Рассказы

Гостеприимная Таффа

Рой прервал атаку в самом начале. Он впервые увидел это существо и не знал какую дозу выбрать. Готов был всадить в разбойника десяток жал, но что-то неопределенно-странное, скользнувшее в сознании диковинного зверя, остановило. Пчелиный рой плавно окутал собою жертву и, опьяненное ядом, ее сознание медленно поплыло в него.

***

Первый укус Павел почти не почувствовал, словно веточкой кольнуло. Его так увлекло новое открытие, что даже забыл доложить о нём в лагерь, как требовала инструкция. Не придал значения и тому, что давно работает без защитного комбинезона, из обязательного обмундирования только легкая маска на лице и всепогодные сапоги. Ведь мед же, он уверен, настоящий мед и пчелы обыкновенные, совсем как земные.

Неожиданно мужчина споткнулся, будто нарвался на невидимую преграду. В незащищенное запястье снова что-то кольнуло. На этот раз пронзающая боль прострелила ниточкой глубоко. Ноги внезапно сделались непослушными, едва осязаемыми, и Павел упал, нелепо подворачивая их под себя. Боком в жесткую, им же утоптанную траву.

«Как глупо, – подумалось, – ужасно глупо полез. Это же пчелиный яд». Мышцы рук отяжелели и затвердели, словно налились свинцом. Голову начало медленно распирать изнутри, как если бы ее некто не спеша набивал ватой, мягкой, теплой, но настойчиво и не жалея материала. Раздражал обволакивающий, тревожно-нарастающий гул роя.

Пчелы сбились над ним плотным бурым облаком, закрывая небо, но больше не жалили. «Что вам еще от меня нужно?» – захотелось прокричать, но непослушные губы выдали лишь шепеляво-сиплое:

– Ш-ш-то...

Павел угомонил размякший обезволивший язык и как мог плотнее поджал губы, не хватало еще слюни распустить. Напрягаясь всем телом, приподнялся на локте, ухватился свободной рукой за ветку ближайшего кустарника и сел. От усилий перед глазами всколыхнулась радуга, и слезливая пленка застлала взор. Ватное месиво в голове сжалось, расплылось, снова сжалось и разлилось слабой болью.

Шум роя усилился, но все меньше походил на пчелиный, он теперь накатывал как шорох морских волн. «Ж-ж-ж...» – перестало быть однородным и менялось. Звук искажался всё сильнее и, наконец, начал проникать в мозг, облаченный в слова.

– Зач-чем губиш-ш? Зач-чем?

«Ну вот, уже брежу... доигрался». Павел не сомневался, что находится в сознании. Тяжелые веки с трудом приподнимались, а губы едва ворочались, но главное он мог видеть, а приложив усилия, и говорить. Хотя зачем? Непрошеный собеседник, кем бы он ни был, взывал к диалогу телепатически, прямо в голове.

– Мед-т? Ты называеш-ш пищ-щу моих детей мед-т? – в мозгу шипело дробленым шорохом, прорываясь через мерный шум роя, как сквозь радиопомехи.

«Яд... это просто яд. До походного модуля, до аптечки – шагов пятнадцать. Поможет, не поможет? Надо попробовать». Павел попытался встать, но не смог. Боли не почувствовал, но подчиняться ноги категорически отказались. Хорошо хоть свинцовые руки пока двигались. Нелепо, тяжеловесно загребая ими, пополз.

– Ты раз-зумное сущ-щество, как я. Неуж-жели у тебя нет другой пищ-щи? Ч-часть моих детей умрет-т теперь. Твои дети умрут-т?

– Хочешь поговорить? Хрен с тобой, давай поговорим.Так кто ты и что тебе надо? – спросил Павел мысленно, не надеясь на ответ.

– Хоч-чу понять... зач-чем губиш-ш моих детей? – мягкий, вкрадчивый, как шуршание ползущей змеи, ответил чужой голос в голове.

Мужчина тяжело дышал. Преодолев, наверное, лишь пару метров, он чудовищно устал. Бред этот мысленный диалог или не бред – его не очень-то занимало, главное – странный внутренний разговор удерживал на плаву сознание. До модуля с аптечкой и связью дотяну в любом случае, – решил Павел.

– Детей, детей... каких детей? – он приложил немалые усилия чтобы оторвать голову от земли. Неимоверно напрягаясь, снова подтянулся, пусть слишком медленно, но продвинулся вперед.

– Ты называеш-ш их пч-челами.

– Так ты – это рой? Ха, со мной говорит пчелиный рой. Разумный Рой? А что... в этом что-то есть.

Грудь распирало от частых тяжелых вдохов, сил и в руках оставалось всё меньше, но Павел не останавливался, понимая, что если перестанет двигаться, то так тут и останется.

– Прости, – сказал мысленно, – я не знал, что ты разумен. Не знал, что твои дети могут погибнуть.

Мужчина поднатужился и подтянулся на руках, тем самым протаскивая налитое тяжестью тело еще несколько вперед. Задумался о пчелах. Он наблюдал за ним второй день. С тех пор, как исследовательская группа землян прибыла на планету, прошёл почти месяц. Изучали почву, недра, воздух, все живое на планете – все, что только могли успеть за столь короткий срок. Следы разумной жизни, разумеется, искали в первую очередь. Даже надеялись на них наткнуться, – с трудом укладывалось в голове, что настолько совершенный мир, так похожий на родную Землю, не имеет хозяев. Пчелами, да, ими занялись совсем недавно. Как-то так сложилось, что к вездесущему присутствию жужжалок слишком легко привыкли. Даже то, что маленькие юркие насекомые могут ужалить, выяснили не сразу, поскольку никакой агрессии к людям от них никогда не исходило. Присутствовали малышки всюду, скорее, как назойливые мухи. А тут, нате вам, – разумный рой. – Прос-сти, – сказал рой, – ты умираеш-ш.

– Умираю, – вторил ему Павел, совсем почему-то не удивившись и не испугавшись. Слишком много сил забирало у него корявое продвижение вперед.

– Я могу быть с т-тобой до конца, хочеш-ш?

– Постой. Постой! – закричал Павел мысленно. – Я не могу вот так умереть. Я должен рассказать о тебе своим, иначе они придут и снова заберут пищу твоих детей!

– Умираеш-ш, – был ему ответ.

– Нет, помоги мне! Помоги продержаться хотя бы чуть-чуть.

– Ч-чуть-ч-чуть, – эхом отозвалось в голове. – умираеш-ш...

– Что ты заладил, – умираю, умираю. Вот доберусь до аптечки...

– Добереш-шся, но яд слиш-шком силен для тебя.

– Всего две пчелы... почему?

– Ты из другого мир-ра. Мои дети не могут кнтр-ролир-ровать колич-чество яда.

– Почему тогда ты позволил им ужалить?

– Я хотел поговор-рить, понять тебя. Теперь каж-жется знаю, – ты хочеш-ш узнать мою планету, ты даж-же любиш-ш ее. Павел начал мерзнуть хотя осознавал, что окружающая теплынь никуда не делась, не зря ведь он, нарушая все инструкции, скинул защитный костюм еще утром. Ног мужчина уже совсем не чувствовал. Неприятно и болезненно покалывало пальцы рук, словно жилы из них тянуло. А модуль – вот он, совсем близко, шагах в трех. Главное – никаких передышек.

– Значит мы говорим потому, что меня твои дети ужалили? А как ты про меня понял-то? Ты что все мои мысли читаешь, Рой?

– Правильно сказать ч-чувствую, смеш-шиваю твои мысли со с-совими.

– Как это – смешиваешь?

– На это нет времени. Ты умираеш-ш.

– А ты зануда, Рой.

Павел ухватился за стенку модуля и начал подтягиваться, пытаясь сесть. Через минуту бесславной борьбы с собственным наполовину бесчувственным телом ему это удалось. Решил, что можно и дух перевести – урвать хотя бы несколько минут отдыха, чтоб перестали бесноваться легкие в груди.

– Одна от ч-четырех.

– От каких четырех?

– Одной от ч-четырех яда – хватило бы для раз-зговора и ш-штобы ты не умер-р. Жестко закрепленные стенки модуля позволяли двигаться быстрее. Цепляясь за стойки, Павел настойчиво втягивался вглубь своей маленькой походной лаборатории. Вот уже рабочий столик, хорошо, что он низкий. Есть карандаш, есть бумага. На основную связь с большим лагерем мужчина и не глянул, во рту вместо языка обосновался шершавый, сдувшийся теннисный мяч, таким не поговоришь. Постоянный шорох и шелест в голове теперь не раздражали, скорее убаюкивали, ужасно хотелось закрыть глаза и подремать хоть немного. Тело ощущал дрожью озноба, скользящей регулярной волной по конечностям. Очагом жара вспыхивали лишь утомленные, словно палками битые, мышцы шеи и плеч.

«Не убивайте пчел, не берите мед. Одной второй яда пчелы достаточно для человека чтобы...», – написал мужчина на чистом листе. Буквы коряво плясали из-под взбухших пальцев, но выводились.

«Аптечка в углу у стены. Успею, – подумал Павел. – Они поймут. Линда поймет...»

– Умираеш-ш – прошелестел вкрадчивый голос.

«Линда... разумны... – упрямо выцарапывала слабеющая рука, – прости...»

Больше он ничего не успел.

***

– Это его последнее слово «прости»...

– Адресовано точно не мне, – Линда не смотрела на меня и, кажется, сам разговор ей был не особо приятен.

Девушка сидела, обратившись лицом к маленькому, хорошо освещенному террариуму, и я мог бы видеть ее профиль. Но тяжелая каштановая прядь волос ширмой загораживала от меня большую часть лица, и Линда не спешила убрать ее.

– Тогда кому?

– Не знаю. Чего ты хочешь от меня? Мы с Ченом отчитались перед советом. Все признали, что большего сделать пока нельзя. Ты же читал доклад.

– Читал, – мне вовсе не хотелось давить на нее.

Я не видел какие мысли отражены на ее лице, скорее догадывался о них по раздражению в голосе и какой-то упрямой отстраненности во всем облике.

– Ты, как и Чен считаешь, что Павел говорил с пчелами?

– Нет. Знаю, это как раз Чен и убедил тебя, что Пашка говорил с пчелами, и что сделать больше ничего нельзя. Как думаешь, почему я решил поговорить с тобой именно когда Чена нет?

Наконец тяжелая прядь была характерным движением отброшена, и Линда повернулась ко мне лицом. Усталость. В ее глазах жила отчаянная усталость. Я понял, что девушка ни с кем еще откровенно не делилась. Эх Линда, Линда...

– Я не верю, что Павел написал это в бреду, – ее слова прозвучали с хрипотцой, и я испугался, что она заплачет. Но нет, лишь глаза засиневели еще пронзительнее.

– И я не верю. Отчего ты не включила свое мнение в доклад?

Линда неопределенно пожала плечами.

– Психологи сказали, что бред в его тогдашнем состоянии вполне естественен. А поскольку у нас нет даже возможности серьёзно изучить, как именно яд местных пчел воздействует на человека, то и версий других нет.

– Но только не у тебя.

– Чего ты хочешь услышать? Что Павел говорил с пчелами?! – взвилась девушка.

– Давай оперировать только фактами, – сказал я примирительно. – Он написал: «одна вторая яда пчелы для человека». Для чего по-твоему «одна вторая»? Одна вторая не смертельна? Но для чего? И как он мог это выяснить в полевых условиях?

– Да думала я об этом, но ты же знаешь, настоящие эксперименты нам проводить не разрешили, да и всего необходимого для этого нет. Из животных вот – только пара земных мышей. Полгода надо ждать, пока не прибудет транспортник с промежуточной станции. Даже парочку приматов обещали, но до того – ни-ни. Все что удалось выяснить на мышах, это то, что, да, в мини-дозах яд местных пчел не должен быть смертелен. «Одна вторая» – к ней мы вернемся через полгода, не раньше.

– А пчелы между тем изменили поведение?

– Да, – неохотно согласилась Линда. – А ты откуда знаешь, это пока закрытая информация.

– Я, конечно, не биолог и всех тонкостей не понимаю. Но Пашку я знал лучше, чем все остальные, даже, наверное, лучше чем ты, – я сказал так нарочно, хотя прекрасно знал, как и вся экспедиция, что девушка давно и безнадежно испытывала к погибшему нежные чувства и в состав первой экспедиции прорвалась исключительно на желании быть рядом с Павлом.

Девичьи глаза вновь подозрительно заблестели, и, понятно, она обиделась. Но я почувствовал, так сейчас и надо, от жалости будет только хуже.

– Ладно, – она вздохнула будто что-то поборов в себе, – ты прав.

Павел не мог это писать в бреду. Только не он. А зная, что умирает, – последние слова прозвучали гортанно грубо, но вскоре голос девушки вновь выправился, разве что зазвучал тише, – он писал самое важное. И подтверждает мою версию именно изменившееся после его гибели поведение пчел. Они больше не жалят. Даже при угрозе их жизни, вообще под любым воздействием. По меньшей мере в присутствии человека, в том числе и животных не жалят.

Девушка резко наклонилась вперед и постучала ноготком по стеклу террариума. Я тоже разглядывал их – маленьких убийц моего лучшего друга. Бурые, невзрачные, немного крупнее обычных земных пчёл – они неторопливо ползали, взбираясь на сухие стебельки торчащих из настила травинок, и лениво чистили крылья, совсем как обычные мухи. Еще неделю назад, до гибели Павла – главного биолога экспедиции, никто и подумать не мог, что они опасны, настолько летуньи были вездесущи.

– Кстати, прибыв утром в лагерь, я вообще ни одной пчелы не увидел поблизости. У входных шлюзов, например, они же всегда роились у входа? Для техников, помнится, целая проблема рисовалась – не пустить жужжалок внутрь.

– Верно, этих, – Линда указала на террариум, – мы изловили вовремя, сразу же из того самого улья. Павлов улей опустел на следующий день. Остальные пчелы тоже словно испарились. Это при том, что мы предполагаем о скудно малом медовом запасе в ульях. Отчего – мы не знаем, может быть год не медоносный. Павлов рой практически голодал, но так или иначе он бросил улей. Вот просто снялся с насиженного места и исчез. Чен, конечно, приводит кучу версий, например о сезонной миграции...

– Но ты не веришь?

– Я верю Павлу, но что... что мы можем сделать?

Девушка гибко распрямилась и резко поднялась с места. Сделав пару шагов к лабораторным стеллажам, выудила из маленького шкафчика скляночку и шприц.

– «Одна вторая»? – догадался я.

– Чен пропажу сразу заметит.

– И?

– Что и? Ты что предлагаешь?

Входная дверь отворилась, и в лабораторию ввалился Чен, словно только и ждал приглашения.

– А вы чего тут в полутьме делаете? – спросил он, но большой свет не включил, двинулся к нам на яркий огонёк от террариума. Экономить энергию – привычка въедливая, а теперь, наверное, и полезная. Неизвестно ещё для каких целей и в каком количестве запас энергии понадобится нам на планете.

– Извини, друг, – прошептал я, когда Чен проходил мимо.

Коротким точным движением вырубил парня. Ударил ровненько, как учили, и не думал, что в таких вот обстоятельствах пригодится. Чен мгновенно обмяк, и мне пришлось скоренько его подхватывать, иначе бы поверженный мной, весьма ценный для экспедиции биолог, ещё и ударился при падении обо что-нибудь, слишком тесно всё тут обустроено, впрочем, как и во всём, наспех оборудованном лагере.

– По логике, последствий никаких для него быть не должно. В себя придёт минут через десять, от силы через полчаса. – Прокомментировал я для Линды. На девушку глянул мельком. У неё только глаза шире сделались, но особого удивления в них я не увидел, так, лёгкую озадаченность.

– Чего стоишь, верёвку давай. Мы ведь не хотим, чтобы кто-то тревогу поднял, по меньшей мере до утра?

– Ага, – оживилась Линда.

***

Через полчаса мы мчались на моём лёгком шлюпе, едва не касаясь днищем густой равнинной травы. Кучерявый массив леса стремительно надвигался. Тепловые поисковики и прочую требуху, вроде бы всё что нужно, взяли с собой. Мысли непослушно сбивались, то и дело возвращая меня в картинку с крепко связанным Ченом, сиротливо лежащим без сознания в лабораторной подсобке. Совесть, будь она не ладна, но ведь другого выхода не было? Слишком правильный Чен, никуда бы он нас с Линдой не отпустил. Главное дальше не ошибиться. «Одну вторую» вколем мне, ни в коем случае не Линде. Пчёл? Пчёл найдём. Скоро найдём, чую – дело нехитрое с нашей техникой...

***

Таффа дышит солнцем. Его теплом напоены леса, горы и долины. Кроны непомерно высоких деревьев тут и там вырываются над джунглями, распускаясь гигантскими соцветиями. Бесстыже и жадно они подставятся утром солнцу, первыми ловя его лучи.

Крупное, похожее на ленивца животное медленно подтянулось по могучему стволу вверх. Зверь остановился едва ли не под самой макушкой. Он окончательно слился с буро-зеленой листвой, и с земли его невозможно углядеть. Животное осмотрелось. Место определенно ему понравилось. Ленивец потянулся за молодыми, тонкими, но прочными побегами. Немного ниже он уже приглядел удобную развилку из двух самых крепких мощных веток.

Вскоре Зверь начал выкладывать там надежный добротный пол – основание для будущего гнезда. Но вдруг оставил занятие и прислушался. Среди безмятежного шелеста листвы вначале выделился один, быстро приближающийся зудящий звук, а немного погодя, – еще два таких же. Три юркие пчелки деловито закружили над ленивцем. Его черные глаза увлажнились и заблестели. Зверь громко фыркнул, словно хохотнул. Он вытянул перед собой правую лапу, развернув ее, и позволил одной из пчел ужалить себя в незащищенное мехом розовое запястье.

«Потерпите, родные мои, – понеслось его сознание вдаль, – совсем немного. К ночи у вас будет новый дом, много пищи и заведете вы скоро новых деток».

Зверь приказал еще одной пчеле израсходовать яд. Зато теперь его сознание расширилось, практически не встречая границ. Он охватил мыслью ближайшие гектары леса, четко ощутил присутствие большой и малой живности вокруг. Почувствовал приближение еще с десяток его верных пчелок. Легонько коснулся сознания большого гика, бродящего неподалеку крупного хищника. «Придется вечером тебя прогнать, дружок, – подумал ленивец, – не очень-то приятно ночью просыпаться под твой боевой охотничий клич».

Хотел потянуться еще дальше, нащупать друга Тю, ведь граница его леса совсем близко, но передумал. Решил, что сделает это завтра, – несерьезные дела подождут до завтра. Хотя было очень соблазнительным поведать приятелю то, о чём вскоре узнает всё живое на планете.

Но нет, Зверь устал. Длительное вынужденное одиночество вымотало его, а необходимое нужно доделать немедленно. Грустные мысли без жалости подавил. Сегодня он впервые за несколько дней заснет спокойно под надежной опекой роя. Зато Таффа теперь знает о пришельцах всё, что нужно.

Зверь закрыл глаза, и перед его внутренним взором тут же всплыла картинка. Он увидел, как клубы чудовищного урагана сметают тех первых пришлых. Словно сухие листья мнутся, крошатся в пыль их искусственные жилища. Живое и неживое смешивается и проглатывается жадной пастью урагана. Планета безжалостна к чужакам. Но ведь они сами, сами...

