

– Ну что же, действуйте, – сказал де Фуа.

– Я молю лишь об одном: чтобы вы внимательнее посмотрели себе под ноги и постарались как следует вникнуть в мой план.

– Это самый лучший ваш совет? – Граф де Фуа просунул пальцы под сбрую моего Нано, как будто он вел его в задорном танце. – Так атакуйте!

Так решительно и бездумно он подтолкнул меня к действиям, повлекшим за собой великую битву при Сен-Мартен-Лаланде или в лугах Сен-Мизери.

Два вражеских обоза с боеприпасами в этому времени уже соединились. Заметив наше появление, они выставили впереди повозок заслон из всадников и вьючных животных, расположив их плотно, шпора к шпоре, и теперь выжидали, пока мы приблизимся, подняв пики и все прочее оружие, которым они располагали. Среди людей благородного происхождения, сражающихся верхом, бытует следующее высказывание: если вам суждено расколоть наколенник, то лучше о друга, чем о врага. Придерживаясь этого мнения, северяне уплотняли свой строй до тех пор, пока не наслоились друг на друга, словно чешуйки на спине у гороховой тли.

Вначале наш атакующий строй разбился о них, как волна о камень, но поскольку волна была слишком огромна для этого камня, она засосала его в себя. В схватках один на один мы, безусловно, проигрывали им, но сейчас толпа хлынула на толпу. И так много было нас в слепо накатившей следом второй волне, а также в третьей и в последующих тридцати, что нам удалось воплотить в жизнь все хвастливые обещания доблестного графа де Фуа и вытеснить врага с поля боя. Так дети с ведром воды гонят паука. Пауку остается или уползти, или утонуть. Я никогда не считала трусом паука, спасающегося бегством от ведра воды. Точно так же я не считала трусами наших врагов.

Возницы обоза тоже оказались не робкого десятка. Они вскочили на телеги с луками и мечами или оперлись коленями о своих мулов и лошаков, схватившись за пращи и за все, что им только попалось под руку. Я видела даже, как люди оборонялись, швыряя в неприятеля луковицы и яблоки. Один

Многие обозники управлялись с пращой ловче, чем Давид, сражавшийся с Голиафом, или могли бы управляться, успей они набрать в рубахи камней. Когда всадники отступили, рыцари графа де Фуа действительно напоминали Голиафа. Они дружно взялись за пики и копья и принялись ездить кругами, отчаянно стараясь наколоть на острие кого-нибудь из обозников. Началась отвратительная бойня, которая не стала хоть сколько-нибудь привлекательней от того, что ее устроили наши люди. Я даже, признаться, испытала удовлетворение, увидев, как нескольким из рыцарей, поскакавших убивать людей с такой же легкостью, с какой отправляются закалывать свинью, пришлось вместо этого жевать кремень, выпущенный из пращи намеченной жертвы.

Увидев мои светлые волосы, эти обреченные на смерть люди, с их пращами и луками, решили, что голова моя – превосходная цель, достойная гораздо большего внимания, чем соломенная мишень на ярмарке. А потому граф снова ухватил мою лошадь за уздечку и увел меня с поля боя, как будто я была заложником или флагом. Из воина я превратилась в штандарт, с которым ходят в бой. Сама же я предпочла бы стать орлом для легионеров старого чародея. При наступлении его несли в авангарде и всегда поднимали там, где разгоралась особенно жаркая сеча.

Люди недалекие полагают, будто стоимость любого человека может быть измерена в том низкопробном металле, из которого отлиты они сами. Они ничуть не переживают, что сами далеко не золото, не ведая, что именно золото собой представляет. К подобным людям относился и коварный граф Тулузский. Он попытался отвлечь внимание крестоносцев с помощью шлюх, заплатив им за то, что они разделись.

Крестоносцы пренебрегли шлюхами. На уме у них было совершенно другое, да и в руках они держали совсем не то оружие.

Нет, граф Тулузский не был глупцом, просто он судил о жизни на основании собственных наблюдений. Ему и в голову не приходило, что заграждение из проституток не подействует на крестоносцев, ибо его собственные люди с охотой бы ответили на подобный призыв. Именно таких людей он знал. А еще людей графа де Фуа, которые вряд ли отличались большими достоинствами.

Их пешие солдаты и простолюдины прекратили убивать крестоносцев, обнаружив, что в схватке один на один это не так просто делать, и наконец-то заметили тысячу шлюх, в этот момент одевающихся.

Хотя я и плачу, вспоминая Сен-Тибери, но есть только одна вещь, более привлекательная, чем женское нижнее белье: то, что женщина скрывает под ним.

– Если крестоносцы воспользуются этим моментом, – заметил Железноликий, – то при контратаке наши всадники останутся без поддержки.

Мужчины поступают так, как поступают лучшие из них. Пока вилланы[40] гонялись за шлюхами, их господа прекратили избиение возничих и принялись грабить повозки и выпрягать вьючный скот. Воистину это был бы полный триумф – доставить в Кастельнодари обоз с богатыми трофеями, с тем чтобы каждый мог получить свою долю, будь то кусок говяжьей туши или яблоки.

Эти рыцари и прочие благородные господа, сидящие в седлах, разграбили обоз прямо на месте, повозку за повозкой. Говяжьи туши оказались ни к чему, а яблоки и подавно. Зато им не терпелось утолить жажду вином из Минервы и разлитой по небольшим флягам aqua-vitae[41], очевидно изготовленной на небесах.

Пока одни воины великой армии графа де Фуа наполняли чаши, а другие ссорились в кустах из-за шлюх, Симон де Монфор наконец осознал, что началось сражение. Он отважно выехал из замка в сопровождении нескольких дюжин своих людей, подобрал по пути тех, кто упорядоченно отступал, и атаковал пьяные полчища неприятеля.

Есть мужчины, которые прекращают ковыряться в носу только в тот момент, когда враг уже на подходе. Сказать по правде, я никогда не видела, чтобы северяне пытались уклониться от боя. Они достаточно ненавидели войну, чтобы понимать: лучший выход – это побыстрее довести ее до конца.

Так случилось и на сей раз. Всадники ринулись в наступление, а за ними их копейщики. Де Монфор лично вел их, находясь в центре строя и показывая, как надо убивать.

Мой маленький отряд обстрелял наступавших из луков, а потом улизнул от них через фруктовый сад. Что касается остальных, то они либо погибли от мечей, либо их растоптали лошади при отступлении. Казалось, чем большим числом людей мы располагаем, тем больше их убивает де Монфор, и каждый раз не без нашей помощи.

Песнь семнадцатая

В которой возвращение Девы домой приводит в ярость лебедя и губит все чувственные порывы

Граф Тулузский принадлежал к тем счастливым людям, которые не ощущают своего поражения, когда разбиты. Он не огорчен вовсе не потому, что оценивал состояние это с точки зрения долговременной перспективы. Просто граф считал, что в жизни есть вещи поважнее, чем преодоление трудностей.

Он позволил оттеснить себя к западу, рассеять свою армию и унизить собственное достоинство в многочисленных стычках. Армия, как правило, не ввязывается в мелкие стычки. Любая другая – да, но только не его. Раймунд считал, что каждый человек, подобно ему самому, «больше готов к нежностям, чем к бою». Мне приходилось слышать и более соленые высказывания на сей счет.

Мы делали все, что только возможно при помощи стрел, – в основном убивали крестоносцев и увечили их лошадей. Вскоре я поняла, что на этом этапе войны победа не за нами.

Пастухи покинули меня, как только граф де Фуа потерпел поражение при Сен-Мартен-Лаланде. Дальние пастбища овладели теперь их мыслями. Своих женщин они оставили беременными. А сельские жители сверяются с календарями, заключенными в их чреслах и животах.

Вскоре я распустила своих женщин. Та война, которую мы вели, была народной войной, но, похоже, народ составляли исключительно мои женщины, а большинство людей оказалось в стороне. Во всяком случае, знатные люди определенно – они были мужами в доспехах.

Некоторым моим женщинам некуда было идти. Когда ты способна стрелой сбить рыцаря наземь, не очень-то хочется коротать век с мужланом, у которого нет ничего, кроме пики, приделанной к сажени тела. Большинство из них решили вернуться на высокогорные пастбища, где нет мужчин, да и воздух чище.

Я собиралась последовать за ними, то же желание возникло у Мамли и Девушки-Рыбы. Рукавичка пребывала в нерешительности. Она выросла в Белькере, и мужчин, способных найти ей применение, было здесь более чем достаточно.

Священники отговаривали меня идти с ними, и ля Мамлон тоже.

– Эти люди –

– А куда вы подевались во время сражения? – поинтересовалась я.

– Мы молились за ваши жизни и выводили обнаженных женщин с поля боя. Мы не можем отпустить ни тебя, Дева, ни эту пухлую потаскуху. Обе вы светловолосые, и одна из вас – Дева Гор, которая станет четвертой женой Раймунда VI Тулузского.

– Никогда! – вскричали мы дружно. – Вместо этого мы совершим паломничество к святому Доминику из Каларуэж. – Затем Мамли смолкла, возможно принявшись за работу, а я добавила: – Он сейчас поселился в Пруйе.

– Измена! – ответили они. – Он положил начало этому ужасному крестовому походу. Он сочиняет послания папе, он ежедневно бранит Симона де Монфора. Он считает, что монахини так же важны для Господа, как и монахи, хотя монахини в большинстве своем – женщины.

– Да вы сами не кто иные, как еретики, – возразила я. – Развращенные духовно и приверженные своей вере ровно настолько, чтобы предпочитать совокупление посту.

– Не стану лгать, – сказал их епископ, – среди нас действительно есть такие, кто с большей охотой разденет смазливую девицу, чем раскроет Священное Писание, как и те, кто предпочтет хорошенького мальчика любым четкам. Однако, будучи священниками, мы привыкли, что люди следуют нашим наставлениям, особенно молоденькие женщины.

Тут и поэты вышли из коровника, вместе с теми, среди кого они прятались.

– Битва уже закончилась? – осведомились они. – Мы победили?

Я сказала им, что возвращаюсь домой, чтобы встретиться со своим исповедником, и позвала Нано, который, являясь почти что лошадью, был лучше всех их.

Железноликий испытывал потребность находиться среди священников и поэтов, и язык у него для этого был достаточно хорошо подвешен. Его томила жажда общения с великими. Я договорилась встретиться с ним в Пруйе; этот лжец утверждал, будто хорошо знает святого Доминика.

Я оставила ля Мамлон, Рукавичку и Девушку-Рыбу заниматься рукоделием или развлекаться – смотря что им больше придется по душе. Они обещали прислать мне весточку в Пруилль через месяц-другой, но идти туда отказались, опасаясь, что их постригут в монахини.

– Я не люблю иметь дела со священниками, – сказала ля Мамлон. – Они никогда не платят.

В последний раз я увидела ее удаляющейся в сторону Кастельнодари.

Жиббю и Немой предложили сопровождать меня в Сен-Тибери, чем до глубины души меня растрогали. Мы решили обращаться с лошадьми бережно, поскольку путь предстоял долгий, даже по старой дороге Чародеев, обещавшей проявить милосердие если не к их ногам, то по крайней мере к их легким.

В конце концов все обернулось четырехдневным переходом. Мы трогались в путь поздно, делали ранние привалы, ночуя под влажными осенними звездами, и сохраняли молчание, словно Немой, который, наоборот, держался по-своему довольно шумно. Как только он видел гадюку, застывшую в оцепенении на покрытой инеем тропинке, или кабана, выпасающего в зарослях свой молодняк, то сразу начинал вести себя так, как будто ему хотелось почесать языком.

Он улыбался. То и дело начинал высвистывать нежную мелодию на своей дудочке. И я догадалась, что для него эта дорога ведет домой, так же, как и для меня.

Жиббю же не изливал больше на нас потоки своего недавно обретенного красноречия. Чем дальше мы продвигались, тем угрюмей он становился, точно после каждого нашего привала горб его прибавлял в весе. Один лишь Бог ведал, откуда был родом Кривая Спина и что он за человек, однако он определенно отважен и стрелы его никогда не летят мимо цели, благодаря чему на ужин нам перепадали то кролик, то дикий кабан, то рыба. Невыносимые ночные кошмары продолжали мучить меня, особенно теперь, когда мы спали под открытым небом. Казалось бы, овраг достаточно укромное место, такое же труднодоступное, как замок, более безопасное, чем огромный donjon[42] на Керибю в те моменты, когда из облаков на него обрушиваются грозовые ливни. Я ошиблась. От призраков нигде не найти спасения.

Я не говорю о видениях, возникающих в звездном свете. Об утеснике, который пламенеет перед самым рассветом, весь облитый любовным нектаром улиток. В эти часы появляются крысы, самцы-олени и жуки, перекатывающие шарики кроличьего помета. Каждый из них шумит по-своему. Несноснее всех пауки. Они без устали шуршат листьями, теребя их с сухой стороны, и, что намного хуже, пучками травы, еще не смягченной росой. Паук, перебирающий лапками по кучке высохших листьев в сажени от вашего уха, может показаться вам Голиафом, колотящим по собственному щиту. Хотя, нет, я преувеличиваю – скорее ватагой охотников, ищущих вас в лесных зарослях. К этому времени лягушки перестали отрыгивать, так же как и повиальные жабы. Становилось все холодней для бескровных, и прежде всего для змей. Гадюки так и норовили улечься на наши ноги в поисках уюта, а теплой змеи всегда следует опасаться.

Железноликий рассказывал мне, что однажды, когда он задремал на куче листьев, к нему подполз уж и отложил в эту кучу свои яйца; клейкие вначале, они постепенно затвердели как камень. Попробуйте найти кого-то мудрее змеи, подкладывающей яйца старине Жестяные Ноги, чтобы он их высидел.

Я подумала о Железноликом в связи с имеющими широкое хождение слухами о том, что меня якобы посещают видения, что я слышу голоса и теряю разум во сне. Только он мог распространять подобные небылицы. Немой был не в состоянии этого делать, а Жиббю не стал бы говорить ничего подобного. Так же как и ля Мамлон, потому что хотя шлюхи и любят посплетничать, но она всегда говорила исключительно о себе.

Мои размышления о Железноликом перетекли в сновидения, едва я погрузилась в сон. Мне снилось, как он занимается любовью. В отличие от моего Фантома он любил, ничем себя не ограничивая, и черенок его был здоровенный, вроде тех шестов, которыми буйноголовые рыцари дерутся на турнирах. Член Железноголового не уступал им по длине, и, в отличие от его ног, был сделан не из жести. Эту единственную часть его плоти, помимо пальцев, мне довелось видеть, да и то только во сне, в том сне, что заполнял пустоту, длящуюся с начала моего ночного бодрствования до того момента, когда ко мне являлся Фантом, и все остальные сны забывались.

Это сновидение превратилось в ночной

Мой Фантом не желал погружаться в этот кошмар, и я просыпалась в едва забрезжившем рассвете, обнаруживая, что Жиббю уже поймал кролика и аккуратно вычищает из него внутренности. В то время и подобные сновидения, и Фантом были мне ни к чему. Мы спали в лесистой низине, окружавшей владения Сериана, тянущейся почти до самого Сен-Тибери. Я уже была дома.

Мы пришли туда не со стороны города, не через мост и заливные луга. Я провела их домашними пастбищами, откуда мы сразу попали на овощные грядки, которые я оставила девять сезонов назад, не успев даже бросить последний взгляд на них.

Нано радостно фыркал, почуяв под ногами намытый рекой торф. Его лишь несколько смутило, что никто из женщин не выбежал нам навстречу, что куда-то подевались все гуси и не слышно поскрипывания колеса.

Я опустилась на колени перед членами моей семьи.

Могилы их находились в довольно заброшенном состоянии, это были маленькие холмики, сквозь которые проглядывали очертания скелетов; одни лежали на боку, другие на спине с расставленными ногами, едва присыпанными землей. Через каждый из скелетов пышно проросла крапива и сорная трава, обычно появляющаяся там, где земля достаточно сырая. Женщины, принадлежавшие к моей семье, лежали мертвые так, как их расшвыряла жизнь.

Батюшкин холмик отличался от остальных. Батюшкин холмик был похож на могильный курган, это было нечто вроде Алариха в миниатюре. Именно его лицо вспоминалось мне, заставляя комок подступать к горлу, именно лицо этого великана, который хотя и не зачал меня, но был мне настоящим отцом. С тех пор как умер батюшка, я видела смерти многих мужчин и готова свидетельствовать: никому не удалось умереть так же достойно. Да и в жизни ему тоже не было равных.

Жиббю с угрюмым видом околачивался возле захоронения, а рядом так же мрачно прохаживался Немой. Я ненавидела Горбуна за его хмурый вид, и еще сильнее за то, что он строил из себя могильщика шести самых дорогих мне людей. Впрочем, это было не более чем вспышкой безумия, порожденной горем.

– Могу я что-то сделать для них, Перроннель? Может быть, поднять их и перенести к святому храму?

Бедняга Жиббю. Я ответила ему так, как отвечают звери, – ощерившись.

Оскорбленный моими плохими манерами, он отвернулся.

Вернуться к застарелой скорби – это все равно что еще раз погрузиться в то же самое сновидение. Не успела я остаться одна, обойдясь с Жиббю столь недостойным образом, как подверглась нападению огромного кабана, секача с белоснежными бивнями, который до того рыл носом землю в диких зарослях фасоли, вьюнка и мимозы и наверняка вскоре учуял бы моих родителей, не потревожь мы его во время трапезы. Он двинулся на меня, яростно ощетинясь, рослый, как полугодовалый жеребенок, лоснящийся от жира и неистовый, словно племенной жеребец.

Кабаны с бивнями встречаются довольно редко, но если один из них укусит вас за бедро, зубы его проделают в вас дыру, достаточную, чтобы через нее вывалилось сердце.

У этого кабана, как я уже сказала, были бивни, изогнутые, точно у слона, а кроме того, из паха его тоже торчал шип, такой же гладкий и твердый, как все, что мне доводилось видеть на рыцарских турнирах.

Он подошел ко мне, раздувая ноздри, порозовевший как-то по-особенному – так розовеют животные, имеющие в спокойном состоянии светлую окраску, когда чуют запах крови. Клянусь, в тот момент, когда мы стояли друг против друга, я увидела Раймунда де Брусса у него за спиной. А потом, поскольку девушке следует опасаться подобных самцов, я отпрянула в сторону прежде, чем он успел вырвать из меня кусок мяса.

Он повернулся, но не так, как поворачиваются быки, а скорее как кошка, забавляющаяся с мышью, и плюхнулся на спину, точно хотел придавить меня своим весом. Конечно, я снова отскочила, но зубы его сделали решето из моей юбки, оставив меня с такой же прорехой, как у Валентина, в то время как один из его клыков полоснул меня по бедру.

Я лежала, не столько истекающая кровью, сколько покрытая синяками, в ожидании, что это чудовище вот-вот сожрет меня. Вряд ли можно изображать из себя ковер для свиньи и выжить, чтобы затем рассказать об этом.

И когда он уже положил голову на мой бок, я почувствовала, как чья-то тень накрывает меня. Это был Жиббю.

Горбун имел при себе меч, но протянул кабану руку, словно предлагая ее съесть. Однако, набросившись на нее, чудовище обнаружило, что заглотило не левую руку Жиббю, а клинок, почти не уступающий ей по длине. Я сразу вспомнила батюшкины слова: «Когда медведь хватает тебя зубами за руку, не пытайся ее вырвать. Протолкни ее дальше… Протолкни по самый локоть и ухвати его за язык!» Жиббю был мужчина того же склада, что и батюшка. Он мог нанести удар, оставаясь при этом спокойным. Правда, он носил здоровенную шишку на спине. И я скорее согласилась бы поцеловаться с попугаем.

Он, залитый спереди кровью, поднял меня с земли и какое-то время держал на руках. А потом показал мне язык чудовища и другие части его тела, которые отсек ему мечом через рот.

Сам зверь лежал напротив батюшки, и я не знаю, кто из них был внушительней в размерах.

– Славная голова для жаркого! – сказал мой спаситель. – Славные голова, зубы и бивни. Но мы его лучше запечем.

Кабан этот слишком стар, чтобы готовить его на открытом огне.

Жиббю никак не мог унять дрожь. Он был ранен. Мы, не теряя времени, наложили себе повязки. Я говорю себе, потому что у меня кровоточило место, к которому не позволялось прикасаться ни одному мужчине, и, хотя женщина часто промывает мужчине раны, полученные в бою, Горбун тоже не подпустил меня к своей.

Затем мы вошли в дом.

– У меня не было времени натягивать тетиву на лук, – сказал он.

Немой проследовал за ним с таким кротким видом,

Я вступила во владение своим королевством на ночь, на день, на несколько месяцев. Мы съели того кабана и нескольких свиней в придачу. Питались мы лучше, чем во дворце моего кузена или в замке Кабаре в Ластуре, потому что еду для нас добывали два лучника, а Жиббю был к тому же и отменным рыболовом. Кроме того, у нас была вода – то, чего недоставало в Каркассоне, и не требовалось очищать ее вином, поэтому мы пили и то и другое по отдельности, как задумал Господь.

Когда бедро мое зажило, я начала бродить по окрестностям. Но соблюдала при этом осторожность. Мы не стали возвещать во всеуслышание о своем присутствии. Соседи наши знали, что мы здесь, так же как и горожане. Но мы не трубили об этом и не пели баллад, прославляющих мое имя. Де Сервиан объявил о своей поддержке крестового похода и сохранял преданность де Монфору, а помимо него поблизости находились и менее именитые враги.

Водоток по-прежнему действовал, но заслонка стояла открытой. Соседям приходилось молоть зерно, и я сомневалась, что они проявляли такую же рачительность, как некогда батюшка. Мне было приятно ощутить запах недавно запускавшейся мельницы.

Я не обнаружила костяной пыли между зубьями колес. Пол в комнатке наверху кто-то дочиста выскреб – друзья, как я полагаю, но, конечно же, он не был ни отполирован, ни выстлан тростником. Я не услышала цыплячьего писка из-за балок и поняла, что птиц погубила прошлая зима.

Одно обстоятельство подействовало на меня угнетающе, напомнив, что мне есть чего опасаться, помимо огня и пики.

Когда я вышла к батюшкиному пруду, наслаждаясь совершенством Эро, Королева Бланш бросилась на меня, зашипев, словно змея.

Она была безумной в большей степени, чем дозволено лебедям, но девушки способны превращаться в лебедей, и лебедь порой может оказаться богом. Чуть позже я поняла, что она не настолько уж безумна. Королева Бланш не просто отдыхала в камышах, она высиживала яйца. Все самки огрызаются в такие моменты, и тот, кто разбирается в повадках диких животных, признает за ними это право.

Она все не возвращалась к своим яйцам, продолжая стоять возле меня, угрожающе размахивая крыльями, и, изгибая огромную шею, делала выпады в мою сторону. Я видела, как позади нее треснуло первое яйцо и из него вылупился птенец. Не успел он просохнуть, как скорлупу второго яйца тоже пробил клювик.

Он был черным. Оба птенца были чернее угля или чистейшего гагата. И третий тоже. Я бросилась искать Фределона, который должен был оберегать свою подругу, высиживающую яйца. И пока искала, вспомнила слова Раймона де Брусса, вспомнила бахвальство Собачьей Шкуры.

Его хвастовство, обещание и пророчество. Фределон был мертв, уже год как мертв. Я нашла его таким же, каким он был прежде, потому что склеившиеся после смерти перья не скоро рассыпаются, а грудина и клюв способны пережить королевский катафалк, ибо и в смерти благороден лебедь, равно как в жизни.

Фределон лежал, распластанный на земле, как, должно быть, лежал Икар, прибитый морской волной к берегу. Трава проросла сквозь его тело, камышовые стебли пронзили его, словно частокол шипов и пик. Он был убит черным, как эбонит, лебедем, зачавшим птенцов Королевы Бланш. Я посмотрела на его оголенные ребра и вспомнила о храме Монстров. Бахвальство Собачьей Шкуры оказалось правдой. Даже камыш был черным.

Сновидения приходили ко мне в родительской постели. Мой Фантом являлся ко мне еженощно, но не предлагал никакого утешения. Он не осмеливался сделать этого в месте, столь святом для матушки, где батюшка, должно быть, лишь робко дышал, ничем больше не напоминая о своем присутствии.

Он беседовал со мной о том, как можно разгромить крестоносцев, под которыми подразумевал де Монфора: заморив их голодом, заманив в засаду или отравив их колодцы. Когда я напомнила ему, что де Кабаре и граф де Фуа отвергнут подобную тактику, как нерыцарскую и жульническую, он посоветовал мне подбить на это крестьян.

– Такая миссия потребует времени, Перроннель. Тебе следует без промедления браться за дело. Торопись! Торопись!

Я очнулась от последнего сновидения в полночь – о чем догадалась чуть позже по свече и звездам. Пока я ворочалась в своей кровати, двери большого зала распахнулись настежь. Комната озарилась красным светом, исходящим от факела, словно несущим мне дары от солнца. Тут я окончательно проснулась и увидела, как в комнату вошли люди в доспехах, с мечами в руках и стрелами, пронзившими их лица.

Думаю, Жиббю убил не менее чем троих.

– Беги через задний ход, – прошипел он мне, когда еще одно тело рухнуло у двери поверх остальных.

Я кубарем скатилась с родительской кровати и обнаружила, что дверь, ведущая к огороду, уже открыта. В тот момент, когда я выскакивала через нее, в памяти моей успел запечатлеться образ дворянина на лошади, со смутно знакомым мне лицом, который остановился за дверью, среди полдюжины других всадников.

Немой, ожидающий меня за грядками, держа под уздцы Нано и остальных лошадей, приглушенно свистнул из зарослей, в которых недавно прятался кабан. Очевидно, его прислал Жиббю, как только заметил на лугу что-то неладное.

У меня не оставалось времени задаваться вопросами вроде: а умеет ли Немой свистеть? – потому что в этот момент несколько человек с мечами бросились на нас из темноты.

Жиббю ударил одного из них луком с ненатянутой тетивой, потом сбил с ног другого, наехав на него лошадью. Примерно то же самое я заставила сделать Нано, пустив его по кругу сумасшедшими скачками, как может позволить себе даже среди мелькающих палок мерин, не опасающийся за свои яйца.

Немому не повезло. Он громко вскрикнул, – именно вскрикнул, я запомнила этот звук, – когда нападавший обрушил на него меч, прежде чем он успел пригнуться к шее лошади. После этого он уже не мог править так же уверенно, поскольку рука его скользила по вытекающей из раны крови, и получил еще один удар. Затем Жиббю раскидал своих противников и рывком усадил его к себе в седло. И мы, в синяках, задыхаясь от усталости, а один из нас и истекая кровью, пустились в бега.

У меня не было времени размышлять над свистом, изданным Немым, или вдаваться в философские рассуждения о том, являются ли безгласые по-настоящему немыми.

– Эдак он будет истекать кровью, пока не умрет, – пробурчал Жиббю, – даже если пока еще жив. Нужно бы сделать остановку.

Наша скачка привела нас, вполне естественно, на дорогу Чародеев. Мы свернули с нее на юг и оказались в лесу,

– Дальше, – подстегивал нас Жиббю. – Еще дальше.

Мы стали продираться сквозь густую чащу, сквозь ветви, оставляющие на наших телах синяки, сквозь листья, хлещущие нас своими черенками. Место было совершенно диким. Этот лес не вырубался столетиями, если его вообще когда-либо рубили. Здесь Жиббю опустил Немого на землю. И едва он сделал это, как с неба, совершенно безоблачного в тот момент, когда я в последний раз смотрела на него, полился дождь.

– До рассвета осталось два часа, – сказал Жиббю. – Примерно столько времени у меня и уйдет, чтобы развести огонь.

Я потрогала рану Немого. Она проходила вдоль правого предплечья и глубоко рассекала мякоть плеча. Рана кровоточила, но, как я полагала, не из главной артерии, иначе бы у нашего друга давно бы вытекла вся кровь до последней капли.

Мне больше не было нужды ощупывать рану, потому что этот дьявол Жиббю сумел добыть трением огонь буквально из ничего, и теперь у нас появился свет на то время, пока дерево оставалось сухим.

При свете занимающегося костра рука моя нащупала, а глаза увидели то, о чем разум мой уже начинал догадываться, когда я обхватила Немого достаточно крепко. Гладкая кожа, подбородок без признаков растительности не стали для меня открытием. Маленькая, но, без сомнения, женская грудь означала, что если я обхаживаю гермафродита, значит, Немой и в самом деле гермафродит. Я не раз видела Немого в своих снах и теперь знала, как их истолковать. Женская грудь не может быть ночным кошмаром, даже если она находится на теле мужчины. Но тогда Немой не мужчина, и я могла бы в этом убедиться, стоило только пойти дальше в своих изысках, однако подобное любопытство граничило бы с похотливостью.

Жиббю подержал конец меча в огне, раскаляя его докрасна. Затем он повернулся, чтобы прижечь плечо Немому, очистить рану и остановить кровь.

Немой истошно вопил, рыдал, и, казалось, напрягался, стараясь вспомнить слова, забытые им еще с колыбели.

– Нет… не жги меня! – вырвалось вдруг у него. – Не жги! – повторил он некогда утраченным женским голосом, постепенно возвращавшимся к нему. – Пожалуйста, не дотрагивайся до меня этой штукой, – молила теперь уже она.

Жиббю выругался.

– Я молю Христа, – сказал он. – Молю дважды. – Сначала вот о чем. – Горбун указал на мерцающее лезвие меча. – У нас нет воды и не во что ее набрать, но я не позволю, чтобы рана твоя загнила. – Он задрал свои одежды и помочился на меч, как будто забыв, что перед ним две женщины. – Некоторые считают, что кровь размывается водой. Но я говорю, что понадобится целое ведро крови, чтобы восстановить в твоем теле должную температуру. – Он вылил на металл вполне достаточно, чтобы охладить его. Покажите мне мужчину из Лангедока, который не способен на это. Затем Жиббю убрал и то, и другое оружие и продолжил: – А вот о чем была вторая моя молитва. – Он провел рукой по шерсти на животе своей лошади и достал оттуда седельный бочонок. – Слава богу, если лошадь моя нагружена живой водой, а не котелками.

В этот раз Немая закричала еще надрывнее, потому что Жиббю плеснул спирт на раненую руку, плечо и молодую грудь. Она тут же лишилась чувств да так и не пришла в себя, даже когда он влил немного спирта ей в рот, и мы, поделив на двоих, допили остатки.

– Ты мог бы не допустить всего этого, – сказала я.

– Я не знал, что это женщина, – проворчал он. – Я женился бы на ней уже за то, что она умеет так держать язык за зубами.

– Я имела в виду совершенно другое, – запротестовала я, обрадовавшись, однако, что с его стороны не было обмана. – То, что случилось на мельнице. Ты мог бы подстрелить остальных, пока они проходили в дверь.

– Я заметил среди них аббата Беранже и остановился в нерешительности. А при виде Этьена де Сервиана вообще снял тетиву с лука.

– Один из них осенял крестным знамением другого, побуждая присоединиться к крестовому походу. Оба – друзья де Монфора. Так стоит ли их щадить?

– Есть люди, в которых я никогда не стреляю. – Жиббю встал, не выпуская из рук бочонок. – Ей понадобится вода, – сказал он, показывая на Немую. – Я сейчас наберу.

Вот единственный ответ, которого я от него добилась. Какие чувства должна была я испытывать в этот момент? Мало того, что Сервиан направил по моему следу крестоносцев. Беранже, местный аббат, тоже хотел меня схватить. Неужели за тем, чтобы сжечь как ведьму?

А ведь мой отец когда-то молол для него зерно.

Песнь восемнадцатая

В которой молитва прерывается мечом, в то время как Дева вспоминает, что женщина может быть шалуньей, не причиняя вреда ни Богу, ни мужчинам

– Нам понадобится лошадь, – сказал Жиббю.

Два года назад, когда Безье перестал существовать, можно было отловить сколько угодно лошадей без всадников прямо в поле.

– Мы поступали так трижды, и каждый раз нам попадались крепкие животные.

– Теперь таких уже не найдешь.

Мы стояли в своем укромном пристанище, глядя, как в дождливом небе занимается заря, и дождь, просачиваясь сквозь листву, превращает покрывавшую ее пыль в жидкую грязь, стекающую на землю. Грязи к тому моменту набралось достаточно, потому что почву все еще сковывала твердая запекшаяся корка, порожденная засухой и зноем, и вода бежала поверх нее, образуя топь глубиной в дюйм, в которой бедняжка Немая вполне могла замерзнуть или утонуть, даже если бы ее миновала смерть от сильного кровотечения.

Жиббю натянул тетиву на лук и ощупал стрелы. Их оставалось три.

– Отделить человека от лошади и лошадь от человека – дело нехитрое, – вздохнул он. – Вся сложность в том, чтобы угадать: какого человека от какой лошади. Я ведь не Бог и даже не судья и, конечно же, менее справедлив, чем любой из известных мне экзекуторов. – Он снял плащ и завернул в него безгласное существо, до сих пор не очнувшееся. – Быть может, у меня уйдет на это четверть свечи. Может, целый день. Если потребуется целый день, то это существо умрет.

Он вышел из мокрой чащи, не сказав ни единого утешительного слова на прощание. Я же осталась стоять под ветвями, склонив дрожащее тело над костром и подкладывая в огонь куски сухого дерева, сложенные кучкой. На мне не было ни плаща, ни мантильи, ни верхней юбки – ничего, кроме легкой сорочки, в какой обычно спят в летнюю пору. Глядя на умирающую Немую, я думала, что обязательно укрыла

Я соорудила нечто вроде очага, а возле него сложила в ряд мокрый валежник, непригодный для костра. Настелила сверху слой веток, укладывая их наискосок по отношению к нижним, затем набросала листьев, не разбираясь, мокрые они или сухие, свежие или прошлогодние, и перетащила Немую на это ложе. Потом улеглась рядом и крепко ее обняла, чувствуя, что тело мое жаждет ее тепла, в то время как она умирает без моего. Мы прильнули друг к другу, наподобие пастухов, спасающихся от снежного бурана, как будто хватаясь за последнюю надежду.

Иногда она лепетала что-то, тяжело вздыхая. Каждый раз, когда она начинала метаться во сне или облизывать губы, я тянулась за бочонком Жиббю и вливала ей в рот немного влаги, не задумываясь, что это: вода из ручья или роса. Рана убивает человека, если оставить ее без воды – я слышала об этом от воинов. Ну что же, в таком случае следует напоить новоиспеченную женщину.

