Путь к Белой Веже. Сказание о Ратиборе.

Глава 1. Княжий Наказ

Дым в гриднице князя Всеволода стоял такой, что можно было вешать топор. Он смешивался с тяжелым духом пролитого меда, жареного кабана и пота сотни мужских тел, собранных в этой гулкой, отделанной дубом палате. Длинные столы ломились от яств, но Ратибору кусок не лез в горло. Он сидел на своем месте, ощущая на плечах непривычную тяжесть нового, подбитого куницей корзна — плаща дружинника, — и чувствовал себя чужим на этом празднике жизни.

Ему едва стукнуло двадцать зим, а лицо еще не знало ни бритвы, ни шрама. Чистая, гладкая кожа казалась почти оскорблением рядом с рублеными, обветренными лицами старых гридней, что сидели вокруг. Они смеялись, гремели кубками, хлопали по плечам пышнотелых служанок, а их взгляды, время от времени падавшие на Ратибора, были полны то ли насмешливого любопытства, то ли откровенного сомнения. Сын боярский, любимчик князя. Щенок, которому доверили вести стаю волков.

Ратибор вцепился пальцами в рукоять своего меча под столом, ощущая знакомую гладкость кожи и холодок металла. Только это и давало ему опору. Неделю назад князь Всеволод вызвал его к себе, и в тишине своих покоев, без свидетелей, объявил о своем решении. Отправить отряд добровольцев на самый дальний рубеж — укрепить гарнизон Белой Вежи, крепости-занозы в хазарском подбрюшье. И вести их должен он, Ратибор.

— Ты молод, — сказал тогда князь, глядя ему в глаза своим тяжелым, пронзительным взглядом, от которого, казалось, даже лед на Днепре трещал. — Но в тебе кровь, а не водица. Тебя не испортили ни интриги, ни старые обиды. Твои глаза видят прямо. А там, на той земле, нужны именно такие. Чтобы не делили, не воровали, а строили. Веди их. Доведи. И Белая Вежа станет твоей судьбой. Или могилой.

И вот теперь, на этом оглушительном пиру, князь должен был объявить об этом во всеуслышание.

Грохот затих, когда Всеволод поднялся. Огромный, бородатый, в богато расшитой золотом рубахе, он был похож на старого медведя, хозяина этого лесного царства.

— Слушайте, мужи! — его голос перекрыл шум без всякого усилия. — Есть у Киева не только руки, что держат меч, но и глаза, что смотрят на восток! И там, у поворота Танаиса, где степь дышит в самое сердце нашей земли, стоит наш щит — Белая Вежа!

По гриднице пронесся одобрительный гул.

— Но щит этот слаб! Хазарин точит на него зуб, печенег косится, как голодный волк! Посему была моя воля собрать охочих людей, не по приказу, а по зову сердца, кто готов сменить сытый покой на пограничную долю. Идут туда воины, идут и семьи их, чтобы не только воевать, но и жить, пускать корни в ту землю, делать ее нашей!

Князь обвел всех взглядом, остановившись на Ратиборе.

— А поведет их сей муж! Ратибор, сын Радогаста!

Тишина стала звенящей. Все взгляды впились в него. Ратибор встал, чувствуя, как горит лицо и как по спине бежит холодный пот. Он заставил себя расправить плечи, чтобы тяжесть плаща не согнула его.

— Я дал ему слово свое и меч свой! — продолжал Всеволод. — А значит, его слово — мое слово! Его приказ — мой приказ! Кто пойдет с ним, будет под моей защитой. Кто ослушается его в пути — тот мой враг!

Рядом кто-то хмыкнул. Короткий, саркастический звук, утонувший в общем одобрительном реве. Ратибор скосил глаза. За соседним столом, чуть в тени, сидел гридень по имени Ставр. Человек, чье лицо было похоже на старую, плохо выдубленную кожу, изрезанную шрамами от носа до подбородка. Один глаз его был мутным, белесым, но второй, живой и черный, смотрел на Ратибора с нескрываемым, злым презрением. Ставр прошел все походы Святослава, видел болгарские мечи и византийский огонь, и в его глазах Ратибор был лишь зеленым щенком в княжеских обносках.

Когда гул стих, Ставр медленно поднялся. Он был невысок, но широк в кости, как старый дуб.

— Воля князя — закон, — прохрипел он голосом, похожим на скрип несмазанных ворот. — Я пойду с ним. У меня в Киеве ничего не осталось, кроме могил. Посмотрю, как молодежь поведет нас к новым.

В его словах звучала не поддержка, а вызов. Ядовитый, как змеиный укус. Я иду, чтобы посмотреть, как ты провалишься.

Всеволод нахмурился, но промолчал. Это тоже было частью испытания. Авторитет не дается вместе с плащом. Его нужно вырвать, выгрызть, доказать кровью. Своей или чужой.

— Так тому и быть! — заключил князь, поднимая свой рог. — За Белую Вежу!

— За Белую Вежу! — грянула гридница.

Ратибор тоже поднял свой кубок, но во рту был вкус пепла. Он встретился взглядом со Ставром поверх голов. И в холодном блеске живого глаза старого волка прочел свой приговор. Путь к Белой Веже будет дорогой через ад. И первым, кто подтолкнет его в пекло, если он оступится, будет этот шрамолицый гридень.

Пир вновь взорвался шумом и смехом, но для Ратибора он кончился. Княжий наказ был дан. И теперь у него не было права на ошибку. Только на жизнь или смерть.

Глава 2. Люди Исхода

Задолго до рассвета Почайна — тихая гавань, где отдыхал от своего бурного бега могучий Днепр — уже гудела, как растревоженный улей. Воздух, пропитанный влагой и запахом речной тины, звенел от скрипа телег, ржания лошадей, окриков и женского плача. Здесь, на шатких деревянных мостках, заканчивалась старая жизнь и начиналась неизвестность.

Ратибор стоял на носу головной ладьи, высокого струга с резной головой тура, и наблюдал за этим хаосом. Это была его армия. Не отряд закованных в железо витязей, идущих за славой и добычей, а пестрая толпа переселенцев. Около сорока воинов-добровольцев, кто-то вроде него — молодые и горячие, кто-то вроде Ставра — старые и битые жизнью. А с ними — их семьи. Больше сотни женщин, стариков и детей, которые променяли тесные, но обжитые дома Киева на призрачную надежду о своей земле на краю света.

Его взгляд выцепил из толпы мощную фигуру кузнеца Милослава. Тот был подобен медведю — высоченный, косая сажень в плечах, с рыжей, лопатой, бородой, в которой запуталась древесная стружка. С натужным кряхтеньем он втаскивал по сходням тяжеленный, окованный железом сундук. Это были не пожитки. Это был его мир. Внутри лежали молоты, клещи, зубила, напильники — все то, без чего Милослав был не человек, а просто гора мяса.

— Полегче, идол ты степной! — прикрикнула на него худенькая, но бойкая жена Любава. — Мостки проломишь, и пойдем мы к твоей Белой Веже по дну, раков кормить!

Милослав замер, тяжело дыша, и обернулся к жене. Улыбка спряталась в его густой бороде.

— Не бойся, женушка. Эти доски мой молот выдержат. А там, на новой земле, я тебе такую кузницу отгрохаю — с двумя горнами! Буду князьям мечи ковать, а тебе — сережки с каменьями.

Он говорил это бодро, но Ратибор видел в глазах кузнеца затаенную тревогу. Отказаться от своей кузни на Подоле, где его знали и уважали, где всегда был заказ, и отправиться в никуда... На это нужна была смелость, сравнимая с воинской.

Рядом с Любавой стояли их сыновья — Светорад и Годимир, мальчишки лет семи и восьми. С восторгом, не омраченным взрослыми страхами, они смотрели на огромные ладьи. Для них это было не прощание с домом, а начало великого приключения, о котором им пели в былинах.

— Мам, а мы правда увидим Змея Горыныча? — спросил младший, Годимир. — Змея мы, может, и не увидим, — вмешался Милослав, ставя сундук на палубу с таким грохотом, что ладья качнулась. — А вот хазарских змеенышей насмотримся вдоволь. Потому и едем. Чтобы вы под их шипение не росли. Здесь, в Киеве, тесно стало. Одни купцы да бояре. А мужику работящему и земли не сыскать, и воли не видать.

Это была правда, которую понимал каждый, кто стоял на этом берегу. Они были лишними. Вторыми сыновьями, обедневшими ремесленниками, воинами без войны. Люди, которым не нашлось места в сердце Руси, и они отправились искать его на окраине.

Контраст между ними и дружинниками был разительным. Воины действовали собранно и молча. Они проверяли крепления щитов вдоль бортов, укладывали связки копий и колчаны со стрелами, пересчитывали мешки с мукой и вяленым мясом. Для них это был поход, работа. Опасная, но привычная. Они смотрели на суету гражданских со снисходительным терпением. На женские слезы, на растерянных стариков, на разбегающихся по всему берегу детей.

К Ратибору подошел Ставр, сплюнув шелуху от семечка под ноги. — Стадо, — коротко бросил он, кивнув на толпу. — Их довести до места будет потруднее, чем отбиться от печенегов. Ребенок заболеет — бабы выть начнут. Еда покажется пресной — мужики роптать. Они думают, им там медовые реки и кисельные берега обещаны.

— Они идут за надеждой, Ставр, — тихо ответил Ратибор. — Надежда — похлебка для нищих, — отрезал старый гридень. — В походе кормят дисциплиной и сталью. И страхом. Запомни это, княжич. Твоя первая ошибка будет, если начнешь их жалеть. Жалость — это ржавчина. Она съедает и того, кто жалеет, и того, кого жалеют.

Он ушел, оставив Ратибора с этим горьким уроком. Ставр был прав, но его правота была жестокой, выжженной на полях сражений. Ратибор смотрел на Любаву, которая, усадив детей, украдкой вытирала слезы краем платка, на Милослава, который неловко гладил ее по плечу, на старика, прижимавшего к груди резную деревянную люльку — единственное, что осталось от его сгоревшего дома.

Это были не просто "люди исхода". Это были его люди. Его ответственность. Каждая слеза, каждая рана, каждая жизнь. И если для того, чтобы довести их до цели, ему придется стать жестоким, как Ставр... он станет. Но он отчаянно надеялся, что сможет найти другой путь.

Ратибор выпрямился. Пора было заканчивать этот балаган.

— Милослав! — крикнул он, и его голос прозвучал на удивление твердо и властно. — Помоги усадить стариков и детей на средней ладье! Остальным — закончить погрузку! Через час отходим! Солнце ждать не будет!

Кузнец встрепенулся, услышав приказ, и, коротко кивнув, взялся за дело с удвоенной силой. Суета на берегу стала более осмысленной. Люди начали двигаться быстрее.

Ратибор почувствовал, как на него снова смотрит Ставр. На этот раз во взгляде старого волка промелькнуло что-то похожее на крохотное, едва заметное одобрение. Первый, самый маленький шаг был сделан. Он начал превращать это стадо в отряд.

Глава 3. Зоряна, Дочь Леса

Порядок, едва зародившийся под твердым голосом Ратибора, был вновь нарушен. Толпа на берегу расступилась, пропуская к мосткам одинокую женскую фигуру. Она шла неспешно, с достоинством, которое заставляло умолкать даже самых горластых мужиков.

Это была Зоряна.

Она не была ни молодой, ни старой. Темные, как вороново крыло, волосы были густо пересыпаны серебром седины, но лицо ее было почти без морщин, лишь у самых глаз залегла тонкая паутинка. Глаза... именно они приковывали и пугали. Светло-серые, почти прозрачные, они смотрели так, будто видели не одежду и плоть, а самые потаенные страхи и желания, что прятались в глубине души. На ней была простая, некрашеная льняная рубаха, расшитая у ворота и на рукавах странными, древними узорами — не крестами, а сплетенными спиралями и знаками солнца. Через плечо перекинута вместительная кожаная сумка, от которой исходил терпкий, дурманящий запах сушеных трав.

Она была ведуньей. Слово, которое одни произносили с благоговейным шепотом, а другие — с суеверным страхом. В Киеве, где сиял золотом крест на Десятинной церкви и священники в черных рясах проклинали «поганские бесования», Зоряна жила на отшибе, в маленькой избе у самого леса. К ней ходили тайком, ночью: жены бояр — за приворотным зельем, воины — за заговоренными оберегами, матери — когда дитя билось в лихорадке, а молитвы не помогали.

Даже Ставр, циничный и не верящий ни в бога, ни в черта, коротко кивнул ей и чуть посторонился, уступая дорогу. Он знал: когда железо бессильно, в ход идут травы и слова, сказанные в нужный час. В старых лесах и темных омутах жили силы, которым было плевать на звон церковных колоколов. И Зоряна умела с ними говорить.

— Воевода, — ее голос был низким, грудным, без всякого подобострастия. Она остановилась перед Ратибором, и он почувствовал себя под ее взглядом голым. — Ты ведешь людей. Живых людей. Их души тоньше нити, а путь ваш лежит через воды и земли, что помнят кровь старше нашей.

— Мы готовы, — ответил Ратибор, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно.

Зоряна криво усмехнулась. — Готовы ваши мечи и копья. Но готовы ли ваши души? Вы думаете, Днепр — это просто вода? Он живой. И он голоден. Он не отпустит семь полных лодок просто так. Он потребует дара.