Ленивец задумался. Никогда раньше он не сомневался в праведности Таффы. Но в этих других, сегодняшних пришельцах... что-то в них есть особенное. За то короткое время, что Зверь вступил, через рой, через одного из пришлых, с ними в мысленный контакт, он многое успел понять. Земляне, или люди, так чудно они называют себя, пришли со своей Таффы, которую именуют Землёй. Пришли на каком-то диковинном тяжеленном железе, такое, впрочем, и здесь можно добыть. Только зачем?

Зверь попытался снова применить мысли пришлых на себя. Чудно это – в черный холод неба от Таффы уйти, чтобы узнать: а вдруг там, где-то есть планета подобная ей. Ну есть... и что? Лучше родной Таффы чужая ведь все-равно быть не может.

И вообще, в мыслях пришлых слишком много места занимает всевозможное неживое, без применения специальных сил неподвижное и бессмысленное. В большинстве случаев, это подражательство какое-то, не вполне умелое, живым организмам ихней Земли. Ладно хоть летающее и бегущее неживое быстрее живого перемещается... Хотя зачем? Зверь, например, мысленным слиянием через рой с животным или подобным себе, может хоть сейчас его глазами в любом уголке планеты очутиться.

А взять, например неживое, которым люди гордятся, как хранилищем информации, так и вовсе бесполезно оно. Знания в неживом ведь тоже неживые. Их вначале раздобыть нужно, а уж потом только туда вложить. А пока нашёл, пока вложил – знания уже и неживые и устареть, к тому же, успели. К чему такая морока, если обо всем что происходит можно узнать от камня, дерева, через живых существ мгновенно, прямо сейчас. А войдешь в большую воду – так там сама Таффа говорит с тобой.

Потешные, ох и потешные эти пришлые...

Зверь вздохнул. Потешные... Те, первые пришлые, готовы были Таффу съесть. Целиком. Явились хищниками, захватчиками. Ну, Таффа долго приглядывается, а разговаривает быстро... Поёжился ленивец, впервые ему стало неуютно от размышлений о родной планете. Чует, не станет Таффа церемониться и с этими, суровая она к пришлым.

Потешные... Вот чего этих гнать? Безобидные они – просто изучают необычное для них, понятие хотят иметь обо всём и нас, вот, найти. А нас они спросили – надо ли нас находить? Но ведь нет от них вреда. Ресурсов всяких разных у них рядом с собственной планетой достаточно. Для игрушек ихних неживых на миллион лет хватит. Зачем прилетели? Зверь углубился в воспоминания, вновь вернулся мысленно в недавний контакт с пришлыми. Скука – нащупал он редкое в своём лексиконе слово. Скука?

– Х-ха... – засмеялся, забавно потявкивая сквозь густой короткий мех вокруг губ.

Скука! Скучно им одним? Скучно на месте сидеть? Пусть лучше их ураганом на чужой планете разорвёт, зато скуки избежали? Чудные, потешные эти пришлые.

Новые размышления улучшили настроение, и ленивец не перестал едва приметно улыбаться. Мысли не помешали ему быстро и ловко сооружать для пчел новое гнездо. Он продолжил работать сосредоточенно и споро, и вскоре труд наградил его удовлетворением. Он, наконец, почувствовал себя совершенно счастливым, погрузившись в царящую вокруг умиротворённость. Зверь не мог ещё знать, что спокойствие обрёл вовсе не на долго. Просто он ещё не открыл для себя следующую чудную людскую черту – упрямство. Не мог предположить и о том, что двое пришлых уже мчаться по следу его подопечных и не далее, как завтра по утру найдут и рой, и самого ленивца. И что непростой тройной диалог между Зверем, людьми и Таффой вовсе не закончен, а лишь начался. А Таффа? Может мудрая Таффа к нему и прислушается и не поспешит уничтожать этих новых потешных пришлых.

Из двух миров

Люблю коричневую пыль. Осень перемалывает в неё всё без разбора: и плодородную землю, и песок. Покрывает мягкой взвесью дома, дороги, последние горькие листья в садах цирий. Ушла моя долина под бурую муку полностью, до весны. Угрюмая, как море перед штормом, говорят старики. Не знаю, я живого моря не видела, не застала.

Осенью в деревне нет работы, и можно послушать бабушкины сказки. Занятно бабуля про море рассказывает, про перламутровых огромных бабочек, его хранителей. Говорит, что когда-то давным-давно, не в пример нынешним временам, селяне не один раз в пять лет, а ежегодно выбирали лучшего юношу или девушку для перерождения. И пещеры Градова были усеяны огонь-камнями под самые своды. И с горцами, их добывающими, мы дружили, и жили они на склонах гор, а не в недрах, и девчонок из долин не похищали. А, главное, избранные из селян могли перерождаться в пламени огонь-камней, в пещерах Градова не только в железных черепах, как теперь, но и во многих других бронированных великанов. А особенные девушки – в морских перламутровых бабочек. И даже жива ещё в бабулиных байках более древняя легенда о том, что в трудные времена наши предки умели перерождаться не в одном, а в двух мирах, на родной планете и планете сестре, получая двойную силу. Но это точно сказки...

И сегодня нам с Гаем не до посиделок, мы идём в Градов. Время коричневой пыли – время путешествий. И никто из старших не остановит, не скажет, что не доросла, ведь всем селом выбирали, решили, что именно я достойна пройти испытание перерождением.

Эх, только дойти бы до Градова. Потому с Гаем и спешим, что горцы совсем озверели. Как перерождаться разучились, не просто жадными купцами стали, а ещё и разбойниками. Завёлся у них свой миф – дескать если в жёны селянку из цириевой долины взять, то от такого брака может родится дитё, для перерождения годное. С тех пор явно в наше село сунуться не смеют, а вот подленько, в дальних садах, да по пути в Градов девчонок крадут.

Ну ничего, мы с братом умные, за несколько дней раньше известного срока выходим и опасный отрезок пути днём пройдём в самый зной. Всем известно, горцы дневного пекла боятся.

Паки решили не брать. Прилежно натасканный пёс, конечно, хорошая охрана, но в Градов с собаками не пускают.

Гай нарочито сурово хмурится, осматривая мою поклажу. Брату восемнадцать, он на три года старше, за кем главенство в походе даже не обсуждается.

– Латка, стрики возьми! Ждёшь, когда бабушка подаст?

Я вприпрыжку помчалась за стриками. И так их не забыла бы. Они лежат в моей комнате рядом с маленьким свёртком, который Гаю ни к чему видеть. Мы целебный порошок с бабулей тайком готовили, не верит брат в силу осенних листьев цирий. Схватила стрики, драгоценное снадобье спрятала за пазуху, не затормаживая, пролетела мимо кухни, где бабуля пыхтит и тихонько под нос себе ворчит, пытаясь в самый маленький из дорожных мешков впихнуть для нас побольше съестного. А я уже вновь перед Гаем. Молча вкладываю стрики в боковой карман своего новенького мешка из лыка цирий. Заискивающе, почти раболепно, смотрю на брата, хитрость срабатывает, и он сдается:

– Ладно, нетерпёха, пошли с бабушкой прощаться.

Бабуля не плачет. Она у нас вообще большая умница. И жалко её оставлять, а надо уходить. Что-то в центре груди сжимается комочком, но слова так и умирают, не родившись. Не могу сказать, что вернусь, ведь сама же не знаю. И Гай тоже молчит. В едином порыве мы кидаемся обнять нашу бесценную старушку. Я утыкаюсь носом в худое плечо, в широкую, грубую лямку фартука, пахнущую постным маслом и лепешками. Брат низко склоняет кудлатую черную голову, но всё равно нависает над нами как жердь.

Вдруг всё смазывается перед глазами, меня несёт куда-то...

***

– Ленка, проснись, Лена!

Покачивает и тошнит. Упираюсь боком в шершавые обои на стене и совсем просыпаюсь.

– Хорошо, мамка ключ научилась надёжно прятать. Опять ты в закрытую дверь ломилась, лунатичка!

Сестра ворчит беззлобно, как всегда. Я в помятой пижаме у входной двери, тоже почти как всегда. Шесть утра. Мама на ночной смене, придёт в десять, когда нас с сестрой уже дома не будет, и так дня три ещё её не увижу. «Сон тот самый нужный. Главное в нём – бабуля», – закрепляется настойчивое в голове. – «Надо немедленно наведаться к бабуле».

Валюха бубнит что-то дальше про «часик поспать», «завтракать без меня будешь» и «только попробуй в школу опоздать». Про сон и про то, что рвану с утра к настоящей земной бабуле на другой конец города и первые уроки точно прогуляю, старшей сестре знать не обязательно. А то, что училка позвонит ей вместо мамки, так это нам не привыкать, и это после обеда будет. А к вечеру Валюха после работы такая же, как и мама, измотанная придёт, останутся ли силы на злость, ещё не известно. И вообще, добрая она.

Бабуля пичкала меня блинами и долго рассказывала про давно умершего деда. А я не помню его, и видела-то только на фотографиях. Зачем мне столько знать про деда? Пётр Игнатьевич был знатный специалист – строил гидроэлектростанции, сам покуролесил и бабулю за собой по всей стране потаскал. Перед смертью сильно горевал. Вода уходит, говорил. Что-то мы, люди, не видим или неправильно делаем. Ледники тают, озёра пересыхают, реки мелеют – пресная вода с поверхности планеты вглубь уходит, сотни, а может уже и десятки лет до большой беды...

Вот зачем это мне, четырнадцатилетней троечнице знать? Не понимаю. Но в собственное чутьё приучена верить, особенно в опасения, доведённые через нужный сон. Это пока единственное, что в жизни не подводило. В течение двух недель я изучила все дедовы книги, хоть как-то связанные с большой водой, и многие другие, что нашла в городской библиотеке. Отыскала, что возможно, в интернете. Даже с профессором одним уважаемым вступила в переписку под видом любознательной студентки. Зато в школе: по географии – трояк, по химии – трояк, по математике – едва-едва от двойки спаслась. Сестра в один из вечеров всё-таки взъярилась и вставила мне по первое число за тройки, но ничего, зато потом пирогов вкусных напекла.

***

Сегодня пыль не въедлива, коричневая дымка взвивается из-под ног короткими столбиками и быстро рассеивается, оседая снова. Ветерок ещё не горячий, приятный. Пахнет сладкой гнильцой увядающих по осени цирий.

После прощания с бабулей долго идем молча. Жалко её, но радостное возбуждение от начатого пути неумолимо возвращается ко мне. Сдерживаю, чтобы не расплылись в глупой улыбке губы. И петь хочется, но молчу. Чувствую, у Гая тоже доброе настроение, хотя по выражению его лица этого не поймешь. Хмурый он почти всегда, ну и что, – какой есть. Зато дождался меня. Мог бы ещё три года назад уйти в Градов с Виртой Плешивым, когда им по пятнадцать исполнилось. Не ушёл. А я бы на его месте ушла, и брат, кажется, знает об этом, хотя и не спрашивал никогда.

Порой мне думается, он вообще бы не уходил из деревни, если бы не я. Вроде и сильный, и умный, лучше многих, а в силу градовичей не верит и думает, что жить вольным садовником в нашей деревне лучше, чем в бронированного градовича-черепаху переродиться.

«Наивная ты, Латка, пока не поймёшь. Думаешь, море само в землю ушло – естественное старение планеты, бла-бла-бла, ожидаемая биокатастрофа? Я вот уверен, что градовичи помогли. У бронированных гигантов что-то неладное с мозгами делается, им планета совсем другой нужна: без моря, без цирий, да даже без воздуха. Наши вольные поселения, наше право перерождаться для них, что кость в горле, и только на руку, если и мы передохнем. Знаешь ведь, что горцы перерождаться уже разучились, да и нам до градовых пещер с каждым годом всё труднее добраться. Горцы всё меньше огонь-камня добывают. Может, саботируют, а, может, и вправду он тоже с планеты исчезает. Как без чудодейственного огня перерождаться? Явно градовичи темнят, что-то от нас скрывают, защитнички планеты, мать их...»

«Ну-ну, братик», – думаю, – «пока до Градова не доберёмся и своими глазами не увидим, не поймём, что да как. И не знаю как ты, а меня деревня не зря выбрала»,– вспомнила, как дрожью проняло всю, когда селяне практически дружно проголосовали. Теперь я переродиться просто обязана.

– Привал, – объявляет Гай.

– Я не устала совсем, – пытаюсь возразить.

– Пять часов идем. Скоро полдень, и неизвестно, будет ли впереди ещё подходящая тень, сады заканчиваются.

Я оглядываюсь по сторонам, действительно, высокие трехметровые цирии попадаются совсем редко, и кроны их не столь раскидисты, как у наших, деревенских. И, верно, скоро и бесплодных колючек на земле не останется, к скальной пустоши идём, что отделяет земли горцев от пещерного Градова.

– Есть не буду.

– И не надо, – легко соглашается Гай. – Доставай стрики и воду найди.

Прислоняю мешок к жилистому толстому стволу рядом с поклажей брата. Он растянулся уже на походном плаще в тени дерева и, кажется, мгновенно задремал. Всё правильно, в пути надо беречь силы. Стриками я лучше владею, а ночью Гаю бодрствовать, меня охранять надо.

Зажимаю должным образом меж пальцев изогнутые прутки стриков и медленно обхожу дерево. Чего далеко ходить, соседняя цирия достаточно большая и старая – должна быть под ней близко вода. Иду по бугоркам выступающих на поверхность корней. Три метра, пять, десять... Нет, не то, перехожу к следующей. Вот она, хорошая, сильная цирия. Так и есть, заплясали стрики. Оглядываюсь на брата, но его не видно за деревьями, да и нет сонному дела до моей маленькой победы. Уверена, что и спасибо не скажет, когда проснется, ну и ладно, у меня все равно радостно на душе. Нашла воду, сейчас отрою, накрою тенью, пусть отстоится. Опускаюсь на корточки, походным маленьким топориком разгребаю пыль и песок в том месте, где корень уходит вглубь. Шуршу себе тихонечко и радуюсь.

– Мм... – не успеваю вскрикнуть, мычу беспомощно.

Это кто-то зажал мне рот. Пытаюсь извернуться всем телом чтоб вырваться или заглянуть хотя бы назад. Но этот кто-то слишком силен, ещё мгновение... в глазах мутнеет.

***

Просыпаюсь от боли, это я шмякнулась носом о входную дверь. Зато сон как рукой сняло. В руках ключ. Вот это да! Я научилась его находить прямо во сне? Быстро прячу драгоценность в карман, ни к чему Валюхе с мамой про мою новую способность знать. Замираю во тьме тесной прихожей. Тишина. Кажется, сестра сегодня не проснулась. Очень хорошо. Крадучись, добираюсь до места, где нашла ключ, и прячу его обратно. Затем серой мышкой возвращаюсь в постель. Стрики, вода? Значит я правильно сделала, что месяц назад про земную воду всё узнала. А про брата упустила. Выходит, утром – бегом к брату. Брат у меня один, двоюродный, но крутой – специалист по восточным единоборствам. Вот и пришло время заканчивать с моей ленивой тренажёркой, сон ведь тот самый – приказной.

***

– Доктор, сил моих больше нет. Вы же видите какая она упрямица. Но делать что-то надо – девчонке уже пятнадцать, а она всё ещё по ночам бегает, лунатит.

Валентина нервно мнёт старую сумочку на коленях, в стерильно белом кабинете психолога ей неуютно. Но доктор серьёзный, внимательный, столичный специалист по детскому лунатизму, только на несколько дней в году в далёкий от Москвы город приезжает для консультаций.

– Почему раньше к врачам не обращались? Ну так Лена всегда на дыбы. Так, говорит, пройдёт.

Валентина отвела в сторону глаза. Упоминать о том, что мать, пока была жива тоже категорически противилась идти по врачам, она не хотела. И о том, как ей самой нелегко далось это решение, тоже. Лживо-сочувственное, а порою даже плохо скрытое пренебрежительное отношение соседей, когда по началу доверчиво рассказывали о несчастье, быстро приучило быть осторожной. Незачем окружающим об особенности Ленкиной знать. Девчонка не виновата. Ну, лунатик, ну и что? А так-то ведь обыкновенная она, даже умница и шустрая не в пример Валентине, только немного странная. Молчунья, всё в мечтах витает где-то, друзей, подружек не заводит. Обложена вечно книжками умными, но не школьными учебниками. Спорт очень уважает, но это ведь хорошо.

– Почему на окраину переехали, – пытает врач, – в бабушкину квартиру?

– Так на окраине безопаснее, транспорта хотя бы на улице ночью нет. Я же Лену вчера почти за городом, у последней остановки поймала. Почему всегда в ту сторону идёт? Так почём я знаю, и она наверно не знает, лунатик же. Ключ теперь всегда находит, и прятать бесполезно, а в случае чего, может и через окно сигануть, проверяла уже, хорошо хоть первый этаж.

Валентина заискивающе поглядывает на доктора, по всему видно, что умный, и последняя надежда он для неё. А всё равно сомнения гложут: не зря ли пришла, можно ли в её деле вообще на кого-то надеяться?

– Найдёте время? Завтра же? Ой, спасибо вам! Лене ничего говорить не нужно? А почему? Ну да, ну да, чтобы зря не волновать, вам виднее. Сами подъедете, на такси? Встретимся в пять утра у подъезда? Хорошо, договорились, до свидания.

***

Горец перекинул меня через плечо и тащит куда-то. Видеть не могу, на глазах повязка, и рот чем-то перетянут под самый нос так, что дышать тяжко. Вонючий детина пыхтит, от страха перепотел. Надеюсь, спящего брата не тронул, по обычаю действует, гад, – не хочешь потом невесту годами прятать, родню не убивай, не калечь. Успеешь девку в горы, к своим увезти – твоя будет.

Не трепыхаюсь, силы берегу. Брат у меня шустрый, догонит.

Ого, а помощь ещё раньше поспевает.

– Рра... – слышу зычное, знакомое.

Нас с горцем валит на землю нешуточным ударом, это верный Паки пошёл против приказа и догнал. Пёс весом своим недюжинным на детину рухнул, грозно рычит, как бы насмерть не загрыз. Я-то кулем у того из рук вывалилась. Извиваюсь в пыли, а что толку, руки связаны, рот надёжно тряпкой заткнут, бессвязно мычу, ничего псу приказать не могу.

– Фу, Паки, фу! – кричит подоспевший Гай.

Слышу недовольный рык пса, шум возни и невразумительные вяки горца. И только после этого ощущаю, как ослабляются путы на мне.

Порадоваться спасению не успеваю, на самом интересном месте просыпаюсь.

***

Давно не приходил нужный сон, наверное, целый год.

Я быстро вышагиваю. Город в сумрачном утреннем тумане за спиной. Мокрая от летней росы трава лупит по голым лодыжкам, впереди озеро. Откуда знаю про озеро? Не помню, не важно. Важна скорость. Как только понимаю это, срываюсь с места зайцем, мчусь во всю прыть.

– Ленка! Стой, Ленка! – взрывает тишину Валюхин крик за спиной.