Вы можете как угодно назвать надетую на мне вещь: юбкой, блио или рубашкой. Правда же состоит в том, что эта ночная сорочка свободно болталась на шее и была слишком коротка, чтобы приседать в ней на корточки. К моему удивлению, во время одного из самых сильных приступов горячки Немая прижалась губами к моему правому соску и стала его посасывать.

Она делала это, приходя в сознание, и я, чувствуя, как страстно приникла к моему телу едва живая бедняжка, подумала: «Это и вправду конец. Расставаясь с жизнью, она словно ребенок, ищет утешения у матери». Я ласкала ее, вбирая ее тепло, в то время как она впитывала лишь мои духовные силы, потому что у девушек не бывает в груди молока, и для меня всегда оставалось загадкой, почему молодые мужчины сгорают от желания прильнуть к ней губами.

Тут я услышала, как в лес въехали всадники. Я лежала едва одетая, обняв подругу, в которой чуть теплилась жизнь, а в это время где-то совсем рядом раздавался топот конских копыт.

Она приоткрыла один глаз и улыбнулась мне, но с каким-то отсутствующим выражением. Так улыбаются измученные болезнью люди.

– Назови мне свое имя, – прошептала я. Не могли же мы хоронить неизвестно кого, а слово «Немая» не очень-то подходило, чтобы начертать его на дощечке или высечь на каменном надгробии.

– Гийометт, – выдохнула она еле слышно.

– Гийометт, а дальше?

– Митуш.

– Митуш? – переспросила я тоже приглушенным голосом, опасаясь всадников. – Это что, шутка?

– «Нитуш» звучало бы еще смешнее. – Она опять забылась сном у меня на руках.

Оставалось лишь радоваться, что она уже выпустила изо рта мою грудь к тому моменту, когда лошади наконец отыскали нас.

– Моя кобыла терпеть не может эту твою гладкую штуку, – пробурчал Жиббю за моей спиной. – Теперь у меня есть еще два скакуна, оба жеребцы. Немую положим на мою кобылу, а то эти двое слишком норовистые и править ими непросто.

Он пригнулся под ветками, роняющими на землю дождевые капли, оглаживая, успокоил Нано и свою кобылу, встревоженных появлением особ мужского пола, и стреножил новых лошадей. Затем бесцеремонно наклонился к моему чаду и стянул с него свой плащ.

– Я замерз, – пояснил он. Смерть – довольно холодная штука, если она случается под дождем.

Жиббю снова ушел куда-то, оставив меня в смятении, наедине с подопечной, к тому времени очнувшейся и не сводившей с меня тяжелого взгляда. Обратно он вернулся с двумя тюками, набитыми всякой всячиной: латами, кольчугами, онучами, рубахами.

– Встретил пару каких-то дурней с крестами, – пояснил он. – Лошади у них в красных попонах с золотыми львами.

– Люди де Монфора.

– Или его сына. – Он ногой разворошил сверток с амуницией. – Прожарь-ка хорошенько блох, что прячутся в швах. Нужно поскорее найти пристанище для нашей раненой, а я не собираюсь делить кров с женщинами, у которых зуд по всему телу.

Плащи покойников украшали воинский крест и герб де Монфора, и я без сожаления швырнула их в огонь, превратив в пепел добротную льняную ткань.

– А где прежние владельцы плащей? – спросила я.

– Там, где лишь Господь их отыщет, да и то не раньше Судного дня. И вид у них соответствующий – одному Богу под силу опознать их нагие тела.

Я подумала о Гийометт, нашедшей утешение на моей груди, и слезы жалости об умерших навернулись на глаза.

– Благодари Его за дождь, – сказал он. – Имея в руках меч вместо лопаты, я все-таки захоронил их достаточно глубоко.

Я догадалась, что зарыты они без стрел, потому что из колчана его по-прежнему торчало три древка, пропахших свежей кровью.

Мы не нашли, где приютиться, вплоть до самого Капестана, но Гийометт явно пошла на поправку – то ли вода стала тому причиной, то ли тепло, исходившее от лошади. Люди де Монфора исправно получали провиант, а потому мы втроем досыта наелись кашицей из недоваренной овсянки. Еще больше обрадовал нас с Жиббю найденный у крестоносцев хлеб. Зачерствевший, явно выпеченный не женщиной, он тем не менее показался нам вкусным, особенно если запивать его водой.

– Вода замечательная, – отметила Гийометт. Она медленно выговаривала слова и упорно продолжала замечать лишь Жиббю. И теперь, когда открылось, что она женщина, делала это еще более демонстративно.

– Еще бы – я зачерпнул ее из оврага с лягушками и головой падшей лошади.

Больше она не пробовала заговорить, даже когда ее привязывали к лошадиной спине.

Дождь уже стих, но Капестан и без того постоянно окутан туманом. Мы с Гийометт, низко пригнувшись к лошадям, скакали мимо низко склоненных веток, словно обсыпанных солью. При виде белой травы Нано фыркнул и мечтательно посмотрел на далекий горизонт.

В Капестане, далеко в стороне от здешнего замка, на границе обжитых земель и дикого пространства с непроходимыми болотными топями, стоит сарай. Попав сюда, Жиббю повел себе еще осторожнее. Прежде чем зайти внутрь, он какое-то время топтался на месте, потягивая себя за бороду, словно опасаясь, что здесь его помнят совсем в другом обличье.

Вышел Жиббю уже через другую дверь.

– Я оставил хозяину в залог жеребца и продал свой меч, – рассказал он, – а также заручился обещанием, что за мечом последует нож. В нашем распоряжении чердак с лазом, столоваться будем у хозяина, но кормить лошадей придется самим. Вполне приличные условия. – Он взглянул на Гийометт безо всякого интереса, без малейшего чувства. – В том случае, если силы ее не восстановятся, у нас останется еще один жеребец для хозяина. Достаточно отдать Галке лошадь, и он решит, что его произвели в

– За лошадь надо требовать жилье на целый год, – проворчала я. – Да еще одежду в придачу. А этот Галка – какого он звания, и вообще, кто он такой?

– Падаль. – Видимо, Жиббю решил, что и так в последнее время тратит на меня слишком много слов. Ничего не добавив к сказанному, он повел нас в дом.

Живописное зрелище, должно быть, являли мы собой – две женщины в коротких рубахах, едва прикрывающих задницы, и в кольчугах поверх них, к тому же одна поддерживала другую, словно ребенок – тряпичную куклу. Если Галка-Щука из Капестана и нашел в нашем облике некоторую странность, он не стал высказываться об этом вслух, а просто подал нам в одном горшке на всех похлебку, настолько густую, что ложка в ней просто бы застряла. И это оказалось к лучшему, потому что ложек нам не предложили вовсе. Промерзшими руками, только что вылавливавшими моллюсков из соленой трясины, Шука отломил нам хлеба, и, надо отдать ему должное, отломил довольно щедро. В супе было полно соли, синего цвета вино тоже оказалось соленым. Существует несколько причин, по которым вино может иметь соленый привкус. В данном случае такой причиной являлась соль.

Есть Гийометт не могла, но воду пила с удовольствием. Именно воду Капестана воспевали многочисленные мини-стрели, которые, попробовав ее, спешно трогались в путь. Но Гийометт пила эту воду, а я радовалась за нее.

Шука какое-то время беспокойно наблюдал за нами. Комнату освещал очаг, но тем не менее он взял с собой пахнущую гусиным жиром свечку, довольно быстро тающую.

Это был высокий, сухопарый человек лет тридцати пяти, у которого не осталось зубов, разделяющих нос и подбородок, что действительно придавало ему сходство с Галкой. Оставалось надеяться, что он не решится таскать у нас мелкие вещи.

Сам он занимал комнату с обстановкой, состоящей из стола, за которым прошла наша трапеза, двумя скамьями и чем-то отдаленно напоминающим место для ночлега в углу. Очаг в стене, казалось, сам не рад убогому жилью, которое ему приходится освещать.

– Много сейчас постояльцев? – спросил Жиббю, закончив ужин.

Шука не ответил ему, он лишь устало повернулся, чтобы проводить нас на чердак. Я поняла, что означает его безмолвный жест: никаких постояльцев больше нет и в помине, есть только он, хозяин, который прежде сдавал свой сарай и в придачу кормил всех похлебкой, человек, который жил ради других людей, а теперь никак не возьмет в толк, куда они все делись и почему.

– Это хорошо, – сказал ему Жиббю. – Я не люблю людей. Итак, ты разбогател на один меч, а если будешь вести себя с нами осмотрительно, то сможешь оставить у себя и жеребца.

– Если только вам не захочется другой похлебки, – уточнил Шука. – В которой еще что-нибудь плавает.

Вести такой разговор на лестнице – дело нелегкое.

Чердак оказался достаточно чистым. Мы не нашли там ни кур, ни четвероногих животных, ибо возле дома отсутствовал холм или иная возвышенность, позволившая бы впускать их через лаз.

Помимо открытого лаза, существовали еще смотровые отверстия в крыше, сквозь которые нас обдувало легким ветерком. В подобном месте приятно находиться в жару, мучительно – в холодную и сырую погоду, зато безопасно здесь круглый год. Жиббю знал, что он ищет.

Здесь стояли две деревянные лежанки, на одной из них вполне уместились бы несколько человек, а на другой – приземистой кровати на колесиках – едва хватало места одному.

Шука обвел свечой чердак, пытаясь сообразить, как мы собираемся тут разместиться, но Жиббю посоветовал ему спуститься вниз и снова ступить ногами на землю Капестана. Иногда меня поражала мудрость Горбуна, иногда ее отсутствие, но при этом я каждый раз убеждалась, что человек с шишкой на спине не может вести себя подобно простому смертному.

Я уложила Гийометт в постель и осторожно устроилась рядом с ней. Жиббю же взял лук, с которым никогда не расставался, и скрылся в проеме лаза. Земля зачавкала под его подошвами, когда он спрыгнул вниз. Таков уж он, этот Капестан. Живя здесь, вам не обойтись без деревянных башмаков, а то и без лодки. Воины же, одежда которых перешла к нам, подобно большинству всадников носили на ногах суконные туфли.

Я не очень-то доверяла Капестану, хотя он выглядел вполне безопасным местом. Сдавшийся де Монфору замок отделяли от нас лишь тополя, однако он представлял для нас ничуть не большую опасность, чем любой другой замок, захваченный крестоносцами, а к таковым сейчас можно было причислить все замки без исключения. Кроме того, будучи завоеван, он вскоре оказался покинутым победителем и впоследствии не раз переходил из рук в руки, как всегда происходит с домами всех знатных господ. В некоторых случаях причиной тому служит нехватка мужества, в большинстве же – недостаточная уверенность в том, что Господь поддерживает крестовый поход.

Про похлебку Шуки и насыщенный солью воздух я скажу лишь одно. Они быстро поставили Гийометт на ноги, можно даже сказать сразу, как только она отведала соленой пищи. Помимо всего прочего, соль делает человека развязным, от нее начинается брожение в крови, а с языка нередко срывается соленое словцо.

Именно это и произошло с Жиббю. В тот вечер он, прежде чуравшийся женского общества, присел к нам на кровать и, обстругивая стрелы, изрек довольно любопытные вещи.

– Жиббю, – спросила я его, – когда закончится крестовый поход…

– Да он протянется еще полвека…

– И все-таки, когда он подойдет к концу, кем ты станешь?

– Я стану таким же, как Раймунд де Брусе, – заявил он. – Буду наслаждаться чертовой дюжиной женщин.

– Так покажи нам, как ты собираешься это делать, – подначила его Гийометт, что было довольно глупо с ее стороны, поскольку Горбун сидел на нашей кровати. – Не так-то это просто для одного мужчины – ублажить тринадцать женщин, особенно в морозную ночь.

– Я буду не мужчиной. Я буду воплощением дьявола. И пусть дьявол поможет мне в дьявольской работе.

– Эту работу он предпочитает оставлять для себя, – возразила маленькая кокетка.

– Можно опоить их дурманом, – сказал Жиббю, взяв ее за лодыжку, – можно учинить над ними скорую расправу: войти, выйти и тут же взяться за следующую, сберегая свое семя для лошади, можно так же изготовить себе подпорку, колышек, – продолжал он, поигрывая приглянувшейся лодыжкой, – или даже такое приспособление, которое сделает за тебя все, от начала до конца, пока твои причиндалы…

– Ну, говори, говори! – настаивала она.

– Пока твои причиндалы висят в полной сохранности внутри твоего горба, – завопил он, выпрыгивая во тьму через лаз.

– Гийометт Митуш, – начала я, – ты позволила себе некоторую вольность. – Хотя, в

– Да, я распущенная, – согласилась она. – В Пезане у меня была толпа любовников.

– И как же ты решилась покинуть этот рай для сладострастных?

– Женщины хотели сжечь меня, как ведьму. Они утверждали, будто невозможно соблазнить столько мужчин, не будучи ведьмой. А когда я попыталась втолковать епископу, что для этого требуется знать всего лишь две вещи: когда раздвинуть ноги, а когда держать язык за зубами, он объявил меня даже уже не ведьмой, а колдуньей, хотя сам частенько пользовался мною. И собственноручно развел костер.

– Но ведь ты сейчас здесь. Я могу дотронуться до тебя. Неужели меня всегда будут преследовать миражи?

– Железноликий умеет вытаскивать людей прямо из пекла, ты ведь сама знаешь.

– А потом ты стала Немым и гермафродитом?

– Он уверял, что это не такая уж высокая цена. Что все бросятся искать женщину, а гермафродит станет для них невидимкой. Кто поверит, что женщина способна держать язык за зубами?

– Расскажи мне про Жиббю.

– Горбун пристал к нам чуть позднее. Я и не заметила, как это случилось. Он никогда не позволяет мне любить его, даже если я готовлю ему пищу или поглаживаю по бедру. Ты же сама видела, как он сейчас выскочил под звезды.

Гийометт поведала мне немало полезного об отношениях между мужчиной и женщиной. Она не обладала ни роскошными ягодицами, ни волшебным искусством ля Мамлон, но знала, как лечь под мужчину и в какой момент кончить. Она рассказала мне про разные примочки и зелья, про то, какую ногу закидывать вверх, а какую опускать вниз.

Довелись в свое время батюшке повстречаться с такой опытной наставницей, у меня наверняка появились бы братья да еще и с десяток сестер. Всех удивляло, что такой страстный мужчина, как мой батюшка, женившись на такой красавице, как моя матушка, да еще столь знатного происхождения, зачал ей только одного ребенка. Все думали, что он обладал ею только однажды, потому что был слишком толст и раздавил бы ее в постели. Так же считала и я, пока не узнала, что даже того пресловутого одного раза не было и в помине. Люди часто вспоминали о Большом Быке из Мюре. Одно время каждый крестьянин, живущий в окрестностях Кастельнодари, мечтал заполучить его для случки. Но стоило привести корову, как бык, взгромоздившись сверху, ломал ей хребет. Коровы исправно беременели от него, но родить теленка уже были не в состоянии, поскольку у них отваливался зад. Но матушке некому было ломать хребет, тут уж вы мне поверьте. Ах, если бы только она познакомилась с Гийометт и научилась у нее положению сверху или решилась на подробный разговор с батюшкиной подружкой Мари-Биз!

Уверена, не повстречайся на моем пути Гийометт, я никогда не стала бы вдаваться в подобные тонкости. Прежде я разбиралась лишь в повадках диких зверей. Не знаю, доводилось ли вам наблюдать за ними. У всех у них – от коз до коров, включая даже таких существ, как куры, – самец всегда располагается сверху.

Не то все эти разговоры, не то соль и поздние появления Фантома навевали на меня ужаснейшие сны. В один из таких вечеров, когда Жиббю не то охотился за кроликами, не то просто охранял нас снаружи, я громко застонала и, проснувшись, обнаружила, что тесно прижимаюсь к своей соседке по ложу, речь которой лилась теперь легко и свободно, совершенно без запинки.

– Вообще-то женщины меня не интересуют, – пояснила она, – но поскольку ты моя подруга и в ближайшее время я не очень надеюсь найти себе парня, то, если хочешь, могу тебе помочь. – Губы ее были такими же мягкими, как прежде, когда она, еще в качестве Немого, целовала меня, утешая, но теперь, когда я знала, что передо мной вовсе не безбородый мужчина, поцелуи эти стали гораздо приятнее. У нее оказались чуткие губы и пальцы настолько чуткие, что я даже радовалась ночной прохладе, но, по правде говоря, она учила меня тому, что я давно открыла для себя с помощью Констанс де Кулобр: женщины в своих шалостях вполне могут обходиться друг другом, если только им на ум не придет нечто большее, как Мари-Виз.

Мы не раз во время пребывания в Капестане позволяли себе перед сном эти проказы, и они ничуть не стали помехой Фантому, навещавшему меня после полуночи, и теперь, познакомившись с бывшим Немым поближе, я поняла, что не может быть моим Фантомом это существо, увещевающее меня все более рьяно по мере того, как разгорается его пыл. Большинство снов покоится на поверхности нашего разума, но эти выплывали из самых его глубин.

– За твою голову назначили столь высокую цену, что тебя предаст даже барон, – сообщил он мне.

– Но я ведь ничего не предпринимала с тех пор, как меня оценили в прошлый раз.

– Ты бездействуешь, но твоя слава всегда остается с тобой. Собьются с пути два крестоносца – они винят тебя, Перроннель. Наткнется северянин на воров – так потом выясняется, что все воры на одно лицо и все похожи на тебя. Потеряет лошадь де Монфора подкову – значит, кто-то обязательно видел тебя в конюшне, выглядывающей из-за яслей.

Словом, в обществе Фантома и Гийометт скучать не приходилось.

Мы не покидали сарая, я – потому что пряталась, а Гийометт – ожидая, пока затянется рана на плече. В один из тех дней, ближе к вечеру, когда мы лежали на кровати, бодрствуя, но сохраняя молчание, я увидела меч, поднимающийся в проеме над лестницей, – сначала меч, затем руку, его держащую, а следом голову, белую, как у привидения. Это был Шука, с клювом, еще ниже сползшим к подбородку, по сравнению с обычным его положением.

– Я беру у вас жеребца, – заявил он, – а меч скорее пригодится кому-либо из вас. По дороге движется флаг де Монфора, а под ним – четыре десятка всадников.

Жиббю тут же прошмыгнул внутрь через лаз. Какое-то время он всматривался в даль сквозь дыру в крыше, после чего произнес:

– Их слишком много, чтобы остановить стрелами.

– И направляться им больше некуда, кроме как к нам, – добавил Галка.

Мы с Гийометт торопливо набросили одежду и сделали некоторые другие приготовления.

– Лучше всего мне сдаться, – сказала я. – Иначе они подожгут дом Галки. Лошадь причитается ему, Жиббю. А мечи давай прибережем для другого случая. – Я обняла Шуку. Поцеловать его было непросто – за неимением рта. Но, по крайней мере, в пространстве между носом и подбородком

Он оказался прав. Куда еще скакать всадникам по этой дороге? Они остановили лошадей возле самого сарая.

– Очень скоро я предоставлю вам шанс спастись, – пообещал Жиббю. – Так что держитесь.

Я уже привыкла к тому, что крестоносцы чисто одеваются. Но эти были самыми опрятными из всех, кого мне доводилось видеть. Я стояла на грязном полу сарая Шуки из Капестана, не сводя глаз с примерно сорока всадников, впереди которых восседал на лошади молодой дворянин без меча и шлема.

– Перроннель из Сен-Тибери, – выкрикнул он, – выродок и дегенератка из рода Транкавелей!

– Кто тут предлагает мне руку и сердце? – спросила я, выходя из сарая Галки, стараясь вложить в эти слова как можно больше твердости.

– Я – Амори де Монфор. У меня с собой грамота, позволяющая сжечь тебя как ведьму, и еще одна, по которой я могу живьем содрать с тебя кожу за колдовские деяния, слишком многочисленные, чтобы о них рассказывать.

– Сначала сожги меня, – посоветовала я, – а потом сдери кожу.

– Я руководствуюсь собственным мнением…

– Так же, как и все мужчины.

– …согласно которому тебя можно четвертовать как женщину знатной фамилии, совершившую измену, или повесить как шлюху, которая осмелилась сделать то же самое.

– Значит, «повесить как шлюху», – процитировала я. – Ну что ж, это звучит более утешительно – быть повешенной в качестве шлюхи.

Я, так же как и Немая, смастерила себе юбку из одеяла и куска бечевки, поскольку не желала сносить насмешки из-за короткой сорочки или объяснять, что под моей домотканой одеждой скрывается настоящая броня. И все-таки они захохотали. Такие уж одеяла были у Шуки. Теперь нам, облаченным в рубища, недоставало только пепла.

– Ты прискакала сюда на лошади или на метле?

– Я прискакала сюда на мерине. – Я ожидала, пока Шука подведет ко мне Нано, в надежде, что Жиббю уже сделал в стреле прорезь для тетивы. – У моей служанки тоже есть лошадь.

– Посадим обеих шлюх верхом на одну лошадь. Отвезем их в деревню и вздернем на одном дереве.

– Вы нанесете мне оскорбление, посадив верхом. Я не привыкла так ездить.

– Не бойся, висеть ты будешь со сдвинутыми ногами.

«Все-таки это лучше, чем быть сожженной», – подумала я, с притворной неуклюжестью взбираясь на Нано и ожидая, пока Гийометт усядется у меня за спиной.

Амори де Монфор двинулся впереди всех, за ним поскакала четверка всадников, потом следовали мы, по бокам от нас еще двое крестоносцев, державших Нано под уздцы.

Нано забеспокоился, когда его повели, и у меня в голове пронеслась мысль, что момент был бы вполне подходящим для побега, если бы не толпа всадников у нас за спиной. Данное обстоятельство затрудняло задачу Горбуна и ставило под сомнение успех нашего предприятия.

– Давай! – крикнул в этот момент Жиббю.

Я не знаю, кто выделывает в танце более замысловатые движения – человек со стрелой в шее или кобыла с древком, торчащим из зада. Одному из воинов, поскакавшему рядом с Нано, Жиббю взбодрил лошадь, а другой, едва успев взобраться в седло, получил то же самое взбадривающее в шею.

Я пришпорила Нано и, направив его между этими двумя мясными тушами, поскакала вперед, подгоняя его коленками.

Сын Симона де Монфора, без сомнения, прекрасно выступавший на турнирах, оказался совершенно беспомощным, когда лошадь его толкнули в зад. Пока мы проносились мимо него, кто-то, похоже он сам, успел нанести мне мощный удар по шее, от чего спина моя тут же взмокла, вслед за этим раздался чей-то вопль – вероятно, тоже принадлежащий де Монфору. Гийометт полоснула его клинком пониже колена. Лошадь с двумя седоками не может скакать галопом. Однако и лошади крестоносцев, сгибающиеся под тяжестью их щитов, тоже не могли скакать быстрее. У нас же не было при себе подобной чепухи. Кроме того, вовлеченные в драку, далеко не все они успели сесть верхом.

До меня доносились крики и проклятия. Уверена, что Жиббю сбил на землю еще нескольких из них, а может быть, изменил своим обычным принципам и покалечил лошадей. Он был способен обрушить на противника такую тучу стрел, что даже отъявленному храбрецу казалось, будто его обстреливает целая армия.

Затем Горбун промчался мимо нас, на сей раз на своей кобыле, увлекая за собой жеребца, того из двух, что получше. Гийометт перескочила на него, и Нано сразу пошел резвее.

Мы направились в сторону деревни; я чувствовала, как кровь бежит у меня по спине. Не знаю, как долго мы скакали. Я с трудом держалась в седле, тело мое выше лопаток онемело. Мы уже миновали равнину и теперь взбирались вверх по ландам. Там, у сада, растущего во впадине, стоял древний улей готов, выгодно отличавшийся от подобных сооружений Собачьей Шкуры тем, что не был заколдован.

Место это провоняло лисьей мочой и было усеяно всеми видами испражнений. Жиббю вымел нечистоты веткой и соорудил для меня гнездышко из листьев.

В ту ночь мы ели не то оленину с привкусом кабана, не то кабана с привкусом оленины. Я полагаю, что более вероятно последнее. Шея и спина мои горели, голова кружилась от потери крови. Мясо не задержалось во мне надолго, а сама я вскоре слегла с горячкой.

Песнь девятнадцатая

В которой Дева жаждет войны, но вместо этого встречается со святым и, слушая его уклончивые рассуждения, постигает истины, слишком противоречивые, чтобы ими руководствоваться

Ранили меня через одеяло Шуки из Капестана и куртку безымянного крестоносца. Одному Богу известно, сколько грязи попало в кровь с одежды. Он-то наверняка это знает и в состоянии объяснить, каким образом мне рассекли мечом спину, ведь Гийометт сидела позади меня – если только она не наклонилась несколько раз, чтобы перерезать сухожилия кому-то из врагов или отсечь яйца их жеребцам.

Жар, сваливший меня, был смехотворным недугом с ознобом и бредовыми галлюцинациями, но Капестан беспрестанно порождает подобную лихорадку, и мне еще месяц пришлось дышать его сырым воздухом. Согласно батюшкиной теории, у женщины жар случается лишь раз в семь лет, а мужчине это вообще не грозит, если только жена не испечет ему пирог со свинкой. От третьего семилетия меня отделяло целых двенадцать месяцев, и не похоже было, что оно наступит вообще, если только мои коленки и зубы не перестанут выстукивать дробь и дрожь в лопатках не стихнет.

Если бы не данные обстоятельства, этот улей, возведенный готами, стал бы достаточно приятным местом, чтобы находиться в нем во время болезни. Я жила среди аромата, источаемого лисьими самцами и самками, а также запаха моего

Жиббю охранял лачугу, Фантом отыскивал для меня пищу, Гийометт приносила мне воду для питья и старалась, как могла, охладить лоб. Иногда я приходила в сознание, иногда пребывала лишь в полудреме. Мне виделись Симон де Монфор в замке, Амори де Монфор в замке, все существующие на свете де Монфоры в замке, которых мы лишили воды и пищи. Они не собирались умирать от дизентерии. Северяне слишком осмотрительны, чтобы заболеть дизентерией, а потому они просто медленно усыхали, словно старый валежник. Затем мы резали им глотки и употребляли их в пищу.

То ли рассвет проник в лачугу, то ли лучи предзакатного солнца.

– Проснись, Перроннель. – окликнула меня Гийометт. – Тебе уже лучше. Щеки твои ввалились, и грудь спала, но зато зажила спина, а кости больше не гремят друг о друга.

Я приоткрыла глаза и закрыла их снова, но не отвернулась от нее.

– Правда, от тела твоего идет зловоние, а на щеках твоих легли синие тени, но у тебя не выпали ни зубы, ни волосы, ногти твои розовеют от нажима, так что нам пока не придется обмывать твой труп, а если и придется, то без тряпок, забитых в рот, и без жидкого поноса в другом отверстии.

– А где мои двое мужчин? – спросила я ее.

– Ну вот, сразу двое ей понадобились. Для большинства женщин и одного-то много. Жиббю отправился за подмогой, а помимо него мне попались на глаза лишь несколько лисов да еще очаровательный мишка. Ты не прочь обняться с мишкой? Уверена, он не замедлит оказать тебе эту услугу.

Она показала лук, объяснив, что Жиббю советует мне натягивать тетиву до тех пор, пока мышцы на спине не обретут прежнюю упругость. Он сделал нам по луку и показал Гийометт, как из него стрелять, потому что она оставила свой арбалет в Сен-Тибери.

У входа в улей кто-то засопел, вскапывая носом землю, принялся хрустеть костями, учуяв, наконец, оставленное нами угощение. Гийометт сидела наготове, выставив перед собой лук с заправленной стрелой, но старый ворчун так и не попытался войти внутрь и в конце концов убрался восвояси, бормоча что-то под нос.

– Не хотелось бы мне, чтобы твоих мужчин подстрелили, – произнесла она, а может быть, мне это послышалось.

Теперь я уже окончательно закрыла глаза и не открывала их вплоть до возвращения Жиббю.

Он отсутствовал три недели. И привел с собой Железноликого. Вот уже в который раз я бессильно повисла на Железноликом, вцепившись в его доспехи.

– Нужно уйти отсюда, – простонала я. – Вокруг полно медведей, а они слишком уж напоминают мне о тюрьме Собачьей Шкуры на Аларихе.

Он уложил меня обратно на ложе.

– Ты должна оставаться здесь до тех пор, пока не поправишься, Перроннель. Другого столь же безопасного места не найти. Мы пробрались путем пилигримов, поскольку мне рассказали, что есть места, где любой человек найдет за деньги пищу и кров, не привлекая к себе внимания. Через это место путь пилигримов не проходит. А поскольку я люблю тебя, Перроннель…

– Любишь меня? – Случалось, Фантом мой являлся ко мне в те моменты, когда даже духу Железноликого не было в пределах сотни лиг, так что это точно был не он.

– Да, я люблю тебя. А может быть, мне ответить «сик» или «ок»? Ты находишь это странным? Но иначе я не служил бы тебе. Ведь ты южанка. Воспитывал тебя глупец, а мать твоя путалась с мужчиной своего круга и была еретичкой. И после этого ты сомневаешься, что я люблю тебя?

– Объясни мне, что же это за любовь такая.

– Я увидел голую девчонку, над которой измываются эти мерзавцы после учиненной ими резни. И влюбился. Тебе это кажется странным? Был такой древнейший танец. Назывался Смерть и Дева.

– Мне ничто не кажется странным. – В этом мы с ним были схожи. После того как сон разжег во мне похоть, удовлетворенную затем женщиной, меня уже трудно было чем-либо удивить.

– В моих доспехах сидит карлик, – пояснил он. – Оболочка содержит лишь полчеловека.

– Не люблю ни доспехов, ни карлика, – сказала я. – Хотя я видела и то и другое и испытываю к ним глубочайшее почтение. Я люблю, но не знаю кого.

Железноликий снял свою голову, словно мантикора[43], совокупляющаяся с подругой. Оказалось – внутри шлема и маски скрывается еще одна голова, живая, усеянная крапинками, с более широкими глазницами и щелочкой рта. Он слушал меня, понуро склонив эту потайную голову. Или притворялся, что слушал. Разговаривать с ним было все равно что общаться с тем ароматным шариком, которым пользуются франтоватые воины, когда ленятся засовывать в щит гвоздики. Это был любопытный опыт, но совершенно бесполезный.

– Я не отвечаю поклонникам, не открывшим себя.

– И все-таки ответь мне.

– Я не могу предложить ни одного ответа, потому что у меня их просто нет.

– Так придумай один для меня.

– Попробуй прибегнуть к молитве. Ты молишься?

– Да. Вот только какому Богу? Папский Бог не допускает существования подобных чувств в женщине. Южный же Бог…

– Тссс…

– Бог Совершенных признает существование этих чувств, но говорит, что плоть – творение дьявола, а в женщине таится больше зла, чем в лошади.

– Бог – прародитель всего сущего и единственный Создатель.

– Похоже, ты в этом совершенно уверен.

– Так учит нас Христос.

– Откуда ты знаешь об этом?

– Любое другое мнение будоражит людские умы. Ты должна осуществить свое давнее намерение и побеседовать со святым Домиником. Я устрою вашу встречу.

Еще одна ложь Железноликого? Послушать его, так он знаком буквально со всеми.

– Доминик – человек папы.

– Он не принадлежит даже себе. Одному только Богу. Доминик понимает суть учения Совершенных и прибыл сюда специально, чтобы указать на допущенную ими ошибку. Но я назову тебе еще один повод для встречи с Домиником, более значительный, нежели твоя любовь. Армии уже выступили в поход, а вы с Домиником могли бы их остановить.

– На этот раз де Монфор проиграет.

– Кто-то обязательно проиграет. Должен же я наконец увидеть поражение этих северян, да и ты, Перроннель, разве не должна? Ты права – кто-то проиграет.

Итак, я пришла в Пруйе, как и собиралась сделать еще два года назад. В тот раз за голову мою еще не назначили цену, и я не считала Доминика своим врагом. Тогда я слушала Железноликого и верила, что святой скиталец поможет мне спасти кузена. Но

Теперь, когда Ублюдок был мертв, никто не мог сбить меня с пути. Однако Доминик являлся человеком папы. Невинный провозгласил крестовый поход, который Доминик благословил.

Мы встретились в монастырском саду. Повел он себя странно, хоть я и была наслышана о подобных вещах, но видела такое впервые. Он оставил свои туфли на тропинке и, пройдя босиком по грязи, опустился возле меня на колени.

– Что это значит? – спросила я. Мне еще не приходилось встречать проповедника, не выкидывающего каких-либо фокусов, о чем я и сказала ему.

– Это значит, что я встал перед тобой на колени в надежде, что ты присоединишься ко мне, и мы оба предстанем в таком виде пред Господом.

Я опустилась на колени, а он остался стоять в том же положении.

– Помолимся вместе, – предложил Доминик.

Я огляделась, словно стараясь отыскать глазами храм.

– Склони колени на булыжниках Господних, – сказал он, – а не на гладких плитах, обтесанных человеком. Для кого-то молитва – обтесывание камней. А для меня – преклонение колен на булыжниках Господних.

– Вы благословляете этого червяка? – спросила я язвительно.

– Благословляю, потому что Бог создал его. И червь Его всегда распластан ниц перед Ним. Равно как и оса Его, и долгоносик Его. И муха на Его нечистотах.

– Вы хитростью склоняете меня к богохульству, – сказала я, поднимаясь с земли.

– Нет, Перроннель. Это вовсе не богохульство. Указывать на один из атомов в Небесах или на Земле, отрицая, что Бог сотворил его, – значит изрекать ересь. Утверждать, что атом этот создал дьявол – вот что такое ересь. Я босым пришел сюда из Испании, чтобы в спорах одолеть эту ересь. – Голос его, хрипловатый, с чужеземными интонациями, но мелодичный, напоминал голос Железноликого.

– Но вы благословили этот крестовый подход, – воскликнула я, – а он – средоточие зла.

– Я должен был благословить этот поход, – сказал он. – Когда плохие люди взывают к Христу, я должен благословить их деяния, не ради них самих, а ради Христа, к которому они обращаются. – Он медленно поднялся, точно от стояния на коленях ноги его затекли. – Поскольку поход был объявлен, мне не оставалось ничего как благословить его. – Он взял меня за руку – не так, как прежде брали все священники, а как человек, нуждающийся в моей помощи. – Я задам тебе один вопрос, Перроннель из рода Транкавелей. Будь Раймунд Тулузский приверженцем крестового похода после его объявления или еще раньше, разве нашла бы себе оправдание жадность тех, кто хочет отнять у него земли?

– Жадность сама по себе является достаточным оправданием, – хмыкнула я.