От слов ведуньи по рядам поселенцев прошел испуганный шепот. Любава, жена Милослава, крепче прижала к себе детей и торопливо осенила себя крестным знамением. Рядом с ней стоял книжник Веремей, седой, сухонький старичок, которого взяли в поход, чтобы учить детей грамоте на новом месте.

— Ересь! — проскрипел он, выходя вперед. Его глаза горели фанатичным огнем. — Бесовские речи! Один у нас заступник — Господь наш Всемогущий! Его нужно молить о помощи, а не прикармливать идолов речных! Отец Иларион в Киеве анафему бы предал за такие слова!

Напряжение повисло в воздухе. В отряде было немало тех, кто принял крещение. Они смущенно переглядывались, не зная, чью сторону принять. Христианская вера была новой, княжеской, обещающей спасение души. Но страх перед старыми богами, перед духами леса, реки и поля — этот страх сидел в крови, в костях, передавался с молоком матери.

Ратибор оказался между молотом и наковальней. С одной стороны — новый закон, новая вера, которую исповедовал и князь, и сам Ратибор был крещен в младенчестве. С другой — прагматичная реальность дикого края, который они собирались покорить. И здравый смысл, который подсказывал, что ссориться с женщиной, способной одним взглядом усмирить бывалых вояк, себе дороже.

— Веремей, — медленно проговорил Ратибор, — твои молитвы мы услышим с благодарностью, когда придет их час. Но и ты услышь меня. Мы идем не в храм Божий, а в пасть к степному волку. И я приму любую помощь, что убережет хотя бы одного ребенка в этих лодках. Откуда бы она ни пришла.

Он повернулся к Зоряне. — Что нужно сделать?

Ведунья удовлетворенно кивнула, не удостоив книжника даже взглядом. — Днепр любит сладкое, чтобы нрав его был не крут. Хмельное, чтобы путь был гладок. И живое, чтобы утолить вековой голод и не брать потом своего. Нужен хлеб, мед и черная птица.

Любава ахнула. Веремей затрясся от праведного гнева. — Жертву! Кровавую жертву сатане?! Воевода, опомнись! Мы навлечем на себя гнев Божий!

Несколько женщин испуганно заплакали. Мужчины мрачно переглядывались.

— Тихо! — рявкнул Ратибор. В его голосе зазвенела сталь, и даже Веремей осекся на полуслове. — Я здесь вождь! И я сказал, что будет сделано все, чтобы вы остались живы! Тот, кто со мной, — пусть готовится к отплытию. Тот, кто боится древних обычаев больше, чем хазарской сабли, — может сойти на берег и вернуться к своим попам!

Он обвел толпу тяжелым взглядом. Никто не двинулся с места. Страх перед неизвестностью и хазарской саблей оказался сильнее страха перед старыми богами.

Ратибор повернулся к Зоряне и коротко приказал: — Готовь все, что нужно.

Женщина кивнула. Конфликт был исчерпан, едва начавшись. Но Ратибор понимал — это лишь первая трещина. В их маленьком ковчеге плыли два мира: уходящий и приходящий. И ему, воеводе этого ковчега, придется научиться ходить по тонкому льду между ними, рискуя каждый раз провалиться то в ледяную воду фанатизма, то в темный омут первобытного ужаса.

Глава 4. Дар Славутичу

Тишина, установившаяся после приказа Ратибора, была густой и тяжелой, как речной ил. Люди сгрудились на берегу, наблюдая, как Зоряна готовится к обряду. Они не смели приблизиться, но и отвернуться не могли. Первобытный ужас, смешанный с тайным благоговением, приковал их к месту. Даже Веремей, книжник, стоял в стороне, бормоча под нос молитвы, но его глаза, полные страха и любопытства, были устремлены на ведунью.

Зоряна вышла на самый край длинных, скользких от влаги мостков. Она опустилась на колени, расстелив перед собой кусок грубого холста. Ратибор встал по правую руку от нее, чувствуя себя не командиром, а служкой в древнем, забытом храме, чьи стены — лес, а свод — свинцовое небо. В руках ведунья держала большую плетеную корзину.

Движения ее были медленными, выверенными, словно она совершала их тысячи раз. Сначала она достала круглый, еще теплый каравай ржаного хлеба. От него исходил такой сытный, домашний дух, что у многих на берегу свело животы. Затем появился глиняный горшок, туго запечатанный воском. Откупорив его, Зоряна зачерпнула пальцами густой, янтарный мед и густо обмазала им хлеб. Липкие капли падали на темные доски мостков, похожие на слезы янтаря.

— Дедушка Днепр, Батюшка Славутич! — Голос Зоряны изменился. Он стал глубже, протяжнее, он не кричал, а вибрировал, проникая под кожу, заставляя вибрировать сам воздух. — Прими от детей своих сладкого, чтобы нрав твой был не крут, а волны твои — ласковы!

Она бережно опустила каравай на воду. Тот не утонул, а, покачиваясь, медленно поплыл по течению, словно живой. За ним в воду полилась густая струя меда.

— Прими хмельного, чтобы путь наш был гладок, а пороги твои — сонны!

Река приняла и это. Мед растворялся в темной воде, оставляя на поверхности маслянистые, радужные разводы. Ратибор смотрел на это, и ему казалось, что река — это огромное, дремлющее существо, которое сейчас медленно пробуждается от запаха угощения.

А потом Зоряна достала из корзины петуха. Черного, как сама ночь, без единого светлого перышка, с багровым, мясистым гребнем. Птица испуганно забилась в ее руках, но хватка ведуньи была железной.

Тишина стала абсолютной. Был слышен только плеск воды о сваи и тревожное биение собственного сердца Ратибора в ушах.

Зоряна зашептала. Древние слова, которые не имели ничего общего ни с языком торговцев на Подоле, ни с молитвами в церкви. Это был язык самой земли, язык ветра и воды. От этих гортанных, перекатывающихся звуков по спине пробежал холодок.

Взгляд ее серых глаз на мгновение встретился с глазами Ратибора. В них не было ничего человеческого — ни жалости, ни сомнения. Только бездонная глубина знания о том, что жизнь и смерть — это две стороны одной монеты, и одна постоянно питает другую.

Движение ее было молниеносным. Ни ножа, ни топора. Она просто взялась за голову и туловище петуха и резко, с силой крутанула. Раздался тошнотворный, мокрый хруст ломающихся шейных позвонков. Тело птицы обмякло, лишь лапы с растопыренными когтями еще несколько раз судорожно дернулись в агонии.

Зоряна подняла безжизненную тушку над водой. Несколько густых, почти черных капель крови сорвались с клюва и упали в реку. Они не растворились сразу, а на мгновение повисли в темной воде алыми сгустками, прежде чем течение размыло их.

— А вот тебе горячего, живого, Дедушка, — уже обычным, но севшим голосом сказала она. — Утоли голод свой кровью малой, чтобы не возжелал ты крови великой. Прими душу птичью, чтобы не тянул на дно души людские. Пропусти детей своих!

Она бросила тело петуха в Днепр. Вода вокруг него окрасилась на миг, и течение подхватило его, унося вслед за хлебом и медом.

И в этот момент все изменилось.

Густой утренний туман, до этого плотно лежавший на воде, вдруг дрогнул. Он не рассеялся, а начал медленно, как живой, втягиваться обратно в реку, обнажая ее гладкую, словно отполированное черное зеркало, поверхность. Из самой глубины Днепра донесся низкий, утробный звук — то ли гул, то ли тяжелый вздох насытившегося чудовища. Он прошел по воде, по доскам мостков, по телам стоявших на берегу людей, заставляя их невольно содрогнуться. Легкий ветерок, пахнущий свежестью и югом, пробежал по реке, покрыв ее легкой рябью.

Люди на берегу облегченно выдохнули, многие начали торопливо креститься, отгоняя наваждение. Милослав сглотнул, его кадык дернулся. Любава прикрыла рукой рот.

Ратибор смотрел на реку. Она больше не казалась враждебной. Просто огромной, древней и равнодушной. Они заплатили дань. Купили себе право на проход. Цена была мала — всего лишь жизнь одной птицы. Но сам ритуал, его будничная жестокость и неоспоримая действенность оставили на душе ледяной след. Это был мир без Бога-Отца, следящего за каждым с любовью. Это был мир, где за каждый шаг, за каждый глоток воздуха нужно было платить. Иногда — хлебом, иногда — медом, а иногда — горячей кровью.

— Он принял, — Зоряна поднялась с колен, отряхивая руки. — Путь открыт.

Ратибор повернулся к своим людям. Лицо его было бледным, но решительным.

— По ладьям, — приказал он. Голос его не дрогнул.

Путешествие в ад начинается с маленького жертвоприношения.

Глава 8. Поцелуй Русалки

После нескольких дней тяжелой гребли Ратибор решил устроить дневку в тихой, живописной заводи. Место казалось идеальным для отдыха: берег, поросший плакучими ивами, и глубокий, тихий омут с чистой, прозрачной водой. Пока женщины стирали белье, а мужчины чинили снасти, несколько молодых дружинников, устав от жары, решили искупаться.

Среди них был Гостомысл — крепкий, ладный парень, немногословный и меланхоличный. Он недавно потерял свою молодую жену от болезни и пошел в этот поход, чтобы убежать от своего горя.

Когда солнце начало клониться к закату, и тени стали длиннее, из глубины омута донеслось пение.

Оно было не громким, а тихим, переливчатым, похожим на звон серебряных колокольчиков. Песня была без слов, но мелодия ее проникала в самую душу, обещая забвение всех печалей, негу и покой.

Мужики на берегу замерли, прислушиваясь. — Что за чертовщина? — пробормотал один из них. — Русалки, — тихо сказала Зоряна, которая сидела поодаль и сушила травы. — Не смотрите на воду. И уши заткните. Их песня — яд для души.

Но было поздно. Гостомысл, который плавал на середине омута, застыл, как зачарованный. Он слышал не просто мелодию. Он слышал голос своей покойной жены. Она звала его по имени, звала к себе, говорила, что ждет его там, где нет ни боли, ни разлуки.

И тут они появились. Из глубины медленно поднялись несколько женских фигур. Они не были похожи на чудовищ с рыбьими хвостами. Они были как прекрасные, нагие девы. Их длинные, распущенные волосы были цвета изумрудной тины, а кожа белой, как кувшинки, и светилась в лучах закатного солнца. Они неспешно плыли, смеялись, брызгались водой. Их нагота была не пошлой, а какой-то потусторонней, холодной, завораживающей.

Они увидели Гостомысла и поплыли к нему.

— Иди к нам, милый, — прошептал одна из них, и ее голос был точь-в-точь как голос его жены. — Здесь прохладно, здесь покой...

Гостомысл, полностью потеряв волю, поплыл им навстречу. — Сто-о-ой, дурак! — крикнул ему с берега Ставр, но тот уже не слышал.

Одна из русалок, самая красивая, подплыла к нему вплотную. Ее мокрое тело прижалось к его. Она была холодной, как родниковая вода. Она обвила его шею руками и медленно, нежно поцеловала его.

И в этот миг соблазн превратился в ужас.

"Поцелуй" был ледяным, высасывающим тепло и жизнь. Ее губы были скользкими и безжизненными, а глаза, до этого казавшиеся прекрасными озерами, вдруг стали пустыми, черными провалами. Он почувствовал, как ее руки и ноги обвивают его, как зеленые волосы опутывают его тело, превращаясь в прочные, как веревки, путы. Хватка ее была не женской, а железной.

— Иду... к тебе... — только и смог выдохнуть он.

Ее лицо исказилось. Милые губы растянулись в широкой, жуткой улыбке, обнажая ряд мелких, острых, как у щуки, зубов. И она стала пытаться тянуть его на дно.

Глава 9. Ледяные Объятия

Вопль Ратибора разорвал ночную тишину, заставив вскочить весь лагерь. Схватив факел, он бросился к берегу, и его люди, выхватив мечи и топоры, ринулись за ним. В неровном свете пламени они увидели жуткую картину.

Из воды торчала лишь голова и плечи Гостомысла. Его глаза были широко раскрыты, но пусты, как у рыбы, а с синих губ срывался тихий, бессвязный лепет. Тело его было скрыто под водой, но казалось, что что-то держит его, не давая ни утонуть, ни выбраться. Он не боролся. Он медленно, почти с наслаждением, погружался в ледяные объятия реки.

— Он с ними! Они его держат! — закричал кто-то в ужасе. — Держаться! Не подходить к воде! — рявкнул Ставр, расталкивая толпу. Его лицо было суровой маской. — Веревку! Живо!

Ратибор уже срывал с пояса длинный кожаный ремень, связывая его с ремнями подбежавших воинов. Получилась грубая, но крепкая веревка.

— Я пойду! — вызвался Милослав, огромный, как скала. — Стой! — остановил его Ратибор. — Тебя тоже утащат. Мы пойдём со Ставром. Держите конец и тяните по моей команде!

Он обвязал петлю вокруг своей груди, второй конец перебросил Ставру. Старый гридень молча затянул узел, его единственный глаз горел решимостью. Без лишних слов они шагнули в холодную, черную воду.