Но я боюсь не сестру. Тот горец, во сне, отвратно чёрен и зол. Он брата не потому не покалечил, что по обычаю хотел невесту украсть, а потому, что страшно стало подступиться. Один пришёл, настолько, видно, никудышный, что в родной деревне ему даже сподручных не нашлось для дела. Надеялся на осла, что оставил за пригорком. Думал, что на нём быстро меня увезёт.

Чую, что сестра отстаёт, а тот, кого бояться надо поболее горца, настигает. Откуда только силы берутся, рву ещё быстрее.

Вот озеро. Подумать не успеваю, сигаю в пижаме, как есть. Холод и тяжесть воды сжимают тисками. Гребу на дно, стремлюсь к центру. В висках пульсирует, задыхаюсь от невозможности вдохнуть. Вспыхивают искры перед глазами, и раздаётся скрежет. Это железная клешня догоняющего хватает меня за ногу.

Опоздал, я уже тоже в броне, как и он. Выныриваю с шумом, и снопами цветных электрических искр, как огромная лампочка, освещаю озеро. И я вспомнила всё.

Помню лихорадочный блеск в глазах брата там, в градовских пещерах для перерождающихся, в мерцающем тусклом свете огонь-камней. Помню, как Гай, волнуясь, быстро объясняет мне. Как придерживает ладонью голову, которую я едва ли чувствую своей, как другой дрожащей рукой засыпает в мой приоткрытый рот порошок – наше с бабулей потайное зелье. Как режет болью по вискам от эха, что грохочет под сводами пещеры, донося снаружи шум битвы гигантских черепах.

– Держись, Латка, у нас всё получится, – тревожно и надрывно скороговорит брат. – Там Вирта Плешивый и ещё кое-кто, кого ты не знаешь, охраняют вход. Оказалось, эти сволочи черепаховые просто не дают нам перерождаться в кого-то иного, кроме себе подобных. Им не нужны другие переродившиеся, им не нужны бабочки, которые оберегали бы на планете моря. Им нужен мёртвый песок, они и сады хотят уничтожить, загнать селян, как и горцев, в землю. Хотят властвовать на планете одни безраздельно.

Помню, как скручивало резью нутро, тело то пульсировало каждой клеточкой, то теряло чувствительность. Видно, перерождение уже вовсю шло, а меня тормошение брата выдёргивало из действа, не давало забыться целительным сном.

– Потерпи, Латка, ещё чуть-чуть! – настойчиво вдалбливал Гай. – Главное, запоминай! Сейчас вы отправитесь на Землю. Не важно как, важно, что у нас получилось. У нас вас целых три! Три перерождающихся бабочки. Латка, целых три! Броня ещё очень слабая, но она всё сделает за тебя. Земля примет, в земных водах броня дозреет и без огненных камней, но будет это долго. Ты, главное, запомни: ваши души, пока зреет броня, будут заключены в земные тела. Ты родишься на чужой планете в теле землянки, но связь с бронёй не потеряешь. Учись жизни по-новой, Латка, а когда созреет броня, найди её и возвращайся. Всё! Пора! – заорал Гай, и огненная боль разлилась по всему телу, а вспышка света оборвала сознание.

Всё это вспомнилось в один миг, как пришло и осознание – брат погиб там, при финальной вспышке, спасая меня.

А теперь я переродившаяся и я нашла свою броню. Я огромная перламутровая бабочка. А тот, кто настиг – железный черепаховый чурбан для меня, не более. Молотит лапами-клешнями о мой защитный кокон, но бесполезно, надо было ловить раньше, пока я беспомощной земной лунатичкой была. Да, ты градович, в стальной черепаховой броне, но просто градович. А я на треть меньше тебя по размеру, зато совершеннее – переродившаяся от двух миров. У меня два дома и двойная сила. И буду там, где захочу: и на Моросе и на Земле.

«Не долетишь», – читает мои мысли градович.

А я и не скрываю их.

Его черепаховые глаза сверкают злобой, и стальная броня красиво блестит на фоне тихого озера и быстро светлеющего утра. Размеры и грозный вид градовича впечатлили бы кого угодно на Земле, но не меня.

«Долечу!» – вступаю я в мысленный диалог.

«Зачем? Твои родные давно погибли. Морос – не дом, Морос – мёртвая планета, это каждый школьник на Земле знает. Те, что укрылись когда-то там под песком уже давно не гордые селяне, каких ты знала».

Зря он это сказал. Я перестала его сдерживать защитным полем. Я открылась, но и ударила по-настоящему сама. Чурбан полетел прочь кубарем, вспорол железом тихий берег и застыл. Мой удар выбил почти всю энергию из его брони. Она ослабла настолько, что почти мгновенно растворилась в рассветном эфире. Гигантская бронированная черепаха просто исчезла. Невзрачный докторишка остался лежать на её месте, в песке у озера, точно уснул.

Я аккуратно свернула свою броню, оставив лёгким сияющим ореолом за спиной – наблюдательный обыватель мог бы принять его за крылья. Отыскала взглядом Валюху. Сестра сидела на крутом бережку в высокой траве, замерев испуганной куропаткой, только в неестественно округлившихся глазах зажглась такая болезненная лихорадка, что я не на шутку встревожилась, подбежала к ней.

– Валь, ты прости! Прости, что я такая вот оказалась. Прости, что никогда тебя не слушалась и убегала. Прости...

– Ленка, ты кто?.. Ты Лена?

Вокруг тишь неимоверная, прохлада озёрная в воздухе нежность ткёт, а Валюхины глаза заволокло слёзной плёнкой, и они совсем не моргают.

– Я Латка. То есть, нет, конечно, Лена, твоя Лена, – спешу успокоить родные глаза. – Но мне надо уходить, Валь. Очень надо.

– Надо... – её глаза не просыхают, но постепенно приобретают более осмысленное выражение, грустнеют. Сестра хватает меня за руку, словно желая убедиться, что я настоящая. – А куда уходить?

– Далеко.

– А когда вернёшься? – в голос вплетаются знакомые сердитые нотки, и мне от них делается совсем тоскливо.

– Вернусь, Валь, скоро вернусь, у меня же роднее тебя никого больше нет.

Вру, может и не вернусь, а она верит. Встаёт, отряхивает от мокрых травинок платье. Смотрит на мою броню-крылья, но ничего о них не спрашивает. И я не хочу ещё больше её пугать, осторожно прячу крылья совсем.

Я провожу Валюху до города. Это единственное, что я могу для нас с ней сделать. Три моросианских года – пятнадцать земных лет, слишком много времени я потеряла здесь. Не знаю, смог ли фальшивый доктор-градович отыскать тех двух других бабочек, о которых говорил Гай? Спаслись ли они? Не знаю, были ли иные подлинно переродившиеся после нас. Зато есть я, перерождённая от двух миров, такая какой и должна быть. Мне повезло с братом, благодаря таким как он древнее знание моросиан о двойном перерождении не умерло. Повезло, что он и его друзья смогли отправить меня на Землю. Повезло с земной мамой и сестрой, что заботились и помогли окрепнуть. Теперь я страж не одного, а двух миров, но Морос первым нуждается в помощи. Он не мёртв. Я чувствую его нити жизни. Я знаю, как возвратить ему море.

А потом вернусь на Землю. Ни расстояние, ни время не помешают мне слышать и помнить сестринское: «Ты ангел, Ленка, ты ангел!»

Таблетка радости

День седьмой

Алексей решительно отодвинул початую бутылку. От обожаемого женой шампанского уже тошнило. Вчера он ждал Маришу. Очень ждал. По всем расчётам выходило, что шести дней с лихвой достаточно, чтобы обернуться, даже не спеша, до Земли и обратно. Причем, и не пользуясь вовсе временным ускорителем. А если учесть ещё, что спасительница на второй день пути, автопилотом выскочив в самом центре ближайшего к Земле транспортного кольца, просто неминуемо должна была попасть в поле зрения десятков, а то и сотни радаров транзитных судов, то надеяться на помощь можно было уже и в конце второго дня ожидания. Но Алексей предпочитал не тешить себя иллюзиями. Он заранее отбросил все факторы, могущие помочь его Марише вернуться быстрее. Рассчитал по максимуму. Увы, вчера вечером этот максимум благополучно истёк. Не узнавая самого себя, поздней ночью, он упился, как свинья. Хорошо, что никто не мог видеть этого, ну, разве только Мартышка. Свою любимую жену Алексей никогда бы так не назвал. Марина, Мариша, Мариночка… Он и не подозревал, что будет так безумно тосковать по ней. Улетая, Мариша активировала Мартышку – свою биосиликоновую копию. Бедняжка, так была расстроена предстоящим расставанием в конце первой же недели их медового месяца, что Алексею было всё равно: пусть включает, если ей от этого легче. Хотя, он совершенно не понимал эту причуду жены, иметь повсюду прислугу в виде собственных абсолютных копий. Она звала их всех одинаково: Мари, но у Алексея язык не поворачивался именовать холодную, безмозглую куклу именем жены. Эту вот, например, он сразу окрестил Мартышкой. Роботу ведь всё равно, она и на мартышку с таким же энтузиазмом отзовётся.

День четырнадцатый

Алексей глядел на пустую бутылку сосредоточенно ещё минуты три, потом тяжело поднялся, взял её удобно за горлышко и метнул с силой через весь отсек в противоположную стену. Не зря. Действительно полегчало. Под звон битого секла в голове заметно прояснилось. Алексей выпрямил плечи, потянул, затёкшую от долгого сидения спину и потеряв всякий интерес к буфету пошёл из гостиной проч. Гаркнул на ходу, нарочно слишком громко для чувствительных слуховых сенсоров робота, изначально запрограммированного создателями на восприятие и проявление довольно широкого спектра эмоций:

– Хватит дрыхнуть, Мартышка, а ну марш на камбуз хлеб отрабатывать! – и, весьма довольный собой, добавил уже точнее: – Приберёшь в центральной каюте, к одиннадцати принесёшь кофе в мою спальню, обед по расписанию. И чтобы до вечера я тебя потом не видел! Мартышка проскользнула мимо тенью, скрючившись в три погибели, всем своим видом демонстрируя страх и раболепие перед хозяином. Алексей усмехнулся, неплохо надрессировал, не забыть бы, потом ей мозги обратно вправить. Не дай бог, по возвращению, Мариша результаты такого его воспитания заметит. Вспомнил жену, и настроение разом упало. Алексей заставил себя пройти мимо их общей спальни, где её разбросанные в спешке вещи, так напоминали о любимой и о трёх первых потрясающих днях их счастливого пребывания здесь. До тех пока система контроля, будь она неладна, не сообщила о катастрофической утечке основного топлива их маленького межпланетного лайнера. Когда и как – сейчас не имело значения, главное – его не было. В начале их новость вовсе не испугала. Подумаешь, топливо. Корабль высокого класса сборки, поэтому предусматривал обязательное наличие спасательной шлюпки, в данном случае, как раз на двоих. Так что они вначале и не подумали даже о том, чтобы прервать долгожданный медовый месяц. Собственная база Мариши, в дали от транспортных путей, имела всё необходимое, не то, что на месяц – на год, беззаботной жизни. Алексей ни до, ни после свадьбы ни разу так и не удосужился спросить жену о том, откуда взялось у неё – бедной марсианки такое «сокровище», весьма дорогое, даже по его меркам. Сама станция совсем небольшая в три жилых и два технических отсека была отнюдь не диковинкой. И отбуксировать её сюда, на окраину системы, мог любой. Другое дело, что она зарегистрирована на полных земных десять лет здесь, как частная собственность. А это уже попахивает приличной суммой, что далеко не всякий может себе позволить. В долгом одиночестве, по неволе, избавившись от сладкой эйфории, в которой он пребывал всё последнее время, находясь рядом с любимой женщиной, Алексей впервые подумал о некотором явном несоответствии в биографии жены, но тут же прогнал крамольные мысли проч. Наивная, добрая девушка – она ведь хотела, как лучше. Ничего, думал Алексей, две недели – не срок. Даже если Мариша рискнула, таки включить ускоритель и её снесло немного по неопытности в сторону от основных магистралей: всё равно это должно быть не далеко. В пределах солнечной системы трудно долго оставаться незамеченной. Рано или поздно её подберут. Надо ждать, набраться терпения и ждать. Сам Алексей, в свои тридцать два, давно привык от жизни всё получать легко. Не в прямом смысле, конечно. Он тоже вырос в обычной, ничем не примечательной семье, с той только разницей, что на матушке Земле, а не в колониях. Всего, что он имел сейчас, добился сам. Алексей не считал свою работу, чем-то особенным и уж тем более тяжёлой, поэтому ему всегда было неловко за своё очевидное благополучие перед такими, простыми трудягами, как его Мариша. Но разве он виноват, что правительство оценило его скромный вклад в науку так высоко. За считанные годы после окончания ВУЗа, тогда ещё очень молодой доктор и подающий надежды учёный, он сделал своё первое открытие в области взаимодействия сознательных и подсознательных процессов в мышлении человека. Правда, как и самая первая, так и все его последующие разработки были тут же засекречены. И результаты их использовались пока только в военных целях да в самых дальних межзвёздных экспедициях. Он не возражал, считая, что правительству виднее. Гораздо больше Алексея интересовал сам процесс, доступ к дорогостоящей аппаратуре и беспрепятственное дальнейшее продолжение исследовательской работы тем более, что она так неплохо вознаграждалась. Алексей, сам не зная зачем, и с собой взял черновики, да некоторые рабочие заготовки. Заброшенные хозяином, они пылились сейчас на самой верхней полке шкафа, единственного громоздкого предмета мебели в их спальной каюте. Ну, если не считать, конечно, слишком шикарную, с учётом скудной и убогой остальной обстановки станции, кровать посередине.

День двадцать седьмой.

Итак, с огромным трудом, Алексей заставил себя вчера вечером отдать приказ Мартышке: отправить за борт последний ящик с шампанским. Он сидел теперь небритый, с отёкшим от беспробудного пьянства лицом, в единственной на станции просторной каюте – гостиной и угрюмо размышлял. Это давалось ему, надо сказать, нелегко. Неминуемое чувство стыда навалилось и грозило перерасти в ещё более тяжёлую депрессию. Алексей прекрасно понимал, к чему это может привести. К сожалению, попытки самоубийства в дальнем космосе до сих пор не редки. Именно над этой проблемой он и работал все последние годы. Как сделать психику человека более устойчивой к тесным пространствам звездолётов и нехватке общения, как помочь астронавту в экстренной ситуации подавить негативные эмоции, не дающие конструктивно действовать – задача не лёгкая, но он до сих пор уверен, решимая. Эх, если бы ему сейчас хотя бы несколько препаратов из собственных последних разработок. Алексей посмотрел на, вытянутые перед собой, большие трясущиеся руки и, наконец, подумал о том, чего упорно не хотел до сих пор признавать: с женой что-то случилось, что-то явно нехорошее, иначе она давно уже забрала бы его отсюда. Нет, он никогда не был фаталистом, просто все реальные сроки миновали. В маленькой спасательной шлюпке уже дней пять, шесть назад, в любом случае закончился кислород. И даже если её подберут, то бездыханный труп его несчастной жены вряд ли сможет ему чем-нибудь помочь. Подумав ещё, он с тяжёлым сердцем решил, что будет по-прежнему надеяться, что она жива, но только где-то в глубине, не позволяя больше надежде травить понапрасну душу. Алексей теперь безусловно жалел, что отправил неопытную Маришу, а не полетел сам, но тогда это было очевидным. Не мог же он оставить слишком впечатлительную и такую юную ещё молодую жену в этом проклятом, железном «гробу» совсем одну. Это сейчас понятно, что полети он сам, они давно уже были бы дома. И вообще, вся затея с медовым месяцем на этой дурацкой станции казалась теперь полным бредом. Ну, хорошо, Мариша предложила по неопытности, она то хотела как лучше: оградить его хотя бы на месяц от нескончаемой работы. А вот как он мог проглотить такую глупость, до сих пор не понятно. Ведь сам лично приказал снять роботу-технику рацию с лайнера. Конечно, поначалу идея казалась блестящей. Без рации их никто не сможет найти, и целый месяц они будут совершенно одни. Восторженный щебет любимой звучал тогда, как музыка в его ушах. Стандартной программы автопилота вполне достаточно, чтобы беспрепятственно вернуться, когда они только пожелают. Станция Мариши на самой окраине солнечной системы – ерунда, разве это расстояние в наше время. Даже, когда на четвёртый день их счастливой жизни пришёл конец, они всё ещё верили, что всё обойдётся, что вся эта галиматья с исчезнувшим топливом лишь мелкая неприятность, не более. И даже Мариша не запаниковала на следующий день, когда они решили всё-таки проверить состояние спасательного шлюпа. Бедняжка, правда, сильно расстроилась, когда выяснилось, что и с ним не всё в порядке. В чём винил Алексей только себя: надо было лично проверить технику перед стартом. Разве можно было теперь винить жену в том, что ещё, будучи на Земле она, ничего не сказав ему, однажды воспользовалась шлюпом для прогулки. И ведь это так естественно для женщины – забыть потом дать роботу-технику соответствующие распоряжения. Так шлюп перед самым стартом оказался не дозаправленным и с очень ограниченным запасом кислорода. Не важно, что он рассчитан на двоих, рисковать не стоило: вернуться на землю мог только кто-то один. Вот и выходило по всему. Что виноват Алексей во всём сам. Лишь благодаря собственной глупости, он не видел теперь абсолютно никакого выхода и был обречён, медленно сходить с ума в одиночестве в этой треклятой консервной банке.

День тридцать пятый.

Алексей шумно вздохнул, обнаружив, что уже несколько минут стоит перед дверью в свою спальню. Он перешёл в эту каюту ещё на седьмой день ожидания, когда уже стало совсем невыносимо смотреть на бездушные вещи жены и ощущать едва уловимый её сладкий запах в постели. Недолго думая, быстро собрав скромные пожитки, он перебрался сюда. Кровать здесь, правда была заметно скромнее и вместо вместительного шкафа обстановку завершала простецкая походная тумбочка. Ничего, зато Алексей заставил Мартышку притащить небольшой овальный стол из буфета, не очень подходящий, но единственный не приваренный к полу и устроил в углу тесной спаленки, нечто вроде кабинета. Правда, свои драгоценные черновики и контейнер с колбами, с порошками-заготовками тогда так и не перенёс и работать не начал. Вместо этого стал дико и методично напиваться каждый день шампанским. Сначала от тоски, а потом уже и сознательно, как врач, понимая, что это послужит своеобразным лекарством и поможет хотя бы на какое-то время. Помогло, но ненадолго. Бросил. Велел Мартышке очистить палубу от спиртного – и что? Прошло чуть больше недели трезвой жизни, как он уже пожалел об этом. Избавившись от выпивки, Алексей потерял единственную отдушину в череде бесконечных, тоскливых дней. Он устал уже от нескончаемых раздумий на одну и ту же тему: что делать? Как хороший врач и безусловно неплохой учёный он прекрасно понимал, к чему может привести такое упадническое настроение, но ничего не мог с собой поделать. Хорошо ещё, что он придумал для себя распорядок дня и мало-мальски придерживался его. Дел, конечно, набралось немного: умыться, побриться, позавтракать и пообедать вовремя, да ещё работа с привезёнными черновиками которая, к сожалению, пока совсем не клеилась. Подумав, Алексей позвал Мартышку. Теперь он уже был благодарен жене за неё: можно хоть ненадолго сделать вид, что ты не совершенно один.