– Только для людей незначительных. Великие мира сего нуждаются в законном обосновании своих действий. Взять, к примеру, твоего несчастного кузена Транкавеля. Прими он Крест, как рекомендовал ему Педро Арагонский, разве пострадали бы так его города? От чьего имени тогда совершались бы все эти бесчинства?

– Вы и вправду в это верите?

– Я только знаю, что в настоящее время Педро Арагонский стоит здесь со стотысячным войском, и ему не терпится воевать с тем самым Крестом, который он отстаивал три года назад. Ты могла бы отговорить его, Перроннель. Ты – кузина его вассала. И, как я слышал, пользуешься влиянием среди людей, привлеченных им в свой стан, таких как Раймунд Тулузский, Раймон-Роже де Фуа, Пьер-Роже де Кабаре и многие другие.

Я не видела возможности дать подобное обещание, равно как и сохранить жизнь, не дав его.

– Мне нужно идти, – сказала я.

– Здесь ты будешь в безопасности, моя Перроннель. Бесспорно, я смог бы возвести еще один монастырь, продав тебя твоим врагам, но враги твои не доводятся мне друзьями, а ты – моя единственная надежда, поверь мне.

– Мы совсем не молились, – напомнила я, в надежде направить разговор в божественное русло.

– Мы молились, – возразил он. – Нам не требуются слова, чтобы молиться. Слова хороши лишь для споров. Я пришел к твоим катарам из Испании. Явился к ним босиком, проделав значительную часть пути на коленях. Колени мои совершали молитву, болячки на них стали моим покаянием. Слова мои уничтожили ересь безо всякого меча.

Мы оставалась в Пруйе, я – с раной на шее, а Гийометт со своими тревогами. Мои встречи со святым Домиником были частыми, но недолгими, поскольку он участвовал в различных обрядах и службах. Встречались мы в храме, в библиотеке, в садах и других монастырских угодьях.

Иногда мне казалось, что он пытается соблазнить меня, иногда – что ему нужно изменить мои взгляды, убедив в необходимости этого крестового похода. Конечно же, своим поведением Доминик подпитывал мою гордыню.

Однажды, когда я уселась рядом, он сказал мне:

– Ты счастливая, Перроннель. Тебе не нужно становиться кем-то. От тебя требуется лишь одно – верить в самое себя так же, как в тебя верят мужчины.

– А потому вы ищете дружбы с моей славой, а не со мною.

– Я хочу быть твоим другом тогда, когда ты станешь в ладах с собой.

– Я не могу. В голове моей звучит голос, а в снах ко мне является чье-то лицо.

– Так же, как и всем нам, – сказал он. – Мы называем это душой.

– Голос этот проповедует войну. И изрекает пророчества. Лицо целует меня во сне и будоражит мою плоть.

– Все люди видят сны. Все люди сотворены из плоти. Даже когда поблизости нет другой плоти, мы сознаем себя плотью. Так что давай вначале побеседуем о твоих снах. – Он поднялся с таким видом, как будто мог сделать это быстро и без помех, хотя его то и дело звали на какое-нибудь из богослужений, как всегда бывает с такими людьми. – Голос предлагает тебе огонь, а лицо всегда показывается в воде. И то и другое – божественные элементы. Ты должна выбрать, Перроннель из Сен-Тибери, между Огнем и Водой, противоборством и любовью. Это разные звери, отличные друг от друга, как медведь и лошадь. Они не могут утолять жажду из одного источника.

– Любовь моя кажется воздухом. – На самом деле мне запомнилась Колючка, сгорающая в матушкином очаге, и лицо Ублюдка, накрывающее в воде мое собственное.

– Это любовь монахини, Перроннель, а не мирская любовь. Бог любит через воздух.

– Если моя любовь принадлежит этому миру, так почему я не могу подобрать ей лица?

– Никто не сможет распознать лик своей любви, пока не придет в согласие с самим собой. Ты бы проще достигла этого согласия, будь кто-либо из твоих спутников настолько же верным

– Одна из них – женщина, выдающая себя за мужчину.

– И это все? – спросил он нетерпеливо, уже собираясь уходить. – Это все, Перроннель из Сен-Тибери? Слишком просто. Возле тебя есть некто, спрятавший свою любовь в землю, и еще один, с огненным ликом. Женщина, выдающая себя за мужчину, – слишком простой трюк.

Он заинтересовал меня, но не больше чем шут. Вот так же шуты сбрасывают шляпы и сыплют загадками, а потом, хлопнув в ладоши, уходят.

Жиббю не нравилось в Пруйе и не хотелось, чтобы я оставалась здесь. Каждый день он уводил Гийометт к реке и учил стрелять по стеблям камыша, колышущимся в воде. У нее не получалось стрелять по камышу, а из него не получалось учителя. И стрелять в Пруйе тоже не получалось.

– Тетиву нужно оттягивать спокойно, – объяснял он. – Если лучник злится, он обязательно промажет.

Когда я спросила, что он имеет в виду, Жиббю лишь постучал хлебом о стол. Монахи не выпекают обычных буханок, они скатывают тесто в шарики, не крупнее лошадиного помета, и на них образуется твердая корка, доходящая едва ли не до сердцевины. Стучать ими было сподручнее, чем их есть, и Жиббю уже сбил одним таким шариком сороку, засевшую в ветвях.

– Я об них все зубы поломал, – сказал он, – а теперь вот избавляюсь с их помощью от дурных примет.

– Чем тебе не нравится здесь? – настаивала я.

– Что-то стало неладно с твоей головой, Перроннель. Такие места пагубно на тебя влияют. Когда разговариваешь с проповедником, который чист душой, либо, как этот, свят, что встречается еще реже, то слышишь от него лишь разглагольствования о снах и голосах. А голова твоя и без того забита подобной чепухой. Мне приходилось, лежа возле тебя по ночам, слышать твое бормотание.

– Жиббю, – недовольно спросила я, – и откуда в последнее время у тебя берется столько слов? Ты нравился мне гораздо больше, когда помалкивал.

– Я три года странствовал вместе с женщинами. И каждую ночь лежал рядом с тобой.

– Ферблан, объясни ему, почему мы здесь.

До сих пор Железноликий молчал. Теперь же он, хмыкнув, произнес:

– Мы остаемся здесь, потому что я истосковался по молитвам.

– Карлики и жестянки не молятся, – раздраженно огрызнулся Жиббю и увел Гийометт не то ловить копьем рыбу, не то швыряться хлебом в луну.

– В твоей вере, может быть, и нет, – бросил ему вдогонку Железноликий. – А в моей – молятся, – пробормотал он.

– И что же это за вера? – поинтересовалась я. Уже не раз я расспрашивала его об этом, но никогда не могла добиться однозначного ответа.

Вот и в этот раз у меня так ничего и не вышло.

– Да вы просто места себе не находите, леди Перроннель, ваши слова и поступки порывисты, взбалмошны, неловки. Я смутно догадываюсь, что могло бы вас успокоить, и все-таки уверен, что лучшее средство – молитва. Что же касается меня… – Он заерзал на покрытых вмятинами металлических подпорках, заменяющих ему ноги. – Ну, если я, например, скажу вам…

– Ты уже наговорил мне множество разных вещей, и довольно противоречивых.

– Совершенно верно. А потому тебе разрешается разузнать обо мне у святого Доминика.

К тому моменту я исчерпала время, отпущенное на беседы с Домиником, и он прекрасно знал об этом.

– Если Железноликий посылает тебя к нему, Доминик согласится встретиться еще раз.

Неужели очередная ложь? Он снова сделал вид, будто молится.

Доминик выглядел грустным, когда я окликнула его. Вначале грустным, а потом иронично-удивленным.

– Итак, – заключил он, – ты не хочешь спасти Лангедок для меня. Ты предпочитаешь сохранить частицу себя самой.

– Ваши священники спасут Лангедок. Спасут тем способом, что предлагаете вы. Они не спасут его во плоти и крови, но крови прольется предостаточно, прежде чем они спасут его.

– Ты так думаешь? Посмотри на местных епископов. Один из них – крупный теолог, но содержит конкубинок[44]. Другой, несомненно благочестивый, проявляет терпимость к еретикам в своем ближайшем окружении. Далее следует Арнольд Альмарик, ныне – архиепископ Нарбонны, сжигающий людей, чтобы удовлетворить жадность де Монфора, а также собственную мстительность и гордыню, но при этом не повинуется указаниям папы Иннокентия. Если бы только твои графы и короли, – а я считаю Арагонского наполовину твоим королем, – если бы все эти влиятельные особы стали друзьями папы, они вполне смогли бы очиститься от подобных людей.

– А заодно очиститься от ереси?

– Ересь есть зло. Ты думаешь, что она невинна. Я же утверждал, что это зло. Какая польза женщине от того, что она считает свою плоть и производное от этой плоти творениями дьявола?

– То же самое ересь утверждает и о мужчине.

– Мужчины всегда найдут способ уйти от ответа, ты еще не заметила этого, Перроннель?

– Они находят спасение в любой вере, кроме одной, известной мне как вера пастухов. Я никогда не видела, чтобы пастух клал женщину в очаг.

– Тебе, Перроннель из Сен-Тибери, свойственно заблуждение, присущее всем в Лангедоке: ты не еретичка и тем не менее защищаешь ересь.

– Вы сказали, будто я предпочла сохранить частицу себя самой. Что же это за частица?

– Твое любопытство. Ну что ж, я расскажу о человеке, известном тебе как Железноликий и отчасти как Ферблан, хотя и не открою тебе его имени, потому что еще очень давно он просил меня предать это имя забвению. Так вот, Железноликий был когда-то монахом, подкидышем, принятым монастырем. Будучи завзятым остряком, он, когда вырос, стремительно взлетел вверх. Но вместо того чтобы преследовать какие-то собственные интересы, он присоединился к моей миссии и пришел сюда босым из Испании.

– Босиком и в доспехах?

– Тогда он еще не нуждался в подобной оболочке, поскольку был человеком. Шесть лет назад группа заговорщиков – одни говорят, это были еретики, другие – слуги графа Раймунда, – закололи папского легата в Тулузе. Ты наверняка знаешь эту историю. Человек, о котором мы ведем речь, пытался предотвратить покушение. Это был видящий себя монахом-воином, отважный мужчина, который, прежде чем пришел ко мне, не расставался с мечом. В тот день меча при нем не было. Лошади заговорщиков сбили его с ног и страшно изуродовали лицо и конечности. Ноги ему пришлось отпилить, одну по самое бедро, другую – по колено.

Мы помолчали – казалось, к сказанному добавить было нечего. Но святой Доминик испытывал потребность поведать о всех ужасах до конца.

– Когда лицо у человека съезжает на макушку, появляется искушение оставить его там. Но достаточно смелый друг может натянуть его лицо обратно. У него нашелся такой друг. – Доминик со скромным видом простер руки перед собой. – Он

– Значит, произошло чудо?

– Чудо? А что это такое? Иногда мне кажется, что утро – уже чудо. – Тяжело вздохнув, святой Доминик продолжил: – Раненый не очень-то благодарил Бога, а тем более себя самого за то, что остался жив. Лекари отказывались резать его, и живущий поблизости мясник тоже. Даже цирюльник не захотел пустить ему кровь. Залатать его взялись кузнец и забойщик скота с ярмарки.

После того как я услышала перечень ран Ферблана, так и не приблизившись к разгадке его имени, у меня появилось непреодолимое желание крепко обхватить его и, сжимая в объятиях, целовать – да, больше всего хотелось целовать. Но ведь нельзя же подарить свою любовь жестяному блюдцу. При мысли об уродстве и боли, скрытой за его маской, у меня наворачивались слезы на глаза, а особенно при воспоминании о том, как он, выскочив из промежности ля Мамлон, того места, которое ранее ни один мужчина не покидал по собственной воле, отважно бросил свои доспехи богине Мальполоне, герцогине-дьяволице, и поковылял навстречу врагам в своем собственном обличье карлика.

Итак, Железноликого заново собрали по частям кузнецы и жестянщики. Он отказался от любви и облачился в огонь. Потом это новое существо, вновь обретшее воинственный дух, которым обладало до встречи с Домиником, пыталось заглушить свою боль, спасая Гийометт и Девушку-Рыбу, вступая в поединок ради меня и оберегая Жиббю, да притом каким-то непостижимым для меня образом, потому что порой мне казалось, что это Жиббю оберегает всех нас.

Если Железноликий принял огненное обличье после того, как сжег продукт жизни, то каким образом Жиббю обрядился в землю?

И когда суждено Перроннель сорвать маску со своей любви или увидеть лицо любимого в чистой воде?

Песнь двадцатая

В которой цвет южного рыцарства, поддерживаемый сорока тысячами возничих из Арагона, вонзает пику в яйца де Монфору, но терпит неудачу из-за скользких рук

Мы сели на лошадей, и Доминик из Каларуэги пешком проводил нас до ворот. Я уже давно привыкла к расставанию с проповедниками и тому подобными святошами. Они всегда лучисто улыбаются мне, но глаза их подернуты поволокой грусти, словно я любовник, от которого они понесли, и теперь нам придется усердно трудиться, чтобы прокормить будущего ребенка.

Доминик не выглядел даже в малой степени беременным. Не связывая со мной никаких ожиданий, никаких надежд, он просто велел своим монахам собрать нам в дорогу хлеб и вино, похлопал Железноликого по колену, точнее, по сочленению, в котором металлическая трубка сгибалась, охватывая лошадиный бок, и спросил:

– Вода или огонь, Перроннель? Вода всегда желанна в такой выжженной солнцем земле, как эта.

– Которой огонь причинил уже достаточно бедствий, – согласилась я.

Это было ошибкой. Усмотрев для себя преимущество в том, что мнения наши совпали, он велел мне спешиться и повел в ту самую грязь, в которой способен был постигать Бога столь глубоко.

– Я не поднимаю оружие против креста, – уточнила я, – воюю только с де Монфором.

– Нечто подобное пытаются делать многие люди, – возразил он, – но это невозможно. И все-таки я благословляю тебя, Перроннель.

Мы встали на колени в святой грязи, в которую уже опускались прежде, и я, не отрываясь, смотрела на тот же камень, но он так и не поведал мне ничего нового.

Когда я вернулась к воротам, друзья встретили меня досадливыми взглядами, как будто их заставили ждать ради какого-то пустяка вроде поцелуя. Мы отъезжали в скверном настроении, но твердо решив для себя вовремя прибыть к месту сражения, которое собирался дать король Педро.

Нет ничего проще, чем проследить движение армии. Великая тропа, выложенная лошадиным пометом, безошибочно выведет вас к гигантскому скоплению шлюх. Вы просто принюхиваетесь к лошадиному дерьму и прислушиваетесь к гомону, издаваемому шлюхами.

Первые, кого вы слышите, – это мухи и сплетники. В многоголосом жужжании, сопровождающем нас всю дорогу, мы почерпнули кое-какие весьма любопытные слухи.

Очевидно, в полях находилось три армии. Король Педро прискакал из Испании, как и рассказывал мне святой Доминик, с несколькими тысячами самых отчаянных рыцарей, а также с кавалькадой всадников менее знатных, но невероятно искуссно владеющих пиками и мечами. Он также привел «пешеходов», как он называл простолюдинов, воюющих в пешем строю. Некоторые сплетники жужжали о сорока, другие – о сорока тысячах, без сомнения памятуя о количестве дней, проведенных Христом в пустыне. Я предлагаю вам обе цифры, ибо сама не видела ни одного живого пешего солдата из Испании, пока мы добирались до Мюре, но зато, начиная с этого места, нам попадалось множество мертвецов, большинство из которых, несомненно, принадлежали к войску короля Педро Арагонского.

Граф Раймон-Роже де Фуа тоже привел туда армию всадников, с ним опять прискакал его сын Роже-Бернар и, насколько мне известно, Эмери и Вульф, хотя я ни разу их не видела. Остается так же неясным, взял ли он с собой пехотинцев, которые, по моему мнению, и составляли основной человеческий материал для сражения. Во время боя необходимы люди, непоколебимо стоящие на собственных ногах, сжимая лук, арбалет или пику, и еще несколько человек вроде меня, имеющих возможность оценивать общую картину происходящего, сидя на лошади. Речь, конечно, идет об идеальном сражении, поскольку, когда я вспоминаю, что люди вокруг графа де Фуа в большинстве своем стояли, а не ездили верхом, мне тут же приходит на ум несколько причин, по которым рыцарю следует время от времени спешиваться.

Кто несомненно привел на поле боя тысячи пеших воинов, так это мой собственный лидер, с которым мы породнились через его жену, граф Раймунд Тулузский. Одни из этих людей прибыли сюда, чтобы разделить вместе с остальными блистательную победу, другие – с открыто высказываемым намерением примкнуть к де Монфору и одержать не менее блистательную победу, но с другой стороны. Впрочем, все это тонкости политики, осуществляемой мужчинами, и совершенно меня не занимающие.

Единственный вопрос стратегии, интересующий меня, заключается в следующем: почему эти три мощные армии выбрали именно Мюре, чтобы встать возле него лагерем. Людей в них набралось вполне достаточно, чтобы отправиться в Париж и даже в Рим, чтобы там благополучно положить конец этому гнусному крестовому походу.

Мне остается лишь заключить, что моему дяде графу Раймунду шансы на успех казались неоспоримыми, и разделить ставшую теперь всеобщей точку зрения, согласно которой во время этой кампании он значительно вырос как стратег.

Или, возможно, осажденный гарнизон стал, как и при Сен-Мартен-Лаланде, лакомым кусочком сыра, а железное кольцо рыцарей – мышеловкой. Потому что, как жужжали сплетники (а может быть, и впрямь это мухи разговаривали с нами теперь, когда день стал таким жарким, а Нано – липким от пота), одно не вызывало сомнений: Симон де Монфор ехал сюда со своими самыми надежными союзниками: шурином Бушаром де Марли и несколькими сотнями всадников, которых удалось собрать в это время года. Не таков был Симон де Монфор, чтобы оставить без поддержки один из своих гарнизонов. В отличие от моего названного дяди графа Тулузского Симон всегда оставался человеком чести, ясно представляющим, на чьей стороне он воюет. Несомненно, он воевал на своей собственной стороне.

Мухи сообщили также, что де Монфор и Бушар уже давно добрались бы до Мюре, если бы не потребность де Симона в частых остановках для совершения молитв. Сознавая, что ему противостоит вражеская армия огромной численности, он, как и всегда в подобных случаях, призывал на помощь легионы самого Господа, – по крайней мере, так гласили суждения досужих сплетников, с издевкой отмечающих, что на нашей стороне больше воинов, чем сам Господь смог бы набрать среди ангелов всех девяти чинов Царства Небесного.

Во время своих частых остановок, используемых для вознесения молитв, Симон де Монфор ухитрялся вести весьма вредоносную для противника словесную войну. Для начала он отправил послания жителям Тулузы, предлагая стать их графом, если они окажутся настолько любезны, что вместо него проломят голову Раймунду. Нас, живших прежде в самых разных землях графства, трудно было сбить с толку подобной чепухой, поскольку мы знали, на какие зверства способен сам де Монфор. Однако жители Тулузы довольно натерпелись от Раймунда и, обладая, подобно большинству горожан, склонностью к фантазерству, постоянно пребывали в ожидании каких-то перемен. В некоторых кварталах послания де Монфора восприняли с воодушевлением.

Помимо всего прочего, он сочинил папе Иннокентию письмо предельно ясного содержания. Среди всех христианских монархов король Педро выделялся прежде как личный фаворит папы. Внезапно, под впечатлением письма, полученного от Симона, папа решил, что совершенно не любит Педро, и велел ему вернуться в Испанию. По словам самого короля Педро, папское послание было достаточно резким, чтобы обратить его в еретика, если бы он хоть отдаленно представлял себе, в чем заключается суть ереси.

Потом по чистой случайности Симон остановился для последнего моления во влиятельном аббатстве в Бульбонне. Местный аббат помог ему перехватить письмо, отправленное королем Педро своей пассии, обитающей в одном из расположенных неподалеку замков, в котором монарх обещал к ней наведаться. Симон попросил аббата снять копии с любовного послания короля Педро и разослать во все концы страны, снабдив комментариями, утверждающими, будто распутный король приехал сюда не ради государственных дел и не на помощь своим вассалам, а дабы возлежать на перинах с чужими женами, ублажая собственные чресла.

На самом деле Педро II Арагонский был не тем мужчиной, чтобы писать дамам письма, оглашая свои намерения относительно них. Если бы по прибытии король обнаружил, что некую особу муж либо увез, либо заточил в один из поясов Соломона из Героны, он преспокойно коротал бы время с женщиной, которую таскал за собой вместе с багажом.

Не все знали об этом, а потому можно сказать, что Симон де Монфор, ехавший на подмогу своему гарнизону в Мюре, совершал во время остановок в пути весьма действенные молитвы. Возможно, он спешил медленнее, чем мог бы, не имей таких далекоидущих намерений, и все-таки де Монфор двигался слишком быстро, учитывая, что его ожидали три армии.

Мюре – милый городишко со стенами, столь же нелепыми, как стены Ле-Бура, расположенного снаружи Каркассона, но с очень впечатляющей крепостью. Крепостные валы здесь не выше, чем средней длины штурмовая лестница, но хорошо обученный гарнизон сразу поймет, что эти лестницы будет довольно трудно приставить. Поскольку главная башня возвышается на сужающейся полоске земли, образованной слиянием рек Луж и Гаронна, даже умеренная активность команд баллист и лучников сделает ее совершенно недосягаемой, и доступ к городу будет открыт лишь с противоположной стороны, где стороны угла расходятся. Таким образом, при правильном сосредоточении сил город становится неприступным. К счастью для нас, командиру гарнизона было просто нечего сосредоточивать. Прибывшие сюда люди Симона значительно укрепили бы оборону, но никоим образом не повлияли бы на возможность контратаки, поскольку выбираться из Мюре столь же сложно, как из узкой норы.

Для того чтобы добраться до Мюре, а точнее, до наших армий, расположившихся в окрестных полях и садах, нам пришлось переправиться через Гаронну, которая в этом месте превращается в благородный поток, куда более широкий, чем милая речушка Эро, протекающая у нас в Сен-Тибери, в свою очередь дающий сто очков Лужу, хотя Луж и глубже.

Переправиться нам помогла спускающаяся по течению из Тулузы огромная флотилия лодок, переполненных зеваками, вздумавшими понаблюдать со стороны за предстоящей потехой. Вдобавок многочисленный отряд графского ополчения тоже двигался вниз по реке на составляющих гигантскую армаду баркасах, с тем чтобы прибыть на Марсово поле, не устав от ходьбы. Итак, сухопутные воины добирались к месту сражения по полноводной реке, так же как доблестные рыцари иногда меняют боевые позиции, передвигаясь на повозках или на спинах ослов. «Враг сам убьет или покалечит тебя, если пожелает. Не делай этого за него, посредством мозолей или усталости» – так пишет великий Чародей, и я была рада в конце концов оказаться среди воинов, овладевших древними секретами своего ремесла.

Матросы – народ особого склада. Я знала об этом из бесед с теми из них, кто приплывал, двигаясь вверх по реке, в Сен-Тибери, послушать мою матушку. Потребовалось некоторое время, чтобы найти среди них человека, позволившего мне переплыть через Гаронну, не слезая с Нано. Жиббю спешился, Гийометт тоже. Даже Железноликий приказал Жиббю снять его с седла. Но Железноликий, хотя и являлся существом духовным, все же не был прославленным лидером. Я же была

На другом берегу конский помет лежал уже не кучками, а небольшими холмиками, образуя нечто вроде миниатюрных Альп. Стало совершенно очевидно, что мы приближаемся к полю славы. Мы шли по следам этой рыцарской жатвы, пока не достигли брода через Луж, располагавшегося к югу от города на изрядном расстоянии от него. Отсюда коричневый след начинал заворачиваться кольцами, напоминая змею, задремавшую в винной бочке.

И арагонцы, и тулузцы – что показалось мне достаточно странным – встали лагерем в некотором удалении от Мюре, северо-западнее города, в живописных лугах, возле третьей из рек под названием Ля-Содрюн. Ближе к Мюре тянулись сады, местами обнесенные стенами, и виноградники. В этих дивных местах поэты мечтали бы о красавицах, а влюбленные задумчиво перебирали струны арфы. Но я не видела никакой возможности для арагонской кавалерии преодолеть это расстояние стремительным броском, сохраняя при этом грозные боевые порядки, так же как и для Раймона-Роже де Фуа начать здесь одну из своих сокрушительных атак. Кавалерия Раймунда Тулузского заботила меня в меньшей степени, поскольку я сомневалась, что мой дядя сдвинется с места прежде, чем будет одержана победа.

Вскоре мы добрались до нескольких роскошных краснозол отых шатров. Стоило моему отряду приблизиться, как нас остановил и едва не взял под стражу караульный, обладающий тем же гортанным испанским голосом, которым отличаются все караульные, даже англичане.

– Это Перроннель из Сен-Тибери, из рода Транкавелей, – надменно сказал Железноликий на арагонском наречии, очень схожем с нашим.

– Дева Гор, – добавил Жиббю на таком хорошем каталонском, на какой только был способен.

И опять кто-то рассудил, что поскольку я женщина, то непременно должна быть и шлюхой.

На тех землях, которые можно было обозначить как тулузские позиции, шлюх собрали в одном гигантском шатре, дабы уберечь от воздействия палящего солнца спины воинов, а главное, их задницы. Для получившего солнечный ожог дворянина езда верхом становится довольно мучительным делом, и великий полководец изложил письменно свое мнение о том, что для здоровья воина не так опасно мчаться на врага с пикой наперевес, как скакать на какой-нибудь красотке, лежа под изгородью.

Испанцы придерживались иного мнения на сей счет, и потому возможность улизнуть от них была для меня большой удачей. Огромное полчище жриц любви, привлеченное, во-первых, великолепием доспехов, а во-вторых, и даже в большей степени еще одним обстоятельством, о котором я расскажу чуть позже, предлагало себя арагонцам.

Испанцы собрали их всех: обитательниц притонов, поденщиц, дешевых шлюх, оставшихся со старых времен, массажисток, проституток из публичных домов, уличных потаскух, девок с возов, минетчиц и местных крестьянок, ищущих развлечений, и заперли в одном месте, которое спешно обнесли неприступной оградой из крушины, высотой в две сажени. Подобные предосторожности были приняты с той целью, чтобы распутницы не заражали их лошадей и не пачкали великолепные щиты с гербами, дыша на них, перед тем как прихорашиваться. Испанцам пришлось выстроиться в голом виде, чтобы воспользоваться услугами этих женщин, не испортив доспехов, и когда их первое волнение улеглось, это постыдное обстоятельство сократило поток страждущих до размеренно струящегося ручейка.

Вскоре после того, как первая буря стихла, шлюхи подняли шум, требуя выпустить их из загона и разрешить заниматься своим ремеслом в тулузском шатре, даже если им придется делить друг с другом подушки.

Арагонцы отказались освободить их теперь уже на том основании, что путь к позициям их союзников пролегал мимо главных лошадиных загонов. Таким образом, дамы оставались без работы и без вина примерно в течение месяца, и многие выходили на свободу, лишь когда святой Доминик набирал среди них монахинь или когда безутешные крестьяне, чьи фермы оказались на пути следования нескольких армий, забредали сюда, чтобы обзавестись женами. Как уже отмечалось, я описываю вам не исторические события, а злоключения тех, о ком история обычно забывает, то есть бедняков и женщин самых разных сословий.

Ходят разговоры об армадах корсаров, которые вскоре могут покинуть моря и поплыть по небу, чтобы опорожнять на наши головы ночные горшки, поливать ядовитым дождем и осыпать огненными дротиками. И конечно же, человек когда-то обладал летающей лошадью, а затем лишился ее. Примерно раз в сезон, после поездки на рынок, я слышала от батюшки, и не только от него одного, о намерении отправиться в горы, чтобы оседлать там дракона. И если мужчина сможет проплывать над нами, используя подобные изобретения, то кто же станет думать о женщине? Крестоносец, парящий над верхушками деревьев, не обременяет себя мыслями, а уж крестоносец, поднявшийся над облаками, тем более. Кому под силу развести настолько высокие костры?

Предаваясь подобным размышлениям и мечтам, я чуть было не налетела на лошадиный зад, а потом едва не наступила на извивающиеся ноги, сплетенные между собой туго, как клубок травяных змей, пытающихся проглотить одну и ту же жабу. Я разглядела пару коричневых рук, блуждающих, словно пауки на гербе, по груди поистине пиренейского великолепия, пытаясь взять в осаду сосок, не менее благородного вида, нежели воздушный замок де Керибю или даже башня Раймона де Перей на Сегюре.

– Мамли! – вскричала я, не обращая ни малейшего внимания на ее друга.

Невозможно передать тот восторг, что я испытала, воссоединившись с ля Мамлон. В описываемый мною момент между ног у нее находился арагонский рыцарь, но она тут же выскользнула, и, оставив его в полуобморочном состоянии, целующим маргаритки в траве, бросилась в мои объятья. Другой рыцарь и обе лошади терпеливо ожидали, выстроившись в ряд позади первого, не сводя глаз с колышущейся задницы своего товарища и воображаемого образа Мамли, скрытого травой.

– Я частенько говорю, что для меня заниматься любовью – сродни религиозному обряду. Чему ты только что видела подтверждение. Бедолага рыцарь, столько дней и столько лиг проскакавший на лошади, оставивший жену в Испании, в полном одиночестве и в поясе целомудрия, способен, заключив меня в объятиях, возлюбить все Мироздание сразу. Посмотри: он так лобызает маргаритки, словно каждая из них – око божественного провидения, и корчится на листьях щавеля, словно парит над целым сонмом ангелов.

Она нагнулась и вынула золотую монету из его пояса, что вполне могла позволить себе, так как на ею выбранном поле брани, в значительном удалении от загона с колючей изгородью, не соблюдалось никаких требований относительно одежды.

– Вначале я собиралась взять серебряную, – объяснила Мамли, – но когда увидела свою работу со стороны и поняла, сколько удовольствия им доставляю… – Она подула на монетку, а потом жестом обратила мое внимание на труды своей компаньонки, некогда столь

– Перед Богом! – вскричала я.

– Да, перед Богом. У Всемогущего Владыки есть свои скрижали, и когда я поднимаю глаза к небесам, то вижу, что вечные манускрипты, на которых пламенем начертано о моих ратных подвигах, изображают их как твои собственные.

– Для Бога! – снова воскликнула я, – и Сына его, для Святой Марии, благословенной матери его, и той Марии Скорбящей, что является собственной святой Лангедока, я стояла перед тобой и возле тебя, чтобы ты ни совершала.

– Ты девственница, Перроннель. Вот почему я люблю тебя, иду за тобой и так просто уступаю тебе свои подвиги. Девственница среди цветов Венеры и девственница на Марсовом поле.

Спорить с подругой было для меня невыносимо, а потому я испытала облегчение, увидев, что Рукавичка и Девушка-Рыба, расположившиеся в некотором удалении, закончили работу, прибрались на своих клочках поля и устремились к нам.

Я долго целовалась с ними и Гийометт тоже. Девушка-Рыба от радости принялась кувыркаться в воздухе, а потом прошлась вокруг нас колесом.

Теперь, когда Рукавичке не приходилось больше иметь дело с весьма неприхотливыми пастухами, ей нравилось заниматься распутством. Эти испанцы знали разные штучки, доводящие женщин до умопомрачения. Одна из них – выдумка арабов, которые, конечно, часто встречались среди них, – заключалась в том, чтобы не реже одного раза в месяц мыть все тело, в том числе и ниже пояса, водой, а не орошать его собственным потом, как это задумал Господь.

Девушка-Рыба выбрала для себя подходящий язык. Никто из подруг не понимал ее, зато испанцы находили восхитительной. Очевидно, ее породу вывели в Испании. А значит, и многие другие рыбные породы тоже, такие как рыба-меч, осьминог и подобные кувыркающиеся чудовища.

Лишь одна фраза из всего сказанного этими кумушками омрачила нашу встречу.

– Раймон де Брусе, – начала ля Мамлон, – Собачья Шкура, мой бывший хозяин…

Я почувствовала, как кровь стынет у меня в жилах при упоминании этого имени, словно от укуса гадюки. Кроме того, у меня онемели интимные части тела, словно я села на жабу с ядовитыми бородавками на спине.

– Уррр… – произнесла я тот звук, которым, как предостерегала матушка, не следует злоупотреблять. – Уррр…

– Да, моя Перроннель. Он пришел с заискивающим видом и, хныча, уговаривал меня вернуться. Конечно же, я сказала ему «нет»! – Она по-прежнему оставалась совершенно голой (или мне следует сказать «во всем великолепии обнаженных форм»?), но на шее у нее болталась цепочка с ключиком, которым она открыла маленькую шкатулку, спрятанную на теле. Затем извлекла оттуда свои карты, пропитанные пророческим эликсиром мага, с волшебными изображениями.

– Боюсь, тебе не понравится то, что ты увидишь на них, Перроннель…

Действительно, мне это не понравилось. С каждой из этих заново разукрашенных карт, которые Мамли достала из ящика Пандоры, расположенного между ног, на меня смотрело мое собственное лицо. Я была не только Умеренностью, Силой, Просительницей и верховой Жрицей. Я была так же Дьяволом и Смертью. Все Мироздание вращалось вокруг моего лица, и когда Колесо Фортуны совершало оборот, я становилась палачом и приговоренной, потому что и мучитель и жертва носили мое собственное обличье. Равно как и повешенный был женщиной, а этой женщиной была я. Я была Близнецами, кувырком летящими с Расколотой башни, и не кто иная, как Перроннель, благополучно становилась одной из Возлюбленных на самой похотливой карте, где Собачья Шкура ласкал мою грудь. Я долго разглядывала эту картинку и готова поклясться, что пальцы его шевелились.

Я вернула ей все эти ужасы.

– И что же произошло затем?

– Я плюнула ему в глаз. Перед этим я как раз жевала чеснок, прочищая горло перед работой, добавив к нему немного полыни и дикой мяты. На веке у него тут же вскочил ячмень, глаз заплыл и стал лиловым, а потом на нем образовался карбункул, который у простого смертного сошел бы не раньше чем за две недели. Но колдун вызвал из сумерек не то графиню, не то еще кого-то и заставил ее отгрызть эту штуку. Он разозлился на меня, Перроннель. Я бы даже сказала, рассвирепел. Угрожал растворить мои кости и поместить мой мозг в прыщик. Пришлось откупиться от него.

– Но как тебе это удалось?