Вода обожгла ледяным холодом. Она была не просто холодной — она была мертвой. От нее исходил застарелый, могильный дух, который проникал в самую душу. Ратибор почувствовал, как невидимые, скользкие руки начали обвивать его ноги, тянуть вниз, шептать прямо в мозг обещания покоя и забвения. Он стиснул зубы, отгоняя наваждение, и упрямо пошел вперед, пока вода не дошла ему до пояса.

Гостомысл был уже в нескольких шагах. Он не видел их, его взгляд был устремлен в темную глубину.

— Иду... иду к тебе... моя краса... — шептал он, и изо рта у него валил пар.

Ставр был первым. Он не стал разговаривать с обезумевшим воином. Он просто с размаху ударил его кулаком по лицу. Короткий, жестокий удар. Гостомысл обмяк, и в тот же миг хватка, державшая его, ослабла.

— Тяни! — прорычал Ставр.

Ратибор ухватил Гостомысла за ворот рубахи. Люди на берегу что есть силы натянули веревку, вытаскивая всех троих из цепких лап омута.

Его вышвырнули на берег, как огромную мокрую рыбу. Тело Гостомысла не просто было холодным — оно было ледяным, как будто пролежало в проруби несколько часов. Кожа отливала синевой, грудь почти не вздымалась, а изо рта текла тонкая струйка воды с примесью тины.

— Он мертв! — в ужасе выдохнула Любава.

— Еще нет, — к ним уже спешила Зоряна, неся свой кожаный мешок с травами и небольшой глиняный котелок. — Но скоро будет, если не выгнать из него речной морок. Разведите костер поярче! Несите все одеяла! Живо!

Ее голос был спокоен и властен, он не оставлял места для паники. Мужики бросились выполнять приказ. С Гостомысла сорвали мокрую одежду и укутали в сухие плащи и одеяла. Но тело его не согревалось, а наоборот, казалось, вытягивает тепло из всего, к чему прикасается. Зубы его стучали в лихорадочной, неукротимой дрожи.

Зоряна опустилась рядом с ним на колени. Она достала из мешка пучок какой-то сухой, серой травы, пахнущей горечью и дымом, и бросила его в котелок с кипятком, который ей уже подали. Отвар мгновенно стал темно-бурым.

— Откройте ему рот, — приказала она.

Милослав своей ручищей без труда разжал сведенные челюсти Гостомысла. Зоряна зачерпнула в ладонь обжигающей, горькой жидкости и влила ее воину в горло. Тот закашлялся, его тело выгнулось дугой.

— Это полынь, трава забвения, — тихо пояснила она Ратибору. — Она гонит чужих духов. А теперь нужно вернуть его собственную душу.

Ведунья начала раскачиваться из стороны в сторону, ее глаза закрылись, а губы зашептали странный, монотонный напев. Она не молилась и не приказывала. Она торговалась. Уговаривала душу Гостомысла, заблудившуюся в подводных чертогах, вернуться в остывающее тело.

Она взяла руку воина в свои. Ее пальцы начали медленно, но с огромной силой растирать его ледяную кожу. Напев становился все громче, переходя в пронзительный, почти нечеловеческий крик.

— Вернись, душа, из водной тюрьмы! Вернись из ледяных объятий! Оставь невест подводных, оставь хоромы хрустальные! Твое тело ждет, твой костер горит, твой хлеб стынет! Иди на свет, иди на тепло! Иди!

В какой-то момент Ратибору показалось, что воздух вокруг них загустел, и из тела Гостомысла вместе с паром выходит что-то темное, бесформенное.

И вдруг Гостомысл закричал. Это был нечеловеческий, полный ужаса и боли вопль. Он сел, его глаза открылись, и в них плескался безумный, первобытный страх.

— Пусти! Не хочу! Там холодно! — закричал он, отталкивая от себя невидимых врагов.

— Все кончено, воин. Ты с нами, — твердо сказал Ратибор, хватая его за плечи.

Гостомысл обмяк. Дрожь его утихла. Лицо было изможденным, осунувшимся, словно он за одну ночь постарел на десять лет. Но он дышал. Жил. Зоряна влила в него еще отвара и укутала поплотнее.

— Пусть спит, — сказала она, поднимаясь. — Река забрала много его сил, но душу он удержал.

Ратибор смотрел на спасенного. Его кожа все еще была синюшной, а в глазах застыл пережитый ужас. Он был жив. Но часть его навсегда осталась там, на дне, в ледяных объятиях речных дев. И этот шрам был страшнее любого, оставленного мечом.

Глава 12. Забытая Деревня

Они шли уже больше недели. Днепр расширился, леса по берегам стали гуще и темнее. Отряд втянулся в монотонный ритм похода: гребля до сумерек, тревожная ночевка у костра, подъем с первыми лучами солнца. Рана на спине Гостомысла затянулась, но его взгляд оставался затравленным. Урок страха был усвоен всеми.

На исходе восьмого дня пути, когда запасы свежей воды подошли к концу, скифский разведчик Ариант, примкнувший к ним со своей небольшой группой, указал на узкую, едва заметную протоку, уходящую вглубь леса.

— Там дым, — коротко сказал он. — И тропа к воде. Жилье.

Решение было принято быстро. Семь ладей, одна за другой, свернули в протоку. Весла пришлось втянуть; воины отталкивались от низко нависающих ветвей и илистого дна шестами. Воздух здесь был стоячий, пахнущий гнилью и сыростью. Через пару сотен метров протока вывела их на небольшое озерцо, на берегу которого притулилась деревушка.

Зрелище было удручающим. Десяток почерневших от времени изб, вросших в землю, с просевшими, заросшими мхом крышами. Не было видно ни огородов, ни пасущегося скота. Лай собак не встретил их. Над одной из труб вился тонкий, немощный дымок. Деревня выглядела не просто бедной — она выглядела умирающей.

— Что-то здесь не так, — пробормотал Ставр, его рука легла на рукоять меча. — Слишком тихо.

Ратибор приказал большинству оставаться в лодках, а сам, взяв с собой Ставра, Милослава, Зоряну и десяток дружинников, сошел на берег.

Тяжелые сапоги вязли в раскисшей грязи. Их приближение не осталось незамеченным. В темных проемах дверей мелькнули бледные лица и тут же исчезли. Двери захлопнулись, изнутри звякнули тяжелые засовы. Окна были закрыты ставнями. Деревня замерла, превратившись в крепость, осажденную невидимым врагом.

Ратибор подошел к избе, над которой вился дым, и громко постучал в дверь рукоятью меча.

— Люди добрые! — крикнул он. — Мы с миром! Путники из Киева, идем вниз по реке. Воды бы нам набрать да новостей узнать!

За дверью раздался испуганный женский визг и приглушенная ругань. После долгой паузы донесся скрипучий мужской голос: — Нету у нас воды для вас! И новостей нету! Уходите, откуда пришли, пока лихо и вас не зацепило!

— Какое лихо? — нахмурился Ратибор. — Бродники? Печенеги?

— Хуже, — ответил голос, и в нем звенел животный ужас. — Уходите! Прочь!

Дальнейшие уговоры были бесполезны. Ратибор отошел от избы, чувствуя себя в тупике. Его воины стояли, растерянно переглядываясь.

Зоряна медленно обошла вокруг. Она не смотрела на избы, ее взгляд был устремлен в землю, на чахлую, пожухлую траву. Она наклонилась, сорвала былинку, растерла ее в пальцах и поднесла к лицу.

— Эта земля больна, — тихо сказала она. — Здесь поселился страх. Он пропитал все — землю, воду, воздух. Он сидит в домах и гложет души людей. Это не мор и не враг с мечом. Это что-то... домашнее. Внутреннее.

В этот момент одна из ставен на соседней избе со скрипом приоткрылась. В щели показался испуганный женский глаз.

— Вы... вы не от него? — прошептала женщина.

— От кого? — спросил Ратибор, делая шаг ближе.

— От Хозяина... — пролепетала она, и тут же рядом возникла грубая мужская ладонь, зажавшая ей рот. Ставня захлопнулась.

«Хозяин». Слово повисло в мертвой тишине. Оно не звучало как имя человека. Скорее, как название болезни или проклятия.

— Ясно, — процедил Ставр. — Здесь сидит какая-то нечисть, а они ее кормят своим страхом. Сами себя в могилу загоняют.

— Мы не можем их тут бросить, — сказал Милослав, его лицо было мрачным. — Тут ведь и дети есть.

Ратибор молчал. Он смотрел на эти наглухо закрытые избы, полные отчаяния. Он пришел сюда за водой, а наткнулся на чужую, застарелую беду. По уставу похода, он должен был развернуться и уйти, не ввязываясь в местные проблемы. Но княжий наказ — "вести их, как пастырь" — звучал в ушах. И какой же он пастырь, если оставит это зачумленное стадо на съедение невидимому волку?

К тому же, его беспокоило другое. Что бы ни гнездилось в этой деревне, оно могло последовать за ними, прицепиться к их отряду. Нельзя было оставлять за спиной такую заразу.

— Зоряна, ты можешь узнать, что это? — спросил он.

Ведунья закрыла глаза, словно прислушиваясь к чему-то, недоступному обычному слуху. — Оно хитрое. Прячется. Сидит в тепле, вьет гнездо из чужих слез и страхов. Мне нужно подойти ближе. Мне нужен дом, который страдает больше всех.

Ее взгляд остановился на избе, откуда доносился тихий, монотонный плач ребенка. Плач, полный не детской обиды, а изматывающей, бесконечной тоски.

— Этот дом, — сказала она. — Оно там.

Ратибор кивнул. План начал складываться в его голове.

— Ставр, Милослав, со мной. Остальные — окружите избу, но близко не подходить. Если что-то пойдет не так, будьте готовы выломать дверь.

Он снова подошел к той самой избе. На этот раз он не просил.

— Именем князя Всеволода, отворяй! — прорычал он, и ударил в дверь уже не рукоятью, а тяжелым кулаком в кожаной перчатке. — Впускайте, или я выломаю эту дверь и сожгу вашу хату к чертям собачьим! Выбирайте!

За дверью послышалась паническая возня. Было ясно, что страх перед волей князя и его вооруженными людьми начал перевешивать страх перед невидимой напастью.

С протяжным скрипом тяжелый засов отодвинулся.

Глава 13. Гость в Подполе

Дверь со стоном отворилась, и на пороге возник заросший, исхудавший мужик с дикими, загнанными глазами. За его спиной, в полумраке избы, пряталась женщина, прижимавшая к груди плачущего, бледного как полотно, ребенка лет трех.

Внутри избы царил полный разор. На полу валялись спутанные, рваные комья овечьей шерсти и льна, словно кто-то в ярости кромсал их ножом. Глиняная посуда на полках была покрыта паутиной, а в воздухе стоял кислый, тоскливый запах несчастья и нестиранного белья. Источником монотонного, изводящего душу плача был именно этот ребенок.

— Что здесь происходит? — сурово спросил Ратибор, переступая порог. Ставр и Милослав вошли следом, заполнив собой почти все пространство.

— Оно... оно здесь... — пролепетал хозяин, тыча дрожащим пальцем в угол за печью. — По ночам выходит... Покоя от него нет.

— Кто "оно"? — нахмурился Милослав, его рука легла на рукоять топора.

— Баба говорила — кикимора, — прошептала женщина, качая ребенка, который не унимался. — Жена домового, нелюдимая. Пришла с болота. Поселилась у нас.

Пока мужчины пытались вытянуть из перепуганных хозяев хоть какие-то подробности, Зоряна уже действовала. Она не обращала внимания на людей. Она обходила избу, медленно, словно охотничья собака, идущая по следу. Она принюхивалась к воздуху, проводила пальцами по стенам, заглядывала в темные углы.

— Оно не злое, — вдруг сказала она, остановившись посреди избы. — Не убивает, не калечит. Оно — тоскливое. Несчастное. И своим несчастьем заражает все вокруг.

Она подошла к колыбели, стоявшей у печи. Колыбель была пуста, но на маленьком тюфячке, набитом соломой, лежал крошечный, сплетенный из гнилой травы и волос, венок.

— Вот его метка, — Зоряна указала на венок. — Оно выбрало вашего младенца. Не чтобы убить. Чтобы убаюкать. Убаюкать навсегда. Высасывает из него жизнь, как солнце — росу. Поэтому он и плачет без умолку. Его душа борется.

Хозяйка избы зарыдала в голос, прижимая дитя еще крепче.

Зоряна продолжала осмотр. Она обошла вокруг печи, потом остановилась у деревянного люка, ведущего в подпол. Она опустилась на колени и приложила ухо к доскам. Все замерли, наблюдая за ней.

— Там, — коротко сказала она, выпрямляясь. — Гнездо в подполе. В самом сыром и темном углу. Оно не любит света и шума. Прячется днем, а ночью выходит хозяйничать.

— Так давай я его топором! — рыкнул Милослав, делая шаг к люку.

— Нельзя, — остановила его Зоряна. — Убьешь ее — накличешь гнев домового и всех духов этого дома. Изба сгниет за год. Нужно выгнать. Показать, что ей здесь не рады. Что здесь есть другой, настоящий хозяин.

— Как? — спросил Ратибор.

Зоряна окинула взглядом убогое жилище. Ее взгляд остановился на прялке, стоящей в углу. Шерсть на ней была спутана в один большой, грязный колтун.