День шестьдесят пятый

Счастливый доктор не спешил просыпаться. Прекрасные, каштановые волосы щекотали щёку, легонькая головка крепко спавшей жены покоилась на его плече. Ему нравилось всем телом ощущать её рядом родную, юную, нежную и одновременно пылкую и искусную любовницу. Алексей давно потерял счёт времени. Зачем рассчитывать, прикидывать и думать заранее о будущем, когда им так хорошо сейчас, сию минуту вместе. Где-то очень глубоко в сознании он всегда понимал, что это не вполне его Мариша – это нечто совсем другое. Что и зовут её не Мариша, а Мартышка, но он в секунду прогонял нелепую мысль, едва та возникала. Что значит – не Мариша? Конечно, Мариша! Ещё какая! А ласковая, а нежная! А как они вчера повеселились от души. Любовные игры, оказалось, отнимают столько сил! Не зря же они так долго спят по утрам. С ней, с проказницей, не соскучишься, выдумщица та ещё. Он даже начал слегка ревновать свою Маришу к прошлому. Где это она всем этим шалостям научилась, интересно? Но сердиться не мог. Сейчас эта прелесть принадлежала только ему, и не хотелось больше думать ни о чём другом. Просто удивительно, как он жил все эти долгие безнадёжно упущенные годы без неё? И Алексей спешил. Спешил насладиться любовью сполна. Всё остальное потом. Обо всём можно подумать потом…

День семьдесят восьмой

Он ненавидел бездушную куклу всей душой, но выкинуть за борт всё же не решался. Хватит с неё прямого попадания подносом с утра. Облил с превеликим удовольствием размалёванную шлюху, горячим кофе с головы до ног, но и это не помогло успокоиться. Алексею показалось даже, что дрянь хихикнула за его спиной, удаляясь. Вот и сейчас, она ехидно скалилась, сверкая ровненькими, блестящими, совсем как настоящими, шут знает, из какого камня сделанными зубами, глядя ему прямо в глаза. Неужели он заказывал на обед эту вонючую рыбу? Что за чёрт! Не могла же она сама придумать? Алексей не стал буянить, всё надоедает когда-то. Отодвинул поднос и мрачный молча уставился в тёмную гладь стола, пытаясь вспомнить: делал ли вообще, после бурного завтрака, заказ на обед. Зря. События сегодняшнего дня он так и не вспомнил, зато всплыл, как на ладони, день вчерашний. Побагровел, насупился. Не очень-то приятно было вспомнить, как он носился за Мартышкой с топором, который раздобыл среди спасательного хлама, наивно пологая догнать, нисколько не устающее и, как оказалось, ловкое и вёрткое, в отличие от него, биосиликоновое чучело. А потом, впав от неудачной попытки в совершенно неописуемую ярость, хотел и вовсе в одном спасательном скафандре покинуть станцию. Это с двух-то часовым запасом кислорода. Едва так и не сделал – дурак. Ещё бы вспомнить, что остановило. Но нет, это, похоже, уже выше его сил. А впрочем, какая разница. Конец всё равно один. Рано или поздно всё какой-нибудь глупостью и закончиться, безвольно подумал он.

День сто двадцатый

Усталая Марина выходила на орбиту Земли. Как же надоело ей бороздить вдали от дома, хотя надо признать, цель стоила того. Перед дальним походом, она под завязку набила маленький шлюп всевозможными милыми сердцу вещицами. Одной ей в нём было даже довольно комфортно, и уж точно намного лучше, чем в холодной, абсолютно пустой и никому не нужной, как использованная консервная банка, старой жестянке – станции. Это была гениальная идея: предложить ещё своему первому мужу сделать для неё такой невзрачный, но дорогой подарок. «Любимый» номер один так же, как и второй даже не усомнился в её «наилучших побуждениях» и ценности дурацкого предложения: провести незабываемый месяц наедине, вдали от кипучей жизни планет, с их шикарными магазинами, ресторанами, огромными развлекательными комплексами и прочими радостями безбедной жизни. Когда-то она и не ожидала, что одурачивать наивных, влюблённых мужчин будет так просто. Причем, чем богаче они были, тем быстрее попадались на её крючок. В первый раз Марина, понятно, немного нервничала, но помог сильный характер, доставшийся от отца – отчаянного первопроходца Венеры. Да ещё, как ни странно, тяжёлый опыт бедного детства и долгие годы жизни в зловонных, тесных закуточках на самой обочине и так не лёгкой жизни в венерианской колонии. О том периоде своей жизни она вспоминать не любила, не зря ведь улизнула с планеты при первой же возможности. О, для неё встреча с мужем номером один – престарелым журналистом с Земли была просто невероятным подарком судьбы. Жирный и ленивый писака оказался удивительно удачной мишенью, и справиться с ним оказалось легче лёгкого. Бедняжка так безудержно влюбился, что и после свадьбы беспрекословно выполнял все её прихоти, как бы абсурдно они не звучали. Напрасно. У хрупкой, прелестной венерианки были совсем другие планы на жизнь. Она не собиралась растрачивать свои юные годы на слюнявого, старого болвана. Ей виделись совсем иные перспективы. Девушка с трудом дождалась окончания свадебных торжеств. Ей пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не выдать себя раньше времени. Впрочем, именно нестерпимое отвращение к новоиспечённому богатенькому мужу и помогло ей разработать и решиться на исполнение столь гениального плана. «Звёздочка» для мужей и «Консервная банка» для неё – была самой маленькой и страшненькой из всех предложенных им персональных станций, но подходила для её задумки, как нельзя лучше. Поприличнее и пошикарнее? Зачем, я не хочу, чтобы ты слишком тратился дорогой, щебетала ласково на ушко своему первому мужу она. Слишком маленькая? Ну что ты, нам и этого много. Проследи лучше, что бы в спальной каюте была непременно большая и мягкая кровать. Толстячок так и просиял. Что он мог противопоставить тогда её чарам. Вскоре дерзкий план Марины был блестяще исполнен. Бедняжка отчаялся и отдал концы уже на пятьдесят третий день своего жалкого существования в "консервной банке", как ласково именовала с тех пор свой подарок Марина. Чудак повесился на своём собственном ремне. Пришлось, правда, немного потрудиться, предоставляя доказательства о собственной непричастности и месяц, другой изображать безутешную вдову, что было заметно труднее. И всё, дело сделано. Жаль, что только наследство осталось после мужа небогатое: дарёная «консервная банка», да забронированный на год номер в, одной из лучших, гостиниц Земли. Не так всё просто вышло с писакой. Толстяк при жизни, оказалось, был довольно осторожен. И всё его основное имущество досталось детям от прежнего брака, о которых Марина и представления не имела. Ничего, зато со вторым она не просчиталась. Всё должно пройти без задоринки. Марина даже срок увеличила до ста суток, для верности. И идея с биороботом – настоящая находка. С такой программой, безделушка кого угодно выведет из себя. По всем её расчётам, муженёк давно уже должен был покончить счёты с жизнью. Даже она, закаленная годами лишений венерианка, в такой обстановке давно бы уже сошла с ума, по меньшей мере. Впрочем, такой вариант её тоже устраивал. Никто не посмеет несчастную юную девушку, и без того настрадавшуюся, обвинить после всего случившегося в разводе. Алиби, слава богу, обеспечено. Не зря же она болталась всё это время в дальнем космосе, что, безусловно, самописец шлюпки подтвердит. Кто усомниться в том, что убитая горем разлуки, молодая жена хотела, как лучше. Разве она виновата в том, что не разбирается во всех этих ускорителях и сложных приборах. Ну, думала справиться, нервничала естественно, а как вы хотели, вот и отправила вместо Земли судёнышко в тьму-таракань – на задворки галактики. Ей ведь и самой крупно повезло, что в бардачке оказался нехитрый приборчик, вырабатывающий кислород, немного, но одной ей хватало. Повезло, что догадалась, не трогать больше тумблеры с неизвестным назначением и ровно через девяносто семь дней именно в этой точке пролегал одиночный путь старого транспортного корыта на Кассиопею. А то и вовсе пропала бы в бескрайних просторах, такого безучастного к бедной женщине, космоса. А на счёт возможного сопоставления происшествия с трагической смертью бывшего. Так тут можно было не волноваться. Марина заранее позаботилась об изъятии компрометирующих её файлов. Да, и кому это может в голову прийти: подозревать её – несчастную любящую жену, ведь настоящие убийства в наше время так редки. Весьма довольная собой, чувствуя вселенскую усталость, как после огромной, кропотливо и безупречно проделанной работы, она расслабилась, позволив бортовому чипу автоматически приземлить шлюп.

Оставшаяся часть плана труда не составляла. Два, три дня и всё будет кончено. На этот раз она сама была осторожна. Брачный контракт предусматривал всё, в том числе и недееспособность одного из супругов. Погиб ли бедняжка или, чудом оставшись в живых, лишь помутился рассудком – не велика разница. В любом случае всё его имущество доставалось немедленно ей одной. А при внушительных размерах состояния, она так и быть оплатит, после развода, его пребывание, если голубчик выживет конечно, в любой из лучших клиник Земли.

День сто двадцать первый

Эврика! Наконец-то всё получилось. Алексей жалел, что нет хотя бы единственной бутылки шампанского для такого случая. А повод был просто замечательный: у него получилось. Есть результат! Понятно, что испытание нового препарата проходило просто в ужасающих условиях, и предстояло его ещё многократно проверить, проводя полноценные эксперименты в условиях земной лаборатории, но всё равно: сырой заготовкой его уже не назовёшь. Алексей мог славить сегодня свой собственный гений или судьбу, пославшую ему удачу, как угодно. Главное: он сегодня победитель. По старой ли привычке повсюду таскать за собой последние записи и заготовки или и в правду некто свыше взял над ним шефство, только Алексей умудрился упаковать с собой в дорогу действительно то, что нужно. Естественное, он и предположить не мог, что будет так сильно рисковать и испытывать препарат на самом себе, но других вариантов не было. А как педантичный учёный, однажды начав, Алексей уже не мог остановить работу, в каких бы условиях она не велась. После долгих расчётов и рискованного испытания, чуть не стоившего, надо сказать, ему жизни, Алексею удалось таки сбалансировать все тридцать три составляющих его препарат элемента. Теперь можно жить! Можно жить и ждать. Новое открытие стоило всех пережитых лишений. Теперь, он просто не имеет права опускать руки. Его долг: донести открытие людям. И потом, сам учёный видел за новым препаратом большое будущее. Он устроил себе сегодня выходной, передышку-затишье, так сказать, перед бурей. Ведь впереди его ещё ждал немалый труд. Следовало тщательнейшим образом всё перепроверить. И потом, как новый шаг в науке, препарат, безусловно, давал пищу к дальнейшим размышлениям. Так что Алексей был бы даже рад, если бы его ещё в ближайшую недельку другую никто не нашёл. Он окинул взглядом роскошный стол – Мартышка постаралась на славу. В её кладовой нашлась даже настоящая лососевая икра для такого случая. – Где ты, радость моя? – крикнул он ласково во весь голос, разрывая тишину глухих коридоров и щегольски звякнул вилкой по фужеру с лимонадом. – Иди скорее, дорогая, я тебя жду. Он не считал, но, наверное, уже больше месяца прошло с тех пор, как Мартышка была переименована им в Радость. Не мудрено, без неё он бы не справился. Спасибо отцу, который в своё время не поленился и лично обучил сына основам робототехники. Даже его небольшого опыта хватило, чтобы на элементарном уровне подправить программу Радости. Иначе просто бы ничего не вышло. На первом этапе испытания, когда он только предполагал, как поведёт себя препарат, помощь робота была неоценима. Радость без преувеличения спасла ему жизнь. Ведь поначалу он принимал очень осторожно, через день, весьма «сырую» заготовку препарата и каждый раз не знал, в каком состоянии проснётся следующим утром. Радость сработала безупречно: она проявила просто чудеса находчивости для обычного робота и умудрялась регулярно вовремя подать ему очередную дозу лекарства с пищей или питьём. Алексей смутно припоминал первый этап эксперимента, когда он, испытывая на собственной шкуре действие первых пилюль, практически в невменяемом состоянии вымещал всю свою злость на ней. По той же причине он не мог сейчас с точностью вспомнить дня, когда произошёл положительный перелом в необычном эксперименте. В первое время, когда Радость по заданному им графику с третьего на четвёртый день приводила его в чувство, он лихорадочно кидался к расчётам, от которых зависела его жизнь и психическое здоровье в первую очередь, так что не всегда даже успевал сделать соответствующую запись в календаре. Теперь по его примерным подсчётам выходило, что на испытание ушло не меньше двух месяцев, и положительные результаты оно дало уже на пятнадцатый- двадцатый день применения препарата. То, что он достиг стоящего результата вне стен лаборатории и в столь сжатые сроки – и не удивляло и не радовало учёного. Сильные эмоции, благодаря чудесному лекарству, слава богу, остались позади, и он вошёл уже в привычную для себя колею полной погружённости в работу. Препарат действовал прекрасно, превзойдя все его ожидания. Сегодня он по-настоящему мог гордиться собой, но и о Радости забывать не собирался. С божьей помощью они справились оба. Учёный понимал, что находится постоянно под воздействием собственного лекарства и несколько в более радужном свете, чем оно есть на самом деле, видит всё окружающее, но был уверен, что трезво мыслить препарат ему не мешает. Что плохого может быть в дружбе с роботом, если при этом присутствует чёткое понимание, что всё измениться, как только его найдут, и он перестанет принимать спасительные порошки. Алексей, прищурившись, посмотрел на Радость, как она входит, очень искусно и соблазнительно покачивая бёдрами, умудряясь при этом совершенно горизонтально держать полный поднос, и невольно сравнивал её с настоящей женой. Выбор, к сожалению, приходился не в пользу последней. Действительно, подумал он, разведусь. Если только она, каким-то чудом осталась жива, разведусь. Зачем ограничивать свою свободу, пусть и премиленьким, но весьма капризным живым существом. Какой же глупой ему казалась теперь вся эта суета вокруг свадьбы и этого дурацкого путешествия. Вообще, Алексей решил, что не готов пока для семейной жизни. Во всяком случае, не для такой, бурной и бестолковой. А вот Радость он, пожалуй, оставит себе. Привык, и потом, с ней неплохо можно развлечься, если, например, с работой не заладилось. Хандру, так сказать, снять без всяких волшебных порошков. Алексей захохотал от этой мысли вслух, обнимая за талию и привлекая к себе податливую биосиликоновую красотку. – А знаешь, Радость моя, я назову в честь тебя своё открытие! Таблетки радости, как, по-твоему, звучит?!

Крыса

Если бы не грохот, то Тарас не скоро бы заметил в хозяйстве эту пришлую. Крыса попалась сама, по глупости. Лето выдалось засушливым, а путешественница пить захотела и не нашла ничего лучше, как подступиться к луже на подпиленной ржавой крышке. Слабая жестянка под весом серой надломилась, и тварь благополучно слетела на дно старой бочки. Лужицу-то для питья крыса и там получила, а вот выбраться из ловушки не смогла.

Шумно мечущуюся тварь Тарас обнаружил на задворках дома ранним утром. Как он заглянул, серая притихла, в холодную стеночку вжалась – а толку, всё одно, как на ладони в пустой-то бочке. Упитанная. Глазёнки застыли, пластмассово блестят как чёрные бусины, а всё равно, и ум, и злоба в них ясно читаются.

Тарас принёс аркан, что поменьше и небольшой пластиковый террариум. Не зря егерем трудится, инструмент есть. Пришлая и звука не подала, но извивалась в силках как бешеная. Только привыкшему работать со зверьём это не помеха – засадил гостью в террариум как миленькую и обработал по шаблону. Ввёл через укольчик успокоительное, обследовал шкуру на предмет наличия паразитов и прочих пакостей, проанализировал доступными средствами и слизистую, и кровь.

Через четверть часа хозяин знал о гостье всё необходимое: в меру откормлена, беременна, отменно здорова, пришла, видно, из благополучных мест. Присмотрелся поближе – для обычной крысы слишком крупная, размером в два мужских кулака и весом грамм на восемьсот потянет. Умная, как поняла, что надёжно заперта, трепыхаться сразу перестала. Вот чего, спрашивается, умная, ты в мой лес пожаловала? Явно же городская дамочка, для здешних мест чужая, не примут они тебя. Или на моих личных запасах отъедаться решила? Ладно, решил Тарас, к пасечнику запланировано на послезавтра, вот тогда тебя к его сыночку-биологу и отвезу. Пусть Виталик разбирается – умная ты или нет.

В голове что-то пронзительно стрельнуло, помутнело на мгновение в глазах. Гримаса боли невольно исказила лицо. Так же внезапно отпустило. Тарас потёр висок и озадаченно огляделся вокруг, голову ещё слегка кружило. Посмотрел на крысу. Сидит тварь смирненько. Бусинками злючими в него вперилась и сидит.

– Ладно, некогда мне тут с тобой рассусоливать, – промямлил отчего-то вслух.

Пересадил пленницу из тесного террариума в хоть и небольшой, но более комфортный барсучий вольер. В нём прутки стального ограждения стоят с частотой как раз как надо, Мыш бы пролез, даже Кешка, а крыса не пройдёт – слишком крупная. Клетки с мышонком и попугаем стоят рядом, на этом же стеллаже. И малыши, понятно, притихли, испугались огромной для них пришлой. Ничего, решил Тарас, эмоциональная встряска им даже полезна, не всё время спать от скуки.

Спустя пять минут егерь уже забыл о пленнице, он суетился во дворе, выкатывая из гаража лёгкий лесной вездеход, чтобы отправиться в пригород за продуктами. Их могли бы ему доставить по спецзаказу, по воздуху геликоптерами ещё вчера, вместе с новенькими генераторами для работы, но Тарас в последнее время предпочитал пополнять запасы провизии самостоятельно. В основном для того, чтобы лишний раз увидеть Катю.

Она командовала роботами-товароведами на небольшой продуктовой базе, на окраине Зеленграда. Там молодой егерь с ней познакомился два месяца назад, да и опомниться не успел, как сердцем прикипел.

Ухаживать красиво, как городские хлыщи, он не умел, от ласковых слов горло всегда деревенело, и выталкивались те столь неохотно и невыразительно, что лучше и рот не раскрывать. Но оказалось, что и молчаливое упрямство, и настойчивость тоже имеют силу. Вот подмечает же Тарас с недавних пор, как зажигается в глазах Катюши особенный огонёк при каждой их новой встрече.

А недавно даже договорились, повезёт Тарас Катю в выходные на фермерские цветники, а потом на пробу первой земляники. А сегодня вообще чудо случилось, согласилась она завтра же поутру в гости приехать, посмотреть, где егерь живёт и работает.

Окрылённый и счастливый возвращался Тарас домой. И рычал старенький вездеход весело, и мчал с ветерком. Ворвался в обычный, знакомый лес, а увиделось всё по-новому: и сосны стройнее и выше, и солнца нет, а воздух всё равно светел, как никогда, и запах сегодня сосновый особенно сильно с первоцветом медуничным перемешан.