– Он хочет меня, Перроннель. Он домогается нас обеих. Но меня он все-таки… хочет. Он овладел мной по-собачьи. Потом употребил меня как ослицу. После превратил нас обоих в лебедей и полетел со мной к какой-то полуразрушенной мельнице, назвав ее твоей, и взял меня, на сей раз гусыню, под колесом и в канале. Затем принялся выщипывать мне перья из крыльев, смеясь и угрожая, что оставит меня там. А вместе с ним была беременная лебедь-самка. Эта безумная птица подплыла ко мне и…

– Королева Бланш.

– …назвавшись его женой, стала допытываться, что я с ним делаю. Запугав меня вместе с этой сварливой старой птицей до полусмерти, он позволил мне улететь обратно.

Мамли протянула руку к своему по-прежнему обнаженному телу и отыскала бочонок с медовым вином и угостила нас.

– Как бы там ни было, он замышляет сохранить твою девственность в кувшине, а тело твое продать Симону де Монфору, уже заключившему с ним сделку. Лорд Ферблан является частью этой сделки, потому что Собачья Шкура ненавидит его так же сильно, хотя, конечно, не испытывает к нему похоти.

– Не меня одного, – добавил Железноликий, и мне показалось, что он стал несколько сдержанней после слов Мамли, так же как и я.

А между тем мне предстояло готовиться к сражению.

Я поскакала прямо к шатру командиров, самому грандиозному сооружению у тулузцев, превосходящему своим величием даже навес, под которым собрали проституток.

Меня приняли с великими почестями мой дядя и Раймон-Роже де Фуа. На сей раз, хотя я и явилась туда в сопровождении шлюх, никто не счел меня шлюхой, потому что к тому моменту всех шлюх заперли в загоне, и это позволило великим умам сосредоточиться на моей особе

– Что нам следует сделать, так это обнести город рвом, – предложила я, – лишив крестоносцев еды и питья.

– Что нам следует сделать, так это прикончить де Монфора моим мечом, – возразил граф де Фуа. – Ведь он, в конце концов, пришел сюда, чтобы убить графа Раймунда, короля Педро и меня своим мечом. И захватил с собой друзей, горящих желанием ему помочь!

Новость эта просто обескураживала. В конфликт, до сих пор имевший характер междоусобицы, привносились довольно неприятные нюансы.

Кажется, винить в этом следовало моего дядю. Услышав, что старый Раймунд VI предпринял действия достаточного размаха, чтобы удостоиться внимания де Монфора, я настолько удивилась, что почти пропустила мимо ушей все остальное.

Как выяснилось, перед прибытием в Мюре он осадил замок в Пюжоле – еще одну из крепостей лорда Симона. Это звучало столь же удивительно, как утверждения, будто этим утром он встал с постели и, обернувшись, не обнаружил в ней пяти-шести укутавшихся в одеяло женщин. Однако здесь присутствовал некий старикашка, который, подмигивая и улыбаясь, уверял нас, что все сказанное – сущая правда.

– И что же далее? – спросила я.

Далее этот идиот граф Тулузский решил воспользоваться возможностью и вырезать крепостной гарнизон. Де Монфор относился к подобным поступкам не очень-то благосклонно. Когда его люди стали жертвами кровавой вакханалии, устроенной одним из наших местных командиров в деревушке Брам, и кое-кого из его свиты повесили или ослепили, он в ярости примчался туда и в ответ повыковыривал глаза из сотни голов, оставив лишь одному несчастному единственный глаз, чтобы тот мог отвести остальных к их хозяевам, а также язык, чтобы всем стало известно о величайшем неудовольствии, испытанном Симоном.

Раймунд Тулузский на сей раз пошел еще дальше. Он казнил в Пюжоле троих преданнейших друзей де Монфора: Пьера де Киссе, Симона ле Саксона и Роже дез Эссара – баронов, примкнувших к нему с самого начала. Теперь уже все до единого рыцари-крестоносцы разъярились из-за убийства своих товарищей по оружию.

Все вышеперечисленные факторы, вместе с тем неизбежным обстоятельством, что в сражениях в основном участвуют мужчины, угрожали свести конфликт в Мюре к обычной беспорядочной потасовке, когда ход событий никому не подвластен и даже лучшие из нас вынуждены довольствоваться тем, что у них есть.

Сие печальное повествование окончилось на том, что снаружи – или на улице, как принято у нас говорить – раздался сигнал трубы, и в шатер ввалилось три дюжины рыцарей со шпорами. Все они имели при себе красные и золотые зеркала, служившие им щитами – в последний раз я видела такие щиты возле Каркассона, когда повела тысячу арагонцев навстречу их славной гибели под стенами цитадели. А несколько раньше я восторгалась их ослепительным блеском в большом зале замка моего кузена.

Пока я терялась в догадках, что означает это живописное зрелище и кто эти поблескивающие отполированным металлом люди, труба снаружи заиграла сбор. А потом под несмолкающую, громогласную дробь барабанов в шатер прошествовал Педро Арагонский. До чего же великолепен он был в своей царственной непринужденности!

Едва удостоив взглядом двух великих графов, Педро тут же направился прямо ко мне, движимый не то моим громким именем, не то невероятной остротой зрения, позволяющей молниеносно замечать все, облеченное в женскую плоть.

– Какая удача, что кузен ваш умер прежде, чем смог воспользоваться моим советом, – сказал он. – В противном случае та печальная ситуация, которая сложилась вокруг крестового похода, осложнилась бы еще больше.

– Он воспользовался вашим советом, – возразила я. – И потому сейчас мертв. Кроме того, он отдал свои земли северянам, передавшим их де Монфору.

– Мои земли, милейшая Дева Гор, мои земли! Вот почему я здесь. Я не нахожусь в ссоре ни с папой, ни с королем Парижским, при условии, что он не покидает своего островка. Я веду войну с де Монфором.

– Многие люди пытались соблюдать это различие, – процитировала я святого, – но это оказалось невозможным.

Он не стал поздравлять меня с подобными выводами, король Педро вообще вряд ли меня слушал, судя по тому волнению, с каким он ощупывал меня повыше локтя.

Когда король уже залился румянцем и стал шумно дышать, в шатре появился гонец.

– Симон де Монфор и восемь сотен всадников присоединились к гарнизону Мюре, – объявил он.

Король Педро отпустил мою руку, и с уст его сорвалось бранное словцо.

– Вы считали их по восьмеркам или по сотням? – осведомился он у гонца. И после этой изысканной остроты, не углубляясь в дискуссию по вопросам стратегии, покинул шатер.

– Теперь он заперт внутри стен, – втолковывала я графам де Фуа и Тулузскому. – Мы заморим его голодом, превратим в тень!

– Я вовсе не собираюсь превращать его в тень, – воскликнул граф де Фуа. – Мне нужно разрубить его пополам мечом. Стань он тенью – как я тогда это сделаю?

– Родственница моего зятя ухватила самую суть, – включился в беседу граф Тулузский. – Думаю, нам следует дать ей высказаться.

– Мы выроем ров, – продолжила я. – А тем временем инженеры начнут обстреливать Мюре камнями из требюше. Они всегда делают это с превеликим удовольствием.

– Рвы хороши для инженеров, – взорвался граф де Фуа, – но для дворян, сидящих на лошадях, это не слишком веселое развлечение.

Раймунд Тулузский задумался на мгновение и сказал:

– Мы не можем уморить его голодом. Я только что вспомнил: мой брат Болдуин на этой неделе снова перешел на его сторону и наверняка находится в крепости вместе с ним.

– Болдуин невероятно тучен, – заметила я. – Голодание только пойдет ему на пользу. Все женщины Болдуина сетуют на его полноту.

– М-да… – задумчиво произнес граф Раймунд.

Никому из нас просто не приходило в голову, что Симон заехал в Мюре прополоскать рот и произнести очередную молитву, после чего он не мешкая покинул город. Равно как и то, что пока он ополаскивал рот, Ален де Руси и Флоран де Виль украдкой пробрались в церковь, опередив его, и поклялись убить Педро Арагонского.

Для меня стало очевидно, что в данный момент ничего добиться не удастся. Но, как матушка не раз говорила батюшке: «Лучше делать это понемногу и часто». Женщина мало чего добивается, наседая на мужчину, поскольку у него не хватает терпения ее выслушать. Нужно выждать, и, когда мужчина решит, что прошло достаточно времени, чтобы затея выветрилась у нее из памяти, мягко напомнить ему, что этого не произошло. Так он скорее сдастся. Я знала, что с моим дядей Раймундом подобная тактика поведения вполне оправдана, поскольку он не способен прийти к какому-либо окончательному

Я покинула обоих графов. Поскольку они и король осуществляли раздельное командование над тремя конными корпусами, я решила, что лучше всего скоротать время до сражения среди пеших солдат и инженеров. Уж им-то дельный совет точно пойдет на пользу.

Железноликий же вынашивал совсем иные планы. Он решил проехаться верхом с Педро Арагонским.

– Теперь, когда на поле брани пришли испанцы, – пояснил он, – я знаю, где мое место.

По правде говоря, он прельстился нечем иным, как одним из этих щитов с золотыми шишками и четырьмя малиновыми полосами, но я не стала высказывать этого вслух, однако все-таки произнесла с некоторой запальчивостью:

– А я-то думала, что ты кастилец.

– Попытки разобраться в политической географии великого Иберийского государства, – парировал он, – так же бесплодны, как и попытки объяснить строение женского тела, нацарапав в грязи похабные рисунки.

Мне неоднократно приходилось видеть эти таинственные каракули, в том числе творение некоего придворного, призванное позабавить графа де Фуа и его сына Роже-Бернара. Однако Железноликий прав, на подобных изображениях вряд ли можно разобрать что-либо вразумительное, тем более сквозь русалочьи чешуйки, и, смею утверждать, в этом они схожи с Испанией.

Не тратя больше времени на препирательство с Железноликим, я поспешила на берег Лужа, на поиски ополченцев из Тулузы. Они, как я узнала ранее, прибыли на лодках, а потому выглядели довольно бодрыми. Я уже начала склоняться к мысли, что войско следует все время держать в состоянии усталости, если хочешь, чтобы в нем царили порядок и воинская дисциплина.

– Бог с ними, с этими графами и королем, – сказал кто-то из ополченцев. – Думаю, нам следует раздобыть несколько лестниц и забраться на стены.

– Выроем лучше траншею и уморим де Монфора голодом, – посоветовала я.

– Возьмем в зубы по кинжалу и переберемся через стену.

– Лучше все же выроем траншею.

– Думаю, нужно хорошенько треснуть этой корове по голове, а заодно и ее дяде Тулузскому. Самая удачная мысль пришла в голову этому жирному, тупому ублюдку Болдуину: пусть де Монфор станет графом Тулузским.

– У нас здесь и так достаточно рвов, – снова подал голос первый из говоривших и показал на узкую речку под названием Луж, протекающую под стенами Мюре, чтобы затем слиться с Гаронной. – И он уже наполнен водой. Не швырнуть ли нам в воду эту балаболку Перроннель, чтобы переправиться по ней на тот берег?

Я рассудила, что пусть уж они лучше ищут лестницы.

От того места, где разгорелся спор, было рукой подать до церкви Святого Сирнана, стоявшей на другой стороне реки. Возле церкви сквайр дожидался своего господина, держа под уздцы его лошадь. Он находился там на протяжении всей нашей весьма откровенной дискуссии, посвященной вопросам тактики, – этот неприятель, которого мы видели, не имея возможности до него дотронуться, – потребовались бы лестницы, чтобы подняться к церкви от воды, да и неизвестно было, хватит ли там места, чтобы эту лестницу установить.

Симон де Монфор размашистой походкой вышел из церкви. До этого мы уже встречались трижды, и лицо его было мне хорошо знакомо. Одному Богу известно, зачем ему понадобилась эта лошадь. Он ведь не собирался никуда ехать. Единственное объяснение, которое пришло мне в голову, – великие всегда сидят верхом на лошади.

Он вдел левую ногу в стремя, и тут на одной из кольчужных сеток, облегавших его икры, лопнул ремешок. Де Монфор досадливо оттолкнул руку сквайра и подтянул концы ремешка, чтобы связать их вместе.

О, как мы глумились над ним! Или, точнее – следует отдать должное воспитанию, полученному мною от матушки, – глумились окружавшие меня охальники.

Метнув в нас гневный взгляд, де Монфор вынул ногу из стремени. И тут же лошадь повернулась и налетела на него, едва не сбив с ног.

Он обернулся к нам, и произнес достаточно спокойно:

– Что ж, погогочите вволю, тулузские прихожане. Вскоре я разгоню вас по домам.

Мы пришли прямо-таки в неописуемый восторг. Подумать только – ведь его сопровождал всего один сквайр, во всем городе находилось только восемь сотен всадников, нас же здесь стояли тысячи.

– А что касается тебя, женщина из Сен-Тибери, то я располагаю грамотой, скрепленной печатью, в которой предписывается арестовать и казнить тебя. В твоем окружении наверняка найдутся такие, кто доставит мне твое тело, позволив тем самым улучшить качество пергаментов.

Затем он взобрался в седло с видом человека, печально ожидающего встречи со своей судьбой.

Следующее свое действие де Монфор произвел весьма решительно, очевидно ощущая на себе чудотворное воздействие некоего святого. Он на полном скаку умчался за церковь, туда, где, недоступные для наших глаз, стояли рыцари и другие всадники, собранные в три эскадрона, первый из которых возглавлял Гийом де Бар, второй – Бушар, а третий повел сам Симон. Мы слышали голоса и звуки труб, подавших команду к выступлению, но не видели, чтобы всадники покинули Мюре через Южные ворота или переправились через Луж по небольшому мосту в Саль.

Педро Арагонский уже выехал в поле, вероятно намереваясь приступить к штурму и, хорошенько припугнув противника, вынудить его открыть городские ворота. Трудно сказать, что еще он собирался сделать, разве что потревожить какую-нибудь лисицу.

Раймон-Роже поскакал вместе с ним, видимо решив, что всадники его несколько скисли и им требуется хорошая встряска. Заслышав трубы де Монфора, они попытались на ходу перестроиться и, сомкнув свою кавалькаду, промчаться через фруктовые сады, но вдруг поняли, что у того хватило глупости переправиться через Луж и двинуться навстречу коннице неприятеля, численно превосходившей его по меньшей мере раза в четыре.

Мой дядя вернулся в постель, едва мы с Раймоном-Роже его покинули. Теперь он поднялся снова и вывел своих всадников на поле боя. Соответственно изменилась и расстановка наших сил. Люди графа де Фуа сейчас составляли авангард, за которым следовали арагонцы, в то время как передовой отряд тулузцев осмотрительно двигался позади всех.

У короля Педро не было никакой необходимости ввязываться в драку, но поскольку он жил идеями рыцарства, то в этот день пожелал быть увековеченным поэтами за жест, вызывающий в памяти деяния героев древних легенд. Для этого следовало обменяться оружием с товарищем, уступить ему свои королевские доспехи, тем самым положившись на удачу другого человека.

Если не считать полос на королевском щите, все прибывшие вместе с ним воины носили

Таким образом, у них не осталось времени сосредоточить свои силы в соответствии с лучшим из советов великого Чародея. Атакованные во фланг, пусть и уступавший по численности неприятелем, они лишились возможности поддерживать друг друга.

Союзники, до сих пор непреклонно продвигающиеся вперед, постарались развернуть фланг, когда крестоносцы на огромной скорости врезались в их строй.

Одни воины хорошо выбирают место для сражения, другие – плохо. Раймон-Роже де Фуа и король Педро Арагонский вообще не умели этого делать. Имея возможность галопом промчаться по лучшей равнине во всем Лангедоке, они предпочли загнать две тысячи человек на рослых лошадях во фруктовый сад, едва ли превосходящий размерами женский передник, а вслед на ними втиснуть туда еще две тысячи.

В тот момент снова поползли слухи, будто король прибыл сюда исключительно ради времяпрепровождения в обществе хорошенькой женщины. Мужчины поговаривали, что он предпочел умереть среди буйной растительности сада, потому что она напоминала ему о зарослях между ног этой особы. Забавная шутка, к сожалению, переводимая не на все языки.

Стратегия крестоносцев была проста. Точнее, у них вообще отсутствовала какая бы то ни было стратегия, поскольку стремительный поворот в судьбе де Монфора не оставил им времени обсудить этот предмет. Гийом де Бар просто-напросто на полной скорости врезался в край шеренги Раймона-Роже, выкосил в ней сквозной проход и принялся громить внутренние фланги.

Люди Бушара еще глубже вклинились в строй арагонцев, ударив под таким углом, чтобы превратить боевые порядки в бессильную растерянную толпу. Пока люди Бушара истребляли противника мечами, Ален де Руси и Флоран де Виль решили выполнить свою клятву и убить короля. Завидев его герб, они тут же направили лошадей к Железноликому.

Зад Железноликого не слишком прочно покоился в седле, да и коня под ним вряд ли можно было назвать сметающим все на своем пути боевым скакуном. Конь с седоком просто увернулись, хотя один из них успел вскользь попасть по Флорану де Виль мечом короля Арагонского.

– Это не король! – вскричал Ален де Руси. – Король – гораздо лучший наездник.

И в тот же момент сам король Педро, высоко подняв меч, позаимствованный у Железноликого, воззвал к ним звонким голосом:

– Король здесь. Король к вашим услугам.

Де Руси, де Виль и их люди наехали на него лошадьми, сбив наземь.

И в ту же минуту, окружив короля Педро, они изрубили его вместе с лошадью, несмотря на мужественное сопротивление обоих, на мелкие кусочки, годные для приготовления жаркого. Один из мясных обрубков еще долго размахивал мечом, после того как тело короля расчленили, но поскольку общеизвестно, что монарху требуется голова для ношения короны, король Педро потерял привлекательность в качестве объединяющего начала для своего рыцарства вскоре после того, как его обнаружили в виде истерзанных кусков сырого мяса, валяющихся на траве.

Арагонцы бились отчаянно, но ряды их стремительно таяли. Лошадь неудобна при отступлении, если только вы не развернете ее, чтобы затем пустить во весь опор. Это ведь не телега, которую можно толкать вперед-назад. Подать лошадь в обратную сторону не так-то и легко. Испанцы же оказались слишком горды, чтобы показывать врагу спины, а подчас излишне учтивы, поэтому северяне во время своей яростной атаки частично сбросили их в сточные канавы, а частично прижали к стволам деревьев и оградам садов и раздавили с хрустом, словно спелые яблоки.

Такое распыление сил короля Педро явно не пошло им на пользу. На этом поле битвы короля постигло сразу много смертей. Отчасти это произошло потому, что де Руси галопом мчал его голову в одном направлении, в то время как де Виль уносил корону в совершенно противоположном, а ведь король лежит там, где он пал в бою, и там, где он пал, начинается его история. Этого не случилось также и потому, что первоначально существовало три короля Педро, ведь он также был известен как Питер и Пьер – смотря на каком диалекте произносили это имя, – и умер среди людей, о существовании которых даже не подозревал. Он побуждал своих рыцарей экипироваться так же хорошо, как он сам, а сам экипировался все лучше и лучше, и потому неудивительно, что он лежал повсюду, а баллады о нем произрастали из-под каждого камня.

О чем можно утверждать с уверенностью, так это о разбросанных по полю нескольких тысячах великолепных щитов, и каждый из них – украшенный собственным золотым гербом короля с алыми полосами. Многие местные крестьяне подбирали щиты, чтобы повесить один на стене, в другом замешивать глину или известь, а третий отдать жене, которая смотрелась в него, как в зеркало, поправляя прическу, или подавала на нем рыбу.

Железноликий стремглав помчался к этому многократно умирающему королю, что он и намеревался сделать с самого начала. Как мы уже знаем, его сперва приняли за Педро, а затем смели в сторону, но теперь он прискакал вновь, чтобы оказать помощь тем частям монаршего тела, которые в ней еще нуждались.

К сожалению, из-за отсутствия ног Железноликий сидел на лошади так же неуверенно, как гном на муравейнике или кукла на взбитой подушке, и, натолкнувшись на частокол из пик, быстро оказался на земле. В тот момент, когда его разбирали на части, он с ужасом заметил, что противостоят ему три юных сквайра из Монтади, Капестана и Ансрюна, которые столь доблестно сражались на стороне моего кузена в самом Каркассоне и в его окрестностях, а теперь облачились в накидки с крестом и украсили одежду гербом де Монфора.

– О, Сант-Яго де Компостела, – пророкотал он, – и Дева Флоримелла из Фонтарабии! – после чего оказался под лошадиными копытами и рассыпался на части, перемолотый подковами, мечами и алебардами.

Граф де Фуа находился в ничуть не лучшем состоянии, нежели король Арагонский. Застигнутый атакой Гийома де Бара, он сохранил себя в целости и орудовал мечом столь отважно, что вскоре почувствовал, как кровь хлещет у него под мышками, и не только его собственная. Но, как и в случае с королем Испанским, его всадники гибли вокруг толпами, причем многие падали у него за спиной, поскольку крестоносцы прорвали его оборонительную линию. Он привел на

А что же Раймунд Тулузский? Следует отметить, что граф Коварный контролировал стратегическую ситуацию в гораздо большей степени, чем его порывистые союзники. Увидев надвигающийся на него эскадрон Симона де Монфора, граф тут же смекнул, что занимает неблагоприятную для боя позицию. В этот момент он постиг главную военную мудрость – лучшее место для сражения то, где нас нет. А еще он увидел то, чего его товарищи по оружию, не столь сильные в математике, высокомерно предпочитали не замечать: силы, находящиеся под его командованием, численно превосходили неприятеля лишь в три-четыре раза, в то время как раньше их восьми тысячам противостояли каких-то несколько сотен противников, что и придавало особый вкус сардинке, съедаемой им за завтраком.

Проявив необычайную живость ума при сопоставлении всех этих фактов, он вывел с поля боя всех, кого был в состоянии вывести. Хотя он и подал зычным голосом команду ко всеобщему отступлению, не все его рыцари проявили такую же мудрость, как он сам, к тому же де Монфор без промедления повел свой эскадрон в атаку и вклинился в их ряды столь решительно, что лишь немногим из них удалось спастись.

Вот так блистательно провели сражение три наших полководца, сидящие верхом на лошадях. Две армии погибли, встретив смерть лицом к лицу. Ни один из рыцарей не обесчестил себя, не спешился, чтобы грабить или совокупляться, как это имело место при Сен-Мартен-Лаленде. Множество их сложило головы, не прося о пощаде и не получив ее, но большинство с готовностью согласилось на эту участь, воспринимая ее как естественное продолжение пронизанной духом рыцарства жизни, которой они без остатка посвящали себя в охотничьих угодьях, на турнирах и в постели. Вот как галантно преподносит нам эту мысль шансон: «Когда Долг зовет Воина/Любовник должен спешиться/И позволить более юному наезднику/Обнажить перед Господом спину». В такие моменты Смерть многих женщин оставляет вдовами, но все они могут испытывать чувство гордости, и, несомненно, большинство из них, после неустанных молитв, находят себе более юного наездника.

Это кровопролитие происходило совершенно независимо от другого, гораздо более важного противоборства, развернувшегося из-за оборонительных сооружений самого Мюре. Там пешеходы Раймунда Тулузского, да позволят мне назвать так его пехоту, и его осадные инженеры, имея в резерве примерно десять тысяч ополченцев, готовились штурмовать крепостные бастионы под прикрытием шквала камней, который обрушил на противника собственный осадный обоз графа, состоящий из требюше, баллист и старомодных катапульт. Убеленный сединами инженер возглавлял эту операцию, но солидный возраст – ему было тридцать семь лет – настолько ограничивал его активность, что я усмотрела необходимость принять командование на себя.

Эта битва должна была стать для меня последней, что радовало меня, хотя, будучи всего двадцати лет от роду, я за четыре года войны в немалой степени овладела многими секретами ратного искусства, и теперь мне предоставился удачный случай применить их на практике.

К примеру, на данном этапе сражения нам удалось приставить с полдюжины осадных лестниц к стенам старого города, и пару из них к бастионам самой крепости. Я не стала взбираться ни по одной из них. Не для меня то отчаянное безрассудство, с каким множество дворян, принадлежащих к нескольким народам, устроили позади меня столь ужасную свалку. Я не стала взбираться ни по одной из лестниц с мечом в руке или с кинжалом, зажатым в зубах, по той простой причине, что не слезала с лошади. Лидер никогда не спешивается – я цепко ухватилась за эту мудрость, побуждая Жиббю и Гийометт, в которых я нуждалась, хотя они и не являлись лидерами, поступать таким же образом.

Ля Мамлон также оставалась в седле, а вместе с нею Рукавичка и Девушка-Рыба, хотя последняя могла с легкостью обскакать лошадь, даже в танце. Шлюхам всегда нравилось сидеть на лошадиной спине. И в самом деле, ля Мамлон не раз говорила: она настолько ненавидит уховерток, что согласилась бы даже заниматься своим ремеслом на лошадиной спине, поскольку ни разу не видела уховерток на лошади. Остается только удивляться, что в самый разгар сражения мне лезла в голову подобная чепуха.

Я не покинула седла, когда командир гарнизона пробрался вдоль крепостных бойниц и с размаху огрел по зубам железной рукавицей предводителя нашего штурмового отряда.

И даже когда он той же надменной рукой с грохотом обрушил лестницы на наши головы.

– Ставьте лестницы обратно, – приказала я тулузским ополченцам, – и карабкайтесь наверх, как подобает мужчинам! Не позволяйте этой старой развалине расшвыривать вас, словно детей.

И вот эти храбрецы вернулись к штурмовой лестнице, не бросив ни единого бранного слова в мой адрес.

Правда, по одной из лестниц штурмующие поднимались довольно вяло, но я дотянулась до нее из седла и уколола мечом несколько задниц. Таким образом лидер убеждает в насущности стоящей перед его подчиненными задачи и поднимает боевой дух, хотя капли крови, брызнувшие в мои глаза из тулузских задниц, не доставили мне ни малейшего удовольствия.

Вот так мы ведем наши личные войны. Впрочем, каким бы ястребиным ни был наш взор и как бы высоко мы ни взбирались, Марс и другие царственные божества, сопутствующие нам в распрях, порой все равно обладают более широким кругозором.

Пока я завоевывала Мюре, Симон де Монфор развернул свой малочисленный эскадрон и теперь гнал остатки трех конных армий в нашу сторону.

Большинство этих людей не пожелали стать преследуемыми, а потому они либо пали смертью храбрых по дороге, либо исчезли – кто перемахнув через стены, а кто укрывшись в кронах деревьев, как поступают умудренные жизнью воины, когда Смерть уже щелкает зубами возле задниц их лошадей и раздувает ноздри, почуяв их собственные задницы.

Итак, теперь де Монфору ничто не мешало скакать галопом среди тысяч тулузских ополченцев, столь неосмотрительно насмехавшихся над ним, когда он стоял возле церкви Святого Сирнана в расстегнувшейся на левой ноге кольчуге. Всем нам пошло бы на пользу, если бы этот холодный англонорманнский лорд обладал большим чувством юмора.

Лишь немногие всадники из кавалерии моего дядюшки оказались в достаточной степени храбры и глупы, чтобы попытаться помешать избиению тысяч перепуганных пехотинцев и инженеров, которые суетились вокруг меня в надежде воодушевиться и получить какие-либо указания.

Все произошло слишком неожиданно. Тем не менее я ясно видела, что следует сделать. Крестоносцы истекали кровью после своей мощной атаки, и в их рядах

Таким образом, великое наступление лишилось бы своего вдохновителя, за чем непременно последовала бы победа.

К несчастью для хода истории, Жиббю не так быстро и четко ориентировался в тактической ситуации, как я. Он схватил Нано под уздцы и уверенно повел меня в обратном направлении. А Гийометт, ля Мамлон и Рукавичка припустились вслед за нами необычайно резвым галопом. Тщетно пыталась я разжать его пальцы – этот невежа Горбун обладал мертвой хваткой хорька, и освободиться теперь можно было лишь одним способом – отрубив ему руку, но это глубоко мне претило.

Большинству ополченцев пришлось отступать пешими, многих из них затоптали лошади крестоносцев или изрубили их седоки, в обоих случаях вопреки тем четким правилам ведения войны, которые я постигала годами. Эти бессердечные северяне искрошили мечами не только лучников, пикинеров и прочий служивый люд, не причинивший им никакого вреда, за исключением того, что совсем недавно превосходил их численно в тридцать – сорок раз, но вдобавок вырезали и городских жителей, прибывших сюда на плетеных лодках и плоскодонных яликах с невинной целью – поглазеть, как умирает неприятель. Хотя некоторые из вышеупомянутых людей и прискакали на лошадях, они, не будучи лидерами, не видели причины оставаться в седлах, и пострадали соответственно.

Мое собственное вынужденное отступление в сопровождении беспорядочной толпы тулузцев воссоединило меня с основным потоком истории, в данном случае текущим по руслу реки Гаронны. Мои товарищи по малодушию, приплывшие вниз по реке на баркасе, теперь спешили подняться по ней.

Я выбрала самое большое из всех судно, решительно взошла на него со своими приближенными и немногочисленными пехотинцами, а затем твердым голосом приказала матросу отчаливать, поскольку за головы некоторых из нас уже давно назначили цену.

Он воспротивился было, однако меч мой был длинен и остр, а стрелы Жиббю могли достать на гораздо большем расстоянии и проникнуть еще глубже в тело, потому матрос подал команды на нос и корму, как эти люди называют два конца лодки, после чего несколько дюжих речников оттолкнулись шестом от берега.

Я велела вести судно вверх по течению. У нас был верный шанс пристать к берегу где-либо повыше города, вернуться и как следует огорошить крестоносцев – не вызывало сомнений, что лошади их к этому моменту выбьются из сил, да и у них самих пересохнет во рту. Когда де Монфор пронесся мимо меня, я заметила, что он потерял стремя и сломал шпору, так что не все еще было потеряно.

К несчастью, я не приняла в расчет черствость людей, живущих на воде. Я тоже прожила на воде семнадцать лет, но в данном случае предлог «на» обретает совсем иное значение. Как говорил батюшка: «Мы живем на воде, но функционируем на вине». А между тем черствость тех, кто живет на воде, хорошо известна.

– Мы никого не высадим на берег до тех пор, пока не окажемся в безопасности, в тулузской бухте, – заявил матрос.

– Веди лодку к берегу, – настаивала я. – И дай нам сойти.

– Ну-ка, слезай с этой… лошади, – сказал он, пользуясь морским языком, который в ходу у всех матросов, даже речных. – Слезь с этой… лошади и выбрось эту… за борт. Она гадит на мою палубу.

– Лидер никогда не слезает с лошади, – произнесла я твердо, прежде чем напомнить ему, что он отклонился от темы.

– Ты потопишь… корабль. (Я воспроизвела бы его слова с большей точностью, но многие из них уносил ветер, дующий по течению реки Гаронны.) Ты потопишь… корабль.

Как оказалось, он лгал, поскольку в тот же момент я почувствовала, что корабль наш прочно сел на мель у каменистого берега, напротив маленькой деревушки Ле Гран-Жофрери.

То, что мы остались сидеть на прежних местах, оказалось весьма кстати, потому что все остальные пришли в неописуемую панику, особенно когда пехота крестоносцев, до тех пор томящаяся без дела, проследовала за нами вниз по реке и принялась осыпать лодку дождем дротиков из своих арбалетов.

– Плывем! – закричала я и, не колеблясь, пришпорила Нано, направив его в воду. Большинство тулузцев не умело плавать, им это было совершенно ни к чему, но утонуть в сточной канаве родного города – гораздо более спокойная смерть, нежели корчиться в агонии с зазубренной стрелой в толстой кишке. Это я и пыталась втолковать тем из них, кто намеревался спастись, вцепившись в стремена и седло Нано.

Для моих друзей оказалось огромной удачей иметь при себе лошадей, поскольку лошадь никогда не тонет, даже наполненная завтраком и речной водой, даже мертвая, в отличие от седоков, о которых я веду речь. Вода – любопытный элемент природы и весьма коварная стихия для тех, кто оказывается в ней в момент потрясения, например, во время бегства с поля боя. Жаль, что мне не пришлось познакомиться с ней поближе в Сен-Тибери – если бы я родилась мальчиком, то непременно бы это сделала.

Взять, к примеру, свойство всех рек куда-нибудь течь. В данном случае мы устремили баркас вверх по течению, к тулузской гавани. Суда флотилии в полном составе также двинулись в этом направлении, перемещаясь при помощи весел, шестов и парусов, наполненных знаменитым гароннским ветром, который всегда дует вдоль реки с юго-западной стороны. Но, как я уже говорила, все реки текут и независимо от того, подчеркиваю ли я сей факт, упоминаю ли о нем вообще, течение с непреодолимой силой увлекало нас обратно, навстречу ветру и врагам, засевшим в Мюре и теперь жадно простирающим к нам руки.

Поскольку одни суда тулузской армады сели на мель, а другим, с менее низкой осадкой, преградили путь уходящие глубоко под воду кили, застрявшие среди камней, согласно некоторым подсчетам почти десяти тысячам воинов и праздных зевак пришлось барахтаться в воде вместе со мной.

Многих из них вынесло на берег в месте слияния Гаронны с Лужем, у самых крепостных стен. Другие сумели остановиться возле фруктовых садов, расположенных ниже города. Этих крестоносцы с готовностью вытаскивали из воды, а затем угощали мечом в живот или просто распинали на деревьях. В Мюре они нашли здоровенную бочку, полную гвоздей, что же касается деревьев, то их в садах, раскинувшихся ниже города и начинающихся за ними рощах, росло превеликое множество.

Поражение –

Самого графа Тулузского, к счастью для него, так и не нашли. А не то он попал бы в весьма щекотливую ситуацию.

Послушайся меня все эти короли и горожане, ни одного из этих бедствий ни за что бы не случилось. Лангедоком сейчас управляли бы не из туманного, глубоко чуждого нам Парижа, а из Сарагосы – это благозвучное название так и просится на язык, даже несмотря на то, что его невозможно выговорить после стакана вина.

Им следовало обнести Мюре траншеями и повести осаду по всем правилам. Впоследствии выяснилось, что запасов пищи и воды в старом городе оставалось лишь на один день и одну ночь, а воды внутри цитадели – лишь на одну ночь. Но даже если бы осада длилась целый сезон, наши люди провели бы это время в свое удовольствие. Для воинов, сидящих в траншее, существует множество развлечений. К примеру, жены, наведываясь к ним из Тулузы, научили бы их вязать. А вскоре, с наступлением осени, зарядили бы дожди, превратив выкопанное ими укрепление в ров с водой, и тогда пошла бы рыбная ловля.