— Это ее любимая забава, — пояснила ведунья. — Путать пряжу, рвать нити. Она ненавидит порядок, ненавидит созидание. Мы должны сделать то, что она ненавидит больше всего. И прогнать ее звуком, которого она боится.

Она повернулась к хозяевам избы. — Муж, у тебя есть курица? — Есть... одна осталась... — пробормотал тот. — Режь. И неси сюда. Пусть кровь капнет на порог и в каждый угол. Это знак старой жертвы, знак владения. Потом она посмотрела на женщину. — А ты, хозяйка, бери самую чистую шерсть, что у тебя осталась. Садись за прялку и пряди. Пряди ровную, крепкую нить. Не отвлекайся ни на что. Даже если услышишь плач, шепот или стук — пряди. Твоя нить — это нить жизни твоего дитя.

Затем ее взгляд нашел Милослава. — Кузнец. Мне нужен твой огонь и твой металл. Вынеси свою наковальню на порог. И бей по ней молотом. Громко. Ровно. Без остановки. Кикимора боится звона чистого железа больше, чем грома Перуна. Этот звук разрывает ее тоскливую паутину.

И наконец, она посмотрела на Ратибора. — А ты, воевода, будешь стоять у открытого люка. С мечом. Не для того, чтобы рубить. А чтобы показать силу. Чтобы она знала, что если не уйдет по-хорошему, придет сталь. Ты — страж.

Расследование было окончено. Враг был найден и изучен. Это была не битва, а ритуал. Изгнание. Битва не за землю и не за золото, а за одну маленькую избу и одну крошечную, угасающую детскую душу. Ратибор кивнул, принимая свою роль в этом странном действе. Он вытащил меч из ножен. Холодная сталь тускло блеснула в полумраке избы.

Глава 14. Изгнание

Деревня, до этого замершая в страхе, пришла в движение. Люди Ратибора, повинуясь его приказу, молча наблюдали со стороны. Они видели, как хозяин избы, бледный, но решительный, выполнил указание Зоряны. Кровь забитой курицы, темная и густая, окропила порог и углы дома, запечатывая его древним знаком владения.

Затем началось главное.

Милослав, кряхтя, вытащил из лодки свою походную наковальню и установил ее прямо перед входом в избу. Он взял свой самый большой молот — тот, которым правил оси для телег. В его руках он не казался тяжелым. Кузнец стоял, как воплощение древнего бога-творца, повелителя огня и металла.

Внутри избы хозяйка, утерев слезы, села за прялку. Ее руки дрожали, но она взяла белоснежный клочок шерсти и начала прясть. Колесо завертелось с тихим, умиротворяющим жужжанием. Она не смотрела по сторонам, ее взгляд был прикован к рождающейся на веретене тонкой, крепкой нити. Нити жизни.

Ратибор встал у открытого люка в подпол. Он не стал вынимать меч полностью, лишь положил руку на рукоять. Оттуда, из темноты, пахнуло сырой землей, плесенью и чем-то еще — неуловимым запахом тоски и одиночества. Он был стражем, границей между миром людей и миром теней.

Зоряна стояла в центре избы, с закрытыми глазами, раскинув руки в стороны. Она была осью, вокруг которой вращалось все действо.

— Начинайте! — ее голос прозвучал как команда к началу сражения.

Милослав глубоко вздохнул и ударил молотом по наковальне.

ДЗИННННЬ!

Чистый, оглушительный звон прокатился по деревне, ударил по ушам, заставил вздрогнуть. Он был совершенно чужеродным в этой тихой, сонной заводи. Он был звуком порядка, творения, человеческой воли, бросающей вызов первобытному хаосу.

ДЗИННННЬ!

Милослав бил размеренно, как бьется огромное железное сердце. Каждый удар отгонял тишину и мрак.

Внутри избы прялка жужжала все быстрее, нить наматывалась на веретено, ровная и прочная. А плач ребенка, который до этого не умолкал ни на минуту, вдруг стал тише. Он перешел в тихое, жалобное хныканье.

И тут из подпола донесся звук.

Сначала это был тихий скрежет, словно кто-то царапал доски длинными ногтями. Потом раздался тонкий, жалобный писк, похожий на писк крысенка, которому прищемили хвост. Ратибор почувствовал, как по его спине пробежал холодок, а волосы на затылке встали дыбом. Он крепче сжал рукоять меча.

ДЗИННННЬ!

Удар молота снаружи заставил вздрогнуть пол под ногами.

Писк из подпола стал громче, переходя в злобное шипение. Послышался треск — словно в ярости ломали сухие ветки. Ребенок в руках матери снова заплакал, но уже не так безнадежно.

Зоряна начала говорить. Это был не напев и не заговор, а спокойный, увещевающий монолог, словно она говорила с упрямым, непослушным ребенком.

— Уходи, незваная. Уходи, неприкаянная. Это не твой дом. Твой дом — в топи, в болоте, под корягой. Здесь — живые. Здесь — огонь в печи и смех дитяти. Здесь прядут крепкую нить, а не саван из паутины. Здесь куют сталь, а не ржавчину. Слышишь?

ДЗИННННЬ!

— Этот дом принадлежит им! Вот знак крови на пороге! Вот хозяйка за прялкой! Вот хозяин у огня! Вот страж с мечом! Тебе здесь нет места. Уходи! Иди своей тропой, не путай чужие. Иди в тишину, иди во мрак, иди туда, где нет звона железа и плача живых! Уходи!

С последним словом она топнула ногой.

Из подпола раздался пронзительный, полный обиды и злости, визг. Ратибор увидел, как в темноте люка на мгновение метнулась какая-то тень — маленькая, скрюченная, похожая на спутанный комок грязной пакли. Она метнулась к самому дальнему, темному углу избы, просочилась сквозь щель между гнилыми бревнами и исчезла.

И в тот же миг все стихло.

Звон молота замер. Жужжание прялки прекратилось. И самое главное — перестал плакать ребенок. Он тихо всхлипнул и прижался к материнской груди, его дыхание стало ровным и глубоким. Он засыпал. Впервые за много недель — здоровым, спокойным сном.

Воздух в избе словно очистился. Ушел кислый запах тоски, ушло давящее ощущение безнадежности.

Хозяева смотрели то на своего уснувшего сына, то на Зоряну с благоговейным ужасом и безмерной благодарностью.

Ратибор медленно выдохнул и отнял руку от меча. Он не нанес ни одного удара, не пролил ни капли крови. Но он чувствовал себя так, словно только что вышел из тяжелой битвы. Он посмотрел на Милослава, стоявшего на пороге с молотом в руке, на Зоряну, тяжело опершуюся о стол, и понял простую, но важную вещь. Иногда самый главный бой выигрывается не мечом. Иногда его выигрывают звон наковальни, жужжание прялки и твердое слово, сказанное в нужный час. Это был еще один урок, который он усвоил на этом долгом пути.

Глава 19. Прибытие в Любеч

Ночь была долгой и тревожной. Зоряна не отходила от Годимира, меняя ему компрессы, поя отварами и отгоняя злых духов своими тихими, монотонными заговорами. К утру, когда первый серый свет тронул верхушки деревьев, кризис миновал. Жар спал. Мальчик перестал метаться, его дыхание выровнялось, и он провалился в глубокий, целительный сон.

Радость в лагере была тихой, но всеобщей. Любава плакала, но на этот раз это были слезы благодарности. Она молча подошла к Зоряне и низко, до земли, поклонилась ей, и ведунья не стала ее останавливать. Милослав, чьи глаза покраснели от бессонной ночи, просто положил свою огромную, как лопата, ладонь на плечо знахарки. В этом простом жесте было больше благодарности, чем в любых словах.

Спустя два дня пути по течению показались высокие деревянные стены и сторожевые башни Любеча. После диких лесов и забытых деревушек вид настоящего, большого города вызвал у всего отряда вздох облегчения. Любеч, древний город, центр целой волости, гудел жизнью. У его пристани стояли в ряд и варяжские драккары, и греческие купеческие суда, и просмоленные рыбацкие лодки.

Ратибор, посовещавшись со Ставром, решил сделать здесь остановку на два дня. Людям нужен был полноценный отдых, не на берегу реки под открытым небом, а в тепле. Нужно было пополнить запасы, починить снаряжение и дать Годимиру окончательно окрепнуть.

Оставив на охране ладей несколько дружинников, он отпустил остальных в город. У людей было немного денег, вырученных от продажи старого скарба в Киеве, и они с радостью разбрелись по улочкам. Женщины отправились на торг, чтобы купить свежего хлеба, овощей и, может быть, каких-нибудь сладостей для детей. Мужчины, предвкушая кружку хмельного меда или пива, тянулись к ближайшей корчме.

Милослав же, оставив жену и сыновей под присмотром других семей, не пошел отдыхать. Скинув рубаху и оставшись в одних портах, он, перекинув через плечо мешок со своим лучшим инструментом, направился туда, откуда доносился самый родной для него звук — мерные удары молота о наковальню.

Местная кузница была большой, с двумя горнами, и работа в ней кипела. Старый кузнец, угрюмый, одноглазый мужик, едва справлялся с потоком заказов. Нужно было и подковать лошадей княжескому гридню, и починить топор лесорубу, и выправить погнутый лемех плуга какому-то крестьянину.

Милослав молча постоял на пороге, наблюдая за работой. Потом шагнул внутрь. — Помощь нужна, отец? — прогудел он.

Старый кузнец окинул его скептическим взглядом, оценивая могучую фигуру и мозолистые, черные от въевшейся сажи руки. — А умеешь ли что, медведь?

Вместо ответа Милослав взял из ящика полосу раскаленного добела железа, положил на наковальню и ударил по ней своим молотом. Удар был не просто сильным — он был точным, выверенным, полным знания и мастерства. Он ударил еще раз, и еще. На глазах изумленного хозяина бесформенный кусок металла начал превращаться в идеально ровный клинок ножа.

— Сгодишься, — крякнул старый кузнец, и в его единственном глазу мелькнуло уважение. — Работы валом. За подмогу — половину платы отдам.

И работа закипела. Два дня Милослав почти не выходил из кузницы. Он махал молотом, раздувал меха, закаливал сталь. Запах горячего металла, шипение воды и звон наковальни были для него лучшим лекарством от всех тревог. Здесь он был не просто одним из сотен переселенцев. Здесь он был Мастером.

Он ковал лемеха, чинил уключины для своих и чужих лодок, правил мечи и топоры. Его сила и мастерство вызывали восхищение у местных. К вечеру второго дня он стоял умытый у реки, усталый, но довольный. В его кожаном кошеле приятно звенели несколько серебряных гривен — первая плата, заработанная им на пути к новой жизни. Эти деньги были ценнее любого княжеского жалованья, потому что он заработал их своим ремеслом, своим горбом.

Ратибор, наблюдавший за ним, понимал: для таких людей, как Милослав, новая земля была не просто местом, где можно спрятаться от врагов. Это было место, где они могли строить, творить, быть нужными. И его, Ратибора, задача была в том, чтобы довести их до этой земли.

Остановка в Любече дала людям нечто большее, чем просто отдых и припасы. Она дала им глоток нормальной, мирной жизни. Напомнила им о том, ради чего они отправились в этот полный опасностей путь. И это напоминание было важнее любой воинской доблести.

Глава 24. Первый Убитый

Время сжалось, а потом и вовсе остановилось. Для Ратибора вся битва, весь хаос ночного нападения свелся к нескольким мгновениям, выжженным в его памяти огнем.

Вот он катится по земле, уходя от сна. Вот рев Ставра, вырвавший его из объятий дремы. Вот темная, бородатая фигура, несущаяся на него из мрака — не дух, не леший, а человек из плоти и крови, чьи глаза горят животной яростью. В этих глазах не было ничего, кроме желания убить.

Инстинкт. Все решили доли секунды, чистый, незамутненный мыслью животный инстинкт, вбитый в его тело сотнями часов тренировок на княжеском дворе. Щит вверх. Принять удар. Тело само, без приказа, скручивается в пружину, и рука с мечом выстреливает вперед и вверх.

Он не целился. Он просто бил. Бил в темную массу, которая хотела его смерти.

А потом было это чувство. Ощущение, которое он не забудет до конца своих дней.

Меч вошел в тело не так, как в соломенное чучело или деревянный щит. Лезвие встретило сопротивление — сначала плотной ткани, потом упругой кожи, а затем прошло сквозь что-то мягкое, податливое, с отвратительным, влажным хрустом. Словно нож мясника вошел в тушу парного мяса. От этого ощущения, переданного через рукоять в его ладонь, по всему телу Ратибора прошла волна тошноты.

Он убивал до этого. На охоте. Зверя. Но это было совсем другое. Он только что проткнул насквозь живого, дышащего человека.

Человек захрипел. Этот звук — не крик боли, а булькающий, предсмертный хрип, когда воздух смешивается с кровью в пробитых легких, — навсегда застрял у Ратибора в ушах. Ратибор выдернул меч. Раздался мокрый, чмокающий звук. Горячая, липкая жидкость хлынула ему на руку. Он не сразу понял, что это кровь. Она была теплой, почти горячей. Как живая.