На усадьбу прибыл аккуратно ко времени обеда. Поел сам, отправился кормить питомцев. Тут отличное настроение в момент и рухнуло. Плохое предчувствие накрыло сразу, едва переступил порог лаборатории. Не по-хорошему шевельнулась кожа на висках и только потом увидел причину. Маленькая калитка у мышиной клетки распахнута, а сам Мыш лежит неестественным комочком точно посередине в крысином вольере.

– Убила! Ах, ты, дрянь...

Кулаки сжались сами собой. Не то чтобы Тарас сильно привязался к малышу, но ведь несправедливо это – убить совсем кроху, доверчивого Мыша... За что?

Егерь поймал мышонка с месяц примерно назад по рабочей надобности. Пришло время собирать ежегодные статистические данные на присутствие-отсутствие разного рода инфекций в подконтрольном лесу. После даже и не задумывался, отчего не отпустил Мыша сразу на волю. Вроде мыслишка тогда зацепилась про Кешку, что неплохо бы заброшенного попугая хоть какой-то компанией поразвлечь. Тарасу в последнее время совсем некогда питомцем заниматься. И вот на тебе – не уберёг новую скотинку.

– Дрянь, – выругался снова, но кулаки уже расслабились. Ещё, пожалуй, с минуту сосредоточенно глядел на тварь, точно бездумным смотрением можно развеять все странности или повернуть события вспять.

А крыса словно и не заметила его реакции, и не слышала раздражённого голоса, сидела на соломенной подстилке в дальнем углу, бочком к человеку, и оборачиваться, по всей видимости, не собиралась.

Как несмышлёныш мог из клетки выбраться? Отчего в вольер к мерзавке полез? – возникли первые, самые очевидные вопросы. От них немедленно заныло болью в затылке. Тарас сходил домой и быстро вернулся с новеньким, ещё ни разу не использованным оборудованием. Закрепил на стене над крысиным вольером мини видеокамеру, настроил на беспрерывную связь с домашним рабочим компьютером. Мыша в утилизационный мешок завернул и в «мусорку» отнёс.

Боль между тем усиливалась и голову уже разрывало нещадно. Первым делом, придя домой, принял таблетку. Потом активизировал рабочий монитор, посмотрел на не сдвинувшуюся с места крысу. Вспомнил, что корм обеим оставшимся тварям сыпанул автоматически. На притихшего Кешку, правда, едва взглянул, убеждаясь только, что у того, вроде бы, всё в порядке. Упал в постель, теперь можно. Уснуть, перетерпеть необычную, словно волнами накатывающую боль, пока таблетка не начнёт действовать.

В болезненном бреду перед Тарасом всплывали крысиные глаза. Чёрные бусинки буравили воспалённый мозг и ворошили в душе беспокойство, не давали забыться сном, будто это именно они требовали ответов. Вот как, как мышонок сумел открыть клетку?

«Зачатки разума у них определённо есть», – вспомнил егерь слова двенадцатилетнего умника Виталика – сына пасечника. Неделю назад Тарас заехал к соседям без звонка, довольно долго дожидался Михалыча, и разговор с мальчишкой получился длинным. Вспомнил, как полушутя возмущался сам: «Какой разум?! Им бы, как и остальному зверью – только бы пожрать. Ну, злее быть может, хитрее многих прочих, но при чём тут разум, пусть и зачаточный, как ты говоришь?» – «Вот именно со «злее» и начался к ним мой интерес, – легко парировал мальчишка. – Вот давай, Тарас Валерич, возьмём кого-нибудь для сравнения из твоих любимых, да хоть медведя. Для косолапого что главное? Собственный кусок леса – владения дают ему надёжный дом и пищу. А когда основное есть – можно и о продолжении рода подумать. Медвежьих мозгов лишь на эти заботы и хватает. Зачем ему быть злым? Если у него в жизни всё правильно складывается, то незачем. И тебе с ними проще, и вообще не лезут они тогда к людям, верно?» – «Верно, – неохотно согласился Тарас. – А у крысы, что, не так?» – «Не так. Про эксперимент Потапенко, ты, Тарас Валерич, вряд ли слышал? – у воодушевлённого мальчишки аж щёки зарделись, так его распирало желание впечатлить, а внимательных слушателей кроме Тараса, по-видимому, находилось немного. – Если кратко, то он доказал, что городские крысы, в отличие от их немногочисленных диких сородичей, всегда злые. Они словно от нас, от людей дурному научились. Когда голодные они злые и поразительно умные, даже организовываться в банды умеют против любого окружения, в том числе, и против человека. А загнанная в угол крыса вообще показывает чудеса интеллекта. А при благополучной жизни, наоборот, начинают быстро тупеть. Становятся крайне эгоистичными и ленивыми, даже размножаться прекращают. Их социум при надёжной сытости вообще очень похож на худший вариант человеческого. Когда нет необходимости бороться за кров и еду у них тоже первым делом растёт преступность. Возникает злость абсолютно беспричинная, они даже друг дружку жрать начинают от скуки. У медведей, скажи, так бывает?»

Тьфу, – отмахнулся от мыслей Тарас, – при чём тут те крысы? А ведь...

Он вскочил и кинулся к монитору. Плюхнулся на стул и про головную боль на мгновенье забыл. Серая дрянь высвечивалась в центре экрана. Она уютно примостилась на корточках и не мигая внимательно глядела в объектив камеры, точно знала, что на неё тоже смотрят.

– Издеваешься? – просипел оторопело. – Ты, что, реально понимаешь, что тебя снимают?

Тарас отмотал видео к моменту включения. Так и есть. Как только он вышел из лаборатории, крыса заняла место перед камерой, всем своим видом демонстрируя: ну, ну, давай, снимай, ничего такого особенного я на камеру делать не буду.

Тарас чертыхнулся и несмотря на не прошедшую головную боль потащился в лабораторию.

– Что ты этим хочешь сказать? – встал он, руки крест на крест, перед крысиным вольером и задал вопрос вслух, словно бы уже принял тот факт, что крыса его понимает.

Тварь даже не дёрнулась. Глазёнки только въедливые с видеокамеры на вошедшего перевела, ровно дожидаясь более интересных вопросов.

Тарас свернул оборудование.

– Ну, хорошо, допустим, ты убила Мыша исключительно для того, чтобы шокировать меня, привлечь внимание. Чего ты хочешь сейчас?

Он сурово глянул на серую. Та изменила тактику, превращаясь в обычную крысу, занялась своими делами, но несколько странно. Почёсывала передними лапками брюшко, нервно шевелила усами и подрагивала острым носом, втягивая запахи, но при этом искоса поглядывала на Тараса с колючим каким-то подозрением. Вроде как держала в поле зрения, но и чрезмерного внимания демонстрировать уже не желала.

– А голова у меня не от тебя ли болит? – предположение вырвалось как из ниоткуда, само по себе.

«Бред, конечно», – усмехнулся мысленно. Но крыса на этих словах замерла на секунду, и словно в издевательство над усмешкой по вискам Тараса резануло новой порцией боли, аж цветные мошки вспорхнули перед глазами.

– Ну нет, это уже слишком. Подождёшь, – буркнул он, убеждая то ли крысу, то ли себя. – Всё подождёт. И... – пошёл, но оглянулся перед самым выходом. Даже приподнял в угрожающем жесте кулак. – Только попробуй Кешку тронуть. Убью!

Тарас быстро вернулся в дом, принял ещё одну таблетку и на этот раз таки заставил себя выбросить все мысли из головы. Забылся тяжелым, но оздоравливающим сном.

Сквозь забытьё рваными кусками прорывались видения. Парню рисовались фантастические сценки о том, как серая бестия сосредоточенно сверлит чёрным взглядом маленького Мыша. А тот, загипнотизированный, просовывает свои малюсенькие лапки за алюминиевые прутки и, подчиняясь чужой воле, открывает нехитрый засов собственной клетки. А затем как сомнамбула медленно и безвольно тащится к вольеру убийцы. Вот малыш, напрягая лапки, пытается провернуть, огромный для него, замыкающий рычаг чужой клетки, но не справляется. Крыса мечется в каких-то пяти сантиметрах перед его носом, самой до вожделенной накладки не достать. Тварь злится и мерзко скалится от нетерпения, но толку добиться от слабенького малыша не может. В ярости она приказывает Мышу пролезть сквозь прутья в свою клетку и безжалостно душит его.

– Сволоч, сволоч, – шепчет Тарас вслух, просыпаясь, настолько будоражит его дикий, но реалистичный сон.

Парень сел на кровати, потёр заспанные веки. В комнате полумрак. «Уже шесть вечера, вот это я поспать...» – удивился, глядя на часы. – «Зато голова ясная и аппетит зверский, значит со здоровьем порядок», – попытался хоть что-то упорядочить в шальной от дурацкого сна голове.

Тарас включил свет, прошлёпал на кухню. Затем, на ходу жуя большущий бутерброд, вернулся к рабочему столу. Взглянул на раскрытый с утра егерский журнал, на спящий в сером мраке монитор – к запланированному просмотру плёнок с геликоптера и нескольких установленных в лесу камер он так за сегодня и не приступил. Вздохнул и отправился проверять крысу.

Нет, голова на этот раз не заболела, и после диковинного сна Тарас был готов практически к чему угодно. Но кожа на лбу всё равно съёжилась, рождая морщины. Кешка сидел не в своём, а в крысином вольере, в ближнем уголочке, почти вжавшись в него, взъерошенный и пришибленный, но в целом, как-будто, живой и здоровый. Хотя, что значит живой, если впечатлительный трусишка чужой волей явно парализован и в полной власти у страшного монстра. И что значит здоровый, если Тарас за целый день не слышал, чтобы болтун хоть раз что-нибудь вякнул. Молчание для Кешки – это точно первый признак нездоровья.

Но Тарасу опять не до попугая, ему самому вякнуть нечего. «Этого, значит, тоже загипнотизировала, демонстративно?» – отпечаталась в мозгу железобетонная догадка. Подобрался внутренне, только скулы нервно напряглись и перекатились желваки, подступил вплотную к крысиному вольеру. Как и подлая тварь в прошлый раз, предпочёл сделать вид, что она ему вообще неинтересна. Внимание – только Кешке. Вернул одуревшего мальца в попугайскую клетку и вместе с ней молча покинул лабораторию.

Дома первым делом набрал в поисковике запрос: крыса. Выудил из огромного потока информации самое интересное: «... в крупнейших городах окончательно выведены в таком-то году... До сих пор вспыхивают дискурсии – а имело ли человечество право на уничтожение целой популяции, даже если она чисто городская и уже давно не играет никакой роли в жизни планеты, а является исключительно паразитарным наростом при людях?.. Отчего при истреблении клопов, блох и тараканов подобных споров не наблюдалось?.. На сегодняшний день ещё возможно появление отдельных особей на периферии городов. Особенно сообразительные экземпляры наверняка спаслись... В случае обнаружения таковых, рекомендуем немедленно обратиться в службу МЧС или к егерям, если вы проживаете в сельской местности».

«Ну да, ну да, – подумал Тарас, – особенно сообразительная. А может она вообще мутантка какая, внезапно поумнела, «загнанная в угол»? И размерчик явно завышен, слишком крупная для обычной крысы».

Весь оставшийся вечер занимался рутинной егерской работой: просмотром лесных видеозаписей, отмеченных поисковой системой, как наиболее любопытные, и необязательной но привычной регистрацией некоторых в бумажный журнал. Хорошо, что обходить владения самому ещё дня три надобности нет, съездить только к Михалычу послезавтра, установить «пугалки», на всякий случай, чтобы на его новую пограничную пасеку ближайший косолапый нечаянно не забрёл, он сноровистый и хитрый этот ближайший.

Лишь перед сном, снова лёжа в кровати, Тарас позволил себе вновь глубоко задуматься о крысе: «Умная. Способности у неё. При сытой жизни, значит, тупеют. А при угрозе массового уничтожения? Это же тоже своего рода эксперимент. Кто, над кем такое производил? Что, если в экстремальной ситуации, ради выживания у них, да хоть у кого, особые генетические возможности включаются?»

– Чебыр-р-кур, – раздалось во тьме жизнерадостное из попугайской клетки, что немедленно вызвало хозяйскую улыбку, и потеплело у Тараса на душе.

– Кур-кур, Кешка, точно кур-кур, – ответил попугаю. – Оклемался, значит, к ночи, бедняга. Будем разговаривать?

– Черкр-черкр, – с готовностью отозвался Кешка.

А Тарас вспомнил, что именно из-за ночной болтливости и перетащил в своё время попугая жить в лабораторию. Завтра посмотрим, решил, но сегодня нет, сегодня на волю крысе он бедолагу не отдаст, лучше сам перетерпит как-нибудь ночные разговорчики.

«А ведь она по-настоящему умная, – снова подумал про крысу. – Без всяких там «зачатков», умная. И хочет-то, ясно чего, на волю вырваться хочет. И действительно, кто я такой, чтобы её дальнейшую судьбу решать? Такой умной? Гипнозом или чем-то там умеет, и меня пыталась одурманить, но не вышло. Факт. Ну ведь за жизнь борется, свободы хочет. Мыша зря убила. Но Кешку не тронула, поняла, послушалась. Умная. Ну и пусть её, беременная, жалко».

***

Утро выдалось светлым, ароматным разнотравьем напоённым, как по заказу. Катюша приплыла на своём маленьком воздушном скутере к десяти, как и обещала. Пока гостья осматривалась во дворе, никак не отгороженном от леса, Тарас сооружал парадный завтрак. Не спешил, во-первых, собирался произвести впечатление кулинарным талантом, во-вторых, давал девушке время проникнуться окружающим чудом. Ведь летние солнечные блики скользят по стволам молодых сосен так игриво. А редкие и хрупкие лесные колокольчики потешно и удивительно вовремя пробились сквозь шершавую игольчатую подстилку.

Но когда всё приготовил, Тарас неожиданно нашёл гостью не во дворе, а в лаборатории.

«Идиот, – первая мысль, что ударила в голову, – про умную совсем забыл! – Он лишь на мгновение застыл у порога. – Не успела, дрянь, не успела. Хорошо, входная дверь автоматически и надёжно захлопывается, – скользнуло злорадное удовлетворение».

Хотя картина ему открылась всё равно страшная. Серая бестия сидела, вальяжно развалившись, на двух соединённых ладонях Катюши, а девушка бережно несла чертовку, и дрейфовали они уже где-то на полпути к выходу.

– Ты зачем её взяла? – беспокойные нотки, как бы он не хотел, всё-таки вырвались.

– А разве крыска не ручная? Такая большая и милая, правда? – несколько растерялась Катюша.

– Милая?! Эта толстая?.. – забуксовал, подбирая слова, Тарас. Он изо всех сил сдерживал истинные, пропитанные тревогой и злостью эмоции. – Ну... не совсем ручная. Она недавно у меня. Давай лучше в клетку посадим.

Девушка недоуменно посмотрела на него, но послушно вернулась к стеллажу, а зловредная тварь, будто прекрасно понимая взрывоопасность ситуации, моментально юркнула обратно в вольер. Мол, смотри, егерь, всё нормально, никто твою девчонку не трогает, и вообще, я паинька.

Тарас облегчённо выдохнул. Все двери плотно закрыты, в том числе и в крысиный вольер. Аркан и ловчие сети здесь. Даже мачете висит на месте, за дальним стеллажом, в случае чего.

– Голова не болит? – взглянул на Катюшу внимательно.

– Нет. А почему должна болеть? – девичьи глаза широко распахнулись, и он увидел, что они голубые-голубые, как те колокольчики и удивительно ясные.

– Да нет, у меня просто немного ноет, не выспался, – слукавил Тарас. – Идём, завтрак стынет. И потом, ты же моего Кешку ещё не видела, на что тебе эта толстая крыса?

***

На следующий день Тарас спозаранку был у Михалыча. «Пугалки» от медведя установил, пасечника успокоил: не переживай сосед, шестой – медведь молодой, резвый, но и «пугалки» надёжные, не полезет он больше на твою новую пасеку. И вообще, границу ему маленько укоротим, чтобы и близко не подходил. Я прослежу.

– Тарас Валерич, – подскочил Виталик, – ты говорил, что настоящую крысу привезёшь.

– Говорил, – неохотно подтвердил егерь, – а где твои-то подопытные, ты мне их в прошлый раз так и не показал.

– Так у меня, как бы, не совсем крысы, вернее совсем... – смутился на мгновение мальчишка, но с готовностью повёл гостя в небольшую пристройку за домом, по-видимому, импровизированную лабораторию.

Освоившись при скудном освещении сарайчика, Тарас узрел довольно интересную самодельную конструкцию – длинный и низкий вольер посередине, укрытый ячеисто стеклянными крышками, с гнездовыми отсеками, большими столовыми, опытным лабиринтом и ещё какими-то площадками с непонятным назначением. По жилой зоне неспешно ползала компания из впечатляюще-упитанных разноцветных лабораторных мышей.

– Тупеют? – скорее утвердил, чем спросил Тарас. – Жрать друг дружку не начали?

– Пока нет, – хмыкнул Виталик, – но белая лабиринт уже и ради сыра пройти не может, засыпает на полпути.

– Не жалко тебе их?

– А чё? – удивился Виталик. – Это же просто мыши. А где твоя крыса, Тарас Валерич?

– Убежала, – соврал егерь.

Не мог же он рассказать мальчишке о том, как мучительно долго, но всё явственнее вырастала вчера перед его глазами чудовищная картина: Катя с затуманенным под гипнозом взглядом и наглая крыса на вытянутых вперёд женских ладонях. Тем более не мог рассказать о том, что впервые применил инъекцию для эвтаназии. И о том, как надолго завис потом, будто приклеенный, над импровизированной полуметровой могилкой у старой сосны, на краю двора. И как в тяжёлом, запечатанном для нормальных мыслей мозгу билась только одна идиотская: «Прости, умная, но я выбираю Катю… и себя, и, вообще, нас – людей. Прости, ничего личного».

Первый

«Хороша была Танюша, краше не было в селе...» * Вся школа восхищалась этой парой. Гат и Рама. Раминастина – звучало красиво, но длинно, полным именем её только учителя называли. Гат – русоволосый угловатый увалень, басовитый и угрюмый, а она – смуглая, чёрные косы, юркая и гибкая, звонкая и остроглазая. Да только не во внешности и не в характере дело. Что-то иное, неуловимое и магическое, связывало этих двоих в пару и неизменно притягивало взгляды окружающих.

Может, счастье юным досталось особенное, или разливалось оно на окружающих слишком щедро? Или способность жить, так как они, легко и открыто, возможна только в шестнадцать лет?

Центральная лунная школа готовила детей для поступления в элитные ВУЗы на Земле, в том числе, и в самый престижный – лётный. Выпускников, решивших держать серьёзный экзамен, правда, набиралось мало – человек семьдесят в год. Это при стотысячном поселении. Кто-то не верил в удачу, думая, что у обычного лунного жителя больше шансов затеряться, чем добиться успеха на большой Земле. Но, надо отдать должное, – большинство поселенцев просто искренне любили родную Луну и считали, что интересной работы им и тут предостаточно. А на старушку Землю достаточно и туристом в отпуск слетать.

На Гата и Раму подобная обывательская шелуха не распространялась. Ещё не будучи заметной парой каждый решил, что Первая Лётная Академия Земли – единственно верное для него место.