Таковы стратегические соображения. С точки зрения тактики совершенно очевидно, что встань мы лагерем в удачно выбранном месте, вместо того чтобы сосредоточивать силы для массированного удара, совершенно не нужного, де Монфор не попал бы в Мюре или, попав туда, не выбрался бы обратно.

Я оказалась права и испытывала определенное удовольствие, говоря об этом тем из немногих оставшихся со мной людей, живых в достаточной степени, чтобы размышлять на сей счет. Согласна, таковых насчитывалось не слишком много, поскольку мы оставили поле битвы сплошь усеянное мертвецами – по моим подсчетам, их там лежало тысяч пятнадцать, в том числе примерно четыре тысячи наших рыцарей. Несколько сот всадников не в состоянии истребить за какие-то пять минут такое огромное число людей, так что наверняка некоторые из героев погибли, споткнувшись о собственные шпоры или сбитые наземь своими же товарищами.

Я не встречала письменных свидетельств о количестве людей, утонувших в Гаронне или унесенных на несколько лиг вниз по течению и оказавшихся в могучем океане, чтобы затем, достигнув края Мироздания, низвергнуться в бездну. Чаще всего упоминается число десять тысяч, но я не берусь комментировать. Скажу лишь одно: Гаронна прежде была весьма небогата рыбой, но в наши дни она просто кишит форелью, лососем, а угрей и пресноводных креветок из нее хоть корзиной вычерпывай. Русалок там тоже водится вдоволь. А о них, как правило, бывает не слышно до тех пор, пока нет утопленников, – русалки играют с их мертвыми телами, надругавшись над их душами.

Я не удостоилась ни малейшей благодарности за мой дельный совет. Более того, смысл его подвергли искажению.

– Ха! – воскликнули мои оппоненты. – Мы слушали тебя, и вот посмотри, что из этого вышло.

– Вы слушали меня, – возразила я, – но так ничего для себя и не уяснили.

– Ха! – лишь повторили они.

Вот так я впала в немилость, попытавшись стать советчиком по стратегическим вопросам.

Песнь двадцать первая

В которой Железноликий становится анатомическим препаратом и, более того, ему грозит превратиться в атом и уплыть по воздуху, подобно мошкаре

Ничто так не укрепляет в нации веру в себя и своих лидеров, как понесенное ею сокрушительное поражение, особенно когда катастрофа настолько глобальна, что не оставляет места для споров, запирательств или оправданий. Те, кому удалось выжить, сбиваются в одну кучу, подпирают подбородки бочонками или бурдюками, и очень скоро будущее вырисовывается им в гораздо лучшем свете; прошлое так ужасно, а настоящее столь безрадостно, что лишь день завтрашний таит в себе надежду. Так когда еще, в какую счастливую пору испытываем мы столь твердую уверенность в будущем?

После сокрушительного поражения у стен Мюре Раймунд Тулузский снискал благосклонность своих людей. Он сохранил голову на плечах, в то время как все находящиеся рядом с ним ее лишились, а вместе с головой лишились и гораздо более ценных отростков. Топтался ли он в нерешительности на подступах к полю брани или вполне решительно бежал с него, – в любом случае он показывал себя тем, кем и являлся на самом деле – человеком, с которым во время крестового похода нельзя вытворять все, что заблагорассудится, человеком, присоединяющимся к походу при малейшей возможности и одновременно вступающим в весьма действенные союзы со своими могущественными друзьями.

Что же касается той роковой атаки, так он никогда и никого не атаковал по собственной воле, это всем отлично известно. Просто его сбили с истинного пути этот болван из Фуа вкупе с чужеземной братией, пожаловавшей с Пиренеев, откуда всегда приносит скверную погоду. Перроннель из Сен-Тибери и шлюха, на которой она скачет верхом, тоже повинны в случившемся. Обе они – женщины или, по крайней мере, шлюха является таковой, и языки их сбежали вместе с ними. К счастью, Раймунд не слушал их, не слушает и никогда не станет слушать, ибо не в его правилах обращать внимание на рассуждения женщин. В их обществе он предпочитает заниматься кое-чем другим. Славный малый этот Раймунд. Он запросто осушает целый бурдюк вина.

Мы же считали, что лучше говорить совсем о другом, если задаться целью отыскать хоть какие-то признаки нашей победы в битве при Мюре.

Да, действительно, мы потеряли пятнадцать тысяч человек при столкновении армий, а большинство из оставшихся десяти тысяч утонуло, было распято или захвачено русалками, но ведь немало и северян получило раны, которые при удачном стечении обстоятельств могут загноиться.

Нам не терпелось вернуться на поле боя и посмотреть, что осталось от Железноликого.

Крестоносцы удерживали город, но не проявили ни малейшего желания рассиживаться в садах, и в этом некоторые историки усматривают признак их поражения: способность сохранить в своих руках поле боя является для таких писателей, как великий Цезарь, главным подтверждением одержанной победы.

Поле боя возле Мюре, несомненно, находилось в безраздельном владении покрывших себя неувядаемой славой мертвецов, а также тысяч ворон и мириад мух, тучами слетающихся сюда, чтобы выразить им почтение. Это был один из тех редких случаев, как выражаются трубадуры, когда «запах становится зримым» – ядовитые испарения образуют плотную завесу, сквозь которую вы скачете на лошади. Каждому из нас пришлось обернуть смоченными тряпками носы – свой собственный и своей лошади. Нано был особенно чувствителен к человеческому запаху.

Большинство моих испытанных в бою

Но и такие люди показались просто ангелами небесными по сравнению с теми, кто двигался за ними следом – работающими на аптекарей анатомами, расчленителями трупов, лишающими воинов разных частей тела ради выгоды своих хозяев, этих отвратительных пиявок, сбывающих девицам любовное зелье, приготовленное из растертых в порошок мужских яичек, или якобы приносящие счастье кошелечки, изящно украшенные зубами благородных рыцарей. Истины ради заметим, что подобный кошелек лишь побуждает бросаться на его владелицу всех проходящих мимо собак, а случись ей проглотить изрядную дозу порошка из яичек, и она, вместо того чтобы получить власть над мужчинами, становится легкой добычей для каждого встречного коробейника, и это длится до тех пор, пока ее наконец не приведет в чувство понос, достаточно частый при теплом климате, или не образумят густо высыпавшие на теле прыщи.

Расчленители трупов предпочитают действовать тайно, торопливо кромсая трупы в тенистых местах или орудуя ночью, при свете фонаря и свечи, часто в компании священников и ведьм, очищающих место от призраков. После сражения окрестности Мюре, с обширными садами и многочисленными канавами, стали прямо-таки идеальным местом для анатомов, тем более что сбывать добычу можно было в соседней Тулузе.

Конечно, можно относиться к этим шарлатанам как к настоящим лекарям – я и сама, бывало, жевала яички, приближая появление Фантома, но только бычьи, а не человеческие. Эти «белые хлеба», как мы их называем, настоящее лакомство, если поджарить их с яйцами, предварительно обваляв в сухарях.

Но что вы скажете о тех, кто копается во внутренностях трупа, извлекая камни из его мочевого, желчного пузыря и почек с тем, чтобы, отполировав, торговать ими как ювелирными изделиями – подобные взращенные в теле человека жемчужины пользуются спросом у богатых замужних горожанок, особенно если к ним прилагается родословная прежнего владельца. Да и что тут скажешь? Подобные стервятники встречались здесь в изобилии. Они с любопытством ковырялись в трупах ножами, очень напоминающими инструменты, используемые палачами, когда им нужно как следует разукрасить человека – к счастью, мне не слишком часто приходилось наблюдать подобное зрелище.

Жиббю разогнал многих из них при помощи стрел с тупым наконечником, попадая стервятникам в человеческом обличье в то место, где задница соединяется с думающими частями тела. После такого попадания они приседали с диким воем, вцепившись себе в колени и хлопая плащом. Очень скоро за Мюре закрепилась слава заколдованного места, то и дело оглашаемого ужасными стонами и воплями, и это в первую очередь следует поставить в заслугу Жиббю с его обернутыми войлоком стрелами.

Внесла свою лепту также и предрасположенность трупов, оставленных под палящими лучами солнца, к рычанию. Я лишь однажды слышала звуки, которые изрыгает ужасное приспособление, именуемое волынкой, но, уверяю вас, во время лунных приливов труп, заключенный в тесные доспехи после испанского завтрака, способен достаточно точно их имитировать.

Пока мы разыскивали тело Железноликого среди лежащих элегантными рядами пахучих покойников (убеждая себя с помощью ароматных шариков, что от них смердит не намного хуже, чем при жизни), Мамли принялась всхлипывать. Увидев, что это не произвело на нас ни малейшего впечатления, она заревела уже в полный голос, обильно поливая свою грудь, если не все поле, слезами скорби.

– Ах, эти храбрые ребята, – причитала она, – эти бедные испанские всадники в чистых рубахах и ржавых латах…

При этих словах и мы пробормотали нечто сочувственное. Печальная правда заключается в том, что хотя кольчуга и великолепное изобретение, но если вы не будете обращаться с ней как с ковром, ежедневно выколачивая о ближайшую стену, через пару дней она покроется коростой, словно осеннее дерево.

Но не об этом вела сейчас речь ля Мамлон.

– Когда я смотрю на такое количество маркизов – кажется, так они себя называют, – на всех этих бесчисленных донов и грандов, съехавшихся со всех концов Арагона, когда вижу, как они лежат здесь мертвые, то думаю о том, что, быть может, некоторые из них оказались настолько несчастны, что умерли, так и не успев испытать экстаза в моих объятиях.

– Исключено, – утешил ее Жиббю. – Я допускаю, что одного-двух коней действительно миновало это счастье, но что касается дееспособных мужчин, готов поклясться, ты обладала каждым из них.

В этот момент на поле повеяло такой прохладой, словно туча с градом зависла у нас над головами. Я пребывала в смятенных чувствах и приписала это ощущение соседству с ля Мамлон: коль скоро великая потаскуха пышет жаром в минуты блаженства, то вполне вероятно, что она способна обдать холодом, испытав обиду, и слова Горбуна показались было мне неоправданно жестокими, учитывая любовь Мамли к животным.

Но я ошибалась. Подлинная причина наступившей прохлады заставила меня содрогнуться. Я увидела плащ, ярко алеющий над сточными канавами, который перемещался скачками, словно летучая мышь, погнавшаяся за мухами. Раймон де Брусе всегда вызывал у меня испуг, независимо от того, появлялся он во плоти или как-либо иначе. Сегодня он предстал перед нами во плоти, поскольку по земле стелилась его тень. Странно, что, паря по воздуху в этом алом плаще, он напоминал мне существ темной окраски, таких, как летучая мышь, грач или коршун с черным подбрюшьем. В те моменты, когда он обладал тенью, вы видели именно эту тень, именно она обволакивала вас, завораживая не меньше, чем кольца, мерцающие вокруг его глаз. Отсутствие же тени приводило вас в еще больший трепет, поскольку казалось, будто вы уже окутаны ею и проваливаетесь в недра его головы.

Он находился здесь с участниками малого шабаша, людьми, в последний раз виденными мною в медвежьем или волчьем обличье, и дикими бестиями, ряженными в людей, но легко узнаваемыми после девяти лун пристального изучения и той ужасной ночи всеобщего неистовства.

Эти столь непохожие на мужчин манекены, эти лишенные всякой женственности женщины тоже терзали трупы, вырывая сердца,

Он не видел меня. Во всяком случае, я так думаю. Как я уже сказала, лица наши скрывали повязки с благовониями, к тому же мы торопливо развернули лошадей в противоположную сторону, хотя и продолжая осторожно подсматривать за ним через плечо. Он велел своим прислужникам грузить в запряженную лошадью телегу человеческие конечности и более мелкие куски тел. Попутно они также закидывали на повозку головы с благородными чертами лица, несомненно, чтобы скармливать подчиненным ему герцогам или даже драконам, которых он держал на Аларихе. Сам маг занимался тем, что заворачивал в плащ интимные части тела, уже упомянутые мною прежде. Довольно быстро набиралась увесистая поклажа, но время от времени он встряхивал плащ, и тот снова становился пуст – настолько велика была его сила превращения.

Я говорю, что он не видел нас, однако волшебное кольцо, надетое на его палец, наблюдало за всем происходящим вместо него, а птицы и жуки приносили ему всевозможные новости. Он был большим знатоком их языков, понимал с голоса любое животное, включая змею, которая не разговаривает ни с кем, даже когда спаривается.

Так дело обстояло до тех пор, пока одна из участниц шабаша не отделилась от остальных и, сгорбленная, не направилась к нам. Вначале она шла размашистым шагом, затем побежала и наконец полетела над трупами со скоростью выпущенной стрелы, но по-прежнему не выпрямляясь, словно эта стрела имела согнутое древко. Клянусь, что мы видели либо сестру-близнеца богини Мальполоны, либо ее саму, воссозданную заново. Во рту у нее теснились ряды зубов, как некогда у самой богини, и не переставая двигался раздвоенный язычок.

Приблизившись, она протянула нам бумагу с рисунком. Ля Мамлон храбро попыталась забрать листок, но едва она дотронулась до него, как изображение осыпалось, и бумага стала совершенно чистой.

Богиня протянула бумагу мне.

– Осторожнее, – прошептал Жиббю, – изображение или нанесено невидимым ядом, или создано могущественными заклинаниями.

Однако я придерживаюсь собственной веры и собственных убеждений и потому приняла бумагу из ее рук. Как только я взялась за нее и повернула рисунком к себе, Собачья Шкура заговорил со мной с самой ее середины.

– Твой лорд Ферблан находится у меня, – произнес его голос. – Я заморозил его и удерживаю между жизнью и смертью на Аларихе.

Бумага хмыкнула и так затрепетала от восторга, что рассыпалась на части. Теперь Собачья Шкура взывал ко мне с руки богини.

– Я наложил заклятие на доспехи Ферблана, на его герб и меч, но все эти вещи перешли к этому дураку королю Педро, не сумевшему защитить себя от людей, жаждущих его смерти. А ведь смерти Ферблана не жаждал никто, кроме меня.

Небо, постепенно темневшее, все-таки еще оставалось синим, опаленное неистовым солнцем.

– Но я желаю тебя так сильно, Перроннель де Сен-Тибери из рода Транкавелей, потребность моя в тебе, в этой боли и в этом наслаждении, столь велика…

Богиня уже исчезла вместе с обрывками бумаги. Оглядевшись, под померкшим, но все еще ослепительно сияющим небом я увидела, что Раймон тоже ушел, не оставив после себя ни участников шабаша, ни повозки.

Лишь товарищи мои и мертвые тела находились, где и были прежде, да еще ворон, прокричавший голосом мага Собачьей Шкуры:

– Лорд Ферблан и я ожидаем тебя на Аларихе. Я и могущественнейшие на земле – Огонь и Воздух.

– Он не упомянул Воду, – сказала я.

– Да, он не упомянул Воду, – пробормотал Жиббю, – как и тысячи других вещей.

Песнь двадцать вторая

В которой Дева стремится отремонтировать своего сплющенного Жестяного графа

Я пустила лошадь во весь опор, взяв с собой лишь Жиббю и Гийометт, моего Горбуна и моего бывшего Немого и не имея никакого плана в голове. Ненавистный де Монфор все-так научил меня кое-чему. В бою хороша быстрота, а еще лучше – решительность.

Путь от Мюре до Алариха оказался долгим и изнурительным. В Тулузе нам пришлось делать крюк, чтобы добраться к мостам, потому что все баркасы сели на мель, а переправы удерживали крестоносцы. Стоило нам только обхватить коленками лошадей, как сентябрь решил положить конец лету. Небеса разверзлись. Мы могли пройти по холмам, и тогда под ногами у нас было бы суше, или по древним камням – и сократить путь. Мы отправились коротким путем. Дождь все не стихал, там, где дорога тянулась вдоль рек Эр, Ребанти и Фрескель и болотных топей, образованных Одом, текущим на восток, древние камни залило водой.

Собачья Шкура ниспослал нам эту непогоду своим плащом, распростертым лишь для того, чтобы ему улететь в нем. Он мог достичь Алариха за то время, что высыхает песок или сгорает свеча. Или, произнеся заклинание, в то же мгновение оказаться там. Все, что ему оставалось делать, – это ждать нас. Мы же добирались до него три дня.

В каждый из этих дней, после нашего пробуждения, Жиббю говорил:

– Так вот о чем он сговорился с Симоном де Монфором. Вот о чем предупреждала ля Мамлон. Полагаю люди де Монфора дожидаются нас.

– Четыре года назад Железноликий спас мне жизнь, – напомнила я.

К этому времени мы уже находились в седлах, и лошади наши хлюпали копытами по воде.

– Вот и разговаривай с женщиной после этого, – буркнул Горбун, словно важный барон или мужчина безо всяких изъянов.

– А ты что скажешь, Гийометт?

– Я немая, – ответила она мне. – Было гораздо лучше, когда я молчала.

Лосось переплыл через дорогу в одном из тех многочисленных мест, где дорога превратилась в лужу, а лужа эта подружилась с речкой. Гийометт подстрелила его. Она теперь владела луком столь же искусно, как некогда дудочкой.

– Спроси-ка об этом у рыбы, – посоветовала она.

У подножия Алариха мы повстречали одного из медведей Собачьей Шкуры. Он сомкнул зубы вокруг дерева и зарычал на нас.

Жиббю наклонился к нему из седла и шлепнул по уху, заставив растянуться ничком.

– Да это настоящий медведь, – ахнула я, – а не человек, ряженный медведем!

– Ты, как всегда, слишком туго соображаешь, – с этими словами он натянул лук.

За нами уже гнались волки. Он обернулся и пробил одному из них живот, а потом спешился, чтобы, проткнув ему лапы ножом, подвесить к палке.

– Если это человек, – промурлыкал он, – для него было бы безопаснее нарядиться черепахой.

Это определенно был человек. С шерстью, прилепленной на спине, и разукрашенным животом.

Остальные волки удрали. Жиббю не стал вытаскивать свою стрелу.

– Ты оставляешь врагу свою метку, –

– Да, я оставляю свою метку.

Раймон де Брусе ожидал нас на той горе, на которой впервые предстал перед нами в волчьем обличье.

– Не стреляй в него, – предупредила я. – Он еще понадобится, чтобы снять с Железноликого заклятие.

– Для того чтобы подстрелить его, нужно вначале, чтобы весь он оказался в одном месте.

Я посмотрела в ту сторону, куда он указывал. Второй Собачья Шкура стоял по другую сторону дороги, а третий, в одеждах, горячих, как лучи восходящего солнца, – возле куста. Второй был настолько бледен, что казалось, сделан из воды. Я видела сквозь него листья и травинки. Какие-то крошечные существа плавали внутри его костей, хотя для головастиков в этом году было уже поздновато.

– Итак, моя Перроннель, – заговорили все три его воплощения сразу, – итак, ты приняла мои условия.

Я была здесь отнюдь не единственной прелестницей, но Гийометт по-прежнему носила короткую сорочку, и он не разглядел ее женственности, приняв за мужчину. Разве колдун непременно должен замечать такие вещи?

Я подскакала к скале, на которой он стоял, и попыталась запрыгнуть на нее. Но копыта Нано соскальзывали с гладкой поверхности. А маг исчез. Я почувствовала, как меня обдало влагой. Это была вода, составляющая одну из его ипостасей.

Не оглядываясь больше на Собачью Шкуру, не обращая внимания ни на одно его воплощение, ни на одну выходку, я отъехала от скалы и продолжила восхождение на гору. Остальные устремились за мной.

Аларих – не просто горная вершина. Это лошадь Божественного короля и обиталище монстров. Я взбиралась на лошадиный зад, пытаясь отыскать храм Монстров.

– Не желаете перекусить? – спросил невидимый взору маг Раймон, когда мы туда добрались.

Наконец он предстал перед нами, стоя возле своего алтаря. На нем уже были не красные одежды, а черная мантия с капюшоном. Он вполне мог сойти за нотариуса, лекаря или за церковного служку.

– Где Железноликий?

– Сначала выпей из моей чаши.

– Покажи мне Железноликого, и я выпью из твоей чаши.

Он сложил ладони ковшом, нагнувшись, зачерпнул воды из лужи и велел мне посмотреть в ее гладь. Я осторожно взглянула, зная, что вода – очень опасная, быстро завораживающая стихия.

В тени, отбрасываемой ладонями мага, я увидела Железноликого. Он лежал с побелевшим лицом, плотно сомкнув веки. Не облаченный больше в доспехи, он предстал мне во всем своем уродстве, со скошенными обрубками ног. Он лежал словно мертвец, помещенный не то в кристалл, не то в ледяную глыбу.

– Отдай его мне, – попросила я.

– Вначале ты должна выпить.

– Отдай его мне и докажи, что он не мертв. А потом мы обговорим условия.

– Ты выпьешь?

– Я выпью, чтобы купить свободу лорду Ферблану, заточенному на этой горе. Даю тебе слово. Даже если в чаше злое зелье, яд или самое темное заклятие Сатаны, я все равно из нее выпью. Но лишь на моих условиях.

– И остальные тоже выпьют?

– Им решать, однако я не вижу в этом никакой надобности.

– А что, если я верну карлику его конечности? А у тебя, Горбун, сниму гору с плеч?

– Я выпью из чаши.

– А что скажет гермафродит? Или ничего не скажет, как и полагается немому?

Гийометт не сказала ничего.

– Гермафродит смочит себе губы, – пообещала я, – если ты все это сделаешь.

– Я тоже хочу заключить с тобой договор, – сказал магу Жиббю, доставая из-за спины белоснежную стрелу с гладким древком. – Ты знаешь, что это такое?

– Терновник, – пробормотал Собачья Шкура. – Я знаю, что это означает.

– Терновый шип на терновом древке. Не самая лучшая из стрел. Такой не убьешь оленя и не пронзишь крыло птице. Но это прекрасное средство от лжецов. Уверен, ты знаешь древнюю мудрость: «Проткни лжецу язык, и ты поразишь его сердце». Так вот, Собачья Шкура, это загадочное изречение начертано крушиной на терновнике. Если ты солгал, то я настигну тебя в пределах фарлонга, и шипы сделают свое дело.

Маг облизал губы, ничего не сказав. Вероятно, он уже почувствовал вкус колючек.

От внимания моего не ускользнуло, что с Собачьей Шкурой не было ни человека-волка, ни медведя, ни какого-либо иного прислужника. Всех этих тварей не было видно, но наверняка они находились где-то поблизости, воля же его присутствовала повсюду, поскольку плащ Собачьей Шкуры обволакивал гору, подобно дымке.

– Верни нам Железноликого, – настаивала я.

Маг Раймон де Брусе, одетый во все черное, являясь сейчас всего лишь Собачьей Шкурой на низшей ступени Ритуала, подошел к скале-алтарю и окропил ее водой из кувшина. Потом добавил соли – и скала треснула.

В сердцевине, словно виноградинка под прессом, лежал Ферблан.

– Господи, – простонал он, – я мертв. Я вижу перед собой своего обнаженного ангела. Она обрядилась в тяжелые доспехи вместо меня и показывает, как оплакивают меня небеса. – Он закрыл руками изуродованное лицо и зарыдал. – И Горбун мой уже мертв, и Немой попал туда раньше меня. Я вижу их среди ангелов небесных. Может ли быть смерть более прекрасной, а порожденные ею существа – более уродливыми? – И он вновь залился слезами.

– Исцели его ноги, – потребовала я.

– Только когда ты выпьешь из чаши. Выпей, и можешь отдать ему свои собственные ноги. Мне они ни к чему, Дева, мне нужен лишь твой хребет и те фантазии, что я смогу сохранить.

– Не принимай от него этой чаши, – прошептал Ферблан, – что бы в ней ни было: шербет, сера или кровь. Я видел этого человека в Чистилище, там, где огонь разгорается всего жарче, он стряхивал души с вил Сатаны.

– И все-таки я выпью, – сказала я, наблюдая, как останки Ферблана выползают из-под расколотой скалы, а Раймон, произнося заклинания, восстанавливает алтарь.

Обрубок рыдал, ухватившись за мои колени, пока маг кипятил воду и смешивал ее с пламенем головешки, пылающей на алтаре.

– Лорд Ферблан должен покинуть гору, прежде чем я притронусь к чаше, – предупредила я. – Или пока мои товарищи пригубят твоего зелья.

– В хибаре лежат отдельные части разных доспехов, – сказал Собачья Шкура. – Его собственные железная нога и шлем, а также пластина для живота и нагрудник, принадлежавшие королю Педро. Если он согласен, то пусть прикроет тело моими трофеями и сядет на твою лошадь. – Он рассмеялся, будто чужое увечье давало ему повод для высокомерия. – Боевой скакун без яиц под безногим седоком. – Собачья Шкура не спускал глаз с Ферблана, уползающего прочь на своих истерзанных, иссеченных культях.

– Ты ведь пообещал ему его собственные ноги.

– Так же, как и ты, Перроннель, свои собственные. Нам следует доверять друг другу еще какое-то время.

– А ты вернешь Фределона, моего лебедя?

– Лебедь – мой соперник, леди.

Ферблан вновь появился перед нами, теперь уже одетый в железо. Железный человек прихрамывал, хотя и был наполовину королем. Он подошел к моей лошади, и милый Нано испуганно заржал, хотя хорошо знал его.

Он взялся за одну ногу, с трудом вставил ее в стремя, и Нано не тронулся с места, пока он это делал. А потом этот калека вскарабкался Нано на спину, хотя силы уже почти покинули его.

Он не попрощался со мной. Он не мог говорить и с трудом держался в седле. Бедняга Нано оказался достаточно крепок, чтобы, сопя и всхрапывая, понуро зашагать прочь. Но доспехи его седока выглядели наполовину пустыми, как это и было на самом деле. Они по-прежнему посверкивали, храня наложенное на них заклятие.

Я наблюдала за их спуском с горы, словно провожая взглядом падающую звезду.

Теперь Собачья Шкура появился из пламени. Колдун завершил свои приготовления. Он не произнес ни заклинания, ни магической формулы Тайных. Но Собачья Шкура был не только могущественным колдуном, но и великолепным аптекарем, и во время моего заточения в хибаре показал, что хорошо знает те фокусы, что ведьмы проделывают с травами и растертыми в порошок камнями. Я догадалась, что он приготовил для нас самый обыкновенный яд или ту слабую отраву, которой пользуются развратники, чтобы склонить девственницу к любовным утехам.

Он налил это гнусное пойло в три металлических сосуда, причем все три – на ножках, будь то чаша или кубок.

– Вам нет никакой необходимости пить, – предупредила я Жиббю и Гийометт.

– Выпьем и даже не дрогнем, – пробурчал Горбун.

Гийометт разыгрывала из себя немую, как будто они снова выдумали какой-то дурацкий план.

Со мной была лишь моя молитва, но никак не мой Фантом. Я ощущала его присутствие где-то в темноте, совсем рядом, но Фантому нужен был более густой мрак, хотя в душе моей никогда не было темнее, чем сейчас.

Де Брусе знал, что удерживало меня возле него. Данная мною клятва и любовь к Железноликому.

И прежде, чем предложить чашу, несущую для меня погибель, он решил насладиться моим страхом.

– Когда ты выпьешь это, – произнес он, улыбаясь, – тебе откажут твои члены, ты лишишься воли и ощущений. Лишь боль останется, и она будет великолепна. – Он поднес чашу ближе и сказал: – С первым глотком – я ведь знаю, что ты без колебаний выполнишь наш уговор, – так вот, с первым глотком ты увидишь меня в одном из моих самых отвратительных обличий. Я стану Бароном Цербером и, воплотившись в Безликую Собаку в моем Ритуале низшей ступени, лишу тебя девственности. Ты потеряешь ее в муках и будешь приносима в жертву мною и моими прислужниками до тех пор, пока боль не станет твоим единственным воспоминанием.

Он поднес чашу к моему рту, и я почувствовала на губах влагу.

– Я уже продал твое тело крестоносцам, и они сожгут его. А душа твоя принадлежит мне. Лишь язык твой останется для христианского погребения. Пусть тогда занимается себе пророчествами, сколько ему влезет.

Пока он держал мою чашу, я видела лишь его. Потом я приняла чашу из его рук, и тогда она стала для меня всем. Я выпила без колебаний, как он и предсказывал. Я не цедила напиток по глоточку. Пока я пила, кромка чаши превратилась в огненный кратер, а ее содержимое – в озерную гладь, медленно кренящуюся в мою сторону, словно зеркало, приподнимающееся от земли. И появившийся в этом зеркале маг был облачен не в черные, а в красные, сотканные из огня одежды. Позади я рассмотрела его людей, не только участников шабаша, людей-волков и медведей, но также иерархов магии, дожидавшихся его. Я видела бешеных магов, обитающих между звездами, и темных магов из Преисподней.

Теперь, когда я умирала, он согнал сюда всех сопутствующих мне мертвецов. Здесь были жители Ле-Бура, Ле-Кастелляра, Сен-Мартен-Лаланда и Мюре. Среди них попадались люди без глаз, без конечностей, с откушенными языками, люди, выпотрошенные анатомами, с чудовищными ранами на теле. Здесь были те, кого прикончила я, и те, кого ослепил де Монфор. Люди, распятые крестоносцами, стояли передо мной, все еще держа на себе сучья, к которым их пригвоздили.

Здесь был Мерден, с головой, утыканной стрелами, и оголенными чреслами. Он по очереди пронзал матушку и Одноглазку и, когда они протестующе вскрикивали, лишь смеялся в ответ.

– Слишком молодая – это то, что мне надо, – произнес он со смешком, показывая рукой в железной перчатке на жителей Безье в ярких огненных одеждах, из которых одни стали головешками, а другие – призраками.

Барон Цербер Собачья Шкура оттолкнул Ублюдка и прильнул ко мне обнаженным, исполненным неги телом, расписанным иероглифами и оккультными знаками, и с возбужденным членом.

– Я дал тебе эликсир, – ликовал он, – теперь дам еще и вот это.

Он все теснее прижимался ко мне, а я обнаружила, что не могу сдвинуться с места, словно прикованная к темноте невидимыми цепями. – А теперь дам еще кое-что. – Он приник ртом к моему уху и спросил: – Тебе приходилось слышать вой совокупляющихся кошек? Без женских страданий невозможно зарождение жизни.

Я чувствовала, как руки его задирают мои одежды. Я по-прежнему была в короткой кольчуге, и ему пришлось вернуться к алтарю за ножом, чтобы перерезать ремни.

В этот момент я поняла, что он любит меня как мужчина, или, вернее, вожделеет меня как мужчина, и что весь его ритуал в эту ночь затеян лишь для того, чтобы поднести мне ослабляющее зелье. Несмотря на все его бахвальство, он возьмет меня как мужчина и прикончит как убийца.

Он рассек пряжки у меня на плече и прижался ко мне обнаженными чреслами. Он был так же нелеп, как любой нелюбимый мужчина, но при этом огромен и полон мужской силы, и в каком-то незамерзшем уголке моего разума промелькнула мысль о святой Урсуле и ее девственницах, и я помолилась о том, чтобы Господь покарал его.

И вдруг Собачью Шкуру остановил крик и другой звук, раздавшийся следом, который я не слышала уже целый год. Мертвенно-холодный, он все-таки показался таким прекрасным, словно лесные нимфы взывали ко мне.

Но лесные нимфы взывали не ко мне. Или не только ко мне. Обернувшись, Собачья Шкура увидел нагую женщину, стоящую внутри его очерченного солью треугольника. Она что-то насвистывала ему на деревянной дудочке.

– Я заклинаю тебя! – воскликнул он, но опоздал со своими заклинаниями. Она уже переступила соляную черту.

– Ты не знаешь моего имени, – сказала женщина.

Он знал ее как Немого, как

– Я знаю, что ты не бес, не демон, и не герцогиня. Всем известно, что у этих существ не растут волосы на теле.

– У богини есть все, что она хочет иметь, – возразила Гийометт. – Разве ты не помнишь – я герцогиня, съевшая твою глупышку Мальполону?

От этих слов маг вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Он знал, что она лжет.

– Твоя очередь еще придет, – пообещал он.

Он снова набросился на меня, собираясь войти в мое тело и оставить там свое семя. Но в этот момент богиня Гийометт, не стерпев этого зрелища, торопливо наклонилась и укусила его.

Не требуйте слишком многого от моего слабого ума. Он способен воспринимать вещи такими, каковы они есть на самом деле, а после зелья, насильно влитого в меня Собачьей Шкурой, вообще с трудом что-либо воспринимал. Перед глазами у меня возникла обнаженная Гийометы, тянущаяся ртом к некоему предмету, видному очень отчетливо, предмету, который вначале вырос в длину, а затем переместился в совершенно другое место.

Он покинул дымящиеся чресла, не оставив даже напоминания о себе, и теперь произрастал из головы, словно у единорога. Он стал белым, гладким, тонким, как камышиный стебель, и примерно такой же длины. И, если вы хотите знать правду о последнем заклинании мага, заканчивался он парой нелепых перьев.

– Шип терновника с терновым древком, – раздался голос Жиббю. – И совиные перья, направляющие его. Боюсь, этот негодяй солгал, Перроннель. Ферблан вовсе не ходит сейчас на твоих ногах, где бы ты их ни оставила.

Он подхватил меня, поскольку я лишилась чувств. А может быть, я лишилась чувств несколько раньше, а теперь он просто не дал мне упасть на землю.

– Я всадил ему в голову еще три стрелы, – рассказывал Жиббю, крепко обхватив меня, когда мы уже ехали на лошади, – но боюсь, чрево Собачьей Шкуры успело меня проклять, прежде чем он испустил дух. Злодей пообещал, что де Монфор доберется до меня и до вас обеих тоже.

Мы спешились на небольшом лугу у подножия Алариха. От травы тянуло прохладой, но зато ночь выдалась ясная.

– Никто не найдет нас, – сказал Жиббю. – Никто даже не станет нас искать.

Мы постарались устроиться поудобнее; тело мое все еще не обрело чувствительность после зелья, едва не погубившего меня.

– Твоя постель – на спине у лошади, – хмыкнул Горбун. – Но могу предложить тебе старый плащ Собачьей Шкуры, если, конечно, ты не захочешь разделить ложе со мной.

Я поцеловала его в жесткую бороду, а потом обняла Гийометт.

– Спасибо вам обоим за то, что спасли мне жизнь, – сказала я. – Кроме того, вас ждет благодарность очень многих за избавление Лангедока от Раймона де Брусса.

Я укуталась в плащ колдуна.

«Итак, он мертв», – подумала я, засыпая.