Враг упал к его ногам. Глаза бородача, еще мгновение назад горевшие яростью, теперь смотрели в ночное небо с выражением детского удивления. Рот был приоткрыт, и из него тоже текла кровь. Он еще дышал, коротко, судорожно, как выброшенная на берег рыба. Потом его тело вздрогнуло в последний раз и обмякло. И все. Жизнь ушла. Осталась лишь пустая оболочка, которая очень быстро начала остывать.

Ратибор стоял над ним, не в силах пошевелиться. Адреналин, заставлявший его сердце биться как боевой бубен, начал отступать, сменяясь ледяным, всепоглощающим шоком. Руки его дрожали так, что меч стучал по краю щита. В ушах звенело. Запахи вокруг — озон после схватки, медь пролитой крови, смрад испражнений, которые непроизвольно покинули тело убитого в момент смерти, — все это обрушилось на него, вызывая приступ рвоты.

Он отвернулся и согнулся пополам, и его вырвало желчью и остатками ужина. Его трясло. Это была не слава и не доблесть, о которых пели в былинах. Это была грязная, кровавая, вонючая работа. Он, Ратибор, сын боярский, княжий дружинник, только что отнял человеческую жизнь. Выпустил ее из тела, как выпускают воздух из меха. И обратного пути не было. На его руках, на его мече, на его душе теперь была кровь. Первая.

— Воевода! Ты ранен? — подбежал к нему один из дружинников.

Ратибор только помотал головой, не в силах говорить. Он выпрямился, вытер рот тыльной стороной ладони, на которой уже засыхала чужая кровь.

Вокруг продолжался бой, но он его не слышал. Он смотрел на свои руки. На свой меч. Они больше не были его. Они принадлежали воину. Убийце. Он переступил черту. Ту самую, которая отделяет мальчика, играющего в войну, от мужчины, который ее ведет.

И вместе с ужасом и отвращением, где-то в самой глубине его души, начало зарождаться новое, страшное чувство. Чувство силы. Он выжил. Тот, другой, хотел его убить, но он оказался быстрее. Сильнее. Он смог. Он убил и остался стоять на ногах.

Это была его инициация. Крещение кровью. Горькое, страшное, но необходимое. Романтический флер похода окончательно слетел с него, как сгоревшая кожа. Он больше не был "надеждой князя". Он был хищником, который только что почувствовал вкус крови. И он ненавидел себя за это. И в то же время понимал, что только это чувство поможет ему и его людям выжить в этом диком, беспощадном мире.

Глава 25. Пленники

Когда рассеялся боевой угар и забрезжил рассвет, перед отрядом предстала полная картина ночной бойни. На песке лежали тела — семеро убитых бродников и двое павших дружинников Ратибора. Их молча отнесли в сторону и накрыли плащами. Но это были не все итоги схватки.

В стороне, под охраной нескольких воинов, на коленях стояли трое. Это были бродники, которых удалось взять живыми. Один был ранен в плечо, и его лицо было искажено от боли. Двое других были целы, но смотрели на своих победителей с волчьей ненавистью и затаенным страхом. Руки их были крепко связаны за спиной.

Весь лагерь собрался вокруг них. Но на этот раз в глазах людей не было ни страха, ни жалости. Была только холодная, тихая ярость. Эти люди, их соплеменники, только что пытались их убить, ограбить, похитить их детей.

Возник вопрос, тяжелый и неумолимый, как камень: что с ними делать?

— В петлю их, собак! — выкрикнул Ждан, чьего лучшего друга убили в этой схватке. Его лицо было багровым от гнева. — Всех троих! Чтобы другим неповадно было!

Его поддержал одобрительный гул. Женщины, чьи дети еще не отошли от ночного ужаса, смотрели на пленных с нескрываемым отвращением.

— Казнить! — кричали они. — Смерть разбойникам!

Ратибор молчал, глядя на пленников. Ему было легче убить в пылу боя, защищая свою жизнь. Но хладнокровно приказать повесить безоружных, связанных людей... это было совсем другое. Это был не бой. Это была казнь. Правосудие. Но кто он такой, чтобы вершить его здесь, на диком берегу Днепра?

— Может, допросить их сначала? — предложил Милослав. — Узнать, где их логово, кто их главарь.

— А что потом? — спросил Ставр, его единственный глаз внимательно изучал Ратибора. — Отпустим их, чтобы они привели за собой всю ватагу?

— Нет... не отпускать, конечно, — смутился кузнец.

Дилемма была очевидна. Отпустить их — значило подписать себе смертный приговор. Они бы вернулись с подкреплением, и следующая атака была бы куда более подготовленной. Убить их всех... рука не поднималась. Они были разбойниками, убийцами, но они были русичами.

Пленники молчали, но в их глазах метались разные чувства. Раненый смотрел с мольбой, ожидая быстрой смерти, чтобы прекратить мучения. Двое других — с упрямым вызовом.

Один из них, кривоносый, с вытатуированной на шее кривой руной, вдруг сплюнул кровью на песок. — Чего ждете, княжеские выкормыши? — прохрипел он. — Думаете, мы каяться будем? Жизнь такая. Либо ты, либо тебя. Сегодня вы нас, завтра — мы вас. Вешайте, и дело с концом.

Эта дерзость всколыхнула новую волну гнева в толпе.

Ратибор поднял руку, призывая к тишине. Он подошел к кривоносому. — Как тебя звать? — А тебе какое дело? Смертником меня звать.

— У каждого смертника есть имя, — спокойно сказал Ратибор. — Я Ратибор. А ты?

Пленник помедлил, но что-то во взгляде воеводы заставило его ответить. — Влас.

— Почему ты пошел в бродники, Влас? У тебя была деревня? Семья?

Влас криво усмехнулся. — Была. Пока твой князь данью не обложил такой, что и штаны последние пришлось отдать. А потом пришел боярский тиун и за долги выгнал с земли. Жена с дочкой с голоду померли. А я ушел на реку. Здесь хотя бы сыт бываешь. И никто не указывает, как тебе жить.

В его голосе прозвучала такая застарелая, горькая обида, что гул толпы немного поутих. История Власа, пусть и рассказанная разбойником, была знакома многим.

Моральная дилемма стала еще сложнее. Перед ними были не просто чудовища. Это были люди, сломленные жизнью, доведенные до отчаяния несправедливостью той самой власти, которой служил Ратибор.

Он отошел от них, чувствуя на себе взгляды всего отряда. Все ждали его решения. От этого решения зависело не только будущее пленных, но и то, каким лидером он станет в глазах своих людей. Станет ли он безжалостным карателем, как требовал Ждан? Или проявит милосердие, рискуя всем отрядом?

Он посмотрел на два тела, накрытые плащами. Его люди. Убитые такими же, как Влас. А потом посмотрел на испуганное лицо маленького Годимира, который жался к отцу. И решение пришло. Жестокое, прагматичное, но, как ему казалось, единственно верное в этом проклятом мире.

Ему придется стать судьей.

Глава 26. Суд Ратибора

Рассветное солнце окрасило реку в кроваво-красный цвет. Ратибор стоял перед своим отрядом. Молчание было тяжелым, наполненным ожиданием. Трое пленных бродников стояли на коленях, их судьба висела на волоске.

— Я слушал вас, — начал Ратибор, его голос звучал ровно и твердо. — Слушал жаждущих мести. Слушал тех, кто говорит о милосердии. Но мы не в Киеве, где есть княжий суд. Мы здесь одни. И наш суд будет быстрым. Ибо нам нужно идти дальше.

Он обвел взглядом пленных. Его взгляд остановился на Власе, дерзком и кривоносом. — Ты, Влас. Ты говорил, что у тебя была семья, что тебя обидела власть. Это горькая правда, и таких, как ты, много. Но твое горе не дало тебе права грабить и убивать других, таких же обездоленных. Вчера ночью ты пришел сюда не искать правды. Ты пришел убивать наших детей и насиловать наших жен ради мешка зерна.

Ратибор указал мечом на два тела, накрытые плащами. — Их убили твои люди. Возможно, ты сам. Я видел, как один из вас держал нож у горла ребенка. Это не бой. Это не защита. Это — подлость.

Он шагнул ближе. — Я вижу на твоей руке татуировку. Знак Семипалого. Ты не просто бродник. Ты один из его атаманов. Ты вел этих людей. И кровь моих воинов — на твоих руках.

Влас смотрел на него исподлобья, но молчал. Он понял, что его участь решена.

— За убийство и разбой по закону Русской Правды положена смерть, — произнес Ратибор, и его слова упали в тишину, как камни. — Ты, Влас, как зачинщик и убийца, умрешь.

Ждан и его сторонники одобрительно загудели.

— Но, — продолжил Ратибор, поднимая руку, — я не дам тебе легкой смерти в петле. Ты умрешь как воин, которого ты так и не смог в себе сберечь. Ставр! Дай ему меч.

Ставр опешил на мгновение, но, уловив замысел воеводы, хищно улыбнулся. Он подошел к Власу, разрезал путы на его руках и вложил ему в ладонь старый, зазубренный меч.

— Сражайся, Влас, — сказал Ратибор. — Я даю тебе шанс умереть с оружием в руках. Защищай свою жизнь.

Это был не поединок чести. Это была публичная казнь, облеченная в форму боя. Влас, размяв затекшие руки, посмотрел на Ратибора, потом на стену щитов вокруг, и понял, что у него нет выбора. Он был один против всех. Но умереть в бою было лучше, чем в петле. Он издал яростный рев и бросился на Ратибора.

Бой был коротким. Влас был силен и отчаян, но Ратибор был быстрее, техничнее и, главное, холоднее. Он парировал два яростных удара, а потом, улучив момент, когда бродник раскрылся, нанес один-единственный, точный и смертельный удар прямо в сердце. Влас рухнул замертво.

Казнь свершилась.

Ратибор повернулся к оставшимся двум пленникам. Они дрожали, глядя на тело своего атамана, ожидая той же участи. Один был совсем молодой парень, не старше самого Ратибора, другой — тот, что был ранен в плечо.

— А теперь вы, — сказал Ратибор. — Вы пришли сюда как шакалы. И заслуживаете умереть как шакалы. Я мог бы повесить вас на этой же иве. И был бы прав.

Он сделал паузу, давая им в полной мере ощутить ледяное дыхание смерти.

— Но я дам вам выбор. Такого выбора вам не дал ни ваш атаман, ни киевский тиун. Вы можете умереть прямо сейчас. Или...

Он обвел взглядом свой поредевший отряд. — Или вы можете жить. Но ваша жизнь больше не будет принадлежать вам. Вы пойдете с нами. В Белую Вежу. Вы будете грести на веслах до тех пор, пока с ваших рук не сойдет кожа. Вы будете выполнять самую грязную работу. Вы будете есть последними. А в бою вы будете стоять в первом ряду. Вы будете искупать свою вину кровью. Чужой. А если понадобится — своей. Если вы переживете этот поход и докажете, что в вас осталось хоть что-то от русича, а не от речного вурдалака, — вы получите свою землю и свою свободу. Если же вы попытаетесь сбежать или предать — я убью вас на месте, без суда. Выбирайте.

Пленники смотрели на него, не веря своим ушам. Шанс. Им давали шанс.

Раненый бродник первым рухнул на колени. — Я пойду с тобой, воевода, — прохрипел он. — Я... я буду служить...

Молодой парень, помедлив секунду, сделал то же самое.

Решение было принято. Ратибор показал себя не только как безжалостный каратель, но и как мудрый вождь. Он не только свершил правосудие, но и пополнил свой отряд двумя парами крепких рук.

Ждан и другие жаждущие крови были недовольны, но большинство молча одобрили решение воеводы. Они увидели в нем не просто силу, но и справедливость. Справедливость жестокую, прагматичную, но дающую надежду. То, чего им всем так не хватало в старой жизни.

Тела убитых бродников, включая Власа, без почестей сбросили в быструю воду Днепра. Своих же павших воинов похоронили с почестями, насыпав над ними небольшой курган. А двое бывших разбойников, переодетые в простую одежду, уже сидели на веслах, гребя под надзором суровых дружинников. Суд Ратибора окончился. Поход продолжался.

Глава 27. Новые Люди

Снова в пути. Снова мерный скрип уключин и плеск весел. Но атмосфера в отряде изменилась. Суд Ратибора оставил глубокий след в душах людей. А присутствие двух бывших бродников вносило в эту атмосферу постоянное, фоновое напряжение.

Их звали Рогволод и Микула. Рогволод был тем, кого ранили в плечо — угрюмый, немногословный мужчина лет тридцати, с тяжелым взглядом и шрамом через всю щеку. Рану ему перевязала Зоряна, но он все равно морщился от боли при каждом гребке. Микула был молодым, лет девятнадцати, с испуганными, бегающими глазами. Именно он, похоже, и был тем, кто схватил сына Милослава.

Ратибор приказал разместить их на разных ладьях, чтобы они не могли сговориться. Их оружие было отобрано. Теперь у них были только весла.

Остальной отряд принял их, как организм принимает занозу: с болью и отторжением. Никто с ними не разговаривал. Когда наступало время трапезы, им бросали их долю еды — кусок хлеба и вяленой рыбы — как собакам, и они ели в стороне, под презрительными и ненавидящими взглядами. Особенно тяжело им приходилось под взглядом Ждана, который, казалось, только и ждал повода, чтобы прикончить их.