Оба упрямые, жадные до всего, что может приблизить мечту. Может через эту общую упёртость у них и возникла необыкновенная любовь? Ребята изматывали тренировками молодые тела до седьмого, или какого там положено, пота. Терзали науки. Рама быстро вскипала, когда что-то не получалось, колоритно и шумно ругалась, привлекая на помощь едва ли не весь класс. Гат, напротив, словно выпадал на время из общества, вязнул в задачках молча, упрямо барахтался, добивая их самостоятельно. А иногда, к удивлению окружающих, ребята азартно соперничали друг с другом, блистая особенно в тех науках, что хоть как-то соприкасались с лётной техникой. Да так, что к концу обучения даже учителя не сомневались: уж кто-кто, а эта лихая парочка главный экзамен выдержит.

Конечно, выдержим. Конечно, только вместе! В ночь перед испытанием, и уверенность в голосе Гата, и глаза сказали это так железно, что Рама замерла, пожелав тогда на секунду раствориться в любимом взгляде навсегда. Решили твёрдо: или экзаменуются успешно оба и полетят на Землю вместе, или вдвоём останутся на Луне.

– Не дуркуй, Ра, – Гат говорил шёпотом, но с нарастающим раздражением. – Я прошёл, и ты пройдёшь, знаешь ведь. Вначале медичку, её проще всего. Иди.

Он никак не ожидал, что Рама заартачится на ровном месте, привык, что слишком шустрая. До этого наоборот частенько приходилось осаживать, чтобы не рвалась в любом испытании его обскакать. А потом, когда Рама от робота-медички пошла вдруг не к следующему испытателю, а обратно к нему, Гат вообще отказывался верить глазам.

– Ты чего?! – зашипел. – Что не так?

– Вот, – сказала Рама и протянула бумажку с подозрительно быстрым вердиктом: «по медицинским показаниям – не годен. Пункт...»

Девушка растерянно улыбнулась. Вернее, вымучила совершенно незнакомую Гату какую-то уничижительную гримасу – храбрящуюся виноватость.

– Это ошибка! Пошли снова, – сказал он слишком громко, и в тишине просторного испытательного зала многие оглянулись на них.

Но и одноклассники, и даже близкие друзья были слишком заняты собственным накалом страстей, кто-то уже держал экзамен, а кто-то трепетно готовился к нему, так что дальше короткого интереса и осуждающих взглядов – «Мол, чего орёте?» дело не пошло.

– Тише, тише. Идём, это не ошибка. Идём же...

Ущербная улыбка к лицу Рамы словно приклеилась. Девушка взяла Гата за руку и попыталась тянуть к выходу.

– Погоди, – он снова зашептал, но с места не сдвинулся, – я не понимаю. Как, не ошибка? Мы же месяц назад вместе все медицинские тесты благополучно прошли.

– Ну, да… ну, прошли... Я не виновата, что дурацкая болячка прицепилась именно сейчас.

– Какая болячка?

– Ну, не о всех болячках тебе нужно знать. Может, потом объясню… И вообще, подумаешь, пройдём испытание снова через год.

Рама продолжала тянуть Гата за руку, но с таким же успехом могла бы попытаться сдвинуть скалу.

– Идём же! Тебе нравится, что все на нас смотрят?

– Я не могу так уйти, – сказал Гат и, точно начал превращаться в скалу, закаменел и посерел лицом. – Я должен дождаться окончательного заключения для себя.

Девичьи пальцы медленно сползли с его руки. Глаза… какими холодными стали глаза... Рама искала и не находила в них своего Гата.

Испытание в том году выдержали почти все выпускники школы. Улетали на Землю лунные девчонки и мальчишки счастливой шумной компанией. К слову, поступить в Первую Лётную из всех смог только Гат.

Сколько же у него было имён? Неважно. Теперь он носитель самого легендарного – Первый. Уникальный пилот, каких, может, с десяток на всю Солнечную систему. Уже никто не помнит Гата, давненько не называют Жеквой, как в академические годы. Первый или капитан Вэр. Второе имя приклеилось от народной любви ещё лет двадцать назад после выхода в свет одноимённого фильма. ВЭР – значит вариативно-элитарный робот, но благодаря успешному кинопрокату имеет и иной параллельный смысл: Вэр, значит Первый, космический пилот высшей квалификации.

Первому сто двадцать лет – ерунда, бодр, как никогда, но Жеква в нём, а тем более Гат, малость подустал. Может, годы сделали суперчеловека слишком сентиментальным, или память детства самая крепкая, только возвращался Первый в свой нечаянный отпуск к порогу старинного дома – на Луну.

Черепаха, что тащила звёздного капитана, как и сто с лишним лет назад, гордо именовалась «Комета». Он знал, что машина старая, но надёжная, как музейный трамвай, поэтому следовало бы безмятежно дремать все три часа полёта, но вместо сна пришли воспоминания.

Первую Лётную Гат штурмовал, как бешеный. Несколько лет пронеслись вихрем, даже несколько растерялся, когда вдруг осознал, что вот оно – уже и не мальчишка Жеква, а настоящий признанный космопилот, пусть и пятой пока категории.

Первому всегда везло. Жизнь плескала из края в край, несла во времени, не снижая темпа: Земля – Венера, Земля – Марс, Светка.

О, Светка – это особенная история, фейерверк и красочные брызги. Злая, непредсказуемая, как ядовитая змея, но красивая, стерва. Её так и звали на последнем курсе Первого Лётного – Змеюка Сте. И только Жеква – Светкой. Потому что он в числе первых на Первом, а ей пришлось быть мудрой, и рада бы ужалить по случаю и без, но недальновидно же. Он – самый тёплый камушек в округе, об него греться надо. Да и зубы сломаешь, об камень-то.

Светка таскала Жекву по самым непристойным кабакам. Впутывала его в странные истории и ввязывалась в драки наравне с мужиками. Пару раз едва не вылетела из Академии. Он, естественно, всякий раз спасал, он же Жеква – железобетонный квадрат. Наградой ему случались страстные ночи, а порою и нежные дни, когда чёрная гадюка перевоплощалась домашней кошечкой и мурлыкала так ласково, как никто бы никогда про неё не подумал.

Спустя два года он считал, что они идеальная пара. Обязательствами не обременены, свободны и легки в личных отношениях, при этом два равных пилота, в работе могут надёжно прикрыть друг друга, и все звёзды ждут именно их. Уже намечался долгосрочный, но самый интересный на тот момент полёт к Марсу. Светка и не моргнув согласилась на вторую роль под его началом, лишь бы оставаться вместе. А Жеква, в благодарность, очень сильно засомневался, стоит ли идти потом, по возвращении, на «перегрев». Для повышения мастерства и доступа к дальним полётам на вовсю разрабатываемых «гиперходах», вроде как, надо. Но Светка же, как ладана боялась: «Ну его, к чёрту этот «перегрев, – говорила. – Тебе солнечной системы мало?» Мало, но, хрен его знает, может, действительно им лучше держаться вместе? Где он ещё такую Светку найдёт? А интересной и хорошо оплачиваемой работы для высококлассных пилотов и дома хватает.

Дилемма решилась неожиданно пасмурным московским утром, за месяц до предполагаемого отлёта.

– А родишь мне детёныша? – промурлыкал на ушко любимой кошке Жеква.

– Ха, – взбрыкнула та, – дурной! Нет, ты представляешь меня с пузом? Конечно, нет, никаких натуральных родов, только как нормальные люди, через инкубатор. И оставим тут, на Земле.

– Как... – дал трещину в Жекве привычный железобетон. – Через инкубатор? Оставим?! Моё дитё?

Через месяц она улетала на Марс капитаном вместо него, а Жеква решился на «перегрев».

Те, изначальные изменения тела оказались и самыми болезненными, не столько физически, а как перерождение какое-то вселенское в сознании. Словно не Жеква преобразился, а весь мир вокруг него. И обновлению первоначально подверглась только кровеносная система, да заключён в броню мозг, и перемен в тактильных ощущениях с гулькин нос, а душа словно размягчилась, потекла на несколько дней плакаться и жаловаться самой себе. И, наверное, впервые тогда вместо Жеквы на поверхность сознания снова вышел Гат. Не сумел, видно, железобетонный совершенно заглушить тоскующего в глубине души лунного мальчишку и память о первой любви. Острым когтем вонзился тогда нежданный порыв – рвануть на Луну, отыскать Раму. Но Жеква, конечно, вовремя осадил себя.

Сенсоры Первого включились автоматически, по-хозяйски прощупали электронные мозги «Кометы». Скоро посадка. Первый знал, что «трамвайчик» прилунится как надо, но незаметно следить за процессом проще, чем глушить въевшуюся в нутро привычку всё контролировать.

На лице Гата профессиональный интерес никак не отразился. А Первый летел именно под личиной Гата. Зачем привлекать излишнее внимание лунных обывателей? Внушительный вид настоящего Первого на периферии обычно сильно смущал окружающих, это же не центральный порт Земли, тут, может, Первых вживую никогда и не видели.

Первый тщательно поработал над голограммой. Он выглядел совсем как обыкновенный человек, не на сто двадцать лет, а этаким моложавым крепышом. Аккуратная седина, в меру дружелюбный взгляд и очень скудный набор эмоций на лице, впрочем, как и у настоящего Гата в молодости.

И всё равно, Первый слегка улыбнулся вспомнив, что летит по приглашению. Которое получил довольно глупо, от безделья. На обязательном реабилитационном отдыхе после последнего скачка по вселенной он неожиданно поддался очередному наплыву сентиментальных чувств. Позволил застарелой грусти взять верх, сделал запрос о краткосрочном посещении Луны, в качестве обычного гражданина. «Причина? – спросили его». – «Найти Раминастину Кох, – ни на что особо не надеясь, простодушно выдал Первый». А минуту спустя получил от робота-оператора: «Ждите», – а через двадцать – сногсшибательный ответ: «Ваш вопрос решён положительно: Раминастина Кох приглашает».

«Жива, жива, – застучало тогда нечеловеческое сердце Первого. – А я идиот. Не мог объявиться раньше? Что значит для лунной жительницы сто двадцать прошедших лет? Сохранять молодость научились, кажется, не так и давно? Какая Рама сейчас? Бодрая старушка? Такая же, как буду и я, если натяну личину постаревшего Гата. А надо ли вообще нам... сейчас?» Первый и не подозревал, что человеческих чувств в нём осталось ещё так много.

Процедура прилунения, не в пример его прежним воспоминаниям, заняла совсем немного времени. Вот Первый уже и в центре небольшого зала ожидания единственного лунного космопорта. Две сотни прибывших быстро ускользают через арочные рукава, соединённые с транспортными платформами. Вскоре рядом с гостем остаются лишь единицы, и он, наконец, замечает перед собой мальчишку лет восьми-девяти. Пацан, как пацан. Белобрысый, немного взъерошенный, в обыкновенной для Луны лёгкой куртке и свободных штанах. В руках белый лист с именем: Гаторий Венц, а под чёрными печатными буквами выведено старательное красным и от руки: Вэр!

Прежде чем шагнуть к мальчишке, Первый натягивает на физиономию Гата-голограммы доброжелательную улыбку.

– Привет, я Гаторий Венц.

– Угу, – кисло кивает пацан и куксится носом.

Метрах в трёх справа несмело хихикает парочка ещё таких-же шкетов.

Разочарованы, понимает Первый.

– А почему Раминастина сама не пришла встречать?

Огляделся. Кроме него и мальчишек, одна только пожилая пара замешкалась в зале. Первый изменил настройки, человеческая личина мигом слетела с него.

– А-а... – восхищённо выдохнули справа.

«Так, значит банда заодно», – хмыкнул мысленно Первый.

– Настоящий! – вскрикнул мальчишка перед ним. Заворожённый взгляд застыл на рукояти Вэровского универсала. Два приятеля в отдалении тоже пыхтели любопытством, но не решались приблизиться.

– Раминастина почему не пришла? – чётким более настойчивым голосом повторил вопрос Первый.

– Так вышло. Это... Я вместо неё. А ты и вправду настоящий Вэр?

Первый понял, что задавать серьёзные вопросы бессмысленно. Какие могут быть вопросы, когда почти что руками можно потрогать легендарного Вэра. Вон, даже уползающий к платформам последний пассажир пошатнулся, оглядываясь на него и едва потом не уткнулся носом в стену.

– Твои приятели так и будут сбоку за нами шпионить? – подмигнул мальчишке Первый.

– Ну...

Пацаны подскочили:

– Павел. Дион, – представились наперебой.

– Отлично, идём на платформу, лунатики, а то и приличного корыта для нас уже не найдётся?

– А правда, что Вэров осталось только семь, после того как восьмой погиб у Проксима Центавра? И у всех есть мечи... ну, мечи в универсалах? И у каждого есть тайное имя, которое только они между собой знают?

Мальчишечьи вопросы посыпались как внезапный снег ранней осенью. Первый едва успевал отвечать, но делал это со всей серьёзностью. Прекрасно осознавал какое впечатление производит одним только внешним видом. Роста обыкновенного, но в то же время впечатляюще могуч пропорциями и чудо-экипировкой. Идеальное, модернизированное тело Первого заключено в бесценную графитно-пепельную альтовую броню с планеты Гола. Золотисто-бронзового цвета пластины на плечах, одно из последних технических нововведений, сияли погонами. Выпуклости наружных датчиков и систем контроля диковинными узелками, точно руны, покрывали альтовую грудь. Лицо светлое, почти человеческое, сотканное из выращенных в уникальных условиях на Марсе живых кристаллов. Создатели старались, конечно, оставить максимум естественного в облике Первого. Но всё же, кем угодно: крутым киношным героем, сказочным железным дровосеком, или даже инопланетным монстром, это как посмотреть, он выглядел больше – такова цена за возможность выносить космические перегрузки и летать к звёздам – почти полный отказ от обычной плоти.

Как вошли в пассажирскую капсулу, мальчишки несколько приуныли:

– Тебе, наверно, скучно будет тащится полчаса до города на нашем ржавом утюге, Вэр?

– Так давайте ускоримся.

Первый и не ожидал, что его так раззадорит бесхитростное мальчишеское внимание. Он сконцентрировался на секунду, налаживая связь с местными системами, и капсула послушно нырнула выше узаконенной траектории, набрала почти запредельную для неё скорость и уже через десять минут обогнала гусеницу из себе подобных, везущих прочих прибывших пассажиров в сторону лунного города.

– Вау! Ёхо-хо! – кричали мальчишки, и Первый чувствовал себя настоящим героем. Он уже жалел, что не взял с собой обруч Сойтера, Вэровский хлыст и ещё какой-нибудь мелочи на потеху местной публике. Только когда до прилунения возле знакомого дома оставалось не более пяти минут, вкралось тревожное сомнение: «А может зря я скинул личину старины Гата? Как бедная Рама воспримет меня Первым?»

Они попрощались с Павлом и Дионом, договорившись встретиться позже, чтобы Вэр ещё что-нибудь им всем рассказал, а главное – продемонстрировал работу знаменитого Вэровского меча, встроенного в универсал. Вошли в дом.

– Мам, он настоящий Вэр! Смотри, мам.

И могучий Первый едва не потерял равновесие, замешкался, переступая порог. Он и не догадался спросить раньше: чей мальчишка и даже как его зовут. А теперь его встречала Рама, вовсе не сто двадцатилетняя старуха, а его настоящая Рама, почти такая же молодая, какой он её запомнил на всю жизнь.

– Нет, я не Раминастина, – осадила она его сразу. – Я Селика. Мама умерла два года назад.

Чудом воскресшая Рама смотрела с печальной полуулыбкой. Грустная простота её слов сковала не только тело Первого, но и мысли.

– И хорошо, что мама не увидела тебя таким... Мама говорила, что и не думает дождаться, но к нам ты обязательно когда-нибудь прилетишь. А это Гат, уж извини, так вышло с именем, твой внук, – кивнула Селика-Рама на мальчишку, который притих, но по-прежнему крутился рядом.

Первый чувствовал себя теперь вовсе не героем, а настоящим железным чурбаном, он не смел пошевелиться и впервые за долгие годы боялся, что его голос прозвучит слишком искусственно. А будь на нём обруч Сойтера и хлыст, они бы свалились сейчас как труха вместе со всей этой нелепой Вэртовской крутизной. Первый – крутое имя. Да какой он первый?!

– Она мне не сказала, что будешь ты…

Нутро невозможным образом бешено клокотало, но бронированное горло Первого не могло даже захрипеть, оно сухо и спокойно выцеживало слова:

– Поэтому она не выдержала тогда тест? Выходит, она не сказала мне самого главного. Не сказала про тебя. Почему?..

– Я знаю, что не сказала… Гат, дай деду пройти. И не вертись как юла, сядь тоже. – Отвлеклась на сына Селика.

– Мой внук?! Вы моя семья? – посмотрел на мальчика совсем иначе Первый.

– Внук. – Немного смутилась Селика. – Идём. Можно я буду обращаться к тебе на «ты»? И по какому имени тебя называть? Первый? Садись.

Она пригласила жестом к столу посередине маленькой гостиной. Первый послушно занял предложенное место.

– Мой внук, мой внук, – он не следил за эмоциями на лице. А они появились: растерянность и накопленная за годы странствий усталость проступили даже сквозь кристаллическую сетку искусственной кожи.

Отстегнул рукоять универсала и протянул мальчишке. Эффектно вспыхнул клинок плазменного резака, который, после просмотра фильма, почему-то, все мальчишки мира принимали за меч.

– Мой внук… Не беспокойся, – упредил вспыхивающий в лице Селики тревожный вопрос, – универсал работает только по моему приказу, сейчас меч – голограмма, не опаснее любого учебного тренажёра.

Селика подошла и села совсем рядом. Она как большую железную игрушку погладила отца по альтовому плечу. – И чем же нам тебя угощать? – вздохнула.

– Что? Ну да... Маслом, как и всех роботов, – попытался шутить Первый. Он растянул кристаллические губы в улыбке, изо всех сил надеясь, что та похожа на человеческую. – Зови меня Гатом. Мы ведь тёзки? – Подмигнул внуку. – Может обыкновенным Гатом, в качестве обычного деда, я тоже ещё на что-то сгожусь?

* «Хороша была Танюша, краше не было в селе...» – Сергей Есенин

Человек-дождь

Для чего Саше человек-дождь? Объявился посреди квартиры и льётся. Зачем?

Когда чужак возник из ниоткуда, не испугалась и не сильно удивилась. Без него голова тяжёлая. Вытолкав все остальные мысли, в ней болезненным спрутом укрепилась одна: «Ушёл. Андрей ушёл. Совсем».

А человек-дождь даже симпатичный. Она разглядела его не стесняясь, в упор, как экзотическую картину в музее, что притянула взгляд яркими красками, а смыслом непонятна. Если бы кто из обычных людей появился так внезапно, Саша бы испугалась. Вор, разбойник, маньяк? А так, ну подумаешь, – человек-дождь, их в реальности не бывает – киношная декорация. Сон? Галлюцинация? «Какая разница, – лениво заворочался спрут в голове, – ведь Андрей ушёл?»