Песнь двадцать третья

В которой девственность, за которую назначил цену дьявол, выкупает тот, у кого эта вещь не залеживается без дела

Оказалось, что не так уж это просто – отделаться от барона Раймона, хотя я нисколько не боялась спать в плаще покойника. Я ведь христианка и достаточно часто произношу молитвы, а омывая тело, не перехожу границ скромности. Плащ его источал необычайно сладостный запах, когда перешел ко мне. Все эти колдуны не переставая жуют разные травы. И жгут свечи с пряными добавками. Вызываемые ими духи приносят с собой ароматы, неизвестные на Земле. Как я уже сказала, никакие страхи меня не терзали.

Я приписала все это его разжигающему сладострастие зелью. Барон де Брусе желал меня как женщину, однако желания таких, как он, никогда не получают достойного удовлетворения. А потому он опоил меня расслабляющей отравой, от которой я не лишилась чувств, но ощутила похоть во всех членах, став именно такой, какой каждый мужчина мечтает видеть свою женщину, хотя лишь немногие из них знают, как этого достичь.

Глупо было бы думать, что я засну после такого снадобья. Правда, поблизости не было ни единого существа, испытывающего ко мне похоть, даже ни одного горного козла. Собачья Шкура же открыл передо мной все свои таланты и большинство своих намерений, но подобные откровения, как правило, не вызывают у молодой девушки ничего, кроме чувства гадливости. Затем мне пришлось наблюдать, как лицо моего мучителя превращается в морду единорога, несущую в себе не меньше стрел, чем колчан. Такое зрелище способно охладить кого угодно, после него даже самая чувственная натура заснет спокойно.

Однако едва я задремала, напиток ударил мне в голову. Мало приятного ожидало меня во сне: вначале Мерден попытался овладеть мною, затем его сменил Собачья Шкура, причем один из них доверительно сообщал про другого, что тот мертв.

Эти твари оказали на меня довольно опасное влияние. Я уже настолько хорошо знала обоих своих врагов, что, не без помощи зелья, конечно, они постепенно стали напрашиваться ко мне в друзья. Мерден, расстегивая мои одежды, сообщил: «Вот уже не в первый раз я пытаюсь изнасиловать тебя, Перроннель». Собачья Шкура изъяснялся примерно в таком же духе, хотя речи его были более медоточивыми и перемежались колдовскими заклинаниями.

Лишь позднее появился Фантом, и заключенное в нем сильное мужское начало отпугнуло обоих мерзавцев. Я поинтересовалась, причем довольно резко, где он пропадал с тех пор, как закончилась битва при Мюре, а также на протяжении одной или двух ночей перед битвой. И он, заливаясь краской, растягивая слова, ответил:

– Я пытался купить ключ.

Я созналась ему, что совершенно сбита с толку. Меня опоили дурманом, и после этого я окончательно запуталась. А виной всему мои сны.

– Я пытался купить у Соломона из Героны ключ, отпирающий то, что расположено у тебя между ног.

Я ответила весьма резким тоном, что между ног у меня нет ровным счетом ничего.

Однако на самом деле там кое-что было. А именно – изготовленный из прочнейшего металла пояс целомудрия, инкрустированный бриллиантами, вскрыть который Фантому оказалось не под силу, как он ни старался.

Конечно, зелье оказало на меня свое воздействие, но тем не менее я находила необыкновенно приятным лежать, запертой в пояс целомудрия, и слушать прерывистое дыхание моего возлюбленного, пытающегося меня освободить.

От этих дерганий вверх-вниз, происходящих во сне, я начала просыпаться. И, окончательно очнувшись, ощутила у себя между ног нечто твердое, но одновременно теплое и ласкающее, и, ощупав это место, обнаружила вместо ожидаемого пояса целомудрия чью-то ладонь.

Ладонь, не оставляющая сомнения в своей реальности, произрастала из запястья, в свою очередь переходящего в предплечье,

А затем я испытала настоящее потрясение, правда, быстро прошедшее под воздействием дурмана. Ладонь, соединяющаяся с плотью моего Фантома, на самом деле принадлежала этому чудовищу Горбуну, который оказался вовсе не чудовищем, хотя я и считала его таковым на протяжении минувших четырех лет, – по крайней мере в тот момент, когда так весьма бойко орудовал у меня между ног, он мне таковым не показался. Я совершенно уверилась, что Жиббю и есть мой мужчина, или, по крайней мере, мой сон. Если причиной тому стало зелье Собачьей Шкуры – что ж, вино делает с человеком то же самое. Коль скоро своим проклятием обрек меня на любовь к этому великолепному скоту, то не следует забывать, что это скот, помогавший мне постичь жизнь и не раз мне ее спасавший.

Я отшвырнула плащ Собачьей Шкуры и переползла на ложе Жиббю, которому смертоносные стрелы придавали какой-то горьковатый привкус. Он поцеловал меня, и я не почувствовала его бороды. Я обхватила его плечи, стараясь не дотрагиваться до горба, а он прикоснулся ко мне именно так, как и следовало в такой ситуации. Как он обычно делал это в моих снах. Как делал это Мерден во время лунного прилива, пока трое друзей не вызволили меня, но теперь все это совершалось с любовью.

Удивительно, как много можно разглядеть при свете звезд, и как мало тех вещей, которые вам действительно необходимо видеть. Многое при этом совершается на ощупь, по чистому наитию.

Пока все это происходило, голос Жиббю претерпел изменения. Утратив свою обычную грубоватость, он зазвучал теперь почти нежно. Я была склонна приписать это собственному искаженному восприятию действительности или даже выпавшей в изобилии росе.

Как говорила матушка: «Мужчины – совсем не то, что мальчики, они способны нанести немалый вред». А потому после нескольких движений туда-обратно, я, обвивая руками его шею, попросила нацелиться куда-нибудь еще. До этого момента он оставался необычайно послушен. Но теперь мне пришлось проявить все свою непреклонность.

Он выполнил мою просьбу, и теперь я видела только его нос, провалившийся, словно у привидения. Глаза его сияли, будто две звезды.

Роса выпала такая густая, что воздух наполнился брызгами и небо заволокло туманом. Ночь подступала все ближе. Сознаюсь, что теперь нас уже ничто не сдерживало; когда-то любовь должна случиться, и она так же часто подстерегает вас в стоге сена, как и на пуховой перине.

Доводилось ли вам когда-нибудь в ясную ночь, лежа, разглядывать звезды? До чего же они кажутся далекими – по ним не выстрелишь из лука, до них не доплюнешь. А там, где уже нет звезд, простирается Прозрачность, или Замерзшая Сфера, как учила меня Констанс де Кулобр, а где-то еще дальше, как в свою очередь утверждал батюшка, находятся огромные, сцепленные между собой колеса, первопричинный двигатель, поддерживающий всеобщее вращение. Батюшка, всегда тяготеющий к механике, с необычайной отчетливостью представлял себе это сооружение. Для вращения лопастей не требовалось силы воды, даже несмотря на то, что луна наверняка тяжелее любого камня. Достаточно одной лишь воли Создателя, передаваемой с Небес по золотой цепи. Таким образом Бог остается в удалении от нас – в тот момент, когда руки возлюбленного блуждали у меня под одеждой, я могла лишь радоваться этому обстоятельству.

В тот момент, когда я поступила с тем, что имелось у него, так, как иногда поступают женщины, опять-таки не чувствуя вкуса его бороды, рука моя соскользнула на его горб.

Горба больше не существовало. Холмик бесследно исчез. От этого открытия я снова оказалась в состоянии, близком к трансу, и пребывала в нем, пока не разобралась, как все это связано между собой: кусок плоти, недосягаемый для ран, лицо, спрятанное в бороде, борода, скрытая капюшоном, купающийся юноша – чудесное видение, посетившее меня в горестную минуту, Фантом, являвшийся мне на рассвете, а однажды и ночью, в то время когда Горбун, не переставая, стрелял из лука стрелами Жиббю. И хриплый голос, порой переходивший в рычание.

– Назови мне свое имя, – попросила я.

– Я – Бертран де Сервиан. Брат того Сервиана, который пришел на мельницу, чтобы схватить тебя. Увидев, чем занимается Ферблан, я понял, что должен скрыться вместе с ним. С тех пор я конченый человек.

Сервианы стоят чуточку пониже Транкавелей. Совсем чуточку. И все-таки, я думаю, матушка не осудила бы мой поступок.

– А что еще мне оставалось делать? Брат мой, явившийся арестовать тебя, тот самый Этьен де Сервиан, что пришел к великому аббату Беранже из Сен-Тибери, после чего они вместе опустились на колени, провозглашая себя поборниками креста. Креста, которому он с тех пор ни разу не изменил. Отец же мой, верный законам чести, подтвердил свою приверженность сеньору, графу Тулузскому. И тоже не отступился от своего слова. – В голосе его, только что таком звонком, вновь появилась хрипотца. – Теперь же Сервианы не более чем клоуны, участвующие в комедии войны, потому что крестовый поход – безнадежное дело и для короля, и для папы, а Раймунд Тулузский, не способный сохранять верность никому, за исключением собственного члена, шарахается из стороны в сторону, словно бык на веревке или хвостатая комета.

Я даже не знала, что на это ответить, ибо более блудливого хвоста, чем его собственный, трудно было найти.

На этом закончились речи бывшего Горбуна, а ныне молодого Бертрана де Сервиана, но не закончились его любовные ласки. Он все наседал и наседал на меня, до тех пор, пока… Я слышала рассказы Мари-Биз и Колючки о том, как все тело сотрясается от переполняющей тебя радости. Не могу сказать, что я в полной мере ощутила подобное чувство. Но звезды вдруг проступили сквозь предрассветную мглу с такой ослепляющей яркостью, что даже если все члены мои не вздрагивали сами по себе, им передалась дрожь Алариха, нависшего над нами черной громадой, и казалось, что ягодицы мои, оставшиеся в Безье, теперь покоились на слоне.

От переполнявших меня чувств я начала всхлипывать, но смолкла, когда поймала на себе взгляд возлюбленного, в котором читалось столько гордости и тщеславия, как будто он только что обнес загоном поле, полное гусынь, и заменил им гусака.

– Мне вспомнился слон, – объяснила я свои слезы. – Когда эти мерзавцы учинили резню в Безье, слон тоже погиб?

Он так и не смог мне ответить, зато по Алариху снова пробежала судорога, не вызвав

Утром я обнаружила, что не могу пошевелиться. И винила в этом зелье.

Песнь двадцать четвертая

В которой Перроннель и ее друзья ищут странствующего палача, но находят гораздо больше отрубателей голов, нежели им необходимо

– Я четыре с половиной года ждала этого Горбуна, – сказала Гийометт.

– И вот в первый раз, когда он снимает свой горб, угадай, кому он достается?

Она не сердилась. Нам оставалось лишь одно – путешествовать до тех пор, пока мы не отыщем Железноликого, и к этому добавить было нечего. Я знала, что путь предстоит долгий. Мы видели Ферблана рассыпавшимся на части, и гордость его вряд ли могла с этим смириться, судя по тому, что мы узнали о нем сами и о чем слышали от Доминика.

В Требе мы расспрашивали о рыцаре в необычных доспехах, о рыцаре, сидящем верхом на мерине.

Люди только насмехались над нами.

– Это был не рыцарь, – возражали они, – а главный палач испанского короля. Видели бы вы его латы. Ноги его спрятаны в диковинные трубки, а нагрудник и вовсе не поддается описанию. Меч его просто чудо – с кислотными разводами, украшенный ивовыми прутьями и перьями.

– В какую сторону он держал путь?

– Разве о подобном человеке это можно знать? Теперь, когда король его мертв, он ищет себе работу. Для такого всегда найдется занятие. Однако нас удивило, что он странствует в одиночестве. Обычно палачи передвигаются парами, чтобы в случае чего постоять за себя. Друзей-то у них нет. А вы-то кто такие?

– Его друзья.

– Простите, но нам после таких слов плюнуть хочется.

На вторую ночь, как выяснилось, он останавливался в Монтолье. Одна вдова уступила ему краешек своей кровати и предложила пищу. Он же хотел лишь вина и оказался слишком слаб, чтобы выпить много – довольно быстро свалился пьяным. Когда она пришла, чтобы помочь ему добраться до постели, постоялец, заключенный в доспехи, попытался ее обнять. Мужчин она в своей жизни знавала предостаточно – муж ее умер и брат его тоже, и после долгих уговоров ей удалось забросить его на кровать.

По ее словам, он оказался легким, как пара жердей. Отсюда она заключила, что некая часть его отсутствовала. И позднее убедилась в правильности своих догадок.

Мы попросили уточнить, что она имеет в виду, но вдовушка внезапно помрачнела и дальнейшие расспросы ни к чему не привели. Когда же мы пытались узнать, что произошло наутро, она попеременно становилась то угрюмой, то застенчивой.

– Хвала Господу, при дневном свете он окреп, – посмеивался Бертран, когда мы отъезжали.

– Она обнаружила, что в теле его отсутствует гораздо меньше частей, нежели ей показалось вначале, – прокомментировала Гийометт. В голосе ее, как и у Бертрана, слышалось облегчение.

Я подумала было, что Ферблан оставил свое бахвальство и не выдает себя больше за палача, но он снова назвался таковым перед вдовой, даже опившись вином, и, кажется, собирался продолжать в том же духе, а это явно становилось небезопасно.

– Он представился как лорд Главный Топорник испанских королей, хотя, когда забрался под мое одеяло, мне показалось, что его собственные конечности в свое время лежали на плахе.

Вот что значит побывать замужем. В течение одной ночи она проявила больше любопытства, нежели я позволила себе за долгих четыре года. Она проникла едва ли не в каждую его тайну, узнала, что его четвертовали, но не до конца. Что же касается его ужасного лица, то в темноте таких подробностей не разглядишь.

Мы скакали лесами, расположенными выше Сессака. Бушар находился внутри замка, и у меня не было ни малейшего желания выманить наружу столь доблестного воина.

Точно так же нам не хотелось столкнуться с волками и прочими диким существами, окружавшими Черную Гору, а потому мы торопились, надеясь найти пристанище в Ревеле. Добравшись туда, мы остановились у кузнеца, поскольку такие люди сытно едят и располагают стойлами для лошадей.

Здесь нас ожидала новость, которой придавали еще больший вкус вино и жареная свинина. Испанский палач опередил нас всего лишь на пять минут. Хозяин, угощавший нас, залатал его надломленную шпору и выправил небольшую вмятину на железном башмаке за пять минут до того, как мы сделали остановку. Мы пропировали целых пять часов, я – со своим возлюбленным, он – с двумя женщинами.

Празднество наше протекало счастливейшим образом, как и все, что совершается по любви. Теперь уже Железноликий путешествовал не в одиночку. Люди его профессии всегда разъезжают парами, как нам объяснили в Требе. А потому Железноликий тоже подыскал себе пару. Парижский палач, или личный королевский палач – никто не знал его точного титула, – ехал в Альби вместе с собственным палачом Симона де Монфора. Наш милый лгунишка, действуя в своей обычной манере, сумел снискать себе расположение, и теперь наверняка поднимал кубок за тайны их мастерства, если, конечно, к этому гнусному занятию применимо слово «тайна» или даже «ремесло».

– И что теперь? – поинтересовалась я. Обзаведясь мужчиной, я перестала жить собственным умом.

– Теперь нам лучше повременить до утра, – ответил Бертран. – Мы не можем погнаться за такой парочкой. Одного из нас арестуют, и вовсе не обязательно Ферблан.

– Да, – вздохнула Гийометт. – Лучше повременить до утра.

Еще бы ей не вздыхать. Кровать-то для нас приготовили всего одну. Хотя Бертран по-прежнему путешествовал с горбом – а иначе чем бы он заполнял свой плащ? – теперь, когда мы знали, что под одеждой его не скрывается зловещего уродливого нароста, ничто не препятствовало ему воспользоваться общим одеялом.

Я поместила Гийометт с одного края, его – с другого, а сама устроилась посредине. Допустив Бертрана де Сервиана в свою свиту, я оказалась абсолютно права. Не ошиблась я и распределив подобным образом места на нашем ложе. Мужчинам случается спать с женщинами, даже с женщинами незнакомыми, но при этом их разделяют связки чеснока или, еще предпочтительнее, обнаженные мечи.

К описываемому моменту я уже оправилась после зелья Собачьей Шкуры, и, хотя эта отрава позволила мне развязать язык Горбуну и разоблачить его как моего Фантома, а Фантома – как моего мужчину, я сохраняла уверенность в том, что все остальные события позапрошлой ночи, от вскрытия моего пояса целомудрия до неких пертурбаций, случившихся с Primum Mobile, имели место лишь во сне, а потому к ним следует относиться соответственно.

Возлюбленный же мой думал иначе. Вначале мне пришлось бороться с его руками, потом с его губами, затем с той самой штукой, которой он на моих глазах поклонялся в Каркассоне и с которой я управлялась

– Если вам не терпится поспорить друг с другом, делайте это с закрытыми ртами.

Совет ее можно признать великолепным, если только не принимать во внимание, что он, как и прочие хорошие вещи, тут же ставит женщину в невыгодное положение.

Приняв мое молчание за выражение согласия, Бертран, или Жиббю, или мой безгорбый Горбун – я использовала все три имени, принялся трясти меня как грушу, найдя, наконец, куда поместить свое острие. Меня охватила радость, столь же сильная, как та, которую я прежде ощущала во сне, однако на сей раз, из-за жара и смущения, вызванного необходимостью делить с кем-то свое ложе, я подметила некоторые подробности, ускользавшие от меня в росяной прохладе и в темном омуте сновидений. Гийометт со вздохом повернулась ко мне спиной, когда тело мое подверглось любовному вливанию свернувшегося молока и внезапно стало источать резкий запах щавеля. Меня одарили тем, что бык дает, а корова получает от него, и если накануне я еще и оставалась девственницей, то теперь уж определенно перестала ею быть.

В результате я оказалась перед проблемой, упоминание о которой вы можете счесть за грубость. Как оставить моего возлюбленного в одиночестве хотя бы на один момент на этой общей кровати, если физиологические потребности вынудят меня присесть в углу? Хуже того, поскольку подруга моя, Гийометт, о которой мы с такой легкостью забыли, лишь притворялась, будто она дремлет, лежа в пене возле меня, то как сохранить достаточно бдительности, чтобы воспрепятствовать моему наезднику спешиться с неподобающей стороны?

О если бы все жизненные проблемы были столь тривиальны! Я была начеку лишь вполовину, когда послышался шум, издаваемый всадниками.

На двор к кузнецу постоянно приводят лошадей, но только не по глухим тропам, пролегающим у подножия Черной Горы. К тому же вряд ли кому-то вздумается делать это далеко за полночь и вдвадцатером.

Я попыталась выпрыгнуть из кровати. Но не смогла, придавленная весом своего возлюбленного, явно предпочитавшего меня своей подушке. Как говаривала матушка: «От всего этого добра не жди». Так оно и случилось. Вслед за цоканьем копыт раздался лязг извлекаемых из ножен мечей.

Гийометт уже была на ногах и теперь в темноте пыталась натянуть тетиву на лук. Бертран же проявил некоторую медлительность, став еще одним мужчиной, испорченным любовью. Вместо того чтобы прикалывать нежданных визитеров друг к другу попарно, заставляя одного упираться лопатками в ключицы другого, пока они поднимались по лестнице, он позволил вошедшим схватить себя, запутавшись в широченных штанах, называемых северянами «garguesues» в тех случаях, если они вообще удосуживаются упомянуть этот предмет своей одежды.

Гийометт подстрелила двоих парней, напавших на нас, но не нанизав на одну стрелу, а пробив двумя меткими выстрелами их трахеи.

Они истекали пузырящейся пеной, не желая умирать слишком скоро. Зрелище это весьма огорчило их товарищей. К тому моменту Бертран наконец справился со штанинами и натянул тетиву на луке. Посчитав его виновником случившегося, оставшиеся в живых бросились на него, собираясь снести голову и затем растоптать, оставив от него лишь мокрое место.

Я уже схватилась за меч, однако Гийометт, совершенно раздетая, имела при себе лишь кинжал. Пользуясь тем, что оказалось под рукой, мы сделали все возможное, защищая Бертрана, и выдерживали натиск нападавших в течение минуты или даже больше, основательно забрызгав кровью стены и кровать. В результате у него появилось несколько порезов на губах и синяки под глазами. Я заметила по паре того и другого и на физиономии Гийометт, у меня же один глаз заплыл и ничего не видел.

К этому времени сопротивление наше было окончательно сломлено, и нас, полуголых, поволокли вниз по лестнице из комнаты над большой кузницей, в свое время служившей кладовой, а еще раньше – хлевом для овец, где мы расположились было на ночлег. В кузнице мы обнаружили кузнеца, ожидавшего нас в обществе Амори де Монфора и Ги де Сореза, местного барона, чей замок стоял довольно близко от Ревеля. Кузнец, оказывается, оставив нас в доме, поскакал к Сорезу. Сорез вначале повел своих людей в Сессак, видимо, претендуя на вознаграждение, а Амори отправился в путь, взяв с собой для большей численности кое-кого из людей своего дяди, Бушара де Марли. Они также прихватили с собой местного епископа.

– Я располагаю грамотами, предписывающими арестовать вас, – напомнил нам Амори де Монфор. – Они скреплены печатью, на которой отчетливо начертан смертный приговор. Я мог бы повесить вас прямо сейчас. Или сжечь завтра. Однако все сочли бы подобную участь для вас слишком счастливой.

– Эти мерзавцы – наши, – вступил в разговор Ги де Сорез, – и должны пройти через столь неприятную процедуру, как епископский суд.

– Как видите, христианство, слава Богу, еще не окончательно почило на Юге. По всему Лангедоку встречаются подобные дворяне…

– Более стремящиеся к золоту, нежели к Богу, – перебила я. – Я тоже христианка, но не из тех, что способны предать друзей за мешочек серебра из рук де Монфора.

– Я тоже часто ею становлюсь, – заверила Гийометт, – поскольку исправно посещаю воскресные и праздничные мессы.

Лишь Бертран, лежащий в беспамятстве у наших ног, не произнес ни слова.

– А этого Горбуна тоже ожидает награда, – заметил Ги де Сорез, – не важно, мертв он или только лишился чувств. Закуйте его в кандалы. И остальных тоже.

Кузнец направился к стене, за несколькими цепями.

– Я бы предпочел допросить женщин без посторонних, – сказал епископ, не в силах оторвать взгляд от Гийометт, на которой не было ничего, кроме пояса с кинжалом.

– Я знаю вас, Жак Пероль, – сказала Гийометт. – Вам уже приходилось допрашивать меня, имея в своем ведении приход в Монтаньяке. Тогда вы из меня буквально душу вытрясли. И сейчас вряд ли найдете что-то новое.

Замечание ее вызвало смех у людей де Монфора, но прозвучало оно уже после того, как кузнец опутал ее четырехконечной цепью.

– Я – дочь Транкавелей, – заявила я. – И нравится вам это или нет, де Сорез, но не в вашей власти и не во власти епископского суда решать мою участь.

– Это сущая правда, Перроннель с Гор, я не настолько влиятелен, – ответил Жак Пероль, одновременно притягивая к себе Гийометт с помощью цепи, обвившей ее руки и ноги. – Однако я обладаю достаточным весом, чтобы преследовать незаконнорожденную дегенератку, плод греховных утех, каковой ты и являешься.

– Я дочь своей матери, – возразила я, –

– Да, мать твоя была женщиной. Остается только спросить, какой она была женщиной.

К этому моменту кузнец изготовил четыре металлические полоски для моих запястий и лодыжек и еще четыре для моего дружка Бертрана. Истекая потом из-за пышущего жаром горна, он принялся прилаживать на нас цепи.

– В качестве вознаграждения за эти амулеты я оставлю себе ваши мечи, – глумился он, – а за стол и кров вам придется оставить в залог лошадей. – И, подмигнув слезящимся глазом, добавил: – Но только в том случае, если вы не собираетесь возвращаться. – Шутка показалась кузнецу удачной. И он повторил ее еще раз: – Только в том случае, если вы не собираетесь возвращаться.

Заковав нас, он занялся теперь лежавшим на полу Бертраном и сказал, подыгрывая Ги де Сорезу:

– Ничего себе троица – две могущественные ведьмы и колдун. Где это видано, чтобы горбун не был колдуном?

– Отец мой придерживается того же мнения, – согласился Амори. Он принялся разглагольствовать о палачах и торговле трупами. – Эти люди работают на анатомов и некромантов, а сами являются исчадиями тьмы.

– Смотри, как бы я не превратила тебя в улитку, – пригрозила я. – Ты такой же скользкий, как улитка или те слизняки, что ползают по полю брани.

Разговор этот не имел ни малейшего смысла. Я знала: очень скоро один из них изобьет меня так, что мой второй глаз тоже закроется.

На протяжении всего этого времени из соседней комнаты – кухни, как я полагаю, – до меня доносились крики и протестующие возгласы Гийометт. Неужели крестовый поход окончится для меня тем же самым, чем и начался, неужели воплям истязаемой женщины суждено несмолкаемым эхом отзываться в моих ушах?

– Ты ведь де Монфор, – обратилась я к молодому Амори.

Он кивнул, несколько настороженно, но не в силах скрыть своего ликования.

– Ты тоже носишь какое-то имя, – сказала я теперь уже Ги де Сорезу.

– И вы будете стоять сложа руки, пока этот святоша разыгрывает из себя исповедника перед беззащитной женщиной? Так кто из нас еретик?

Барон Ги ничего не ответил, но люди его избегали встречаться со мной взглядами. Амори де Монфор подошел к кухонной двери.

– Выходи, Жак, – позвал он. – В Сессаке варят отличный глинтвейн, готов поклясться, что он – панацея от всех болезней. Оставь дьяволу его работу.

Мы провели мучительную ночь – всех троих привязали цепями к кольцам в стене, предназначенным для лошадей. Однако все на свете не так плохо, как оно кажется вначале. Гийометт не причинили вреда, по крайней мере этого не сделал ее епископ.

– Он просто несносен в своей похотливости, – заявила она. – Я не раз ублажала его, когда он еще ведал нашим приходом, и всегда сидела паинькой на коленях святого отца. Но тогда все это происходило небесплатно. Он отпускал мне грехи. А я нуждаюсь в отпущении грехов. Сегодня вечером же он не предложил ничего взамен.

Бертран проснулся под утро.

– Я счел самым благоразумным признать поражение, – объяснил он и снова уснул. К тому времени, когда сторожа наши были уже на ногах и кузница наполнилась их гомоном, он приоткрыл один глаз и изрек: – Жаль, что мне не удалось умереть под именем Жиббю Горбуна. Или по крайней мере под именем Жиббю. Так не хотелось бы сделать историю рода Сервианов еще более печальной.

Поняв, что он уже приготовился к смерти, я сникла окончательно.

Чуть позже из кухни появилась жена кузнеца, которая принесла нам хлеб и похлебку. Вначале она выглядела смущенной, но, увидев, что с нами сделали, бросилась, как и подобало женщине в такой ситуации, за нашей одеждой и иголкой с ниткой, чтобы несколькими стежками закрепить ее на нас поверх цепей.

Думаю, предательство мужа потрясло ее независимо от количества монет, которым оно было оплачено. Полагаю также, что, подобно большинству женщин, ей нечасто доводилось видеть голых мужчин, а женщин и подавно.

– Они решили было, что вы на лошадях, – сказал кузнец, войдя в комнату. – Но я разъяснил, что никто из вас не прибыл сюда верхом, а потому они раздобыли для вас повозку. – Он подошел, чтобы высвободить наши цепи из колец.

– Цепи эти необычайно удобны, – заверил он. – Безусловно, они гораздо лучше, чем вы заслужили. В них вы сможете даже есть и чесаться, а также отправлять прочие телесные надобности.

Явился Ги де Сорез, чтобы сообщить – наше дело принято к слушанию в Епископском суде в Альби. Подобные суды находят виновными всех без исключения, и излюбленный их приговор – сжигание на костре.

Ни одна повозка не способна добраться до Альби, если путь пролегает через Кастр и к тому же незадолго до того прошел дождь. Однако, располагая парой хороших пристяжных, они потащили нас туда на санях.

– Да мы и пешком бы добрались быстрее, – посетовала я в разговоре с товарищами.

– Все это затеяли, чтобы выставить нас в дурацком свете, – сказала Гийометт.

– В суде мы будем стоять без цепей, – пообещал Жиббю. – По такому случаю нас раскуют.

Находясь в такой толпе воинов, я не видела никакой возможности избежать Епископского Суда. Но, по крайней мере, речи моего возлюбленного звучали обнадеживающе, и в этом я нашла хоть какое-то утешение.

Наша поездка или, точнее сказать, перетаскивание нас волоком в Альби, вначале просто причинявшее неудобства, очень скоро превратилось в нестерпимую пытку, повергнув нас в состояние, близкое к агонии. Берусь утверждать, что в конце пути нас ожидало не меньше булыжников, ухабов и рытвин, нежели в его начале, и если одна такая неровность лишь напоминает о радости, испытанной вами в детстве, когда папа катал вас на коленях, то, подскочив в повозке тысячу раз, вы чувствуете, как на теле вашем медленно наливается кровью синяк. На исходе первого дня, проведенного в розвальнях, я уже жалела, что в свое время Раймон де Брусе не выломала у меня хребет. Потому что к вечеру эта часть тела вряд ли представляла для меня хоть какую-то пользу, а ночью причинила мне невероятные мучения.

Они приковывали нас к саням в сидячем положении, а ночью мы просто повисали, прикованные к стене стоя, как правило, цепями для лошадей, а потому не имели возможности отдохнуть ни в дороге, ни во время привалов.

Обычно помещения, где люди содержат животных, изобилуют гнусом и сипухами, привлеченными сыростью заплесневелых досок. Там также водится блоха в компании со своей доброй приятельницей вошью, к которым наведывается из провинции их кузен – клещ. В отсутствие животных эти твари ищут равноценной замены. Они начинают с вашей шеи и мочек ушей, и к тому

Не то что бы они по-настоящему наслаждались вами. Подбрюшье даже самой захудалой лошаденки оказалось бы для них гораздо предпочтительней, а потому они немилосердно впиваются в ваше тело, выражая таким образом свою досаду.

По меньшей мере три дня потребовалось Ги де Сорезу и его пристяжным, чтобы дотащить нас до Альби. По пути мы миновали множество деревушек, слишком гнусных, чтобы о них упоминать. Люди, жившие там, выбегали из домов – либо их выгоняли наружу люди де Сореза, чтобы с угрюмым видом наблюдать за нашей процессией, состоящей из всадников и ломовых лошадей, со скрипом волокущих за собой сани. Поскольку людям этим говорили, что нас везут в Альби на сожжение, они совсем обнаглели и швыряли в нас всякую гадость: гнилые овощи, отжатый виноград и тому подобное.

В одном из таких местечек – кажется, в Каюзаке – не нашлось ничего, кроме камней, но население деревни состояло по большей части из детей и пьяных безмозглых людей, их породивших. Молодежь понятия не имела о том, что значит вести себя подобающим образом, особенно мужская ее часть, вплоть до людей примерно двадцатипятилетнего возраста. Камень – довольно опасное метательное орудие, и если вся деревня разом примется ими швыряться, да еще с близкого расстояния, то увернуться очень и очень непросто.

Вмешавшийся в дело Ги де Сорез самым беспощадным образом пресек эти бесчинства, хотя его же люди их и спровоцировали, да к тому же выполняя его собственные распоряжения. То ли он понял, что из-за подобной вспышки гнева пропадет всякая необходимость в судилище и палаче, то ли один из камней угодил в крестец его скакуну – кто знает?

– А я подумал было, что тебе разможжат лицо прежде, чем я смогу снова его поцеловать, – произнес Бертран окровавленными губами.

– А как насчет того, чтобы поцеловать меня? – поинтересовалась у него Гийометт. После избиения, которое учинили над нами той ночью люди де Сореза, мы представляли собой довольно живописное трио – разбитые губы припухли, вокруг заплывших глаз появилась синяя кайма, которая обычно сохраняется около месяца, придавая лицу зловещее выражение. – Так что, поцелует меня кто-нибудь? – вопрошала эта отважная молодая женщина, хотя нас, закованных в цепи, усадили спина к спине, и никто не мог никого поцеловать, даже развернув голову в обратную сторону.

– Поцелуй на людях – один из самых развратных поступков, – напомнила я. – Особенно поцелуй между мужчиной и женщиной.

– Я вовсе не против, чтобы меня сочли развратной, но при этом оставили в живых, – возразила Гийометт. – Хотелось бы побыть развратницей еще с сотню лет.

– В качестве Немого она мне больше была по нраву, – заметил Бертран.

Мы въезжали в Кастр, место, о значении которого я уже упоминала, не имея возможности уложить волосы и хоть как-то привести себя в порядок.

У многих жителей Кастра мое имя не сходило с уст. Молва о нашем приближении и моей репутации уже достигла этого места.

Все это привело к тому, что по прибытии нас окружила разгневанная толпа. Им не хотелось плеваться в нас или швыряться камнями. Им хотелось вздернуть нас, не сходя с этого места, немедленно и даже не отвязывая от саней. Вернее, как мне удалось разобрать в жутком гомоне, повесить собирались только меня, но привязанную к саням, на которых останутся двое моих друзей.

Следует заметить – услышав, что Бертрану и Гийометт собираются причинить меньший вред, чем мне самой, я испытала некоторое облегчение, но с другой стороны, задумалась о прочности собственного горла и о той тяжести, которую ему предстояло выдержать.

Кроме того, столкнувшись со столь оскорбительным отношением к собственной персоне, я испытала чувство горечи. Не я ли совершала ради них подвиги, не я ли пыталась вдохновить Лангедок и Раймунда Тулузского на деяния еще более значительные?

Очевидно, именно это и стало причиной их ненависти ко мне. Я – будучи всего-навсего женщиной – попыталась вмешаться в ход Истории. Я занималась политикой с такой легкостью, словно замешивала тесто для пирога – и вот что из этого вышло.

За свою жизнь я не испекла ни одного пирога, но, сказав им об этом, вызвала лишь новый прилив ярости, особенно у женщин.

В конце концов воины де Сореза оттеснили толпу, однако позволили при этом обмениваться мнениями, высовываясь из-за лошадиных задниц.