Любава каждый раз, когда Микула смотрел в ее сторону, инстинктивно прижимала к себе сыновей, и молодой парень съеживался под ее взглядом, полным материнской ненависти.

Вечером, на стоянке, когда пришло время выполнять грязную работу, Ставр взял на себя роль их надсмотрщика. Его единственный глаз не выражал ни ненависти, ни злости — только холодное, утилитарное презрение.

— Ну что, воины, — прохрипел он, подойдя к ним. — Отдыхать будете в могиле. А пока вы живы, будете полезны.

Он ткнул пальцем в сторону отхожего места, которое устраивали на приличном расстоянии от лагеря. — Видите яму? Она недостаточно глубока. Копать. Пока я не скажу, что хватит.

Затем он указал на котлы, покрытые жирной, застывшей сажей после ужина. — Потом вычистите это. Песком, до блеска. Чтобы я мог в них свое кривое отражение увидеть.

И наконец, он подвел их к месту, где лежали накрытые тела их убитых товарищей. — А когда закончите, возьмете вон те два трупа и отнесете подальше в лес. На съедение волкам. Со своими вы прощаться не захотели, так хоть порядок за ними приберите.

Это было предельное унижение. Выполнять самую черную работу и хоронить своих же подельников, как падаль.

Рогволод молча стиснул зубы и, взяв лопату, пошел к яме. В каждом его движении сквозила подавленная ярость. Он подчинялся, но не покорился. Микула же, казалось, был сломлен. Он всхлипывал, размазывая по лицу грязь и слезы, но тоже взял лопату.

Ставр стоял над ними, опершись на копье, и молча наблюдал. Он не кричал, не подгонял. Его молчаливое, неусыпное присутствие давило сильнее любой плети.

Ратибор видел это, но не вмешивался. Он понимал, что Ставр делает это не из чистой жестокости. Это была часть их "перековки". Их нужно было сломать. Унизить до предела. Выбить из них всю бродническую спесь, все воспоминания о вольной, разбойничьей жизни. Только опустившись на самое дно, они смогут начать подниматься, но уже другими людьми. Людьми Ратибора.

Поздно вечером, когда вся работа была сделана, Рогволод и Микула рухнули на землю у самого края лагеря, подальше от костров. Они были грязные, измотанные физически и морально. К ним подошел Ратибор. Он молча протянул им по фляге с водой и по куску хлеба.

Микула схватил еду жадно, как изголодавшийся щенок.

Рогволод же посмотрел на воеводу долгим, тяжелым взглядом. — Зачем, воевода? — тихо спросил он. — Проще было убить.

— Убить проще всего, — так же тихо ответил Ратибор, присаживаясь перед ним на корточки. — Я видел в бою, как ты дерешься. Ты хороший воин. Просто твою силу направили не в то русло. Я не знаю, получится ли из вас сделать людей. Может, вы сбежите при первой возможности. Может, предадите. А может, и нет. Я дал вам шанс. А что вы с ним сделаете — ваше дело. Но помни одно: второго шанса не будет.

Он встал и ушел, оставив их наедине со своими мыслями, своей болью и этим крошечным, едва тлеющим угольком надежды, который он им бросил.

Новые люди были в отряде. И никто не знал, станут ли они его силой или его погибелью.

Глава 28. Дикое Поле

Они шли уже почти месяц. Постепенно, почти незаметно, мир вокруг них начал меняться.

Сначала леса по берегам поредели. Могучие сосновые боры и тенистые дубравы сменились редкими перелесками, рощами кривых, низкорослых берез и осин. Потом исчезли и они. Правый, высокий берег Днепра все еще был покрыт зеленью, но левый, низменный, начал расползаться вширь, превращаясь в бесконечную, плоскую равнину.

Однажды утром они проснулись и увидели, что леса больше нет. Совсем.

Куда ни кинь взгляд, до самого горизонта расстилалась степь. Дикое Поле. Ковыль, высокий, по пояс человеку, качался под ветром, как седые волны бескрайнего сухопутного моря. Воздух изменился. Он больше не пах влажной землей и прелой листвой. Теперь он был сухим, горьковатым, пропитанным запахами полыни, чабреца и пыли.

Для людей, выросших в лесной зоне, это зрелище было одновременно и величественным, и пугающим.

Пропало чувство уюта, защищенности, которое давали деревья. Теперь над ними было только огромное, высокое небо, а вокруг — бескрайнее, открытое пространство. Они были как на ладони. Каждый их шаг, каждый дымок от костра был виден за десятки верст.

Изменились и звуки. Вместо пения птиц и шелеста листвы теперь слышался только непрекращающийся свист ветра в траве и пронзительные крики степных орлов, паривших высоко в небе. Эти орлы провожали их взглядом, словно высматривая падаль.

Чувство угрозы стало другим. В лесу опасность таилась в тени, за каждым деревом, в каждом омуте. Она была близкой, почти осязаемой. Здесь же угроза была разлита в самом воздухе. Она была в безграничном пространстве, в невозможности спрятаться, в осознании того, что из-за любого холма, из любой балки в любой момент может появиться конный отряд — и бежать будет некуда.

— Вот оно, царство печенегов, — проговорил Ставр, щуря свой глаз на горизонт. — Здесь они хозяева. Конь для них — что для нас ладья. Мы для них — медлительные черепахи.

Женщины стали кучнее сбиваться в центре ладей, инстинктивно ища защиты. Даже дети притихли, подавленные этим огромным, молчаливым пространством. Теперь они плыли не по реке, текущей сквозь лес, а по синей вене, прорезавшей тело огромного, дремлющего хищника.

Ночевки стали еще более тревожными. Лагерь разбивали прямо на голом песчаном берегу. Не было дров, чтобы развести большой костер. Приходилось обходиться мелкими, чадящими кострами из кизяка и сухого камыша, которые давали мало тепла и света. Ночи здесь были холодными, а небо — невероятно черным и усыпанным яркими, чужими звездами.

Караульные теперь смотрели не только на реку и прибрежные заросли, но и вглубь степи. Каждый силуэт на горизонте, каждый далекий столб пыли заставлял сердца замирать. Однажды они увидели далеко-далеко табун диких лошадей, и весь лагерь схватился за оружие, пока не поняли, что это не всадники.

Напряжение не отпускало ни на минуту. Люди чувствовали себя чужими, беззащитными. Словно они покинули свой мир и вторглись в другой, живущий по иным, жестоким законам. Здесь не было леших и русалок. Духи этого места были иными: духи ветра, духи открытых пространств. И они не привечали чужаков.

Даже река здесь казалась другой. Уже не Славутич, кормилец и поилец. Здесь она была просто дорогой. Опасной дорогой через враждебную, чужую землю, которая смотрела на них молча, равнодушно и ждала, когда они совершат ошибку.

Глава 29. Огни Кочевников

Они разбили лагерь на низком песчаном мысу, вдающемся в реку. С трех сторон их защищала вода, но с четвертой, со стороны степи, они были полностью открыты. Сумерки в Диком Поле наступали иначе, чем в лесу. Небо не темнело, а наливалось густыми, фиолетово-багровыми красками. Горизонт казался бесконечным.

Именно тогда они и увидели их.

Далеко-далеко в степи, там, где земля сливалась с темнеющим небом, зажглись огни. Не один и не два. Десятки крошечных, мерцающих точек, словно на землю упала горсть оранжевых звезд. Они располагались хаотично, покрывая огромное пространство.

— Стойбище, — глухо сказал Ставр, и в его голосе не было и тени сомнения. — Большое стойбище. Печенеги.

Все, кто был на ногах, замерли, глядя на далекие огни. Они были так далеко, что казались безопасными, но само их присутствие меняло все. Хищник, о котором они думали, не дремал. Он был здесь, рядом. Он жил, дышал, жег костры. И, возможно, смотрел в их сторону.

Страх в лагере стал осязаемым. Можно было не бояться того, чего не видишь. Но когда враг обозначал свое присутствие, пусть и за много верст, воображение начинало рисовать самые страшные картины. Конные лавины, тучи стрел, кривые сабли.

— Нас видно, — прошептал Ждан. — Наш костер они видят так же, как мы их.

— Потушить костер! — скомандовал кто-то из дружинников. — Поздно, дурень, — оборвал его Ставр. — Если они нас уже заметили, потушенный костер скажет им только одно: здесь чужаки, и они боятся. Это лучшее приглашение для их утренних разъездов.

Люди сбились в кучу, их голоса стали тише. Ратибор чувствовал, как паника начинает расползаться по лагерю, как ядовитый туман. Ему нужен был не приказ. Ему нужно было чудо.

Он посмотрел на Зоряну. Ведунья стояла чуть поодаль, на самой границе света от их костра и степной тьмы. Она смотрела не на огни кочевников, а на небо, на звезды, словно читая по ним.

— Они нас еще не видят, — наконец сказала она, не поворачиваясь. — Но могут почуять. Их шаманы слушают ветер. Их злые духи-помощники летают в ночи, ищут добычу. Наш дух, дух чужаков, для них — как запах крови для волка.

— Ты можешь что-то сделать? — спросил Ратибор.

— Могу, — кивнула она. — Я закрою нашу тропу. Сделаю нас невидимыми. Для тех, кто смотрит злыми глазами.

Она не стала просить помощи. Этот ритуал был ее личным делом. Она отошла от лагеря в степь, туда, где уже не было ничьих следов. Она сняла с себя все металлическое — маленький нож, пряжку с пояса. Затем распустила свои длинные, тронутые сединой волосы.

Встав лицом к далеким огням, она начала свой странный обряд. Она не жгла трав и не шептала громких заговоров. Она начала двигаться. Это был не танец, а скорее плавное, медленное кружение на месте. Ее руки чертили в воздухе невидимые знаки, ее тело раскачивалось в такт неслышимой музыке.

Она собирала вокруг себя силы этого места. Она не приказывала им, а вплетала их в свой узор. Она брала дыхание ветра, горький дух полыни, холодный свет далеких звезд, тишину степной ночи. Она сплетала из всего этого невидимый кокон, покрывало, которое должно было укрыть их лагерь от чужих глаз.

Ратибор и остальные наблюдали за ней, затаив дыхание. Это было завораживающее и пугающее зрелище. Казалось, что фигура Зоряны в темноте то исчезает, то появляется снова. Ветер, до этого дувший ровно, начал кружить вокруг нее, поднимая пыль и сухую траву.

Потом она остановилась. Она взяла горсть сухой степной земли, смешала ее со своей слюной и начертила у себя на лбу, на ладонях и на ступнях какие-то символы.

— Все, — сказала она, возвращаясь к костру. Ее лицо было бледным и осунувшимся, ритуал отнял у нее много сил. — Я спрятала нас. Накинула полог морока. Их шаман увидит лишь пустое место. Их духи пролетят мимо. Но это только на одну ночь. Утром, с первым лучом солнца, морок рассеется. Нам нужно уйти отсюда до рассвета.

В ее словах была такая уверенность, что люди поверили. Паника отступила. Вместо нее пришла вера — не в Бога, не в командира, а в древнюю магию этой странной женщины, которая умела говорить с ветром.

Ночь прошла в напряженной тишине. Огни на горизонте продолжали гореть, но теперь они не казались такими угрожающими. Они были за стеной. За невидимой стеной, сотканной из шепота, земли и звезд.

Ратибор поставил часовых, но понимал, что этой ночью их главный страж — не человек с мечом, а хрупкая женщина, спавшая у костра. И он в очередной раз осознал, насколько же сложен и многогранен мир, в который он привел своих людей.

Глава 30. Первый Обстрел

Они ушли за час до рассвета, как и велела Зоряна. Бесшумно, под покровом предутренней мглы, ладьи отчалили от берега и скользнули вниз по течению. Когда солнце первыми лучами коснулось ковыльной степи, они были уже в нескольких верстах от своей ночной стоянки. Огни кочевников погасли.

День обещал быть жарким. Безмолвие степи давило на нервы. Все взгляды были прикованы к берегам. Теперь, после ночного происшествия, каждый куст, каждый холмик казался засадой.

Беда пришла оттуда, откуда ее не ждали. Не из плоского левого берега, а с высокого, правого. Он был покрыт оврагами и редкими зарослями, идеальное место для укрытия.

Это случилось около полудня. Без предупреждения. Без крика.

Т-сс-с-с!

Сухой, змеиный свист пронзил воздух, и рядом с бортом флагманской ладьи взметнулся фонтанчик воды. Еще один. Потом третий.

— Стрелы! — взревел Ставр, и его голос сорвался на хрип. — С правого берега!

В следующую секунду на них обрушился настоящий ливень. Десятки стрел, выпущенных с высокого утеса, летели по крутой траектории, нацеленные не на убийство, а на то, чтобы посеять панику и нанести как можно больший урон.

Начался хаос.

Тук! Тук! Тук! — стрелы с глухим стуком впивались в деревянные борта и палубу. Одна из них пробила мешок с мукой, и в воздух взметнулось белое облако. Женщины завизжали и сбились в кучу, пытаясь прикрыть собой детей. Гребцы инстинктивно вжали головы в плечи, нарушая ритм. Ладьи начали терять строй, их стало разворачивать течением.

Одна из стрел попала в плечо молодому дружиннику. Он вскрикнул не столько от боли, сколько от неожиданности, и выронил весло.