А тут столб из воды, человеческого роста, с размытым мужским силуэтом внутри. Гость ненужный, незваный, да к тому же, нелепо разливается водопадом. Правда, вода потрясающе красивого цвета: сине-бирюзовой глубины. Океанская – сказала бы Саша, хотя у океана никогда не была. Об пол прозрачный поток не разбивается, даже не касается, плавно огибает синего человека и поднимается опять наверх, чтобы снова перед его лицом выпасть дождём – этакий круговорот. По поверхности водопада как по маслу скользят быстрые капли, за это Саша, не раздумывая, и назвала пришельца человеком-дождём. Сквозь воду проступает приятное мужское лицо, нечёткое за рябью капель, но взгляд кажется добрым и немного грустным.

– Я никуда не выльюсь. Это моё нормальное состояние. Ты ведь не боишься меня?

Кажется, синий давно уже что-то говорит. И, вроде, представился. Саша ответила? Настоящий гость или нет, но она почувствовала неловкость от того, что почти совсем не обращает на него внимание. Мысленный скорбный спрут обосновался в голове надёжно. Обнял уютным коконом, только Саша, пусть и нехотя, выбралась из него, посмотрела на человека-дождя.

– Я Александра. Как тебя зовут?

– Рий.

Ей показалось, что дождевой водопад перед лицом синего человека колыхнулся вздохом.

– Неказистый какой. – Она не желала признавать его настоящим. – Имя дурацкое. Чего тебе надо, Рий?

– Ты задаёшь неправильные вопросы. И не слушаешь. Совсем неинтересно знать: кто я и откуда?

«Я разговариваю с призраком. Докатилась. Схожу с ума? Пусть, – подумала Саша. – Андрей не вернётся. Сказать это дождю? Он поймёт? А если Андрей никогда больше не придёт и не позвонит? Да пусть тогда весь мир летит в тартарары!» Она отошла от окна, где стояла в трёх шагах от человека-дождя. Прошлёпала вяло, шевелиться не хотелось, как и говорить. Но присутствие человека-дождя раздражением скребло по затылку, даже если не смотрела в его сторону. Выдёргивало из страдальческого кокона, оставаться только в нём никак не получалось. «Странно, – возникла отстранённая мысль, – за окном дождь и у меня в квартире дождь». Саша прошла мимо человека-дождя и села на диван.

– Ты, наверное, не можешь сесть? – пригласила слабым жестом руки.

Тот плавно перетёк к дивану и удивительным образом устроился рядом. Сашу обдало прохладной свежестью. Она мельком подумала, что, может быть, он вовсе не призрак, а настоящий, но поленилась поднять руку, чтобы потрогать. Не повернулась к гостю лицом, только невольно втянула воздух. От человека-дождя пахло не сыростью, как ожидалось, а чем-то похожим на сирень – невкусно, но весной.

– Сидеть могу, хотя это неестественное для меня состояние. Не волнуйся, диван не отсыреет. У меня невидимый защитный экран, который удерживает воду в целостном виде.

Замолчали. В голове тут же услужливо растеклась картина недавней ссоры. Всплыло каменное лицо Андрея. Саша раньше и представить не могла, как быстро и страшно могут заледенеть его глаза. От явственного портрета в груди пронзительно заныло, словно живая рана открылась. Саша сердце слышать перестала. А есть ли оно, или искромсано в фарш? Упёрлась руками в рёбра и согнулась пополам, будто так боль можно уничтожить, раздавить. «Потом. Что было потом?» – ухватилась за вопросы, но всё, что произошло после ссоры восстанавливалось в голове с трудом. Кажется, выскочила из дома в ночь вслед за Андреем. «Точно? – задумалась. – Чёрт! Не помню. Это было или не было?»

Память, ровно в издёвку, подкинула очередной кусок случившегося обрубком без начала и конца. Саша увидела, как пустынная тёмная улица медленно поплыла перед глазами, как сквозь слёзную пелену ослепили фонари. Кажется, она истерично кричала, что порвёт весь мир в клочья. Или себя? Вспомнила, как отчаянно хотелось исчезнуть из этого города, с этой Земли. Провалиться хоть куда-нибудь. Словно можно сбежать от мыслей, бросив их в гадкой серости улиц. В какой-то момент даже показалось, что мир дрогнул в ответе тонким раздражающим звоном.

Когда очутилась снова в квартире? Саша так и не вспомнила. Тряхнула головой – может всё это наваждение? Вообще всё? Слишком реалистичный сон? Но видения о ночном скитании, пусть и нечёткие, в памяти закрепились, да и человек-дождь не желал растворяться. Вот он, сидит рядом, голубчик. Саша досадливо скривилась в лице.

– Вот нелепость, – произнесла для чего-то вслух.

– Тебе неприятно меня видеть? – немедленно отозвался гость. – Но я не могу просто так уйти. И даже плохо, что не испугалась. Да лучше бы испугалась! – он заговорил громче обычного. – Совсем не удивляет, что ходячий водопад говорит человеческим голосом?!

Оживление гостя привлекло совсем неожиданные мысли. Перед внутренним взором, не к месту, пронеслись фантастические персонажи из любимых книг и фильмов: супермены, герои и антигерои. Отчего-то страшный Гоголевский «Вий» на первом месте. «Ну ладно, – подумала Саша, – пусть будет к ним плюсом человек-дождь. Спасибо, Андрей. Сумасшествие в разгаре. Я слабая и никчёмная дура».

– Он идиот! – громко сказала в пустоту перед собой, не глядя на человека-дождя. – Ну почему он упёрся в то, что может всё решать сам?! Один! Зачем он рассказал мне о Лизке? Чтобы я ревновала? Чтобы не поверила, что между ними ничего нет? Дурак! А ты чего смотришь?! – Саша резко развернулась и злобно вперилась в лицо за океанской синевой дождя. – Чего тебе надо, Рий?!

Человек-дождь не дрогнул под её натиском, посмотрел, как и прежде, задумчиво и сочувственно.

– Добреньким хочешь казаться? Чего тебя, мокрого, бояться? Ты же мне мерещишься?! Мерещишься?

Попыталась ткнуть в пришельца пальцем, но он неожиданно упёрся в жёсткую, совсем не водную преграду.

– Ты настоящий?! – Насупилась, и, на всякий случай, отодвинулась от человека-дождя. – Всё равно нет причины бояться. Деньги тебе точно не нужны. И даже, наверное, коньяк. Ах, да, у меня же есть коньяк!

Саша вскочила и ринулась на кухню. После непродолжительных поисков, сильно растерянная плюхнулась за стол, на табуретку. Коньяка в кухонном шкафу не нашлось.

– Но ведь был! Был… – с унылым возмущением прошептала она.

Сосредоточенно нахмурилась, но сообразить что-то дельное так и не смогла.

Человек-дождь припёрся за нею на кухню. Замер в метре водопадным красавчиком. Саша резко вскинула голову. Чёрная чёлка упала на глаза, но её никто и не думал поправлять. Жёсткие волосы укололи веки, а в наступившей тишине сделалось особенно неуютно. К тому же, Саша неожиданно ощутила странную неестественность вообще во всём. Кухня ровно не своя. Непонятно в чём подвох, но мебель какая-то неродная, и даже лампочка под абажуром засветила подозрительно неправильным враждебным светом.

Уловила непривычный звук, поняла, что это журчит водопад человека-дождя. Вкрадчиво так, приятно для слуха. Удивилась. «Он, что, издевается? Отвлекать меня так решил, успокаивать? Не слишком ли добренькое у него лицо?» Её губы дёрнулись презрением и проскрипели:

– Осваиваешься, злыдень?!

Человек-дождь сделался совсем грустным и осуждающе покачал головой внутри водопада, но Сашу уже прорвало.

– Ты коньяк выжрал?!

Она вгляделась в столешницу. Не было у Саши такой гладкой столешницы, её старенькая вся исцарапанная. «Что за…»

– Почему я не помню, как вернулась домой?! – выкрикнула Саша.

Её растерянный взгляд заметался по комнате и не нашёл пристанища. Наконец, споткнулся на человеке-дожде.

– Что ты сделал с моей квартирой!?

Паника заставила её пойти в наступление хотя бы на словах, но перед человеком-дождём лишь потемнел и сильнее забурлил водопад. Гость приблизился, схватил Сашу за руку и поволок за собой. У неё глаза расширились от изумления. Почувствовала, как он крепко держит, и впервые по-настоящему пробила мысль: «Он, что? Настоящий?» Побледнела и напряглась, готовая сопротивляться, но вместо этого сдалась. «А… ну и пусть». Внутренне обмякла и послушно шагнула за гостем к кухонному окну.

– Дура ты, Александра. Смотри! – пророкотал гость.

Окно вместе с внешней стеной мгновенно исчезло. Саша вздрогнула и отпрыгнула бы, но человек-дождь надёжно удерживал за руку. В каком-то полуметре от её ног пол оборвался срезанным краем. Из открывшегося вместо стены провала на Сашу обрушился чужой живой мир. Окружила бездна воды. Властно зашуршали океанские волны. Заворочались громадами, тяжёлой тёмной массой уходя в горизонт. Узкая полоска блёкло-серого неба над ними показалась незначительной декорацией, не имеющей ни власти, ни силы, и лишь подчеркнула ничтожность самой Саши перед стихией. Просоленный холодный ветер мгновенно захватил мизерное пространство фальшивой кухни. Холодные брызги достали лицо, окончательно прочищая сознание. Все прежние мысли как шелуха вылетели из головы. Рий отпустил руку, и Саша резко отступила назад. Отчётливо поняла, что этот грозный водный мир перед глазами не галлюцинация и никакой не сон, а самый, что ни на есть, настоящий. А вот кусочек её квартиры едва ли. Искусственная скорлупка. Саша до боли закусила нижнюю губу. Как такое может быть? Как она тут очутилась? Где, вообще, находится?

– Смотри внимательно, глупая! – в унисон её мыслям глухо заурчал Рий. – Это Земля далёкого будущего. Моя Земля! Это здесь мы сейчас находимся на самом деле, а не в твоём времени, и не в твоей квартире! И ты здесь чужая! Тебе не выжить в океане! Поняла?! Очнись и подумай не об Андрее, а о себе!

Саша отпрянула ещё глубже, упёрлась спиной в стол. Её всю мелко затрясло.

– Мамочки, мамочки, – запричитала, но сквозь океанский рокот не услышала собственный голос.

В ту же секунду стена и окно возникли снова. Сделалось тихо. Океан исчез за чёрным глазом окна. Но вернувшийся искусственный покой испугал не меньше океана. В нереальном беззвучии Саша ещё отчётливее прочувствовала фальшь вокруг себя. «Боже, – подумала она, – какая малость этот пропавший коньяк, когда всей Земли нет. Пола-то настоящего под ногами нет. Квартиры… Не квартира, а бутафория. А если и она сейчас исчезнет? А я… Я настоящая? А Рий?» Ей отчаянно захотелось протянуть руку и коснуться человека-дождя, убедиться в том, что хотя бы он подлинный, но не решилась.

– Мамочки-и-и… – проскулила совсем тонюсенько. Ноги подкосились и снова усадили на табурет. Руки бессильно упали на бутафорскую столешницу.

– Это ты устроил? – посмела спросить и подняла глаза на Рия. – Я не хочу в твой океан. Хочу обратно на свою Землю, хочу домой!

– Наконец-то, начала нормально соображать.

Дождевой водопад сделался светлее и прозрачнее, лицо Рия проступило в нём отчётливее.

– Никто специально с тобой этого не устраивал, – сказал он. – Никто силой в мой мир не затаскивал. Тебя выбросило сюда твоё собственное настоящее. Вернее, ты сама приложила усилия, душевные, прежде всего. Время никого не перебрасывает просто так.

– На планету-океан?

– Да слушай же ты внимательно! На Землю, в далёком для тебя будущем. Такой наша с тобой Земля будет!

На минуту Рий замолчал, а потом заговорил тише, но настойчивее, как объясняют маленьким детям:

– Такой Земля станет. Такими, как я, станут все люди.

– Но почему меня?.. Как?

– Мы не боги, мы тоже не до конца понимаем истинных механизмов подобных перемещений. Но выглядит всё примерно так. Твоя квартира на шестом этаже?

Саша кивнула.

– Представь, что существует не только твоё настоящее, а прошлое, настоящее и будущее одновременно, только, как бы, в разных временных плоскостях. Что твоя квартира на шестом этаже это не просто квартира, а целый мир – твоя Земля в твоём настоящем. Представь, что ты из неё не выходила до поры и даже не задумывалась, что и ниже и выше есть другие этажи с другими квартирами, мирами. А они есть. И есть лифт, который может тебя опустить или поднять на любой этаж. Он, как личная генетическая нить, прочно связывает тебя со всеми предками и потомками. И количество этажей может быть бесконечное множество, до тех пор, пока не оборвётся родственная нить. Я не перемудрил? Ты понимаешь меня?

– Говори, говори… – Саша коротко мотнула головой.

– А, собственно, это и всё. Сегодня ты выскочила из своей квартиры-мира, наткнулась на семейный временной лифт и со всей дури вдавила кнопку совершенно неизвестного для тебя высокого этажа. Оп-ля – и ты у нас.

– Там, где Земля станет океаном? – Дрожащие Сашины пальцы протянулись к окну. – Когда?

– В будущем. Когда на Землю придёт большой дождь. И поверь, это будет не страшно, это нормально. По твоим меркам это случится очень нескоро. Ты не увидишь, как Земля превратится в водный мир и даже твои внуки не увидят. Ты проживёшь долгую и счастливую сухопутную жизнь.

– И все люди станут такими как ты?

– А каким я, по-твоему, должен быть в мире воды? Деревянным? И, вообще, ты опять не о том думаешь…

– Рий, миленький, ты прости, что я назвала тебя неказистым. Ты симпатичный. Верни меня домой. Пожалуйста… – жалобно проскулила Саша.

Размазала по щеке непрошенную слезу.

– Я пытаюсь… Мы пытаемся помочь.

Человек-дождь говорил теперь размеренно и деловито, но от его спокойствия Саше сделалось ещё тоскливее.

– Ага, поможешь… – заворчала она. – Кто я тебе такая, чтобы помогать? Глупая и сухопутная… – всхлипнула.

Рий посмотрел прямо и сосредоточенно, словно на что-то решился.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Смотри.

Примерно в метре за его спиной кухню внезапно перегородил водопадный экран. Тонкий, нежно бирюзовый и почти прозрачный. В следующее же мгновение на нём возникло живое изображение, как документальное кино про морские глубины. Только вместо музыки или слов изображение сопровождалось необычным шуршанием. Звуками похожими на шорох волн по береговому песку, или, может, на скольжение ручейка по камушкам.

Водный экран вместил в себя большую и объёмную кинопанораму. Полукругом, но в некотором отдалении раскинулся каменисто-коралловый город. В нём причудливо соседствовали приземистые, похожие на улитки самых разных форм, дома, сплошь заросшие кораллами и гладкостенные высокие пирамиды, словно светящиеся изнутри. О том, что каменные улитки — это дома, Саша догадалась лишь по арочным входам без дверей. Окон в жилищах вообще не было.

Но привлекло внимание, конечно же, действо на переднем плане. Перед Сашей с деловитым видом расхаживает группа детей, может быть, лет пяти. Ну, конечно, дети – мальчишки и девчонки, никакие не человеко-дожди. Без водопадов. Только такие же как он тёмно-синие, с немного более светлыми лицами, и с фигурками гладенькими, словно все в одинаковых плотных комбинезонах. Вокруг детей свободная песчаная площадка с кучей камней посередине. Камни крупные, продолговатые, размером не меньше, чем с ведро. Тяжёлые, наверно. Бледно-жёлтые, полупрозрачные и слегка светятся, как те из которых пирамиды в городе.

Ни кораллов, ни водорослей на детской площадке нет, и движения воды нет, или оно незаметно. Стайки серебристых рыб снуют, но в отдалении, ближе к городу. У каждого ребёнка в руке палочка. Так и хочется сказать: волшебная. Прямая чёрная, как маленькая указка, а на конце сияет красной искоркой. Девочка или мальчик подносит её к камню, и тот послушно цепляется на палочку. Легко отрывается от кучи и плывёт перед ребёнком. Строят дети из камней что-то наподобие крепостной стены, полукругом ограждая площадку. Уже и арочный проход посередине есть.

– Это детский сад, если сказать, по-твоему.

Саша впервые увидела, как Рий улыбается.

– А воспитатели где? – спросила она.

– Где-то рядом. Так вот же, смотри, проявляются.

Один из малышей озадаченно застыл перед возводимой стеной. Рядом с ним на уровне глаз возникла искусственная картинка – схема фрагмента кладки. Один камень в ней подрагивает, грани обведены розовым, и ярко-розовая стрелка перед ним указывает направление. Саша сразу поняла, картинка подсказывает, где нужно в кладке камень подправить, чтобы конструкция стены выровнялась. К мальчишке подошла девочка, готовая помочь. Но он лишь погрозил ей кулаком, насупился и принялся палочкой выправлять нужный камень самостоятельно.

– Они работают или играют? – спросила Саша.

– Конечно играют, ну, и заодно учатся основам строительства. Чем плохо? – ответил Рий.

Саша снова присмотрелась к мальчишке. Тот упрямо поджимал губы и усердно, по сантиметру, подталкивал в кладке нужный камень. Что-то неуловимое притягивало взгляд именно к нему. Мальчик на кого-то очень похож. «Упрямый, – уважительно подумала Саша. – И как, наверное, было бы волшебно заглянуть и в город. Побродить среди тех домов-ракушек, подглядеть, чем занимаются взрослые подводные люди, понять, что это за пирамиды». Но вслух тонюсенько протянула совсем другое:

– Рий, отправь меня домой. Ну, пожалуйста… Я хочу домой!

Водопадный экран исчез так же резко, как и появился. Саша и человек-дождь снова остались на фальшивой кухне вдвоём.

– Это непросто. – Водопад над Рием снова потемнел. – Ты не представляешь сколько людей прямо сейчас трудится над этим. И я не меньше твоего этого хочу. Мальчик, которого ты только что видела – мой сын и твой праправнук. Это к нам тебя привёз временной лифт. Мы твои далёкие потомки.

– Ого… – только и смогла выдохнуть Саша.

– Ого! – передразнил Рий. – Сына зовут Лайти. А вернуть тебя действительно не просто, как говорят специалисты. Ты должна сама очень сильно захотеть этого. «Лифт» не сработает без твоей помощи. Вот, подумай. Из-за чего тебя так легко отпустило твоё время? Из-за Андрея? Какие эмоции переполняли? Что делала, о чём думала? Ты должна изменить именно те мысли. Наведи порядок в голове. И пространство, и время очень чувствительны к мыслям. Ты, как бы, должна доказать своему настоящему, что нужна ему, что действительно хочешь вернуться.

– Я хочу. Очень сильно хочу. Мои потомки… Лайти…

– Да думай же ты о возвращении, – закипел Рий. – Не о нас теперь думай и не об Андрее. О том как сильно хочешь вернуться. Техники требуют, им очень нужно эта твоё желание.

– Я думаю, думаю… Лайти смышлёный… и красивый. И ты красивый, и город. И твой океан, хоть и грозный, но красивый.

Водопад перед Рием просветлился до нежно-бирюзового и, кажется, даже замедлил свой бег.

– Ты тоже… – смутился Рий. – Ты не глупая. А океан только выглядит грозным. Мир по-прежнему великолепен и добр к людям. Время! – вдруг закричал он. – У них получилось! Время!