Вот как виделись собравшимся события. Когда местные бароны Лангедока сидели в своих замках, им жилось неплохо. Они знали, где находятся. После того как бароны Симона де Монфора вышвырнули местных баронов из замков и поселились там сами, опять-таки им жилось неплохо. Чего им меньше всего хотелось, так это новой резни и каких-либо перемен. Они знали, где находятся. Неудачи обрушиваются на нас, подчиняясь некоему циклу, столь же строго выверенному, как и курс небесных светил. Люди, жаждущие резни и каких-либо перемен, вызывают брожение в умах, и с ними лучше не иметь никаких дел. Но те люди, которые хотят повернуть события вспять, еще хуже, ибо ничто в жизни не остается неизменным. Взгляните на бабочку. Цыпленок не может забраться обратно в яйцо, и только дурак попытался бы его к этому принудить. И вот теперь, не имея возможности расправиться со мной собственноручно, они желали мне зеленых веток, сырых поленьев и медленного огня.

Толпа больше не преграждала нам путь, позволив саням проследовать в центр Кастра. В нас даже перестали швырять всяческую гадость. Нечто другое завладело их вниманием. Нечто, вызывавшее одобрительные возгласы.

Остановившись на ночлег в доме конюха, а не кузнеца, мы лишились такого блага, как теплый очаг. Снова нас оставили в подвешенном состоянии, прикрепив цепи к кольцам для лошадей, и мы провели несколько мучительных часов.

Люди Ги де Сореза не обманулись в своих ожиданиях. Подвесить человека на цепях к кольцам для лошадей означает полностью сломить его волю. Человек испытывает постоянное неудобство. Он не может заснуть. Он полностью у них в руках.

Перед самой сменой караула, когда наш стражник уже собирался сходить посмотреть, как его хозяин станет осушать чашу с aqua-vitae, он умиротворенно поделился с нами новостью:

– Мы бы заперли вас в городской тюрьме, да только она переполнена шлюхами.

– Мы бы и сами не прочь там оказаться, – ответил Бертран. Он выказывал грубость, с которой не так-то просто смириться, если речь идет о возлюбленном.

– Точнее

– Мы – единственные шлюхи, которых собираются судить за колдовство, – настаивал Бертран. – Слухи, дошедшие до тебя, неверны! – Человеку, носящему на спине горб, позволительно говорить подобные вещи. Хотя лучше бы он этого не делал.

– Одна из шлюх, что сидят там, готова раздвинуть ноги перед любым, кто принесет им каравай хлеба и кувшин вина, – продолжал наш тюремщик. – Может быть, какая-нибудь из вас или сразу обе тоже не прочь, чтобы с ними так обошлись?

За этими словами последовало молчание, не нарушенное даже Бертраном.

– Ну, тогда никаких поблажек и никакого супа, – бросил тюремщик на ходу, оставив нас висеть закованными в железо.

До крайности невеселую ночь провели мы в Кастре. Все ночи тоскливы для людей, которых держат подвешенными на цепях, словно паруса на причале, до тех пор, пока они не приобретают сходство со связкой старого чеснока даже по запаху. Поскольку мы имели возможность опорожняться лишь утром, когда нас освобождали, чтобы приковать к саням, или вечером, когда нас подвешивали к кольцам, дающим несколько большую свободу движений, то потребность сходить по нужде появлялась еще до того, как на улице криками возвещали полночь, и становилась нестерпимой к тому моменту, когда Бертран, наделенный чутким слухом и богатым воображением, утверждал, что он слышит первое «кукареку».

Уже вторую ночь мы проводили в вертикальном положении, и вот в чем загвоздка: если содержать преступника в висячем положении, то все стремится вниз – я не говорю о чем-то неудобопроизносимом: мы по-прежнему контролировали себя, – стремится до тех пор, пока не начинает давить на уздечку, застопорив кровообращение, подобно бревнам, которые штормом загоняет под мост. Запястья и голени распухают. Остальные части тела начинают ныть от водянки, в суставах появляется такое ощущение, будто их поместили в едкий рассол.

В результате висящий человек становится гораздо более привлекательным для зубастых тварей, летающих в темноте, нежели когда он просто обитает в конюшне. Клянусь, в Кастре меня поедом ела саранча, во мне селились осы и прочие насекомые, обычно вполне удовлетворяющиеся свежими листьями или подгнившими фруктами. Волосы мои превратились в улей, уши стали чем-то вроде пещер, в которые кричат дети, чтобы послушать, как изнутри отзовется дьявол, что он, конечно же, и делает. Переговоры эти тянулись довольно долго: вопрос – ответ, жужжание – эхо, и комар, который забрался в мое левое ухо примерно в три часа утра, не показывался оттуда до тех пор, пока стражники не позволили мне присесть и почесаться спустя два часа после наступления рассвета. Их бесстыдное любопытство – стражников, конечно, а не насекомых – способно кого угодно вывести из себя, но я не стала сдерживаться из-за их присутствия. Ни одну женщину из тех, кому пришлось с полчаса побыть в руках Мердена де Монфора, не смутят мужланы, всего-навсего глазеющие на нее. Я облегчалась под насмешки своих мучителей, не сводя с них пристального взгляда и представляя каждое из этих лиц таким же, каким я в последний раз видела лицо зловещего Ублюдка – с дюжиной стрел, торчаших из него.

Поправляя одежду, я думала: жажда, голод, водянка, укусы насекомых, а теперь еще и извечная потребность в судне – стоит ли удивляться, что мы, преступники, настолько не дорожим жизнью и зачастую воспринимаем приговор с благодарностью? Я видела мужчин и женщин, без колебаний шагающих к месту казни – если, конечно, они были еще в состоянии ходить. Несчастные с нетерпением ожидают смерти как высшей благодати, несущей с собой избавление от мук. Я говорю лишь о тех, кому выносят мягкие приговоры, такие, как повешение, отрубание головы, побивание камнями; казнь с помощью молота и клина – хотя и занимает добрых два часа, если только у человека не слишком короткие ноги, – и прочие мучительные виды казней, которые многие находят непереносимыми, по крайней мере оставляют время на то, чтобы собраться с духом.

Мой любезный дружок Бертран закончил свои естественные отправления, не привлекая к себе столь пристального интереса, как мы с Гийометт. Но когда нас приковали к сиденью повозки, он пробурчал:

– Что происходит в Кастре? Почему прошлой ночью было так шумно?

Он говорил чистую правду. Действительно, ночью было шумно. Я ощутила гордость за своего возлюбленного, не пропустившего этот шум, даже находясь в таком мучительном положении. Кто из живущих на земле захотел бы вдруг шуметь в Кастре, да и по поводу чего? Здесь не знают забав вроде «забрось мяч вон туда» или «запрыгни в тот круг» и прочих пустяков. Темнеет в этих местах довольно рано из-за холма, возвышающегося на западе, и густых испарений, выдыхаемых местными жителями. Мужчинам с наступлением ночи остается лишь отправиться в постель со своими женами, а женам – побыстрее отвернуться и притвориться спящими.

– Это все из-за шлюхи, – пояснил тот самый стражник, что заговорил со мной прошлой ночью. Он закрепил мои стянутые браслетами запястья у меня за головой и продолжил: – Я уже рассказывал, что та шлюха в тюрьме обещала отдаться любому, кто принесет для них троих хлеба и вина. Вскоре все мужчины, какие только есть в городе, ринулись туда, расстегиваясь на ходу, принесли с собой кто бочонок, кто ведро вина, сложили огромную кучу из хлебных буханок, не говоря уже о мясе. Она пропустила через себя весь город, некоторых мужчин даже по два раза.

– А отчего шум? – спросил Бертран.

– Шум начался, когда у их жен озябли спины, и они задались кое-какими вопросами. Вот тут-то они и высыпали на улицу в ночных рубашках и чепцах, а когда дело дошло до драки, подняли крик. Потом им дали вина, чтобы взбодрить. Но мужья никак не желали расставаться со шлюхами. Тогда женщины напились как следует, драка пошла по новой, тут уж они раскричались не на шутку. Некоторые вопили всю ночь напролет.

– А как имя этой шлюхи? – спросил Бертран.

– Она назвалась Девой Гор. Я поимел ее три раза, и этого мне никогда не забыть.

– Дева Гор – это я! – пришлось возразить мне.

– Тебя я тоже не забуду, если дашь мне такую возможность.

– Это может быть только ля Мамлон, – произнес Бертран задумчиво.

– Неужели? – Думаю, я произнесла это довольно сердитым тоном.

В тюрьме скопилось столько хлеба и вина, что стражники наши решили часть отдать нам.

Мы тронулись в путь, нам предстоял последний переход до Альби. Ехали мы по ухабистой неровной дороге. Путы наши укоротили, чтобы поместить еще ближе к

Едва нас приковали к повозке, как от стен городской тюрьмы донесся одобрительный рев, и в воздух взметнулось столько шапок, что на какой-то миг они затмили солнце.

– Шлюх повезли, – сообщил наш стражник.

– О, да еще каких, – промурлыкал мой дружок.

Прежде чем я успела упрекнуть его, лошадь сделала это за меня. И тут же мы довольно резво двинулись со двора конюха.

И оказались в гуще толпы, провожающей ля Мамлон. Не очень-то привлекательное зрелище ты собой являешь, если по носу твоему снуют мухи, а локоны забрызганы лошадиным пометом. Хотя лицом к лошадям сидел Бертран, но у нас с Гийометт, соприкасавшихся затылками с его шеей, корни волос укрепились за счет того же освежающего душа.

Толпе мы доставили немалое удовольствие. Поскольку теперь было над кем потешаться и кого пинать. Подобно любой такой толпе, она состояла из лиц, казавшихся уже знакомыми или быстро запоминающихся. Ничто так не помогает запечатлеть в памяти рот, как обильно брызжущая из него слюна. Когда он отхаркивается во второй раз, то начинает казаться давним приятелем. Ты уже пересчитываешь торчащие из него зубы, обнаруживая, что недостает тех же самых, что и в прошлый раз, и следишь, насколько он перекошен, с беспокойством ожидая плевка.

На сей раз в меня плюнуло лицо, которое мне уже неоднократно приходилось изучать прежде, лицо, которое я никогда бы не забыла, хотя память с давних пор подсказывала мне, что это вообще не лицо. Самое точное обозначить его как тройственное лицо палача. Потому что это было не лицо или лицо под маской, развернувшее к нам другие две свои головы таким образом, чтобы палач из Парижа, а также отсекатель голов и обдиральщик кожи Симона де Монфора при желании могли в нас плюнуть.

Само оно не могло плюнуть, хотя я слышала, как что-то шуршало за его решеткой, словно птичий клюв за прутьями клетки.

– Ферблан! – произнесла Гийометт (или, во всяком случае, мне так показалось), когда метко выпущенный комок слюны смыл лошадиное дерьмо с ее левой верхней ресницы.

– Ферблан!

– Свинья чертова! – бросил ей в спину один из людей де Монфора.

– Еретичка и шлюха! – обратился ко мне парижанин, и на чужом диалекте эти слова прозвучали гораздо весомей. Они вызвали такой горячий отклик в толпе, что теперь кое-кто, пресытившись плевками, принялся швырять в нас деревянные башмаки.

– Великая дерьмовая шлюха! – прошипел Железноликий, обращаясь персонально ко мне, чем еще больше мне понравился. В Лангедоке это излюбленная форма приветствия, и можно часто услышать, как мужчины называют так своих жен, дети – своих матерей, и все это с неподдельным чувством.

Grande putane de merde! – так это произносится по-франкски (а может быть, по-испански).

Он утащил вместе с собой две другие головы, но, не имея возможности плевать в нас или, по крайней мере, извергнуть что-то большее, чем разреженный дождик, кинул нечто вонючее, но не способное оставить синяк – предмет, отлетевший от моей щеки и скатившийся Бертрану на колени.

Возлюбленный мой подобрал его и развернул (цепи наши, по крайней мере, оставляли некоторую свободу для рук в дневное время). Измятую бумагу или, точнее, пергамент, покрывали аккуратные письмена и рисунки, выполненные красной, синей и золотой краской.

Железноликий швырнул в нас скомканной страницей молитвенника, наверняка сердце у него сжималось от жалости, когда он выдирал этот лист, как и теперь, от необходимости плеваться в нас, своих старых друзей и свою возлюбленную.

– Значит, Железноликий по-прежнему на нашей стороне, – сказала я. – Но что он сможет сделать для нас, даже если он силен, как прежде?

– Он сможет казнить нас, – засмеялся Бертран. С тех пор как его ударили по голове, я начала сомневаться, все ли с ней в порядке. Он выказывал опасное тяготение к загробному миру, словно постепенно заразился религией. – Старина Железноликий казнит нас, – повторил он, хмыкнув. – Вот как он нам поможет. – Он рассмеялся, приглашая Гийометт последовать его примеру.

Она не засмеялась. Ей, как и мне, это не показалось забавным.

Песнь двадцать пятая

В которой шлюхи и девственницы всех разновидностей привлекаются к суду по обвинению в ересях, колдовстве и измене, за что их и осуждают, вместе с несколькими простолюдинками

Епископский суд может заседать где угодно. Для этого требуются лишь один-два епископа, пара священников менее высокого сана и изрядный запас вина. Его смешивают с металлическими опилками, золой или веселкой, дабы получить то изобилие чернил, которое необходимо, чтобы запротоколировать короткий допрос и обширнейшее судебное заключение. Задаваемые в течение пяти минут вопросы и ответы, в том случае, если вообще последовали какие-либо ответы, зачастую порождают заключение, для записи которого требуется несколько томов, изготовленных из отборного пергамента. Следует ли женщине, отправляясь в церковь, покрывать голову простым платком или ей позволительно щеголять там в кокетливой шляпке, отбрасывающей тень на лицо? Действительно ли Жан-Жак Кларж, будучи пастухом, совокуплялся с курицами-молодками вдовы Луден, тем самым мешая им вовремя нестись? Дела, подобные этим, рассматриваются самым тщательным и неторопливым образом, заключения записываются вином, смешанным с железными опилками или веселкой, и отсылаются в Ватикан. К тому времени, когда Ватикан найдет время, чтобы сочинить ответ, пастуха Кларжа давным-давно вздернут на виселице за извращенчество, преступный умысел и содомию, а деревенская женщина постареет настолько, что вообще перестанет ходить в церковь. Епископы и священники более низкого сана оставляют для себя некоторое количество вина, не смешивая его с веселкой, чтобы черпать в нем терпение и выдержку.

Так принято во всем остальном мире. Но не в Альби. В Альби указанная процедура занимает гораздо больше времени. Начнем с того, что в Альби, центре еретичества, епископские суды именуют церковными судами, и, хотя в них тоже входят епископы, здесь их требуется больше. В случае с нами епископов было двенадцать, по числу апостолов Христа, да еще тринадцатый в качестве обвинителя. Кроме того, предполагалось пригласить представителей баронства, поскольку в полномочия суда входило лишь судить меня за извращения, пренебрежение к Иисусу Христу и папе Иннокентию, колдовство, вероотступничество и ересь. Симон де Монфор же в своем послании из Пенотье предложил обвинить меня в измене, чтобы упростить дело.

Потребовалось некоторое время, чтобы отыскать баронов в охотничьих угодьях, а епископов – в женских монастырях. Нас же пока поместили в погребах особняка, расположенного рядом с резиденцией архиепископа, на Соборной площади, и соответственно соседствующего со зданием, где нас собирались предать

Младшие священники частенько приходили взглянуть на нас. В особенности местные монахи, которые ежедневно спускались в погреб, чтобы сквозь дверь поглазеть на женщин. Однако в целом с нами обращались неплохо и не подвергали оскорблениям. Полную ответственность за нас, как и с самого начала, несли люди Ги де Сореза. Нам позволили умыться и купить смену чистого белья. Кандалы, за исключением ножных, сняли.

В погребе сидело двенадцать человек – одиннадцать женщин и мой дружок, по-прежнему упорно называвшийся Жиббю. Хотя все мы прибыли из разных мест, в замыслы обвинителя входило представить нас в качестве участников одного шабаша и скопом отправить на костер.

Шесть женщин я не знала. Это были обычные молодые крестьянки из предместий Альби, оскорбившие соседа или собственных родителей, отказавшись выйти замуж за местного маньяка или золотушного кузена, усеянного бородавками и карбункулами, а также страдающего местным недугом – коричневым ртом. Нет ничего проще, чем назвать проявившую подобное своенравие девушку ведьмой, сказать, что она, бормоча вполголоса заклинания, наслала прочу на выживших из ума, слюнявых стариков и нескладных подростков, у которых по всему телу густо высыпали прыщи и гнойники. Коричневый рот при этом в расчет не берется, поскольку половина местных епископов поражена той же болезнью.

Остальные три женщины – это, конечно же, та веселая компания потаскушек, что проследовали впереди нас через подбадривающую толпу, располагаясь позади более чистых лошадей и на более удобных повозках.

Одной из них была столь любимая мною Мамли, хотя она и вела себя немного заносчиво теперь, когда публика оказала ей такое внимание. Девушку-Рыбу доставили в той же повозке, но она, найдя погреб слишком тесным для плясок, пребывала в угнетенном настроении. Когда мы попробовали вымолить для нее разрешение танцевать пять минут в день в чуть более просторном коридоре, Ги де Сорез ответил отказом, а мой словоохотливый стражник разъяснил, что в скором времени она попляшет вволю – когда с нее сдерут кожу и разведут огонь вокруг лодыжек.

Рукавичка тоже находилась здесь и философски относилась к своей грядущей участи. По ее словам, столькие мужчины обжигали ей ягодицы и подвергали всяким прочим надругательствам в течение ее недолгой жизни, что теперь ее нисколько не волновало, на какую жаровню придется усесться. Она также поведала нам о том, чего я не знала, а именно: ведьм обычно сжигают на костре из зеленых веток, которые, разгораясь, выделяют немало пара и дыма, и как только поднимется эта завеса, застилая взор праздным зевакам, палач подбирается поближе, чтобы удушить их сзади. А потому мы продолжали жить с надеждой.

Остается единственный вопрос: почему Мамли, Девушку-Рыбу и Рукавичку арестовали в первую очередь, если ля Мамлон была всего лишь колдуньей, по-прежнему хранящей на теле магические картинки, которые мог обнаружить любой священник, Рукавичка – еретичкой с высокогорных пастбищ, а Виолетта – обыкновенной умалишенной? Ведь большинство людей относится к одной из этих категорий или близки к этому, но тем не менее им позволено прожить отпущенный природой срок – семьдесят лет для мужчин и двадцать три года для женщин, не подвергаясь освежеванию или сожжению. Считается, что деторождение и понесшие лошади и так представляют достаточную угрозу их жизням.

Факты свидетельствуют о том, что их арестовали по прямому приказу моего дяди графа Тулузского. Он приказал согнать в одно место всех потаскух Лангедока, либо для собственного развлечения, либо для обращения их в монахини, дабы умиротворить папу. Узнав в моих подружках тех самых беспутных шлюх, что некогда составляли мою свиту, он усмотрел для себя шанс снискать благосклонность де Монфора, передав их в руки последнего, а сам тем временем занялся поисками очередного меча, годного, чтобы вонзить де Монфору в спину. Именно так ведут себя великие, вынужденные заниматься делами государства.

Я не беру в расчет слухи, гласящие, будто мой дядя поступил с ля Мамлон подобным образом, потому что она сделала всеобщим достоянием правду относительно его члена, постоянно охваченного лихорадочным ознобом. Мало кому хочется думать плохо о собственных родственниках, а я лишена возможности установить правоту одной из сторон, замешанных в этой истории.

Как я уже сказала, мы жили с надеждой. И жилось нам неплохо. Хотя Виолетта ля Вьерж и Рукавичка возвестили, каждая по-своему, что оставляют свое прежнее занятие и не позволят более мужчинам использовать их тела для телесных утех, облегчив таким образом двум родственным душам вознесение на Небеса, ля Мамлон непреклонно стояла на том, что собирается вознаградить своих многочисленных обожателей, работая до самого последнего вздоха и, если будет возможно, даже после того.

Для этой цели церковные власти отвели ей комнатку наверху. Да и попробуй они поступить иначе – это привело бы к бунту в Альби, Тарне, если не во всех землях Лангедока. Ее вдоволь обеспечили одеждой, а также чистой речной водой, поскольку хорошо известно – шлюхам нравится скрести свое тело по многу раз на дню, к несказанному удовольствию тех грязных парней, с которыми они потом ложатся.

К тому времени ей позволили ублажать горожан, местное крестьянство и быстро разрастающуюся шайку пилигримов и истово верующих, последние же в большинстве своем состояли из тех самых людей, которые последовали за ней в качестве ее личных паломников на юг Пиренеев, но затем обнаружили, что их острия указывают в противоположном направлении, безошибочно ведя их на север, в Альби.

Ля Мамлон разрешили по своему усмотрению брать плату с мужчин, жаждущих поклониться ее святым местам, но в основном заработанное уходило на содержание стражи и нас самих. Она неустанно подчеркивала, что тело ее – не собрание священных реликвий, а алтарь или даже, можно сказать, храм. В минуты откровенности она признавалась мне, что предпочитает думать о своем теле как об одном из тех вдохновенных пастбищ, в которых разгуливают святые, чтобы среди всеобщего цветения и распускающихся почек наблюдать за вращением солнц на небосклоне, и прислушиваться к Отцу Нашему, поверяющему свои самые восхитительные тайны. Говоря вкратце, ля Мамлон представляла собой божественный ландшафт, место, где вас поджидают чудеса. Обладая такой священной монеткой, остальные одиннадцать узников могли наесться досыта. У самой же бедняжки Мамли едва хватало времени, чтобы открыть рот.

Платила ли она за то, что ей позволили посвятить себя благотворительности? Боюсь, что да. Ей приходилось ублажать Ги де Сореза и его приближенных, а также сотни местных священников. И последние, хотя и получали все бесплатно, стоили ей вдвое дороже, потому что священник не только вымогает у тебя что-либо,

– И как ты это терпишь? – спросила я.

– Я не даю им дух перевести, – объяснила она. Эта всезнающая красотка обо всем имела свое суждение, но даже она не знала, когда наступит конец нашему заточению, и не находила ничего отрадного в будущем.

Кто хоть немного обнадеживал, так это наш приятель-стражник.

– Вас или освежуют, или сожгут, – пообещал он. – А если повезет, то растянут – согласен, что это больно, а потом повесят и четвертуют. Не думаю, что у вас есть шансы быть проткнутыми вилами или умереть от раскаленного железа, а как вам кажется? Что же касается колесования, так в Альби просто нет колеса, и я не слышал, чтобы плотники над ним трудились. Так или иначе, на том месте полно сухих гнилушек. По всей видимости, в старые времена преступники часто ломали колесо, и это для всех было болезненно.

– Как скоро им удастся собрать вместе своих епископов и баронов? – спросила я.

– К празднику Святой Магдалины обязательно. Как вы знаете, этот праздник отмечается в городе с подлинным великолепием, он длится не один день, даже после самого дня святой. На этот раз в их распоряжении будет двенадцать человек – я имею в виду вас, даже если нам не удастся арестовать еще несколько молоденьких женщин. Тебя, а также великую шлюху и Горбуна они, конечно, приберегут напоследок.

Догадки нашего стражника подтвердились. Большую консисторию, консисториум епископов, или Епископский суд Альби собрали в начале июля, во второй понедельник, перед праздником Святой Магдалины. В шестнадцатый год правления папы Иннокентия и в пятое лето унижений, выпавших на долю Лангедока.

Суд заседал в большом зале архиепископского дворца под председательством самого архиепископа. Рядом с его троном расположилось достаточно епископов, канонников и тому подобных достойных представителей церкви, призванных придать большую значимость данному событию. Задницы их покоились на двух скамьях, установленных по обе стороны от архиепископа. Амори де Монфор и Ги де Сорез тоже присутствовали здесь, дабы весомо представлять светскую часть общества, а также обеспечить, чтобы нас по меньшей мере повесили, сварили в кипятке или зажарили за что-нибудь или даже ни за что, если это сочтут более подходящим, – главное, чтобы в конечном счете нас повесили, сварили в кипятке или зажарили. Оба дворянина восседали на мягких стульях, слева от членов суда. Все прочие люди стояли.

Допрос от имени суда поручили давнему обвинителю Гийометт Жаку Перолю, епископу Ревеля, единственному человеку, которому позволялось свободно расхаживать по залу.

Бертран ошибся в одном. На суд нас привели в кандалах, скованных по отдельности, но по рукам и ногам. Бежать отсюда было невозможно и надеяться на что-то в дальнейшем тоже не стоило. Единственной среди нас, кто обладал возможностью освободиться в любой момент, была ля Мамлон, когда находилась в комнате наверху, но она слишком увлеклась работой шлюхи, чтобы ей такое пришло в голову.

Мы – все двенадцать человек – стояли в ряд перед епископами, пока Пероль предлагал его светлости епископу порядок судебного разбирательства, которое предстояло вести в отношении нас.

Я являлась главной обвиняемой. Все остальные представляли собой лишь замешанных в преступлении свидетелей, сборище еретиков и ведьм, в отношении которых суду удобнее всего было вынести приговор в самом конце процесса. Если меня сочли бы виновной, значит, и их вместе со мной. Если же меня признали бы невиновной или еще до того, как меня признали бы виновной, их объявили бы повинными в преступлениях, караемых смертной казнью, а мне бы вынесли приговор как соучастнице.

Жак Пероль объяснил, что иногда удобнее всего выбирать те виды наказаний, которые соответствуют местным возможностям. Однако архиепископ наверняка будет рад узнать, что в данном случае выбор средств практически неограничен, поскольку Белибаст, главный палач короля Парижского, находится проездом в Альби и готов к работе. Это человек, невероятно опытный в своем деле. Кроме того, Ферблан, чрезвычайный головорез и мучитель короля Педро Арагонского, путешествует вместе с ним, так же как и Журден, личный головорез и мучитель из свиты виконта Симона де Монфора. Всех троих попросили прервать путешествие до завершения дел, связанных с праздником Святой Магдалины.

– Искусно ли эти ребята сдирают кожу?

– Да, мой господин.

– Умеют ли они вытаскивать глаза, не вырывая ресниц?

– Умеют, мой господин.

– Делают ли они вытягивание, снимают ли кожицу с пальцев?

– Они могут вытянуть и мужчину и женщину, мой господин. Их инструменты остро заточены и лежат наготове.

– Ну что же, на этом рассмотрение дела можно закончить, – объявил архиепископ. – Теперь члены суда встанут и огласят свой вердикт.

Такой поворот событий застал нас врасплох, да и Жака Пероля тоже.

– Позволю себе заметить, господин архиепископ, Ватикану необходимо знать, за что осудили этих людей, а также получить весомые доказательства их вины, – напомнил он.

– Кто она, эта женщина? Перроннель из Сен-Тибери широко известна и пользуется дурной славой. Она отвлекала простодушных жен от выполнения супружеских обязанностей и нанесла немало оскорблений его святейшеству папе. Нужно ли что-то добавлять к сказанному?

– Очень многое, мой господин. Помимо этого она виновна во многом другом. Осмелюсь предположить, вашей милости будет нелегко приговорить ее к битью кнутом и сожжению за то, что она пользуется дурной славой и развращала других женщин.

– Верно. Абсолютно верно. А теперь помолимся.

В конце концов мне предъявили обвинение в том, что я шлюха, еретичка, известнейшая конокрадка, убийца, сводня, ведьма, что я изменила королю Филиппу и оклеветала графа Тулузского. А еще в том, что я Транкавель, что я постоянно принижаю роль Церкви и являюсь врагом папы Иннокентия. Я пожирала младенцев, живых и мертвых, сырых и вареных, удовлетворяла свою похоть с ослами и козлами, меня видели скачущей по полям сражений в сопровождении нагой женщины, подручного дьявола и ритуальной куклы, сделанной из жести. А также я смешивала зелье и произносила заклинания, направленные против Симона де Монфора, виконта Каркассонского, вызывая выпадение зубов у его жены и пытаясь уморить вышеназванную Алису де Монморанси голодом.

Это было стандартное обвинение, которое, похоже, никого не удивило. Обвинить меня в чем-либо меньшем означало бы понапрасну собрать епископов.

Сперва допросу подвергли крестьянских девушек. Жак Пероль выстроил их в ряд и приказал говорить. Они не проронили ни слова, потому что не знали, в чем их обвиняют, а кроме того, никогда в жизни на них не смотрело столько глаз, даже овечьих, козлиных или гусиных.

После пяти минут молчания Пероль сказал торжествующе:

– Теперь вы видите, господин архиепископ, она поразила их всех немотой.

– Вюизанда, – обратилась я к одной из них, – скажи им, как тебя зовут

– Я – Вюизанда Земляничное Личико, живу с родителями в Дурне, – выдавила из себя девушка и тут же разрыдалась.

– Они разговаривают только по ее указке, – прокомментировал Жак Пероль. – Разве неправда, что ты вместе с этой женщиной участвовала в шабаше в Белькере, где она научила тебя плясать с палкой между ног, глотать огонь и разговаривать с дьяволом?

Поскольку никто из них ни разу в жизни не удалялся от Альби дальше чем на две лиги и не видел меня до того, как нас заточили вместе, то после этого вопроса они опять понурили головы.

– Довольно, – заключил архиепископ. – Эти женщины достаточно известны, и нет необходимости допрашивать их дальше. Я приговариваю Вюизанду к изгнанию из нее дьявола через сожжение живьем, после которого душа ее вернется к Создателю.

– Аминь, – произнес Жак Пероль.

– С остальными женщинами дело обстоит сложнее.

– Предать их пытке, а затем сжечь, господин архиепископ?

– Полагаю, такое наказание будет чрезмерным. Ведь они, как я уже заметил, всего лишь женщины и, как все женщины, очень впечатлительны. В данном деле они не являются главными обвиняемыми. Давайте поступим с ними помягче – пусть с них сдерут кожу в людном месте и вывесят затем на всеобщее обозрение. Этого будет достаточно.

– Находит ли ваша консистория, что эта женщина из Сен-Тибери виновна как соучастница?

Епископы, сидящие на скамьях, склонили друг к другу головы, и архиепископ сказал отрывисто:

– Да, виновна. Безусловно виновна.

– А теперь не соблаговолите ли вы вынести приговор?

– Только по этим второстепенным обвинениям. Я обязан вести дело беспристрастно. Она будет приговорена, как я уже отмечал.

– К сдиранию кожи или сожжению, мой господин?

– И к тому и к другому.

– Можно ли считать остальных подсудимых виновными в соучастии?

– Такое заключение неизбежно. Но только по второстепенным пунктам обвинения.

– И какое наказание мы им присудим?

– Сдирание кожи, конечно. Пусть с них сдерут кожу вместе с остальными. Мои епископы, возможно, захотят сделать какие-либо добавления в соответствии с каноническим законом, тщательно изучив соответствующие предписания.

Члены консистории поднялись с мест, чтобы отправиться на обед, дав ясно понять, что не видят необходимости собираться снова до завтра.

На следующий день заседание началось позднее. В большом зале было душно и жарко, отчего все выглядели раздраженными.

– Выйди вперед, Жиббю Горбун.

Мой любезный дружок Бертран вышел вперед, его плечи, ссутуленные после длительного ношения цепей, и холмик на спине производили довольно тягостное впечатление.

– Итак, Горбун, ты обвиняешься в том, что из всех горбатых пользуешься самой дурной славой. Что ты на это скажешь?

– Да, я действительно привлек к себе внимание.

– Благодаря горбу, прилепленному тебе дьяволом?

– Благодаря моему луку и стрелам.

– А как же этот отвратительный горб, который ты носишь на спине? Разве он не примечателен сам по себе?

– Я вынужден это признать, поскольку в него не раз выпускали дротики и осыпали оскорблениями разные дураки, в том числе и только что.

– Значит, ты проклинаешь дьявола за этот горб? – Жак Пероль многозначительно подмигнул восседающим с ним на одной скамье епископам и баронам, а потом повернулся к Бертрану.

– Что же вы коситесь на меня, если находите мой горб настолько уродливым?

– Ты проклинал дьявола? Отвечай.

– Я никогда не думал о нем. Ведь Господь уже проклял его.

– Но ведь ты проклинал его, за то что он наградил тебя горбом?

– Бог создает горбы, дьявол же не способен творить ничего, кроме зла.

– Так, значит, Бог создал твой горб? – Епископ Пероль был чрезвычайно разочарован тем, что его вынудили сделать вывод, полностью совпадающий с христианскими ортодоксальными взглядами.

– В той мере, в какой он создал человека, его создавшего.

– Этот парень невероятно точен в своих ответах. Он имеет в виду своего отца, господин архиепископ. Как мы поступим, мой господин?

– Освежуйте его. Он, безусловно, не виновен в ереси, но виновен во всем остальном как соучастник. Пусть с него сдерут кожу, в первую очередь с языка, вместе с этими глупыми женщинами.

Гийометт находилась в гораздо более тяжелом положении, чем все мы. Очевидно, ревельский кузнец собирался надругаться над ней в кухне в тот самый момент, когда ее грубо ощупывал Жак Пероль. Подобно многим, запускающим пальцы в застежки молоденькой женщины, косой кузнец счел самым удобным сказать, что она приворожила его. И, конечно же, в случае с Гийометт его ждала награда, то есть я.

Кузнец выглядел смышленым парнем, когда заковывал нас в цепи и осыпал клеветой, но в суде церковников он, похоже, решил выставить себя дураком. Жак Пероль едва не обменялся с ним рукопожатием под юбками Гийометт, и потому нашел не совсем удобным вытягивать из него показания.

– Вы утверждаете, что женщина по имени Гийометт – ведьма, которая заманила вас в ловушку, принимая похотливые позы и бормоча разные заклинания?

– Именно так, мой господин. Я знаю, что она ведьма. Мой член вскочил, твердый как штырь, едва только завидел ее в другом конце комнаты, а ведь обычно он очень близорук.

При этих словах Гийометт вскинула голову, а Пероль нетерпеливым жестом приказал кузнецу продолжать рассказ.

– А затем я расстегнул ее одежду сверху, принялся сосать ее грудь и тут же упал в глубокий обморок. В этот момент вы и вошли, мой господин. – Эти слова вызвали оцепенение, по меньшей мере у Пероля.

– Более того, груди оказались горькими. Одна по вкусу напоминала ядро сливовой косточки, другая была соленой.

– Я ведь вспотела, дурак ты старый, – вмешалась Гийометт. – Так же, как и ты. Так же, как и этот святоша.

После этого заявления позади нас, там, где стояли члены городского собрания с женами, раздались смешки и язвительные реплики. Прежде эти почтенные граждане не решились заявить о себе в полный голос, но толпа всегда следует по проторенной героями дороге.

– Очевидно, она опоила их отравой, – прокомментировал Пероль.

Архиепископ, огорченный таким поворотом дела, в первую очередь обрушил свой гнев на обвинителя:

– Если она отравила тебя, то едва ли могла после этого приворожить, – бросил он кузнецу. – Так что же все-таки это было? Соберись с мыслями.