— Навались на весла! Не останавливаться! — кричал Ратибор, пытаясь перекрыть панику.

Но его никто не слушал. Все смотрели наверх, на высокий берег, откуда сыпалась смерть. Там, на самом краю обрыва, мелькали фигурки всадников в островерхих малахаях. Печенеги.

Они не пытались спуститься. Они просто развлекались, поливая беззащитные суда стрелами, как на учениях.

Ратибор понял, что еще минута такой паники — и они станут легкой мишенью. Кого-то убьют, ладьи столкнутся, их вынесет на мель, и тогда их перережут, как овец.

— Щиты! Поднять борта! — закричал он во всю мощь своих легких, и в его голосе прозвучал металл, перекрывший визг и шум.

Воины, пришедшие в себя от команды, очнулись. Они начали действовать. Дружинники выставили вверх свои большие круглые щиты, создавая над головами гребцов подобие черепашьего панциря. Другие поднимали и закрепляли на бортах дополнительные деревянные щиты-фальшборта, которые они везли с собой именно для таких случаев.

Д-дзынь! Тук!

Теперь стрелы глухо стучали по дереву и металлу, не причиняя вреда.

— Грести! — снова прорычал Ратибор. — Ровнее! Мимо утеса! Прорвемся!

Приказ и вид организованной обороны подействовали на остальных. Гребцы, чувствуя себя защищенными, снова навалились на весла. Строй выровнялся. Флотилия, ощетинившаяся щитами, медленно, но неотвратимо, как бронированный зверь, поползла вперед, выходя из зоны обстрела.

Печенеги, видя, что их забава больше не приносит результата, проводили их еще одним, жидким залпом и скрылись за утесом.

Все закончилось так же внезапно, как и началось.

Когда ладьи вышли на безопасное расстояние, Ратибор позволил перевести дух. Щиты были утыканы стрелами, как подушки иголками. Палуба была засыпана щепками. Раненому воину уже перевязывала плечо Зоряна. Рана была неглубокой, стрела лишь прочертила борозду по мышце.

Никто серьезно не пострадал. Но все были напуганы до смерти. Они впервые почувствовали на себе дыхание настоящей степной войны. Внезапной, безжалостной и ведущейся на расстоянии. Это была не схватка лицом к лицу, а хладнокровный расстрел.

Ратибор обвел взглядом свой отряд. Люди были бледны, но паники уже не было. Они смотрели на своего воеводу с новым уважением. Он не растерялся. Он отдал четкие, правильные приказы и спас их.

Но сам Ратибор чувствовал ледяной холодок в животе. Это была лишь проба сил. Разведка боем. Где-то там, в глубине степи, за ними теперь следили не просто одинокие лазутчики, а целый отряд. И они знали, что русичи уязвимы. Первый обстрел они выдержали. Но Ратибор понимал, что это было только начало. Настоящая война еще не началась.

Глава 31. Урок Тактики

Как только они отошли на безопасное расстояние и убедились, что погони нет, Ратибор приказал пристать к низкому левому берегу, чтобы перевести дух и оценить ущерб. Воины вытаскивали из бортов и щитов печенежские стрелы, осматривая их с мрачным любопытством. Женщины успокаивали детей, а Зоряна, закончив с раненым, осматривала пробоины в мешках с мукой. Ущерб был невелик, но урок был жесток.

Ратибор стоял на носу своей ладьи, проигрывая в голове атаку. Он спас людей, отдал правильные приказы. Чувство гордости за собственную выдержку боролось в нем с холодным осознанием их уязвимости.

— Радуешься, воевода? — раздался за спиной знакомый хриплый голос. Ставр подошел и встал рядом, глядя на реку. — Думаешь, хорошо сработал?

— Мы отбились, — сдержанно ответил Ратибор. — Потери — один раненый и несколько мешков муки.

— Потери — один раненый и тридцать ударов сердца, которые мы подарили врагу, — отрезал Ставр. — Тридцать ударов сердца, за которые они могли перебить нас всех. Нам повезло, что это были сопляки, которые просто развлекались. Если бы на том утесе сидел опытный сотник, мы бы сейчас кормили раков на дне.

Ратибор нахмурился, его гордость была уязвлена. — Что мы сделали не так?

— Все, — просто ответил Ставр. — Ты крикнул: "Щиты! Поднять борта!". И что началось? Балаган. Каждый хватал свой щит, кто-то искал фальшборта, кто-то пытался грести, кто-то просто орал. Мы потеряли строй, потеряли ход. Мы были как оглушенная рыба. Это продолжалось достаточно долго, чтобы они успели дать три залпа. Будь у них луки получше или стрелки поопытнее, этих трех залпов хватило бы.

Он повернулся к Ратибору, и его единственный глаз смотрел сурово, как у строгого учителя. — Твоя команда была правильной. Но она была одна на всех. А так не бывает. В бою каждый должен знать свое дело еще до того, как командир откроет рот.

Ставр обвел взглядом весь отряд, собравшийся на берегу. — Собирай всех! У нас будут учения.

Через десять минут флотилия снова была на воде, но не двигалась по течению, а стояла недалеко от берега. Воины и поселенцы с недоумением смотрели на Ратибора и Ставра.

— Отныне у нас новый порядок! — громко объявил Ставр, встав во весь рост на носу ладьи, чтобы его было слышно всем. — Больше никакого стада! Каждый из вас — часть одного тела. И это тело должно двигаться как одно целое.

Следующий час он гонял их до седьмого пота. Это была настоящая военная муштра прямо на воде.

— Я кричу: "Воздух!" — ревел он. — Это значит — атака с берега. Лучники! Все, у кого есть луки, к правому борту! Остальные воины — поднять щиты и фальшборта с той же стороны! Женщины и дети — на дно лодки, в центр! Гребцы на левом борту гребут, на правом — пригибаются, но весел не бросают! Движение не останавливать!

Они пробовали. Снова и снова. "Воздух!". И начиналась суматоха, но уже более осмысленная. Ставр орал, ругался последними словами, не щадя никого.

— Куда ты лезешь со своим щитом, медведь?! — кричал он Милославу. — Твое место — сзади, ты — наш таран! Ждан, твой щит прикрывает не твою башку, а голову гребца перед тобой! Вы — одна стена!

Затем он ввел новую команду. — Я кричу: "Вода!". Это значит — атака с реки, как было с бродниками. Правый борт гребет, левый — к бою! Крючья и багры наготове! Рубить канаты и руки, которые лезут к нам на борт!

Снова и снова они отрабатывали маневры. Ладьи сходились и расходились. Люди учились двигаться слаженно, не толкаясь, зная свое место. Даже бывшие бродники, Рогволод и Микула, которых поставили на самую тяжелую работу — поднимать и опускать тяжелые фальшборта, — выполняли команды молча и четко.

К концу учений все были мокрые и злые, но паники в глазах уже не было. Появилась осмысленность. Они перестали быть просто толпой в лодках. Они становились боевым подразделением.

Ратибор стоял рядом со Ставром и молча наблюдал. Он не вмешивался. Он учился вместе со всеми. Старый гридень преподавал ему самый важный урок тактики: бой выигрывается не в момент боя, а задолго до него. Он выигрывается муштрой, дисциплиной и четким пониманием каждого своего маневра.

— Теперь понятнее, воевода? — спросил Ставр, когда учения закончились. — Понятнее, — кивнул Ратибор, и в его голосе не было обиды. Только уважение. — Спасибо, учитель.

Ставр впервые за весь поход почти улыбнулся — одними морщинками у глаза. — То-то же. А теперь пусть гребут. Впереди у нас самое веселое место на всем Днепре. Пороги. И если они там начнут так же суетиться, нас даже стрелы не понадобятся. Река сама нас сожрет.

Глава 32. Охота на Волка

После обстрела и жестких учений прошло несколько дней. Отряд шел дальше, теперь более собранный и осторожный. Новая тактика отрабатывалась каждый день, и движения людей становились все более слаженными. Однако возникла другая проблема: голод. Нехватка свежего мяса становилась все ощутимее, особенно для детей и раненых. Охота в лесу провалилась, а разорять редкие рыбацкие деревушки, которые могли встретиться на пути, Ратибор не собирался.

— Нам нужна дичь, — сказал он как-то вечером, обращаясь к Ставру и скифу Арианту, который после появления печенегов стал их главным советником по степным делам.

— Степь не лес. Оленя или кабана тут не встретишь, — ответил Ариант, вглядываясь в закатное небо. — Здесь водятся сайгаки, но они быстры, как ветер. Нам их с нашими луками не взять. Есть тарпаны, дикие кони, но это добыча для целого племени, а не для горстки пеших воинов. Остается... волк.

При слове "волк" многие поморщились. Волчье мясо было жестким, с сильным запахом, и многие считали его "нечистым". Но голод был лучшим поваром.

— Его мясо даст нам силы, — продолжал скиф. — А его шкура — тепло. Но охота на волка в степи опасна. Он умен. И он никогда не бывает один.

— У нас нет выбора, — решил Ратибор. — На рассвете идем.

Он выбрал для вылазки небольшую, но самую надежную группу: себя, Ставра с его опытом, Арианта с его чутьем следопыта, Ждана как лучшего лучника, и молчаливого, выносливого Рогволода — бывшего бродника, который своим усердием и силой начал завоевывать толику уважения. Он был силен, знал дикую природу, и Ратибор решил дать ему шанс проявить себя.

На рассвете, когда над степью еще висел холодный туман, пятеро воинов бесшумно покинули лагерь и углубились в Дикое Поле. Они двигались не как охотники на зверя, а как разведчики во вражеском тылу — пригибаясь в высокой траве, перебегая от одной балки к другой.

Ариант вел их. Он не искал следы. Он читал степь. Он замечал примятую траву, едва видные тропы, прислушивался к ветру. Через час он остановился и указал на землю. — Они были здесь. Этой ночью. Большая стая.

Остальные не видели ничего, кроме обычной травы, но они доверяли скифу. Они пошли по невидимому следу. Охота была долгой и изнурительной. Солнце поднялось высоко, и степь превратилась в раскаленную сковороду. Тишина и однообразие пейзажа действовали на нервы.

Наконец Ариант залег на гребне невысокого холма и жестом подозвал остальных. Ратибор подполз к нему. Внизу, в небольшой лощине у пересохшего ручья, они увидели их. Стая. Около десятка серых, поджарых хищников. Они отдыхали в тени, вывалив языки. В центре лежал их вожак — огромный, матерый зверь с седой холкой и порванным ухом.

— Крупный, — прошептал Ждан, накладывая стрелу на тетиву. — Шкура будет знатная.

— Тихо, — остановил его Ратибор. — Подождем. Они близко. Бить нужно наверняка. Цель — вожак. Убьем его — остальные разбегутся.

Они залегли, выжидая удобного момента. И в этот момент они услышали то, от чего у них застыла кровь в жилах. С востока донесся далекий, но отчетливый конский топот.

— Ложись! — прошипел Ставр.

Все пятеро вжались в землю, в сухую, колючую траву, боясь дышать. Топот приближался. Через несколько минут на гребне соседнего холма показался конный разъезд. Человек двенадцать. Печенеги. Они ехали неторопливо, осматривая свои владения.

Отряд Ратибора замер. Их отделяло от врага не более трех сотен шагов. Если их заметят, им конец. Уйти от конницы в открытой степи было невозможно. Даже волки в лощине притихли, прижали уши и замерли, учуяв всадников.

Печенеги остановились на холме, о чем-то переговариваясь и указывая в сторону реки. Один из них, очевидно, старший, достал из-за пояса плеть и лениво указал ею на лощину. Возможно, он заметил волков и решал, стоит ли развлечься охотой. Для Ратибора и его людей это был самый страшный момент. Если печенеги решат спуститься, они наткнутся прямо на них.

Сердце колотилось в горле. Ратибор сжал рукоять меча, готовясь продать свою жизнь как можно дороже. Рогволод рядом с ним замер, как камень, его лицо было непроницаемо.

Но, видимо, у степняков были дела поважнее. Старший что-то коротко крикнул, и разъезд, развернув коней, поскакал дальше, вдоль реки, скрывшись за следующим холмом.

Прошла минута, другая. Тишина.

— Ушли, — выдохнул Ставр, и по его лицу скатилась капля пота.

Ратибор осторожно приподнял голову. Лощина была пуста. Волки, напуганные появлением всадников, бесшумно растворились в степи. Охота сорвалась.

— Возвращаемся, — тихо скомандовал он.

Они шли назад в полном молчании. Без добычи, но живые. Этот случай показал им со всей ясностью, на какой тонкой нити висела их жизнь. Они были не охотниками в этой степи. Они были дичью. Такой же дичью, как и волки. И на них охотились куда более опасные хищники.

Глава 33. Гроза Перуна

После неудачной охоты и встречи с печенегами отряд шел с удвоенной осторожностью, не рискуя больше покидать спасительную реку. Настроение было подавленным. Бескрайняя степь и постоянное напряжение выматывали.

На третий день небо начало меняться. Утром оно было ясным, но к полудню с юга на горизонте появилась темная, сине-черная полоса. Она росла с пугающей скоростью, пожирая лазурь. Ветер, до этого ленивый и теплый, стих. Наступила зловещая, душная тишина, какая бывает только перед большой грозой.

— Идет, — глухо сказал Ставр, глядя на приближающуюся тучу. — Перун гневается.

— Надо к берегу, — предложил Милослав. — Поздно, — покачал головой Ратибор. — На берегу нас деревьями поубивает, если они там есть. А в чистом поле молния найдет. На воде безопаснее всего. Если выдержим.

Он отдал приказ: убрать все лишнее с палуб, закрепить груз, проверить уключины. Люди работали быстро и молча. Никто не сомневался в правоте командира. Вид надвигающейся черной стены вызывал первобытный ужас.

И она пришла.

Первым ударил ветер. Не порыв, а сплошной, упругий удар, который заставил ладьи накрениться и сорвал с голов шапки. Река, до этого гладкая, как стекло, мгновенно покрылась белыми барашками волн. Небо потемнело так, что казалось, наступили сумерки.

А потом хлынул ливень. Это был не дождь, а сплошная стена воды, отвесно падающая с небес. Он бил по лицам, по плечам, мгновенно промочив всех до нитки. Видимость упала до нескольких десятков шагов. Ладьи соседнего строя превратились в размытые, качающиеся силуэты.

Грянул первый удар грома. Он не прогремел где-то вдали. Он расколол небо прямо над их головами. Оглушительный треск, от которого заложило уши и, казалось, задрожали кости. Одновременно с ним ослепительная, фиолетовая вспышка молнии на мгновение осветила весь мир, превратив реку в кипящее молоко, а лица людей — в искаженные ужасом белые маски.

Начался настоящий шторм на реке. Ветер нагонял короткую, злую волну. Ладьи, построенные для речного хода, а не для морских бурь, бросало, как щепки. Их то вздымало на гребень волны, то проваливало в водяную яму. Вода перехлестывала через борта, заливая трюмы.

— Вычерпывать! — ревел Ратибор, пытаясь перекричать ветер и грозу.

Женщины и те, кто не был на веслах, схватили ведра и котлы, лихорадочно выплескивая воду за борт. Гребцы, ослепленные дождем, из последних сил пытались удержать ладьи носом к волне, чтобы их не развернуло бортом и не перевернуло.

В этом хаосе стихии человеческие распри и верования смешались и потеряли всякий смысл.

Веремей, книжник-христианин, упав на колени, громко читал молитвы, обращаясь к пророку Илье и Святому Николаю. Рядом с ним, вцепившись в борт побелевшими пальцами, бывший бродник Рогволод шептал древние, языческие слова, обращаясь к Перуну-громовержцу. Любава обнимала своих детей, укрывая их своим телом и просто плакала, зовя на помощь всех богов, которых знала.

Зоряна стояла на носу головной ладьи, вцепившись в резную голову тура. Она не молилась. Ее волосы, мокрые и тяжелые, хлестали ее по лицу. Она смотрела прямо в сердце грозы, в кипящие тучи, и кричала. Но это были не слова, а какой-то протяжный, гортанный зов. Она не просила пощады. Она приветствовала ярость стихии, признавала ее силу, становилась ее частью.

Очередная молния ударила совсем близко, в воду, и воздух наполнился едким запахом озона. Одна из мачт на кормовой ладье не выдержала порыва ветра и с оглушительным треском рухнула, едва не придавив людей.

Страх достиг своего пика. Это было испытание не врагом, которого можно было убить, а безликой, всемогущей силой природы. Перед ней все были равны — воевода и простолюдин, язычник и христианин. Все они были лишь песчинками, застигнутыми бурей.

Ратибор уже не кричал приказов. Он сам, как и все, боролся за жизнь. Он стоял у рулевого весла вместе с рулевым, вдвоем они едва удерживали ладью от разворота. Мышцы горели, дождь сек лицо, а грохот стоял такой, что казалось, мир рушится.

В какой-то момент он поймал взгляд Ставра. Старый гридень, весь мокрый, с прилипшей к лицу бородой, просто усмехнулся ему одними глазами. Во взгляде его не было страха. Только усталое принятие. Такова жизнь, воевода. Сегодня ты бьешь врага, завтра тебя бьет небо. И все, что ты можешь — это держаться.

И этот безмолвный урок придал Ратибору больше сил, чем любой приказ. Он перестал бороться со штормом. Он просто делал то, что должен был делать. Держал руль. Держал ладью. Держал жизнь своих людей в своих руках. Сколько хватит сил.

Глава 34. Рев Порогов

Гроза ушла так же внезапно, как и пришла. Стена дождя сместилась на восток, и через прореху в тучах пробился луч солнца, превратив мокрый мир в сверкающее, умытое царство. Отряд, выживший в объятиях бури, медленно приходил в себя. Люди, обессиленные и продрогшие, лежали на палубах, сидели, привалившись к бортам. Радости не было. Была лишь тупая усталость и облегчение от того, что они все еще живы.

Они дрейфовали вниз по течению, восстанавливая силы, осушая одежду, подсчитывая ущерб. Поломанная мачта, несколько порванных парусов, унесенные за борт ведра и мелкий скарб — цена оказалась не такой уж и высокой.

К вечеру, когда река снова успокоилась, а над степью раскинулся умиротворяющий закат, они начали слышать его.

Сначала это был лишь едва уловимый гул, вибрация, которая шла будто из-под воды. Можно было подумать, что это отголоски недавней грозы. Но гул не стихал. Он медленно, но неуклонно нарастал, становясь все ниже и отчетливее. Это был не рокот грома. Это был постоянный, монотонный, низкий рев. Словно где-то впереди, за поворотом реки, спал и тяжело дышал во сне гигантский, невиданный зверь.

— Что это? — спросил молодой дружинник, с тревогой вглядываясь вперед.

Ратибор посмотрел на Ставра. Лицо старого гридня, обычно непроницаемое, как дубовая кора, изменилось. Он помрачнел, его единственный глаз сузился, а морщины на лбу залегли глубже. Он прислушивался к нарастающему гулу, и в его взгляде читалась не просто осторожность, а застарелая, глубоко сидящая неприязнь.

— Пороги, — выдохнул он, и одно это слово прозвучало, как приговор.

Весь отряд замер. Все слышали о Днепровских порогах. Купцы и воины, ходившие "из варяг в греки", рассказывали о них страшные истории. Девять каменных гряд, перегораживающих реку на протяжении десятков верст. Место, где могучий Днепр превращался в кипящий, ревущий ад.

— Это они, — продолжал Ставр, не отрывая взгляда от горизонта, откуда шел гул. — Великий Ненасытец и его восемь меньших братьев. Готовьтесь, воевода. Все, что было до этого — гроза, бродники, печенеги, — это были детские забавы. Настоящая работа начинается сейчас.

Он отошел от борта и присел, начав проверять крепления на своем щите.

— Разве это не просто быстрое течение и камни? — спросил Ратибор, подойдя к нему. — Мы пойдем осторожно. Проведем ладьи у самого берега.

Ставр невесело усмехнулся. — "Просто камни"... — прохрипел он. — Ты молод, воевода. Ты не слышал старых былей. Эти пороги — не просто камни, которые набросал здесь Велес в гневе. Это — гнилые зубы в пасти старой ведьмы, что зовется Днепром. Каждая гряда, каждый камень — проклят.

Он поднял на Ратибора свой тяжелый взгляд. — Варяги называют их по-своему, греки — по-своему. А мы знаем их истинные имена. "Не спи", "Злой", "Волчий". И самый страшный — Ненасытец, который, по слухам, никогда не замерзает, потому что его греют души утопленников, которых он сожрал. Каждый год он берет свою дань — кораблями, товаром, жизнями. И дело не только в воде.

Ставр наклонился ближе, его голос стал тише, почти шепотом. — Места эти нечистые. Здесь гнездятся злые духи, которых даже лешие и русалки боятся. Здесь вода кипит не только от течения. Она кипит от злобы. На скалах сидят лихие люди, поджидают тех, кто разобьется. А под водой... под водой живет сам Хозяин Порогов. Древний и могучий, как сама река. И он не любит чужаков. Он ненавидит, когда по его спине скребут днищами лодок. Чтобы пройти, с ним нужно договориться. А договариваться он любит только кровью.

Нарастающий рев, казалось, подтверждал его слова. Теперь он был отчетливо слышен всем. Низкий, угрожающий гул, от которого вибрировала палуба и неприятно щекотало в животе. Это был голос самой реки, и в нем не было ничего дружелюбного.

Люди сидели молча, придавленные этим звуком. Надежда и облегчение, пришедшие после грозы, улетучились без следа. Впереди их ждало главное испытание этого пути. Не битва с людьми, где все решал меч и отвага. А битва с самой рекой, с ее каменным хребтом и злой душой. И многие, слушая этот неотвратимый, нарастающий рев, уже понимали, что не все из них увидят спокойную воду за порогами.

Глава 35. Первый Порог "Кодак"

К утру рев стал оглушительным. Они увидели его издалека — первая из девяти смертельных преград. Порог Кодак. Варяги называли его "Эссупи", что означало "Не спи". И название было верным.

Река здесь сужалась, зажатая с обеих сторон высокими гранитными скалами. Вода, до этого плавно несшая их на юг, словно взбесилась. Она не текла, а неслась вперед, вскипая белой пеной и закручиваясь в водовороты. Посреди потока, словно клыки чудовища, из воды торчали огромные, мокрые и черные камни.

При виде этого зрелища даже у самых смелых воинов на лицах отразился страх. Это была стихия в ее самой яростной, неукротимой форме.

— Все по местам! — проревел Ратибор, и его голос едва пробивался сквозь рев воды. — Вспомнить все, чему учил Ставр! Женщин и детей — на дно, в середину! Гребцы, слушать только ритм! Рулевые, глаза — вперед!

Ставр встал на носу флагмана рядом с Ратибором. Он не командовал. Он был лоцманом. Его единственный глаз превратился в узкую щель, он читал воду, выискивая тот единственный, узкий проход между кипящими бурунами и скрытыми под водой камнями.

— Левее бери! — крикнул он рулевому. — Видишь ту струю? За ней — скрытый камень! Обходи!

Флотилия, повинуясь жестам Ратибора, перестроилась. Они шли гуськом, одна ладья за другой, повторяя маневры флагмана.

— Входим! — коротко бросил Ставр.

Как только первая ладья вошла в стремнину, ее подхватило и швырнуло вперед с неимоверной силой. Мир превратился в ревущий, несущийся мимо поток воды и камней. Ладью бросало из стороны в сторону, как щепку. Гребцы, оглушенные ревом, вцепились в весла, пытаясь удержать судно на курсе. Вода заливала борта, брызги летели в лицо, мешая видеть.

Ратибор понял, что отдавать приказы голосом бессмысленно. Он заранее поставил на каждую ладью по сигнальщику с бубном. Сейчас эти бубны задавали бешеный, лихорадочный ритм, и гребцы, подчиняясь ему, как единый механизм, гребли — не для того, чтобы ускориться, а чтобы не потерять управление, чтобы бороться с течением.

Все навыки, полученные в ходе недавних учений, подверглись жесточайшей проверке. Люди действовали на пределе своих сил и возможностей. Вот Милослав, напрягший свою медвежью спину, вместе с двумя другими воинами отталкивается длинным шестом от высунувшейся из воды скалы, едва избегая столкновения. Вот Ждан, забыв про обиды, работает веслом в одном ритме с бывшим бродником Рогволодом. Перед лицом общей смертельной опасности все распри были забыты.

Ратибор стоял на носу, вцепившись в борт, и чувствовал, как оживает под ногами его ладья. Дерево стонало, скрипело, изгибалось под ударами волн, но держало. Рулевые, в чьих руках была жизнь всего судна, вцепились в свои огромные весла, их лица были мокрыми от пота и брызг, а мышцы вздулись от чудовищного напряжения.

Порог казался бесконечным. Несколько раз они проходили в каком-то аршине от острых, как бритва, камней. Один раз ладью развернуло почти поперек течения, и только отчаянные, скоординированные усилия гребцов правого борта позволили выровнять ее за мгновение до того, как ее бы разнесло в щепки о скалу.

И вдруг, так же внезапно, как и началось, все кончилось.

Они вылетели из теснины на спокойную, широкую воду. Рев остался позади, превращаясь в удаляющийся гул. Ладья покачивалась на волнах, а люди сидели на своих местах, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Руки горели, спины ломило, все тело дрожало от пережитого напряжения.

Они сделали это. Они прошли.

Ратибор обернулся. Одна за другой, из кипящего ада Кодака вылетали остальные ладьи. Все семь. Мокрые, потрепанные, но целые.

На одной из них была сломана уключина, на другой — глубокая царапина на борту. Но все были на плаву. И все были живы.

Они причалили к ближайшему островку, чтобы перевести дух. Люди вываливались на берег, некоторые просто падали на песок, другие смеялись нервным, истерическим смехом. Они прошли первый порог. Они выжили.

Но Ставр, глядя на реку, не радовался. — Это был самый легкий, — сказал он Ратибору, который подошел к нему. — Это была просто разминка. Река дала нам попробовать себя на вкус. Дальше будет только хуже. Восемь раз хуже.

Ратибор посмотрел вперед, туда, где за изгибом реки уже слышался гул следующего порога. Радость от первой победы мгновенно улетучилась, сменившись тяжелым, холодным осознанием. Это было только начало их спуска в ад.