Со временем действительно начало происходить что-то необычное, оно будто затормозилось для Саши. Пропали звуки. Рий ещё продолжал говорить, но она больше не слышала его. Зато решилась. Быстро протянула руку и коснулась водопада перед лицом человека-дождя, словно погладила. В ту же секунду густая синяя пелена начала окутывать всё вокруг. Саша уже почти не видела Рия, лишь успела ощутить тёплый трепет капель под рукой.

– Ты настоящий, – сказала она. – Ты самый-самый настоящий.

Окружающее на мгновение полностью укрылось в тумане, а затем столь же внезапно прояснилось. Саша покрутила головой в поисках Рия, но тот исчез. Она стояла одна посреди своей обыкновенной кухни.

Взгляд притянуло просветлевшее окно. Саша кинулась к нему и отворила створку. По щекам заскользил утренний ветер. А внизу раскинулась земля – настоящая Земля. Саша с наслаждением втянула запахи родного города. Он просыпался медленно, как большой ленивый медведь. В пятиэтажке напротив засветилось несколько окон, улица нехотя зашуршала первыми звуками, это за домами на невидимую отсюда дорогу выехали автомобили. Ночная прохлада ещё не ушла, и Саша зябко поёжилась, но окно не закрыла.

– Андрей, – обратилась она мягким шёпотом в пустоту, – представляешь, где-то там есть Земля-океан, а в нём наш маленький Лайти. Он похож на тебя. Интересно, ты поверишь, если я расскажу тебе о нём? Расскажу… Потом… И Лайти такой же упрямый, как ты. Ни за что ведь первый не позвонишь? Ну, и ладно, сама позвоню.

Заговор (микрорассказ)

– …Выходило солнышко, погубило Землю…

– Злое?

– Нет, Сашенька. Просто умирает. Старается из последних сил обогреть, не знает, что его свет теперь убивает людей.

По щеке няни Веры бежит слеза. Девочка знает, как и все в группе, отчего Вера плачет украдкой. Она думает, что её восьмилетний Павлик смертельно ранен Солнцем.

– Не плачь, Верочка.

Саша потянулась и погладила тёплые Верины пальцы. Няня присела на край кровати, и они оказались совсем близко.

– Почему не спишь? Все спят. – Вера обвела взглядом тёмную спаленку.

– Потому что на Земле ещё светло, – неосторожно выдала Саша.

– Павлик тоже так говорил… – Вера будто поперхнулась. Тихо всхлипнула, но быстро справилась с неприятностью. – Как ты узнаёшь, что там светло?

Спросила, а ответа не дождалась, снова тихо запела колыбельную, только начала с другого куплета:

– … под землицей нам тепло и не надо света…

Саша перестала её слушать и подумала о маме. Мама тоже будет тайком плакать? Да нет, когда ей? Они и видятся редко. У мамы важная работа. Она следит за генераторами. Это в детской песне людям свет не нужен, а в обыкновенной пещерно-подземной жизни – ещё как нужен. Да хоть бы такой, от одной лампочки, как в детской. Отец бы не плакал, может, даже попробовал бы разобраться. Наверно. Но его давно нет. Отцы работают на самой глубине или наоборот у поверхности, добывают съестное и воду. Погибают часто из-за обвалов и солнечных ожогов.

Саша плотно закрыла глаза, притворившись спящей, и Вера отошла от неё.

Солнце больше не убивает детей. Пашка не болен, а выздоравливает. Как объяснить это глупым взрослым? Если сказать правду, запрут ведь где-нибудь. Нет, надо сначала Пашку выручать, срочно придумать план, как выбраться на поверхность. Пашка сумел, значит, и Саша сможет. Вот, Вадим, который сопит у дальней стенки точно знает как это провернуть. Кое-кому известно, что он чует пути к земной поверхности. Только Вадим размазня, верит наивным сказочкам взрослых, думает, что наверху опасно, и не очень-то хочет помогать. Пашке с друзьями дорогу, наверняка, он показал. Их, конечно, выловили у самой черты. Один Пашка и смог на минутку к Солнцу выскочить. Теперь в больничке валяется. Вера думает, что погибает. А ему просто ещё порцию Солнца принести нужно, чтобы поправился. У Саши получится и сохранить, и принести. Не совсем пока понимает, как, но Солнце подскажет. Да. Ещё надо с Анечкой из старшей группы посоветоваться, она давно с Солнцем разговаривает. Пора придумать план. Саша слегка приоткрыла веки и вгляделась в лица спящих друзей. На кого можно положиться? Кто поможет?

Мы не моржи (микрорассказ)

Морж Гарипыч из Сочинского океанариума первым отстучал по борту бассейна: «Это я, это я» на азбуке Морзе. По счастливому стечению обстоятельств, ночной сторож океанариума, дед Василий, служил в молодости в войсках связи и морзянку услышал, и понял, и об удивительном происшествии сообщил сразу куда надо.

Дальше – больше, во всех океанариумах и зоопарках мира моржи заговорили с помощью азбуки Морзе. А когда в Барселоне установили для них первый электронный экран, то тамошний моржевой молодняк принялся писать настоящими предложениями. Например: «Рыба была тухлая. Если вы любите нас – дайте живую рыбу!»

Новость о вмиг проявивших разум моржах поглотила внимание землян мгновенно. Она перебила по популярности даже повсеместно растиражированные сенсации о начале строительства китайцами первой лунной базы и о планируемом США полёте к Марсу.

Естественно, первым делом появились общественные защитники прав ластоногих. Вторым – люди организовали более подобающие разумным существам условия для жизни, как бы и в неволе, но вольной. Ну, и третьим – стали исподволь, стараясь не обидеть подопечных, изучать феномен.

«В океанариуме Сиднея моржи тоже перестали отвечать на вопросы людей». В два часа ночи Юра развлекался тем, что просматривал новости. «Две недели и всё? С нашего Гарипыча всё началось, им и закончится?» Молодой учёный зевнул, очень хотелось спать, но работа ответственная: надо наблюдать за разумным престарелым моржом и денно и нощно, один из последних говорящих остался как-никак.

Внезапно пропела мини сирена. Это означало одно: Гарипыч решил снова поделиться с людьми мыслями и пишет что-то на специальной электронной доске. Можно было посмотреть на мониторе, все записи умного моржа фиксировались, но Юра ринулся из будки смотрителей к бассейну. Гарипыча надо уважить личным присутствием и даже поощрить свежей рыбкой, если попросит.

«Чем вы отличаетесь от моржа?» – высветилось на доске перед толстой мордой Гарипыча.

Юра схватился за клавиатурный пульт и отстучал ответ: «Мы такие же разумные как вы».

«Мы не моржи», – Гарипыч составлял из слов предложения в обычной неспешной манере. – «На животных мы показали вам, в какой степени можем воздействовать на мозг любого живого существа. Можем усилить интеллект, а можем и наоборот. Наши возможности вам понятны?»

– Д-да, – выпалил ошарашенный Юра и написал «Да» на электронной доске.

«Завтра же вы свернёте программу освоения Луны и никогда не полетите на Марс. Понятно?»

«Да», – ответил Юра.

«Разговор окончен».

Я нужна (микрорассказ)

– Я нужна сыну.

– Шутишь? – Ангел шевельнул чёрным крылом и обернулся вороном. – Денису двадцать семь, у него уже свои дети. Напомни мне, когда он звонил в последний раз?

– Мужу нужна. Затоскует. Ему пятьдесят два, никто уже не полюбит так, как я.

– Смотри.

Картинка в очередной раз сменилась. Ворон теперь перетаптывался на подоконнике в большой комнате Таниной квартиры. Муж сидел за компьютерным столом и играл в «танчики». Таня и не вспомнила правильного названия игры. Рядом с монитором красовалась початая бутылка с коньяком, никакой тоски на лице мужа не прочитывалось.

– Он в этом нашёл успокоение? – удивилась Таня.

– Почему бы и нет? – Ворон сверкнул блестящим глазом. – Ты не тиран, но частично свободы мужика лишала, во всяком случае, пить через день и просиживать до трёх ночи за бесполезной игрушкой он при тебе стеснялся.

– Надюха! – вспомнила Таня подругу. – Она без меня закиснет совсем и на спектакль не пойдёт. Всегда говорила: «Если бы не ты, Танюша, никто бы меня из моего болота не вытащил».

– Г-ха, – это вроде бы как не гаркнул, а хохотнул ворон.

Реальность вновь изменилась. Таня теперь зависла невидимкой над головой подруги. Та кашеварила у себя дома, в кухоньке, и думала. Очень громко думала, будто говорила вслух: «Я Танюше пять тысяч должна. Интересно, муж её знает об этом? Ничего не говорил. Не стану пока отдавать».

Тане захотелось вырвать из рук подруги поварёшку и запустить ею в ворона, но тот не пожелал тут проявляться. Метнулась бестелесным «ничто» туда-сюда, да и вляпалась, и застряла в каком-то молоке, где и не видно ничего. И хотелось бы заплакать, но нечем. О ком ещё подумать? А надо ли? Вспомнила не к месту плохо ухоженную свою дачу, теперь-то её муж точно продаст. Вспомнила, что не успела корни георгинов на зиму выкопать, без Тани их никто не приберёт. Вспомнила старого кота, что приблудил к домику в начале осени. И почти ведь уговорила мужа, что заберёт котяру зимовать в город.

– Да, – сказал ворон неизвестно откуда, – не все ты ещё дела доделала. Пора возвращаться.

***

Таня открыла глаза. Стоящая рядом медицинская сестра даже вздрогнула.

– Вы пришли в себя? Лежите спокойно, я сейчас… – Она выскочила в коридор, и там разнёсся её звонкий голосок. – Валентина Аркадьевна! Больная в шестой палате вышла из комы!

Таня почувствовала запах лекарств. Ей показалось, что рядом взмахнули большие белые крылья. Очень медленно повернула к ним голову, но увидела только светлый проём окна, в котором жил день. Её, Танин, новый день на Земле.

Не верь, Скамейкин! (микрорассказ)

– Это всё сказки, Скамейкин.

***

Хозяин нашёл кота недалеко от входа в ближайший супермаркет. Дымчатый красавец сидел перед стеклянной витриной и гонял любимый мягкий мячик, размером с грецкий орех. Мяч легко отскакивал от нижнего бортика витрины и катился в лапы коту. Тот снайперски отправлял его обратно – и так бесконечно.

– Ты что, сволочь, в зубах его притащил? – беззлобно сказал хозяин, младший научный сотрудник Репин, и опустился на корточки возле кота.

Собравшиеся зрители выжидательно притихли: не напрасно же собрались. По словам одного из них выходило, что серый гоняет мяч уже около часа. Да так сосредоточенно и умело, что собрал вокруг себя толпу зевак. Мешать ему никто не решался. Люди удивлялись, кто-то уходил, кто-то подходил… Снимали чудо на камеры телефонов.

– Он дрессированный? – спросил у вероятного хозяина солидный мужчина как бы для затравки.

И толпа сразу оживилась. Зрители принялись выдвигать собственные версии: – «Даже дрессированный не может так долго гонять мяч, неестественно это для обычного кота». – «На робота не похож». – «Может, он больной?» – «Да это шоу какое-то! Погодите, скоро всё раскроется».

И вдруг кот исчез. Мяч отскочил в последний раз от витрины и покатился дальше мимо того места, где красавец сидел, а того – тю-тю, исчез.

– Ай! – взвизгнула какая-то впечатлительная девица.

Все уставились на предполагаемого владельца кота. А тот молча поднялся и просиял улыбкой. На фоне всеобщего изумления она выглядела крайне нелепо, но хозяину кота было, по-видимому, всё равно. Он выскользнул из толпы и, продолжая улыбаться, зашагал прочь.

***

– Кот пропал, и что? Никто чётко этот момент не зафиксировал.

Аспират Скамейкин не унимался:

– Говорят, Лев Сергеевич, что Репин ушёл из института потому, что ему лабораторию не дали. Послал начальство по матушке и ушёл.

– Ха, собственную лабораторию! У нас с тобой собственная есть?! То-то же.

– И на мышах опыты проводить не разрешили.

– Какие опыты?! Он теорию доступно оформить не смог. Синтезировал якобы препарат для объединения биологического мозга с компьютерным. Чушь нёс о том, что при таком объединении под контролем программы мозг даже обыкновенной мыши может решить едва ли не любую задачу. Фантазёр.

– Говорят, что раз тут работать не дали, препарат этот домой уволок. Коту вколол и того… Соединил с компьютером.

– Ага, – хохотнул Лев Сергеевич. – А чтобы не мелочиться, велел коту выяснить: что там дальше, за гранью нашего мира, и как широтой этой воспользоваться.

Скамейкина и откровенный скептицизм оппонента не смутил.

– Говорят, кот оттого сбежал, что ему особенное место нужно было в пространстве найти для решения задачи, а мяч гонял, чтобы сосредоточиться.

– И что, решил задачу?

– Так ведь исчез!..

– Ушёл за грань. Ха-ха.

– И Репин, по-вашему, – ха-ха?

– Что, Репин тоже исчез?!

– Уже неделю никто не может его найти.

– Не знал. Сказки… – протянул Лев Сергеевич, но голос его прозвучал уже не столь уверенно.

Не подведи, Рыжик!

Ракета стартанула – что надо, с оглушительным грохотом. Ранним утром в дачном посёлке от него пробудились все. Сбежались к дому Егора и Марины, да только и глазеть было уже на что. В крыше покосившегося дровяника зияла внушительная дыра. В радиусе примерно ста метров валялись обломки досок и куски старого шифера – вот, собственно, и всё, что свидетельствовало об успешном старте.

Две сердобольные соседки сидели на скамейке у дровяника рядом с несчастной хозяйкой и активно утешали её: – «Подумаешь, улетел. Полетает и вернётся». – «Ага, год назад тут один за грибами ушёл и не вернулся…»

Марина громко всхлипнула.

– Цыц, – рыкнул на утешительниц Петрович, сухонький, но ещё крепкий старик. – Егор – мужик умный. Улетел, значит надо.

А любопытный народ всё прибывал. Некоторые подходили поближе, и получилось даже нечто навроде сельского схода.

– Нет, – сказал высокий плотный мужик, который прибежал в растянутом трико и домашней майке, но выглядел всё равно солидным, – в полицию сообщать пока рано. До обеда подождём, может изобретатель сам вернётся. Тут правильно подметили – учёный, знал, что делал. Ну, и сами по округе пройдём, вдруг ракета, где-то недалеко упа… приземлилась.

– Говорю тебе, улетела она! – взвился в защиту ракетостроителя Петрович. – Егор со знанием дела её сооружал. Говорил, что долетит до нужного места, как положено.

– Ва-а-а, – тихо заскулила Марина, а толпа возбуждённо зароптала.

***

Последний разговор с Мариной получился короткий. На все железные аргументы мужа она отвечала бесстрастно и безапелляционно:

– Сам дурак. Виноградов что тебе сказал?

– Несвоевременная, несерьёзная у меня идея…

– Нет, не это, – прервала Марина. – Он сказал: «Помоги мне с диссертацией, а после вернёмся к твоей идее». Что ты ответил? Тема диссертации тебе неинтересна?

– Да не могу я распыляться… – закипел Егор.

– Вот и не распыляешься, – опять перебила Марина. – Скажи спасибо, что он тебя за эти слова не уволил, а только в отпуск отправил. И вообще, Виноградов ещё возится с тобой и с идеями твоими несерьёзными.

– Да как же, несерьёзными?! – Егор заговорил порывисто. – У меня есть расчёты. Накопитель энергии, уверен, работает правильно. Теория…

– Я помню суть твоей теории, – Марина скептически свела брови, – она как в сказке: если ты в фею веришь, значит она существует?

– Верно. Это как с «наблюдателем» в квантовой физике. При нём квантовая система изменяет свойства, взаимодействует совсем иначе с окружающей средой. Мне и надо-то немного. Дал бы Виноградов группу студентов и возможность завершить полноценные опыты в лаборатории. Нужны «наблюдатели» – их внимание и душевная энергия.

– Да-да… Душевная энергия существует, её открытие перевернёт с ног на голову всю физику, я помню. – Марина помолчала. – И прибор свой дурацкий зачем-то на дачу притащил…

***

Располагая энергией, Егор легко перенёсся в иную реальность. Расположился на широком бревне, на чердаке сотворённой им копии земного дачного домика. На опилочном полу перед ним сидел Рыжик. Кот смотрел на хозяина умными голубыми глазищами. Красавец вроде бы и не догадывался, что они находятся вовсе и не в настоящем дому.

Егор огляделся. Темновато, ну, так чердак же. Запахов нет. На перекладине болтается связка из берёзовых веников, но они прошлогодние, поэтому не пахнут. Зато вездесущая пыль вполне настоящая. Мельтешит в слабом свете чердачного окна, стоит только разогнать её рукой. Оживает потихоньку чердак, в прошлые два посещения пыли на нём не было. Егор мог бы создать в открытом им мире практически что угодно, но скопировал земной дачный домик, это оказалось проще всего. Вниз, в комнаты спускаться не хотел, там пока как в музее – всё на местах, но живым не пахнет. Энергия нужна на доделку дома. Энергия.

Подошёл к окну. За ним бледно-голубой кашицей клубилось небо. Так назвал его Егор. На самом деле дом окружало естество нового мира – строительная субстанция, из которой и можно было лепить что хочешь при наличии особой энергии. Если честно, Егор ещё очень мало знал о найденном мире, он пока даже побаивался и его, и своего внезапного могущества над ним.

– Получилось, Рыжик! – в тишине одиночный голос прозвучал по-мальчишески звонко, но уверенно. – Когда правду говорил – никто в мой мир не верил, никто помогать не хотел. А стоило громыхнуть как следует, игрушечную ракету запустить – так все эти люди готовы безмерно делиться и вниманием, и энергией, переживают обо мне.

Природу многих явлений Егор ещё до конца не понимал. Например, всякий раз попадая в другой мир, он не терял связи с Землёй полностью и остро чувствовал энергетические потоки, тянущиеся с неё. И накопитель тут не нужен, Егор сам становился своего рода прибором по приёму человеческих эмоций – их энергии. Вот и сейчас он подхватывал эту силу, даруемую людьми, и торопливо запечатывал её про запас в стены, в крышу, куда получалось. На сколько её хватит – мог только догадываться. Дней на пять?

– Теперь самое главное, – после того как управился, сказал Егор коту. – Раз я тут задерживаюсь, надо как-то подбодрить, успокоить Мариночку. Вот ведь какая штука: её-то любовь самая крепкая, самая ценная для нас с тобой энергия и есть. Не подведи, Рыжик!

***

Ей грезился Егор, живой и близкий. Смотрел серьёзно и внушительно говорил: – «Посмотри на кота, Марина! Посмотри! Вот как он вернулся, так и я вернусь, верь!»

От волнительного сна Марина проснулась. Села на кровати. В ранней полутьме комнаты на коврике перед ней развалился Рыжик.

– Вернулся! – вскрикнула Марина. – Рыжик вернулся!

А в ином мире, что не так уж и далеко, на чердаке очень похожего на этот дома неожиданно сделалось тепло и светлее, будто и там, за окошком, поднималось рассветом настоящее нерукотворное Солнце.