– Она приворожила меня, мой господин. Колдовство проявилось особенно явственно, когда она вернула меня к жизни, после того как отравила.

– Довольно нести всякий вздор! – настаивал архиепископ. – Похотливый мужской орган способен видеть через всю комнату! Соски, прикрытые чистым бельем, имеют привкус пота! Что подумают мужчины и женщины, слушающие нас? Принесите-ка кипящего масла.

Потребовалось полчаса, чтобы приготовить жаровню, и почти столько же, чтобы нагреть котел, но вот наконец масло начало пузыриться и потрескивать, источая аромат свежеочищенных оливок, давая понять, что можно

– Допрос с пристрастием – хорошо известный способ судопроизводства в делах, связанных с магией, – заметил архиепископ.

Все присутствующие, за исключением кузнеца и нас, пробормотали что-то одобрительное.

– Итак, вначале палач окунет в масло мужской орган, а затем женский сосок, и вскоре мы узнаем, кто кричит громче.

Должно быть, великий палач Белибаст, Журден и наш Ферблан дожидались своего часа в глубине зала, но все равно я удивилась, когда Железноликий скрипя вышел вперед, сорвал с кузнеца короткую рубаху, оставив его в одних гетрах. А потом, крепко схватив бедолагу за греховный член, однако не закрывая при этом его подслеповатого глаза, Железноликий потащил допрашиваемого к котлу.

Кузнец принялся орать задолго до того, как приблизился к жаровне, а когда Железноликий недрогнувшей рукой опустил его член в кипящее масло, он взвыл, словно кот в раскаленном до красна ведре, и тут же лишился чувств.

Гийометт не издала ни звука, хотя Железноликий опустил в котел ее сосок – или то, что там появлялось при теплой погоде – с той же непреклонностью, с какой незадолго до этого он подверг пытке член незадачливого деревенщины. Возможно, ей помогала железная рукавица или завеса пара, окутавшая котел – кто знает? Однако невозможно отрицать тот факт, что сосок короче некоей штуки на несколько хороших ногтей, даже когда последняя здорово напугана.

– Даже ни разу не вскрикнула, – констатировал Железноликий, поразив всех своим испанским выговором. – И ни одной отметины не осталось на ее теле, мой господин. – В маске и плаще, позаимствованном у погибшего короля, он выглядел весьма внушительно.

– Вытащи этого лгуна наружу и пусть кто-нибудь из вас как следует взгреет его кнутом, – приказал архиепископ. – Его жена может приложить ему холодную глину к этому месту, если, конечно, собирается пользоваться им в дальнейшем, но проследите, чтобы негодяя наказали кнутом.

Железноликий уволок бедного дурачка, думаю, на этот раз за локоть. Отрадно было видеть, что наш друг восстановил силы за те месяцы, что мы провели в заточении.

– Неправильно! – запротестовал кто-то из горожан. – Если она не завопила, а на теле не осталось отметин, значит – она ведьма.

– Но только не в Альби.

– Сожгите ее! Сожгите ее наконец!

Я испугалась было, что Железноликий выдал себя, не оставив на теле Гийометт ожогов, но тут архиепископ твердо произнес:

– Совершенно ничем не пахнет. Когда сжигают молодую и привлекательную женщину, подобную этой, то неприятный запах сохраняется в центре города несколько дней.

Затем в заседании наступил короткий перерыв, в течение которого прислужники архиепископа бросали в котел ломти мяса, а вслед за ними головки чеснока и коренья, как всегда поступают эти стряпчие.

Архиепископ приказал членам консистории подняться с мест, и Гийометт едва было не получила возможность выскользнуть из лап правосудия. И в самом деле, Пероль смотрел на нее так, словно разреши она ему присосаться к другой стороне груди, он в ответ позволил бы ей ускакать на собственной лошади.

Однако в голове архиепископа сохранялся больший порядок.

– Освежевать ее, – приказал он. – Виновна как сообщница и соучастница. Так что, пусть с нее сдерут кожу вместе с остальными.

– Благодарю вас, господин архиепископ, – сказала Гийометт. – Могу я обратиться к вам с просьбой? Если вы положите мою шкуру к себе в постель, я не хочу чтобы этот Жак Пероль прикасался бы ко мне снова хотя бы одним пальцем.

Архиепископ потратил совсем немного времени на обед и не позволил себе долго слоняться без дела после. Семерых уже приговорили к освежеванию в канун или во время праздника Святой Магдалины, а одного к сожжению. Кроме того, Рукавичке, ля Мамлон, Девушке-Рыбе и мне наверняка предстояло пополнить их число. Людям хотелось вернуться домой рассылать приглашения друзьям, вместо того чтобы выслушивать юридические формальности в комнате, пропахшей чесноком и обгорелой кожей.

Виолетта ля Вьерж не вызывала у его милости архиепископа никаких сложностей. Она попыталась в танце приблизиться к Жаку Перолю, а, запутавшись в цепях, стала напевать историю своей жизни, прежде чем ей задали какие-либо наводящие вопросы. Слова ее не содержали ни малейшего смысла, и из этого со всей очевидностью следовало, что я предала ее во власть дьявола.

Консистория уже почти склонялась к тому, чтобы оправдать ее. Почти, но не в полной мере. Ее признали виновной в сообщничестве – даже если это не соответствовало действительности, все равно казалось надежнее приговорить ее к сожжению. Но, по крайней мере, она избежала сдирания кожи.

Я была признана полностью виновной. В суде находились женщины, в которых вселился дьявол, и все они знались со мной. Меня приговорили к повторному сожжению после того, как с меня сдерут кожу, а мой обугленный таз и прочие кости надлежало раздробить железом и разбросать по всему городу. И все это прежде, чем суд занялся мною как следует!

Теперь настала очередь ля Мамлон. Когда она прошествовала вперед своей вихляющей походкой, из глубины зала раздались одобрительные возгласы. Именно на нее рассчитывали посмотреть люди, собравшиеся здесь.

– Как тебя зовут, женщина? Назови его милости твое имя.

– Мамли ля Мамлон.

– Твое подлинное имя.

– Под этим именем я известна всем, и еще меня называют Девой Гор.

– Какое имя тебе дали при рождении?

– Его милость ведь тоже не архиепископом родился, правда?

– Хорошо. Значит, ты отказываешься сообщить свое имя. Давай теперь поговорим о твоих отношениях со всем известной ведьмой и изменницей Перроннель из Сен-Тибери.

– Она не виновна, – сказала ля Мамлон.

Вслед за этим раздались выкрики. Мамли все знали как правдивую шлюху. Она пообещала отдаться каждому мужчине в Лангедоке, прежде чем умрет, и сдержала свое слово, если не брать в расчет тех, кто умер раньше ее – им она собиралась предоставить свои услуги несколько позже.

– Не виновна? – удивился обвинитель. – Как это не виновна?

– Она обладает соответствующей репутацией, – пояснила ля Мамлон. – Однако на самом деле все ее подвиги совершила я.

– Ты отнимаешь у нас время нелепейшими россказнями.

– В моих россказнях не содержится ни одной нелепости, – заверила их ля Мамлон. – Во избежание этого они тщательно подобраны. – Она не дала им времени осмыслить сказанное. – Взять, к примеру, тот непреложный факт, что она девственница…

– Молись Богу, чтобы они не попытались его опровергнуть! – услышала я стон Бертрана.

– Как же подобная особа может расставить ноги настолько широко, чтобы усесться на лошадь, да еще в рейтузах воина, поверх которых надеты железные доспехи?

На это епископы начали бормотать нечто неразборчивое и бароны тоже – ля Мамлон затронула слишком сладострастные предметы, большинство из которых имело отношение ко мне.

– Ноги – одна

Милая бедняжка Мамли. Что она пыталась спасти – мою жизнь или мою репутацию?

– Ноги, – не унимались епископы, – Дева с ногами. Кому еще доводилось слышать нечто подобное?

Жак Пероль снова перешел в атаку.

– Девственность вышеназванной женщины из Сен-Тибери – это то, с чем преподобные епископы познакомятся поближе, – сказал он, снова заставив застонать моего дружка Бертрана. – А в настоящий момент мы хотим знать, как ты, только что признавшая себя шлюхой…

– Провозгласившая, – поправила его Мамли, – провозгласившая себя шлюхой. Величайшей шлюхой из тех, что есть и будут, даже в Царствии Небесном. Здесь, в Альби, у вас есть собор, посмотреть на который приезжают люди, живущие за дюжину миль отсюда. А ради той штуки, что находится у меня между ног, они преодолевают целые континенты. Если бы о Церкви не думали так хорошо, – произнесла она с обворожительной улыбкой, которую я терпеть не могла, – и если бы папа Иннокентий не был столь популярен по всему Лангедоку, тело мое стало бы самостоятельной религией. В настоящее же время оно имеет новообращенных приверженцев по всему свету, не считая тех, кто устремляет к нему свои взоры из преисподней.

– Ересь! – хором вскричали епископы. – Это самая настоящая ересь. Она сравнивает свою… (и тут каждый из них употребил латинское слово или слово римских Чародеев, начинающееся с покашливания, которое, в противном случае, мне никогда не довелось бы услышать), то, что мы на профессиональном языке называем ее хрустелкой, с вратами церкви.

– Вратами храма, – настаивала ля Мамлон.

Никто до этих пор не прерывал обвинителя. Не воспользовавшись той блестящей возможностью, которую ля Мамлон сама предоставила ему – приговорить ее к сожжению за богохульство, Пероль теперь добивался, чтобы вместо этого с нее содрали кожу за измену. Это было вполне разумно, так как народ обожает смотреть на искусное обдирание кожи, и архиепископ в особенности, но к тому времени стало ясно, что наш мучитель не проявляет должной сообразительности, потому что он осудил ее как соучастницу.

– Оставьте мою подругу Перроннель в покое, – сказала она ему через некоторое время. – Я – Дева Гор. Я связана родственными отношениями с Транкавелями, я родила ребенка от бедного виконта, а потому мой мальчик имеет право на наследование половины земель Лангедока, а не это чудовище Транкавель, сводного брата которого я недавно прикончила в рукопашной схватке.

– Сдерите с нее кожу, – приказал архиепископ. – Начните с языка и не забудьте про ее кашель.

Он сказал про кашель и закашлялся сам, а потом снова изрек непроизносимое римское слово, употребляемое Чародеями. Ну что за племя были эти давно почившие волшебники и гиганты. Они знали, как поднимать огромные камни и складывать их в волшебную арку, но не смогли придумать более изящного слова для паперти моей бедной обреченной Мамли, для того места, о котором люди более позднего времени слагали баллады, славили в песнях, и, осмелюсь предположить, ангелы на Небесах поступали так же.

Однако время уже было позднее. Архиепископ Альби осушил чашу вина и позволил Жаку Перолю выпить воды. Мы же по-прежнему, как и на протяжении всего дня, томились от жажды, но ждать нам оставалось уже недолго. Они готовились приступить к рассмотрению моего дела.

Я с трудом могу припомнить подробности этого фарса. Они уже решили сжечь меня и содрать кожу или содрать кожу и сжечь и, возможно, высечь меня кнутом, по обвинении в соучастии. Я не видела никакого смысла отпираться. Я созналась во всем.

– Я – Перроннель, – сказала я, – дочь Транкавелей. Я Дева Гор. Но я не еретичка. Я верую в Иисуса Христа. Я верю в то, что он во плоти. Я верю…

– Явная лгунья, которая рассчитывает прикрыться верой. Содрать с нее кожу!

– И какую цель в данном случае преследует сдирание кожи, господин архиепископ?

– Оно излечит ее от мозолей, – ответил тот. – А также от бородавок и веснушек. – Архиепископ был умным человеком, но в Альби имелся неплохой виноградник, и он уже выпил несколько кубков.

Итак, нас передали в руки палачей. Бедный Ферблан! Что он должен был пережить в этот момент! Чувство своей полной несостоятельности и страха перед надвигающимся разоблачением?

– Он не умел даже как следует освежевать кролика, – заметил мой Бертран. – Или разрезать кусок жареной свинины без того, чтобы не выронить нож.

Когда я говорю «передали в руки палачей», то имею в виду, что нас снова заперли в погреб, но теперь полностью отдали на их попечение. Им теперь принадлежала наша одежда и мы сами тоже, однако им не позволялось развлекаться с женщинами – если только это не было платой за менее мучительную смерть. Странно, но когда смерть подступила к нам так близко, большинство женщин предпочло сохранить оставшееся время для себя. Даже ля Мамлон отказала им.

– Я никогда не путалась с палачами, – объяснила она Белибасту, – а если ко мне и приходил палач, то он оставлял свой топор снаружи, чтобы я не заметила. Я принимала цыган. Не возражала против бродячих жестянщиков. Но никогда не подпускала к себе тех, кто варил копыта и сдирал шкуру на живодерне. Я взяла это за правило. Так что ты не подходишь мне сразу по двум причинам.

Палачам пришлось считаться с ее желаниями. Долг требовал от них не причинять нам страданий в последние дни перед казнью, поскольку наказание есть наказание, и его нельзя усугублять, в крайнем случае его позволительно несколько облегчить. Так было принято и в суде короля Цезаря, у Гигантов и Чародеев: приговоренный к сорока ударам плетью получал лишь тридцать девять, ибо подразумевалось, что его мучители могли сбиться со счета. Точно так же недопустимо надругаться над женщиной и вообще обращаться с нею грубо. Поведший себя подобным образом нарушил бы таинство совершения приговора, а это было бы ужасно.

– Интересно, как они облегчат наше наказание? – спросила я моего друга. – Я имею в виду, не выходя за рамки предписаний.

– Возможно, они оставят тебе кожу на левом ухе, – предположил он и рассмеялся. – А в случае со мной, уверен, они не станут снимать покровы с моего горба.

Теперь мы расхохотались уже вдвоем. Ну разве это не великолепно – в тот момент, когда нас разденут, чтобы предать пытке, горб моего возлюбленного выпадет?

Нами двоими, конечно же, займутся уже под конец, нас – Деву и Горбуна – приберегут для самого последнего дня праздника. Можно представить, какого развлечения от нас ждут, хотя на

Итак, ярмарка была уже не за горами, а вместе с ней приближался день Святой Магдалины, с его кольцами, метаемыми в цель, акробатами, пирогами и всеобщим весельем. Правда, не обойдется также без молитв, постов и рыданий, но в целом день Святой Магдалины обещал быть веселым.

Сдирание кожи с живой женщины справедливо считается самым примечательным и красочным зрелищем, люди готовы проделать путь в много лиг, чтобы стать его очевидцами, и обсуждают его годами, если им посчастливилось увидеть такое хоть краешком глаза. Чего там только нет: барабаны, трубы, солдаты в форме, жаровни, подставки с великолепными ножами, значительные персоны, усевшиеся поближе, дабы уделить полное внимание женщине, зачастую ничем до этого не примечательной, но теперь ставшей на несколько часов объектом пристального интереса со стороны тысяч людей. Эта особа удостаивается такой славы, к которой стремится любой дворянин, о которой мечтает каждая молодая женщина, хотя редко кому из них посчастливится достигнуть желаемого. Жизнь ее приковывает к себе внимание многих людей. Столько подробностей этой жизни врежется им в память. Более того: умирая, она сознает, что и посмертно будет дарить людям удовольствие! Даже после того как вы перестанете извиваться и кричать под аккомпанемент гнусавой дудки и барабана, останется еще множество трюков, которые палач и его подручные, теперь уже в необыкновенно радующих глаз клоунских нарядах, проделают с вашей кожей на глазах у публики. И, подумать только, вы все это знаете заранее! Бык, к примеру, не способен испытать того же самого удовольствия, став парой перчаток.

Добавьте к этому еще один штрих – чтобы освежевать эту особу, ее вначале необходимо раздеть. Большинству мужчин, даже женатых, в противном случае не представилось бы возможности увидеть зрелище столь поучительное. Женщины, как правило, не позволяют себе обнажиться даже на короткий миг, боясь возбудиться и оказаться в неловком положении или опасаясь, что, слишком оголив себя, могут серьезно нарушить равновесие, сложившееся в природе. Даже если женщина переодевается, она старается, стаскивая одну вещь, одновременно натянуть на себя другую, оставшись недосягаемой для сквозняков и солнечных лучей. А здесь, при сдирании кожи, требуется, чтобы женщина была голой и совершенно нечувствительной к капризам погоды.

До нас доходила молва о том, что некоторые женщины купаются. Да, именно женщины, а не шлюхи, и – хуже того – раздеваются перед тем, как войти в воду, но все эти ужасные слухи в основном зарождались в Италии и в среде арабов, населявших Испанию. Пусть подобные привычки так и останутся достоянием тех мест, скажу я вам. Женщина, подобно тыкве, прекрасно чувствует себя в собственной коже и в собственном соку и может просуществовать так вечно, не подвергаясь вторжению извне.

Возможно, кому-то покажется странным, что я задерживаю внимание на подобных предметах. Но такова уж природа казни. Она проистекает из естественного порядка вещей и вызывает свободное блуждание мысли.

Журдену, личному палачу де Монфора, было поручено вывести первую из осужденных, и, по счастью, это не была одна из нас. Каждый час, удлиняющий нашу жизнь, драгоценен, и для меня стало бы невыносимым видеть столь скорую смерть Рукавички или Девушки-Рыбы, уже не говоря о том, что сдирание кожи всегда кажется преждевременным.

Палач де Монфора послал за молодой женщиной по имени Гразида, отчего она тут же пришла в уныние, спрашивая, почему бы одному из нас не пойти вместо нее и нельзя ли вместо нее освежевать какую-нибудь овцу – как будто заключение консистории архиепископа может быть отменено в результате такого нелепого предложения. Стражники сорвали с нее одежды и выволокли несчастную наружу на удавке, которая, как и в случае с телкой, делает всякую борьбу бесполезной.

В этом случае у добрых людей Альби явно отсутствовало представление о том, что уместно и подобающе. Они лишили бедняжку Гразиду одежды еще в стенах темницы, вместо того чтобы сделать то же самое на Соборной площади. Будучи жителями этого убогого городишки, они рассматривали наши одежды как жалованье палачей и потому предпочли оставить их внутри, не попортив, вместо того чтобы раздразнить толпу, заставив жертву раздеваться постепенно, доставляя всем удовольствие, – эта церемония, если ее умело проводить, способна занять несколько минут или даже добрых полчаса, когда женщина достаточно застенчива и хороша собой, а Гразида определенно относилась к таковым. Даже когда ее раздевали, бедняжка продолжала лепетать:

– А теперь пусть поскорее снимут с меня кожу, потому что я не вынесу, чтобы после этого кто-то видел меня в ней.

До нас донесся единственный крик, когда к ней прикоснулись ножом, крик настолько истошный, что он проник сквозь каменную кладку. А потом мы услышали, как разом ахнула толпа. Это не походило на обычный гул насмешек, прокатывающийся по толпе черни, если кто-то слишком рьяно протестует, не желая расставаться с собственным ухом, это был вздох глубокого разочарования, даже возмущения.

Больше не раздавалось ни криков, ни барабанной дроби, ни пронзительного завывания труб. Как правило, после того как жертва издаст свой первый вопль и толпа вкусит ее голос, начинает играть музыка – отчасти чтобы заглушить агонию, но в большей степени для того, чтобы создать должный настрой палачу, дабы он и его подручные могли полностью отдаться работе и выполнять ее твердой рукой. Одно неверное движение может порвать кожу – в конце концов у нас, женщин, она не бычья – и, хуже того, причинить жертве серьезные увечья, заставляя ее умереть раньше, чем подобает в том случае, если она хочет извлечь пользу из приобретенного опыта и достигнуть должной степени раскаяния.

Однако ничего похожего в данном случае не произошло. Не слышалось больше ни криков, ни звука труб и барабанов, лишь ропот толпы продолжал доноситься до нас, теперь уже настолько приглушенный, что сквозь него мы различили рыдания какой-то женщины, вероятно, Гразиды.

Рыдания эти слышались все более явственно. Она не кричала больше, но плач ее звучал все громче. Это казалось совершенно неестественным. Неужели она способна переносить ужасающие муки с таким самообладанием? Неужели толпа и ее палачи позволят ей умереть подобным образом? И проявилось ли так или иначе Божественное удовольствие или неодобрение? Неужели добрые люди Альби и окрестных деревень получили возможность наслаждаться мученичеством одной из тех, на ком покоился перст Всемогущего? Неужели Гразида обладает стоицизмом благословенных святых?

Плач ее звучал теперь очень громко и все нарастал, потому что раздавался все с более и более близкого

Мы поспешили перевязать ее рану лоскутом, оторванным от одной из юбок ля Мамлон.

– Пошел дождь, – произнесла она, всхлипывая. – Надвигается буря. Всемогущий Бог пощадил меня до следующего утра. Никогда еще вечер не казался мне столь сладостным!

В этот момент в коридоре послышались шаги палачей, среди которых был и Железноликий. В голосах человека де Монфора и человека короля чувствовались раздражение и досада. Случившееся вынуждало их задержаться здесь еще на один день, в придачу к тем нескольким, о которых с ними уже договорились.

Железноликий выглядел намного бодрее – верный признак того, что здоровье его пошло на поправку.

– Ничего страшного, джентльмены, – хмыкнул он, – за лишний день работы нам заплатят дополнительно.

– В противном случае я оставлю эту сучку освежеванной наполовину, – пригрозил человек короля.

Мы услышали, как они зашли в комнату и притворили за собой дверь.

Палач – тоже человек, и потребности у него те же, что и у остальных людей. Христос признал бы это одним из первых. Палачу в его ремесле сопутствуют жара, смрад, грязь, раскаленное железо, вопли, засохшая кровь, кисловатый запах рвоты и люди, лишенные различных органов, так же как и органы, отделенные от людей. Если такой парень и решит когда-нибудь обратить свой взор на небеса, он увидит их сквозь перекладины виселиц, с дергающимися на их фоне пятками. Да, у палача тоже есть свои потребности, и первейшая из них – бадья с вином.

Мы слышали стон Белибаста. Мы слышали храп Журдена. Затем раздался голос Ферблана – он был словно пила, зажатая в сыром бревне, словно топор, увязнувший в сучковатом полене, словно напильник, скребущий по старому железу. Услышав этот голос, мы тут же принялись осыпать Железноликого проклятиями. Он напоил своих коллег и наверняка сделал их придирчивыми. Рассерженный мужчина, так же, как и мужчина, употребляющий крепкие напитки, становится неуравновешенным. А Гразиде завтра потребуется от них уравновешенность. Так же, как и Вюизанде. Так же, как и всем остальным.

Дверь в комнате палачей открылась – Журдена послали за выпивкой.

– Он просто дурак, – услышала я слова Железноликого. – Милый, добрый, богобоязненный, но тем не менее идиот.

Журден вернулся из комнаты для стражи со вновь наполненной вином бадьей, и дверь закрылась, оставив нас с запахом сладостей, чеснока и винных паров, обычным для этих бесхитростных душ.

Вот дверь открылась снова, и они отправили за вином Белибаста.

– Он дурак, – сказал Железноликий. – Прямодушный, честный, но тем не менее кретин.

– В рыбной корзине и то попадаются твари поумнее, – согласился Журден. – И не такие вонючие.

Послышались шаги Белибаста, отягощенного бадьей, и Бертран предложил облегчить ее, отлив часть содержимого нам, поскольку с тех пор, как Мамли прекратила работать, мы перестали получать вино.

– Что? Вот это? – переспросил королевский топорных дел мастер, с облегчением ставя бадью на пол. – Нет, я не позволю, чтобы заключенные это пили. – Он снова поднял бадью и поднес ее к нашей решетке. – Это продукт перегонки, чистейший напиток, крепкий, как арманьяк. Достаточно понюхать его, и твой горб сморщится. – И он утащил бадью. На этот раз дверь осталась открытой.

Лучше бы они ее заперли. Эти мучители, похожие, словно близнецы, эти искусные мастера обсуждали тонкости своего ремесла и то, как они поступят с нами назавтра и в последующие дни.

– Я начну с головы, а точнее – с левого уха, – объявил Белибаст.

– А я как полагается – со ступни, с ее пальцев. – Журден оставался непреклонен в своем мнении. – Сдирая женщине кожу с лица, ты тем самым сразу портишь ее вид, делаешь ее маловыразительной и тем самым лишаешь удовольствия толпу.

Между ними возникла небольшая, достаточно беззлобная перебранка, из тех, когда знаешь – даже если один из спорящих отвесит другому оплеуху, он сделает это в шутку.

– Ну, а теперь расскажи-ка нам, Ферблан, слуга испанского короля, как ты станешь сдирать кожу с этих Дев Гор, не важно с какой – с толстой или худой.

– Да, Ферблан, расскажи.

Ферблан помешкал с ответом, и когда он наконец заговорил, голос его звучал устало.

– Я начну с того, что сделаю пару перчаток из ее рук, и вы натянете их себе на пальцы.

– А что ты собираешься сделать из ее… (Я не вижу никакой необходимости приводить здесь это слово, и, несомненно, многим людям станет больно от того, что истязатель де Монфора вообще его знал, или что верховный палач короля Парижского слышал его в своей жизни достаточно часто, чтобы тут же понять, о чем идет речь.)

Ферблан ничего не сказал на это, несомненно осознавая, что я его слышу. А потому Журден продолжал упорствовать:

– А он скрытный парень, этот Диего. Он рассказал нам, что собирается сделать из этих женщин, но умолчал, откуда собирается начать – с руки или с ноги.

– Да, выскажи нам свое мнение, испанец. А не то мы не позволим тебе участвовать в нашем таинстве. Откуда ты начнешь, когда возьмешься за Деву Гор?

Мне давно следовало знать, что если дело касается моей персоны, то Железноликий при обсуждении данных вещей проявляет дерзость, если не сказать – бесстыдство, от которых меня просто передергивает.

– Когда я займусь одной из них, или другой – это уж как повезет, то не стану начинать с головы или с пальцев ног и в первую очередь потому, что она женщина. – Теперь он полностью завладел нашим вниманием, не говоря уже о палачах, и стражники остановились возле него, чтобы выпить вина и тоже послушать. – Размышляя о женщине, вы понимаете, что она изначально задумана для ножа, и приходите к заключению, что, сдирая с нее кожу, в точности осуществляете намерения Господа. – Он отхлебнул немного aqua-vitae, или то, что я приняла за нее, из бадьи, принесенной Белибастом. – Я вот о чем. Мужчина являет собой целостное творение, и тело его цельно, в то время как женщина имеет сочленение и таким образом изначально она разделена на части. – Мы услышали, как он отпил еще немного.

– Значит, ты начнешь разделывать женщину оттуда?

Он отпил еще, шумно втягивая жидкость через решетку.

– А почему не мужчину?

– Потому что у мужчины нет ничего

– Теперь, брат, ты противоречишь сам себе, – пробурчал Железноликий. Мы слышали, как он приближался к нам, звякая доспехами.

– Куда ты собрался, Ферблан?

– Опорожнить свои ноги. Они уже достаточно пьяны.

Последнее относилось к Белибасту и Журдену, большинству стражников и еще раз к Журдену и Белибасту, принявшимся с удвоенной скоростью поглощать со дна бадьи остатки горячительного напитка. Они к этому времени упились настолько, что принимали непристойности Железноликого за свои собственные.

– Теперь, брат… Теперь, брат, – бормотал Белибаст, – ты противоречишь сам себе, как сказал Диего.

– Противоречу сам себе? Я сказал, что сдеру с него кожу там, и сдеру с него кожу там. В чем же противоречие?

– Ты сказал, что женщина отличается от мужчины, и мужчина, конечно, благороднее, но ты обращаешься с ними без всякого различия. Ты отказываешь им в этом различии, вот в чем твое противоречие.

– Да, в этом твое противоречие, – откликнулся Железноликий. Он вернулся, позвякивая, с очередной бадьей, из которой уже угостил стражников.

– Их различие делает их разными, тупица. А не мое умелое сдирание кожи.

Белибаст теперь говорил очень медленно. Или это был Журден? Но кто бы это ни был, он обращался к тугоухим и ветренноголовым, а закончил свою фразу через нос. Всхрап долго старался вырваться на свободу, потом оставил свои попытки, и его тут же сменил следующий.

Стражники заснули так, как и положено подобным людям – по-скотски.

Железноликий отпер нашу дверь и передал Бертрану деревянный молоток и клин.

– Сбей с них то железо, что висит на ногах, – сказал он. – Наручные оковы мы сломаем позже, как только уйдем отсюда. – Когда мы перешагивали через стражников, он заметил: – Я уж думал, эти дураки никогда не заснут. Они прикончили весь чистый спирт, белладонну и наперстянку, что мне удалось собрать.

Ночь опустилась на землю, как это всегда случается, пока пьяные мужчины ведут между собой беседу.

Мы забрали лошадей наших тюремщиков. Это были люди Ги де Сореза, которые теперь уже не являлись таковыми, если Железноликий сказал нам правду. Лошади стояли на привязи во дворе, и Железноликий уже оседлал их, когда выходил якобы опорожнить ноги. Сам он приехал сюда на Нано, и я не стала тут же требовать обратно своего милого старого дружочка: Жестяные Ноги нуждался в крепком, надежном скакуне.

Мы направились к холмам. Никто не стал бы искать нас в ландах, и здесь мы могли задержаться на некоторое время. А затем Бертран собирался представить меня Сервианам в качестве своей суженой. Перестав называться Жиббю Горбуном, он лишился имени, и я, став его женой, тоже сделалась безымянной. Женщина всегда безымянна.

Будем ли мы жить на мельнице под защитой сеньоров Сервианов или в одном из уголков замка – кто знает? Надеюсь, что на мельнице, потому что я намеревалась оставить Мамли и остальных возле себя, хотя там, где поселяется ля Мамлон, всегда слишком людно.

Что же касается Гразиды, Земляничного Личика и остальных, я не берусь предсказывать, как долго Железноликий будет способен выполнять свое обещание приносить радость шести молодым женщинам и удовлетворится ли им Гийометт. В описываемый момент все они горели желанием попробовать. Как заметил мой Бертран, это не так много, поскольку Ферблан долгое время ходил в монахах и семени у него хватит на каждую, а когда люди, подобно нам, совсем недавно вернулись к жизни, то в ней не остается места для ревности, по крайней мере первые день-два.

В настоящее же время некоторые из нас, будучи крестьянками и дурами, уже беременны. Я с тревогой ожидаю – не родится ли кто-то из деток с хвостами и оленьими ушками. Подозреваю, их матери думают о том же самом.

Примечания

Имеется в виду Иннокентий III, в миру Лотарио деи Конти Сеньи (1161–1216 гг.), папа римский с 1198 г., инициатор IV крестового похода, в 1209 г. призвал к крестовому походу против альбигойцев – катаров и вальденсов.(Здесь и далее примеч. пер.)

Намек на героиню фольклора папессу Иоанну.

Имеется в виду французский король Филипп II Август (1165–1223 гг.)

Старинная английская монета достоинством 4 пенса.

Фарлонг – мера длины, равная 201 м (78 мили).

Да Ш).

«Ойль» – производное от Лангедойль (Север Франции), тогда как «ок» – от Лангедок (Юг).

Катары (от греческого «Ratharos» – чистые) – еретическая секта XI–XIV вв. в Западной Европе, для которой характерно противопоставление двух начал: «доброго» (созданный Богом невидимый и единственно истинный мир) и «злого» (материальный мир, созданный Сатаной). Катары не признавали большинства церковных таинств, поклонения кресту и святым.

Бастард – титул, дававшийся внебрачным детям крупных феодалов, признанным отцом и получившим дворянство и собственные владения.

Л и г а – мера длины, равная 4,83 км.

Имя смысловое: Mameline – грудь (фр. У,Mamelonne – сосок (фр. У

Совершенные – руководители религиозных общин катаров.

Арнольд Альмарик – представитель папы, аббат монастыря Сато, одного из самых крупных и богатых монастырей тогдашней Франции. Идеологический руководитель похода.

Биттеруа – прозвище жителей Безье.

Девственница (фр. У

Низкая скамейка, иногда с мягкой обивкой, на которую прихожане, молясь, становятся коленями.

Иннокентий – невинный(лат.).

Бола – метательное оружие, состоящее из ремня или связки ремней, к концам которых привязаны круглые камни, иногда обтянутые кожей.

Ни в одном из канонических Евангелий Иисус таких слов не произносит. Автор, а вслед за ним и героиня, видимо, имеют в виду стихи 17–19 из третьей главы Книги Бытия: «Адаму же Господь сказал: «За то,

Инкунабулы – первопечатные книги, созданные до 1501 года.

Намек на название деревни.

Утешение (лат.}Здесь речь идет о песнопении обряда отпевания усопших.

Орляк – разновидность папоротника.

Радость(лат.).

Бушель – английская мера объема жидкостей и сыпучих веществ, равная 36,3 л.

Вероятно, имеется в виду «Песня об альбигойском крестовом походе».

Ладонь в данном случае равна 10 см. Речь идет о способе оценки роста лошади, принятом в английских конюшнях.

Барбикан – навесная башня, обороняющая подъемный мост.

Инкуб – демон, перевоплощающийся в мужчину и соблазняющий земных женщин, способный оплодотворить их.

Ренар – прозвище лиса во французском эпосе.

Днем отдохновения, согласно установлениям иудейской религии, является не пятница, а суббота.

Гунтер – крупная сильная и выносливая верховая лошадь, разводимая в Англии и Шотландии для охоты и скачек с препятствиями.

Пост со смертельным исходом, практикуемый катарами.

Катрены – четверостишия, характерные для поэзии трубадуров.

Пролепсис – риторическая фигура: действие, которое только совершится в будущем, мыслится как уже законченное.

Имеется в виду король Франции Людовик IX (1214–1270 гг.). Правда, не ясно, о каком крестовом походе идет речь. Людовик IX действительно совершил два крестовых похода, но отнюдь не в Прованс, а в Египет (1248–1250 гг.) и в Тунис (1270 г.).

Серпент – старинный духовой музыкальный инструмент. Изобретен во Франции только в XVI веке.

Пьер де Кастельно – папский легат в Лангедоке, убийство которого в 1208 г. катарами послужило причиной альбигойских войн.

Виллан – во Франции – лично свободный крестьянин, державший землю от помещика, которому был обязан различными повинностями.

Живая вода(лат.)',здесь – настойка из трав и пряностей на спирту.

Главная башня замка(фр.).

Мантикора – мифическое существо с телом льва, хвостом скорпиона и головой человека.

Конкубинат – внебрачное сожительство с незамужней женщиной.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге