Приключения на полигоне Варшавского Договора

Глава 1

Это происходило в последние годы существования Советского Союза. Когда реформы Мишки Меченого убивали великую страну, но она ещё держалась, жила и даже не думала о близкой кончине.

Мне довелось служить срочную службу в радиотехнических войсках ПВО страны оператором радиолокатора 19Ж6 («секретное» название ст68у), а в просторечии «Жучка», стоявшем в составе отдельной роты на горе Ёжик у посёлка Джубга. В начале осени на очередном разводе было объявлено, что наша РЛС вместе с расчётом убывает на учения на полигон Ашулук под Астраханью. И было приказано немедленно подготовить станцию к походу и подготовиться самим. Расчёт у нас был не полный, впрочем, как и состав роты, и вместо семи человек нас было трое: я, оператор рядовой Котов (прозвище Кот), электромеханик рядовой Коробов (прозвище Короб) и командир станции старший лейтенант Пророчук (прозвище Пророчук). Я был среднестатистическим «черпаком» (военнослужащим срочной службы, отслужившим от одного года до полутора лет), среднего роста, но исхудавший от «стойкого перенесения лишений и тягот военной службы». Короб был коренастым 19-и летним черпаком, чуть ниже меня, темноволосым и отличающимся от всех других людей тем, что его щетина на лице росла совершенно немыслимыми темпами. Так если он не брился два раза в день, то к вечеру уже выглядел как испанский мачо с трёхдневной щетиной. По началу командование очень злилось на Короба за его волосатость. Но обеспечить нужное количество лезвий к бритвенному станку не могло, а электробритва была перед его щетиной бессильна. Поэтому в конце концов на него махнули рукой и он ходил с бородой, так как бриться получалось как и у всех – один раз в пару или тройку дней. Короб обладал мягким, но в тоже время слегка импульсивным характером и был приятным в общении человеком. Старший лейтенант Пророчук был колоритной личностью: высокий, кудрявый, усатый, красивый. Внешне он очень походил на атамана Сидора Лютого из кинофильма «Неуловимые мстители». И по характеру относился к категории не говнистых офицеров. Он даже приносил мне из дома художественные книжки почитать. Ну там Дюма или Пикуля. В общем он был одним из тех офицеров, которых больше уважали, чем боялись.

Несмотря на малые силы, мы с энтузиазмом принялись сворачивать станцию - так хотелось поскорее сменить обстановку и убраться с опостылевшего Ёжика. А работы предстояло не мало. Надо было свернуть и опустить антенну РЛС, снять станцию весом 28 тонн с мощных домкратов, отсоединить и смотать все кабеля, снять с домкратов и подготовить к буксировке прицеп дизель-электростанции (14 тонн), вытащить из подземного командного пункта, поместить в контейнер и погрузить в кузов бортового тягача выносной пульт управления, размером со шкаф. Ну и выполнить ещё кучу работы по мелочи. Например, загрузить в кузов тягача несколько 200-литровых бочек с соляркой.

Своих водителей КРАЗов – тягачей у нас не было и нам прислали двух сверхсрочников, которые, вместе с Пророчуком, увезли Жучку своим ходом в Туапсе на погрузку в эшелон. Как они спускали с Ёжика 20-и метровую дуру по узкому серпантину грунтовой дороги – я даже представить себе не хочу! Нас же с Коробом на следующее утро отправили в Туапсе своим ходом, выдав проездные документы и сухпаёк на сутки. Этот сухпаёк для каждого состоял из двух 240-ка граммовых баночек консервированной каши и буханки хлеба типа кирпич. На одной банке было написано «Перловая каша с мясом» на второй «Рисовая каша с мясом». Я так обрадовался этому заветному слову «с мясом»! Причина радости была одна: кормили нас в роте, конечно лучше, чем в блокадном Ленинграде, но много хуже, чем было положено по нормам питания советской армии. Так, например, нам за два года службы на этой точке ни разу не дали мяса или других мясопродуктов (колбас, сосисок, котлет, кур и т.д.). Нам ни разу не давали макароны и капусту. Количество случаев, когда нас кормили картошкой, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Примерно раз в два дня нам давали по кусочку варёного минтая (почему-то всегда это были хвостики). И с такой же частотой можно было выловить в супе кусочек варёного сала. Раз в неделю давали варёное куриное яйцо с кусочком сливочного масла. По субботам на завтрак была рисовая каша, по воскресеньям на завтрак – гречневая. Приготовлены они были самым примитивным образом – без лука, без масла, без моркови. Пить давали либо компот из сухофруктов без сахара. Либо «чай», который делали таким образом: на сковородке расплавляли несколько кусков сахара, а потом его сливали в кастрюлю с кипящей водой. Получившаяся жидкость имела цвет чая. Кормили же нас пшеничными супами с жареным луком и кашами из варёной крупы: сечкой, ячкой, перловкой, полтавкой, дроблёнкой, сваренными естественно без масла.

Когда мы с Коробом добрались на рейсовом автобусе до Туапсе, то сначала, на все наши смешные деньги купили пару дюжин пачек убогих сигарет «Астра», которые все называли «Астма» за отсутствие фильтра и ужасный табак. Ещё я на деньги, присланные матерью, купил и заныкал в вещмешок бутылку водки. Всё. Отправились на вокзал на встречу с Пророчуком. Тот уже погрузил в отдельный эшелон всю технику и отпустил водителей. А нас командование умудрилось отправить на место сбора сводного отряда в военную часть города Гудауты в совершенно пустых плацкартных вагонах поезда, перегонявшего эти вагоны в Грузию. Пророчук, видимо после тяжких трудов и нервов, всю дорогу спал. А мы, вольготно разместившись в соседнем купе (весь поезд был в нашем распоряжении) решили наконец-то поесть. Я поспешил открыть банку с названием «Рисовая каша с мясом». Но меня ждал облом – рис там был, а мяса не было. Слопав это убогое количество варёного риса, я открыл вторую банку. Мяса там тоже не было… Ехали и наслаждались видами черноморского побережья, завидуя гражданским людям. Ближе к вечеру прибыли в Гудауты. Выйдя из старинного вокзала по лестнице на привокзальную площадь, все мы растерянно оглядывались, совершенно не представляя куда нужно двигаться. Пророчук подошёл к местному таксисту, который сказал, что знает, где расположена нужная нам воинская часть и согласился довезти нас за целых 10 рублей. Мы залезли в его москвичёнок и поехали. Ехали-ехали, возил он нас, возил… Наконец привёз. Пришли в незнакомую часть. Кое как там устроились. Пока Пророчук улаживал свои командирские дела, мы с Коробом пошли знакомиться с частью. Обойдя здание казармы, с удивлением увидели за забором железнодорожные пути и примерно в полукилометре здание вокзала. Подлости грузинского таксиста мы посвятили пару минут нецензурных выражений. Потом, когда Пророчук уладил свои дела и поставил нас на довольствие, мы ему рассказали о месте нахождения вокзала. Вопреки ожиданиям он не стал говорить нехороших слов в адрес всех таксистов и всех грузин, а помрачнел и только плюнул. Затем меня с Коробом отправили в какую-то убогую, открытую словно на полевом стане, столовую на ужин. Там хозяйничали несколько солдат и прапорщик. Все они были лицами кавказской национальности. За время службы мне довелось побывать в полудюжине разных В/Ч и везде в столовых заправляли лица этой национальности. Кроме поваров и помощников поваров, эти национальности очень уважали быть каптёрщиками и водителями хозяйственных, дежурных и командирских машин. Кому не повезло с этими должностями, служили дизелистами-электромеханиками или планшетистами. Но никогда я не видел, чтобы кавказцев брали служить операторами РЛС или радистами (это к вопросу об низкой эффективности армянской ПВО в Карабахе). На карантине до присяги всем «духам» в обязательном порядке проводили тест-обследование на предмет их способностей служить оператором. Проводили его и мне. Я имел водительские права профессионала и сразу мне было сказано, что буду служить водителем в самой бригаде, что стояла в Ростове-на-Дону. Поэтому, когда я проходил тесты, то выполнял их непринуждённо, совершенно не боясь их завалить – я ведь знал, что они для меня ничего не значат. И вот когда после присяги командование бригады во главе с полковником Пупкиным проводило распределение салабонов по местам службы, после короткого рассмотрения моего личного дела полковник сказал:

- Водитель? Остаёшься в бригаде. В автобате.

Я уже собирался разворачиваться к выходу, когда сидевший справа майор вдруг сказал:

- Товарищ полковник! Разрешите? А у него 55 очков на оператора!

- Дааа? – у полкана расширились глаза – Ну тогда пойдёшь служить на нашу новейшую станцию – 19Ж6 в Джубге. Так я внезапно расстался со своим новым другом, однопризывником из Дагестана по имени Давид с редкой фамилией Магомедов. У Давида мать была даргинкой, а отец аварец (или наоборот). Сам он был крепким парнем чуть выше меня ростом, обладал великолепным зрением и был очень застенчивым и невероятно порядочным человеком. Я больше никогда в жизни не встречал такого душевного кавказца. Да что там кавказца, среди русских таких тоже днём с огнём надо искать! Конечно, за время службы мне доводилось встречать неплохих и даже хорошо воспитанных лиц кавказской национальности. Но почему-то таких было абсолютное меньшинство. А большинство отличалось другими морально-деловыми качествами. Запомнился, например, такой случай. В курилке, между Григоряном, Минасяном и азером Гусейновым, состоялся разговор (на русском языке) о том, как они хорошо заживут, если отсоединятся от России. Услышавший этот разговор, проходивший мимо старшина роты – морщинистый прапорщик, спросил:

- А чё у вас в Армении есть?

- У нас есть мандарины – ответил Григорян.

- А хлеб у вас есть?

- Нет.

- А картошка?

- У нас есть тук! (строительный камень, если кто не знал)

- Ну вот и будете жрать свой тук, а свои мандарины будете привозить в Россию и менять их на картошку с хлебом! – заключил старшина и пошёл дальше.

- Ээ, товарищ старшина, зачем так гаваришь? – сказал вслед Григорян.

А Миносян, дождавшись, когда старшина отойдёт подальше, пафосно заявил:

- Ебали мы Россию. Мы – Кавказ!

- Да. Мы – Кавказ! – хором повторили Григорян с Гусейновым и, обнявшись, пошли в свою кандейку по своим кавказским делам.

Но вернёмся к Гудаутам. В той столовой, когда мы туда пришли, питание личного состава было уже закончено, но в самом разгаре было приготовление всё новых и новых порций и кормление лиц, приближённых к кухне. Нам с барского плеча выгребли из бачка остатки какой-то каши (которая была получше, чем у нас в Джубге) и про нас забыли, уделяя всё внимание поеданию чего-то другого и общению на своём гортанном языке. Потом мы с Коробом пошли дальше обследовать подразделение. Пройдя мимо нескольких работающих и выключенных локаторов, мы вышли на ровный, песчаный берег моря. Там висела табличка, что купаться запрещено и даже было организовано периодическое патрулирование. Но мы, отойдя чуть в сторону, дождались момента и искупнулись. Надо же было окунуться с дороги. А тем временем в части происходила суета – подготовка к погрузке в эшелон. Вскоре мы нашли Пророчука, который сам искал нас. Некоторое время мы втроём понаблюдали за несколькими истребителями, выписывавшими на средней высоте в небе над морем всякие кренделя. Видимо они отрабатывали воздушный бой. Нам в Джубге во время боевого дежурства такие их ученья доставляли немало лишней головной боли. Ведь их надо было отслеживать и ежеминутно передавать планшетисту и на вышестоящий КП их координаты. Пророчук с важным видом знатока сказал, что это СУ-27.

Ну, а потом по команде мы погрузились в грузовик вместе с местными бойцами и приехали на железнодорожную рампу, где нас определили в вагон-теплушку с другими срочниками, общим числом 40 человек. В вагоне, как во времена ВОВ, в три яруса были оборудованы нары, на которых были настелены матрасы без простыней, на них лежали чёрные подушки без наволочек и стандартные шерстяные одеяла. Данное достижение цивилизации должно было стать нашими постелями. Больше никаких удобств в вагоне не было. Всё для людей. Таких солдатских вагонов было четыре. Они заканчивались вагоном-кухней. Это была такая-же теплушка, но оборудованная классической армейской полевой кухней с трубой, выведенной наверх. Тут же хранилась посуда для солдат, похожая на посуду для домашних животных. Отдельно хранилась офицерская посуда (вполне человеческая) и было оборудовано корыто для её мытья. Часть вагона была отгорожена и там хранились продукты, а посреди вагона были навалены дрова. Конечно заведовали там кавказцы, в том числе, виденные нами в столовой. Дальше в сторону головы состава располагались три плацкартных вагона для офицерского состава. А в сторону хвоста состава шла длинная череда платформ с различной техникой и даже транспортными контейнерами с зенитными ракетами. Оставив Короба сторожить наши места в теплушке, я с вещмешками поторопился проверить Жучку и Дизель. Вот они, родные! Наша техника стояла примерно в середине состава и была невредима. Торопился я в Жучку ещё и потому, что хотел туда спрятать бутылку водки, а то мало ли что могло случиться в тесном вагоне с тощим вещмешком. Да и у командования имелась дурная привычка проверять наши личные вещи. Небольшая кабина РЛС была завалена всякой всячиной: матрацы, одеяла и подушки, кресло оператора, аппаратура фотоконтроля, наши шинели, здоровенный бидон с водой, фанерный почтовый ящик с солью и куском убийственно пересоленого сала, большой армейский чайник и чёрт знает, что ещё. Туда я положил вещмешки. Выданные нам в Джубге котелки, кружки, ложки пока были не нужны, так как в эшелоне обещали кормить из алюминиевых мисок, таких же кружек и ложек, выдавая их централизованно в начале поездки и забирая после. Когда вернулся, занял своё место в вагоне. Суета продолжалась ещё долго. Потом была дана команда «отбой», которую незнакомые мне офицеры несколько раз безуспешно заставляли нас исполнить. Звучал мат и угрозы. Особенно сильно офицеры реагировали на многочисленные попытки курить в вагонах. Но мы всё равно курили втихаря. Угомонились и уснули уже за полночь. Когда наконец-то тронулся состав, я и несколько спутников проснулись и пытались любоваться ночным пейзажем через приоткрытую дверь. Но толком ничего не было видно, да и ветер задувал холодом и мы, закрыв дверь, завалились спать.

Утром все были разбужены криками: «Вставайте! Подъём! Россия! Россия!» Эшелон наш тихо стоял на солнечном перроне, оказавшимся вокзалом Адлера. Со всех вагонов горохом высыпались солдаты. Настроение было приподнятым. Тут на перроне какая-то бабка с двумя вёдрами, полными яблок, начала кричать:

- Подходите, ребята, берите яблоки! Угощайтесь! Так берите! Только русские! Нерусским не даю!

К ней потянулись солдаты. Она им раздавала яблоки. К чести наших нерусских сослуживцев, они повели себя очень достойно, сделав вид, что их не касаются совершенно не типичные для СССР слова старухи. Правда один «чурбан» все же попытался с улыбочкой получить порцию яблок. Но бабка его мигом отшила, продолжая кричать, что даёт только русским. Взятыми яблоками мы конечно делились со всеми сослуживцами – не жлобы же мы.

А дальше началось долгое монотонное путешествие. В общей сложности мы ехали пять дней. В основном поезд или медленно тащился по перегонам или подолгу стоял на разъездах. Так как туалетов в солдатских вагонах не было, то при любой стоянке каждое мало-мальски укромное место сразу же оказывалось заминировано желающим опорожнить кишечник. Но таких мест на всех не хватало и вскоре гадить стали не отходя далеко от вагона без всякого стыда. А по-маленькому ходили прямо во время движения просто откатив в сторону дверь и пуская струю за борт.

Как-то раз во время нашего долгого путешествия дежурный офицер, увидев Короба, потребовал, чтобы мы не забывали бриться. На первой же остановке я направился в Жучку за мыльно-рыльными причиндалами. Развязав вещмешки взял и Коробу и себе. И только хотел вылезать, как поезд тронулся и пошёл. Ладно, делать нечего, прокачусь в РЛС. Я установил по удобней кресло (похожее на современное офисное) и стал тупо таращиться в открытую дверь на проезжаемые пейзажи. На этот раз поезд всё ехал и ехал, и никак не хотел останавливаться. Часа через два мне приспичило по большому. Решил потерпеть. Но как на зло поезд продолжал медленно тащиться по степи и не делал ни малейшей попытки остановиться. Прождав ещё час, я понял, что надо что-то решать. Лихорадочно осмотрелся в поисках того, что могло заменить горшок. Ничего! Есть только картонная коробка из-под торта, которую притащил командир и в ней он хранил общую тетрадь с непонятными записями по ремонту станции да пару брошюр по её технической эксплуатации. Вытряхнуть всё и навалить туда? Но ведь коробка на такое использование не рассчитана, вдруг не выдержит? Это будет ужасно! Широко раскрыв дверь и взявшись за косяки, я свесил голый зад за борт, после чего с радостью облегчился. Когда затем оправлял форму, в тесноте случайно задел раскрытый вещмешок и оттуда вывалилась ложка, которая упав на пол, подпрыгнула и вылетела в открытую дверь.

- Блин, ложку потерял – подумал я и выглянул в дверь.

Дверь эта в РЛС располагалась в торце длинной кабины, прямо посредине, а кабина заканчивалась как раз над сцепкой вагонных платформ. С ужасом я увидел, что мощно нагадил прямо на эту сцепку, а подлая ложка воткнулась чётко в середину этой кучи…

Как раз сейчас поезд взял и остановился. Не дожидаясь особого приглашения я аккуратненько, чтоб не задеть «мины», вылез из кабины, спрыгнул на насыпь и усвистал в свой вагон. Стоянка тоже оказалась долгой и минут через 10 у нашего вагона появился Пророчук.

- Котов! Ключ у тебя? Пошли сходим в станцию, мне там формуляр нужно взять!

- Вот ключ, товарищ старший лейтенант, идите.

- Нет, давай вместе сходим.

- Есть.

По пути я отдал ключ от РЛС ему.

Когда мы подошли к месту подъёма в Жучку, я скромно замер и скосил глаза на Пророчука. А у того при виде находящейся прямо перед лицом кучи дерьма, размером с половину футбольного мяча, да ещё и с воткнутой туда ложкой, на пару секунд случился ступор. Затем лицо его покраснело и он очень зло сказал:

- Насрали! Ссуки!

- Да, ссуки! Насрали! – подтвердил я.

Очень непросто взобрался Пророчук в кабину, сторонясь коричневого угощения. Также аккуратно он выбрался оттуда с какой-то книженцией и, отдав мне ключ, ушёл в свой вагон.

В дальнейшем он ещё несколько раз ходил в станцию, в том числе без меня. А говно с ложкой само куда-то делось. Наверное, его сдуло набегающим потоком воздуха при движении.

Во время поездки служба не прекращалась и нас – рядовых солдат привлекали на дежурства по кухне. Естественно, что при кухне все тёплые места были прочно заняты лицами кавказской национальности, а мы, дежурные, выполняли самую низкоквалифицированную работу. Назначили дежурить и меня. Что я там увидел: огромное количество банок тушёнки, приготовленных для еды. Я очень удивился этому количеству – ведь мяса в приносимой нам каше было ну очень мало. Буквально несколько волокон на порцию. А тут такое раздолье. Но, как оказалось, большинство этих банок идёт на прокорм офицерского состава. Значительное количество съедается приближёнными к кухне «зверьками», рожи которых лоснились от сытости. И только жалкие остатки тушёнки забрасываются в общий солдатский котёл… Мне досталась обязанность разнести по офицерским вагонам чистую посуду, которая для офицеров была нормальной человеческой – керамической, а стаканы стеклянными; а потом забрать оттуда грязную и помыть её. Когда ходил по офицерским вагонам, поразился царящей там атмосфере коммунальной квартиры. Не заправленные постели с белыми простынями и наволочками; подвыпившие офицеры в расстёгнутых рубахах и тапочках или спортивных костюмах. Самым трудным на дежурстве оказалось потом эту посуду отмыть. Во-первых, её много. Во-вторых, надо было нагреть на огне в специальном очаге большую кастрюлю с водой, вылить её в корыто и там перемыть тряпкой без моющих средств всю посуду. Причём количество воды было ограничено. Дежурство на кухне помогло мне приобрести ложку, взамен утраченной. А то что бы я сдал старшине по приезду? Спускать на ветер миллионы можно другим, а нам и за копейку всю кровь свернут. Во время дежурства на кухне меня нашёл Пророчук и забрал у меня ключ от станции. А на следующее утро он вызвал меня из вагона и пьяно покачиваясь грозно заявил:

- Котов! Ты как посмел водкой баловаться? Шоб это больше не повторялось! А то я тебя накажу. Ик. Я эту водку вылил. Понял? Ну, я пошёл. – и, вручив мне ключ, словно водоросль заколыхался в сторону офицерских вагонов.

- Вот гад! По вещам рылся! Вылил он водку! Ага! Себе в рот он вылил! Ладно, товарищ старший лейтенант, зачтётся!

В поездке у солдат много свободного времени, а ни книг, ни газет, ни телевизора и даже радио в теплушке нет. Один из бойцов принёс откуда-то из КУНГа магнитофон. А другой – водитель – снял со своей шишиги и притащил аккумулятор. Так мы поехали с музыкой. Правда кассет было мало и они в конце концов успели надоесть. В один из дней после обеда поезд опять долго и нудно тащился без остановок. Леспосадки ограничивали обзор из двери. Одному из бойцов приспичило в туалет по большому. Терпеть он уже не мог. Тогда мы откатили дверь, двое крепко взяли его за вытянутые руки и он, свесившись голым задом из вагона, стал сосредоточенно выдавливать «повидло». В это время состав выехал на какую-то станцию и не останавливаясь проехал по первому пути прямо вдоль перрона, на котором стояли люди в ожидании своего поезда. Можете представить их лица, когда в каких-нибудь полутора – двух метрах от них проезжала голая жопа, ронявшая коричневые колбаски? Мы, которые это видели, сначала сами замерли в шоке. А засранец тем временем, ничего не подозревая и не оглядываясь, тужился с серьёзным видом. Тут нас разобрал дикий хохот. А тот боец закончил своё дело, когда эшелон уже станцию проехал и только тогда он понял, куда и перед кем гадил.

И вот уже проезжая по астраханской области мы к вечеру надолго остановились на каком-то полустанке. На соседнем пути стояли несколько вагонов, куда мужики вручную загружали арбузы с подъезжавших ЗИЛов и ГАЗонов. Долго смотреть на такое изобилие изголодавшиеся по нормальной еде солдаты не смогли и стали шнырять вокруг мужиков, выпрашивая у них арбузик. Мужики оказались толи до предела жадными, толи ещё что, но арбузов они дали всего несколько штук. Это было ни о чём. Наконец, поняв, что ничего не обломится, все солдаты вернулись в свои теплушки. Когда уже стемнело, закончилась погрузка арбузов. Вагоны были заперты, а машины с мужиками уехали. Мы попытались открыть вагоны. Это не получилось. И тут мы обнаружили целую кучу потрескавшихся и лопнувших арбузов, которых оставили у одного вагона те работники. Это был праздник живота! Все обжирались. Я слопал серединки у двух или трёх арбузов. Тут объявили отбой и всех загнали в вагоны. А меня назначили от нашего вагона на охрану состава в усиление к комендантскому взводу. По началу я честно ходил по отведённому мне участку. Но затем поезд без предупреждения тронулся, а я запрыгнул на первую попавшуюся платформу с 66-ым газоном и каким-то КУНГом. Ночью было довольно прохладно, а поезд ехал быстро. Чтобы укрыться от ветра я лёг на платформу, но это не спасало. Замёрз до дрожи. Да ещё и арбузы стали мощно проситься назад. Чтобы не превратиться в сосульку я прямо на ходу пробрался вдоль борта к кабине шишиги и дёрнул дверь. Она оказалась не запертой. С радостью я залез в кабину и спрятался от ветра. Там наконец согрелся и где-то через час дождался короткой остановки поезда. Выскочил из машины, понёсся к своему вагону, забрался под одеяло и заснул, наплевав на все дежурства. Да и накой это дежурство безоружным, когда специально предназначенный для этого комендантский взвод ходит рядом с автоматами? А на следующее утро эшелон загнали в тупик посреди пустыни. Из признаков цивилизации тут были только железная дорога и рампа. Весь день шла разгрузка. Часть техники с личным составом даже убыли в назначенное место. Но примерно половина ещё оставалась при эшелоне. Ужина не было. Ночевать нас оставили в наших же вагонах. К этому времени поменялся ветер и стал дуть, как сказали, со стороны болот. Он надул кучи комаров, которые совершенно не хотели давать нам спать. Тогда мы, оставшиеся 18 человек, закрыли вагон и стали усиленно дымить сигаретами. Офицеры пытались нам это запретить, говоря, что это бесполезно, но потом махнули на нас рукой. Бесполезно не было. Мы надымили своими «Астмами» так, что комары нас больше не беспокоили, наверное, они накурились.

На утро продолжилась вчерашняя суета. Выгружали технику с рампы. Буксировали её за хрен знает сколько десятков километров на полигон войск ПВО страны и Варшавского Договора. А там тоже суета. Прибывшую технику поочерёдно размещали на выделенные конкретно под каждый образец места. Оборудовали полевой лагерь. Разгружали хозяйственные машины с полевым барахлом. Ставили палатки, рыли ямы для сортиров. И выполняли кучу другой работы. Поняв, что кормить опять не будут ни завтраком, ни обедом и пользуясь тем, что нашу станцию и ещё несколько единиц техники таких же прикомандированных к этой части, временно поставили на значительном расстоянии от основного лагеря, я переместился в Жучку и мысленно наводил там порядок после транспортировки. За одно утащил туда Короба и мы с ним пожевали сухого хлеба с пересоленым салом. Когда лагерь был разбит, я по началу хотел разместиться в одной из палаток, но быстро смекнул, что офицеры опять начали давить уставом и решил обитать в технике, куда с Коробом и свинтили после ужина. Такие умные были мы не одни и после заката, возле стоящей компактно нашей техники, собрался десяток таких же прикомандированных солдат. Сообща разожгли костёр и кипятили чай. Без сахара, но с настоящей заваркой. А потом мы увидели идущий мимо по песчаной дороге отряд немцев. Они возвращались с техники в гостиницу. Надо сказать, что та часть полигона, где находились мы, представляла из себя равнинную полупустыню, среди которой, словно прыщ, торчал двухуровневый железобетонный командный пункт. Из капитальных строений в пределах видимости ещё просматривалась только одинокая многоэтажка. Это было общежитие для прибывающих на полигон военнослужащих стран Варшавского Договора. В отличие от советских солдат, они с комфортом располагались в номерах гостиничного типа, оборудованных не только телевизорами и холодильниками, но и даже кондиционерами, в наличие были ванные комнаты и питание в стационарной столовой. Учитывая какие условия были у нас – жарища в палатках днём и холод ночью, поросячье питание с песком на зубах, отсутствие душа – мы им завидовали. И вот идёт такой бравый взвод фрицев в военной форме, сильно напоминающей фашистскую. Идут строем с закатанными рукавами и некоторые идут с круглыми очками. А впереди чинно вышагивает офицер. Ну, нас коллективно и накрыло: мы, сидя у костра, стали свистеть, улюлюкать и орать «гитлер капут»! Офицер сделал вид, что нас нет и ускорил шаг, а его солдаты, втягивая головы в плечи и испуганно на нас оглядываясь, прибавили скорость вслед за ним. Ну а мы начали пить чай.

И тут произошло неожиданное. Появились офицеры – командиры прикомандированных. В том числе и наш старлей. Все они были пьяны и очень доброжелательны. Один из них выставил нам к костру ведро, полное горячей тушёной картошки с мясом сайгака. Сайгачатины в ведре было чуть ли не больше картошки.

- Ешьте, ребята, угощайтесь! Не стесняйтесь. – Говорили они – Давайте, давайте! Наедайтесь! Чё так мало себе берёшь? Клади ещё!

Само по себе встретить на службе доброго офицера – событие весьма редкое. Но чтобы в одно время и одном месте их оказалось шестеро – в армии это происходит с частотой солнечного затмения.

Я не понял с чего был этот праздник жизни. Кто-то сказал, что сайгака в степи сбили машиной, другой – что офицеры выменяли за мешок картошки несколько туш у местного «саксаула». Впервые за службу я обожрался. Но с удивлением и обидой заметил, что много съесть не могу – в усохший от длительного недоедания желудок не помещалась и половина того, что я бы съел до армии. Видимо и у других было также. Не съеденной осталась треть ведра. Утром я ругал себя последними словами, что ночью не догадался наполнить оставшейся едой свой и Коробовский котелки. Потому-что утренняя кормёжка в столовой была отвратительной, а ведро исчезло.

Офицеры утром были все мрачные и нервные. Причину этого я не понимал, так как не страдал тогда похмельем.

Наконец нам определили позицию на небольшом холмике примерно в километре от КП и мы втроём за полтора часа развернули станцию к бою при норме за час всемером. А затем была эпопея с установкой выносного индикатора в командном пункте и соединением его кабелем с РЛС. На КП остался Пророчук. Я управлял Жучкой, выдавая воздушную обстановку. Для этого меня снабдили проводной связью, наушниками с микрофоном и установили полевой телефон. Вскоре после команды «отбой» (в смысле отключиться) с КП пришёл весёлый Пророчук и рассказал, что когда мы только включились и заработал индикатор, к нему подошёл генерал. Он долго смотрел в экран индикатора, а потом тихо попросил показать ему цели.

Дело в том, что 19Ж6 была РЛС нового типа сантиметрового диапазона (сейчас в википедии не правильно пишут, что она дециметрового диапазона), и воздушные цели у неё отображаются в виде прямоугольной чёрточки. В отличие от более ранних РЛС метрового диапазона, где отметка от цели выглядела в форме линзы и была значительно крупнее. Ну, Пророчук ему и показал. А через пол часа к нему подошли уже три генерала. Один из них всмотрелся в индикатор и заорал:

- Где тут цели! Я не вижу цели! Покажите мне цели!

Тогда тот генерал, что подходил ранее, вальяжно ткнул пальцем в индикатор и выдал:

- А это что? Хуй штоли?

Горластый генерал заткнулся, после чего все они ушли к здоровенному планшету во всю стену, на котором с обратной его стороны планшетисты зеркально рисовали самолётики и пути их движения. Такая подача информации была понятна нашим полководцам и они с видом трёх Цезарей важно контролировали ход сражения, то есть тренировки.

Вообще Пророчук часто пропадал на КП и в среде офицеров, где они обсуждали всякие новости, в том числе проводимые периодически зенитно-ракетные стрельбы и оценки, поставленные за них. Однажды он нам рассказал, как встретил грустного немецкого офицера, который на ломаном русском поделился с ним своим горем:

- Проклятый русский Каракумы – опять цвайн! – сказал немец и ушёл пить водку.

Вообще на полигоне мы ещё видели чехов и поляков, венгров и кубинцев. Хуже всех стреляли чехи с поляками – почти поголовно двойки. Венгры получше, но в основном на тройки. Результат немцев был не стабильным – то два, то четыре. А лучше всех стреляли кубинцы. Всегда на 5. У советских подразделений стрельбы чаще всего проходили на 4 и 5, хотя встречались и тройки, но это считалось ЧП.

С нашего слегка возвышенного места я насчитал по округе 40 различных РЛС класса обнаружения и целеуказания. Это не считая радаров управления зенитными ракетами и подсвета целей. Во множестве были видны пусковые установки ЗРК С-75, С-125 и С-200, а также кабины управления и антенны связи. Говорят, где-то были и трёхсотые комплексы, но я их не видел. Когда однажды вся эта масса локаторов включилась в работу, то уже часа через три – четыре у меня дико раскалывалась голова от СВЧ-излучения. Слева от нас в полукилометре стояла громадная П-14 «Оборона», способная разглядеть цель за 1200 километров. Справа расположился так называемый «комплекс». Это было шесть РЛС, работавших синхронно. Два двойных дальномера 5Н87 с антеннами, смотрящими в противоположные стороны и четыре высотомера ПРВ-13 и ПРВ-17 с «кивающими» антеннами. В стороне громоздились штабеля транспортных контейнеров из-под зенитных ракет.

Первым делом провели «звёздный» налёт. Самолёты двигались с разных направлений и на разных высотах. Но все цели мы уверенно отследили. На следующий день налёт повторился с постановкой пассивных помех. Это когда самолёт выбрасывает пачками ленты из фольги - дипольные отражатели. В воздухе они образуют целое облако и отражают сигнал как реальные цели. На экране локатора этот самолёт продвигается вперёд, а за ним, на каждом обороте антенны, возникают всё новые и новые цели. Не страшно. Мы уже такое видели. И сейчас отработали нормально. На третий день «звёздный» налёт сопровождался постановкой активных помех. Старые локаторы типа П-15, П-18 и П-37 ослепли сразу. Ещё какое-то время держалась громадная П-14 «Оборона». Но когда летуны включили свои системы РЭБ на максималку, то и у неё экран словно залили светящимся молоком. На командном пункте были близки к истерике – только «Жучка» и «Комплекс» оставались работоспособными. С КП постоянно звучали рыдания с требованиями, просьбами и мольбами ничего не пропустить. Безусловно от работы систем РЭБ вид на экране резко ухудшился. По нему бежали какие-то спирали, отметки от целей уменьшились в размерах и экран выглядел как звёздное небо. Я попросил разрешение переключиться с режима обзора 150 километров на 75. Так условия видимости целей улучшались и я бы гарантированно не пропустил ни одну цель. Но с КП мне запретили это делать. Бараны.

Этот налёт с глушилками продолжался около часа. Вымотались основательно, но я и операторы «комплекса» обнаружили и сопроводили все цели. Командование было довольно. А потом начались стрельбы ракетами по учебным целям. Когда стартует зенитная ракета, то звук такой, словно открывают гигантскую бутылку с шампанским. На столбах огня ракеты поднимаются в небо и взрываются где-то у горизонта. Особенно красивы ночные стрельбы. Однажды две ракеты от С-125 стройной парой ушли в ночное небо, зашли за облака, осветив их оранжевым светом, пропали из виду, а потом вынырнули из облачности у нас над головами, развернулись и снова ушли за тучи. И там глухо взорвались с яркими вспышками. На завтра Пророчук сказал, что эти ракеты сорвались с автосопровождения и ушли на самоликвидацию. Ещё мы наблюдали за стрельбами лётчиков. Ночью хорошо видно огонёк ракеты класса воздух-воздух, которой стреляют по светящейся бомбе на парашюте. Пророчук рассказал, что офицеры постоянно уезжают в степь в поисках обломков ракет, чтобы снять с них рулевые машинки, которые потом можно использовать для механизмов дистанционного открытия дверей и ворот.

Все эти дни мы втроём жили на станции. Только ходили питаться в палаточную столовую общего лагеря. Офицеров кормили отдельно. А мы получали свою порцию каши и чай и иногда суп. Питались посменно. Однажды вечером мне не досталось порции и пришлось ждать, когда приготовят ещё. Я сел на дальнюю лавочку и на подол шинели (после захода солнца становилось холодно, хотя днём можно было ходить в майке) высыпал оставшиеся спички, решив их пересчитать (новых взять было не где). Вдруг на меня упала тень остановившегося передо мной человека. Я поднял взгляд. Передо мной стоял и взирал на меня генерал. Я вскочил по стойке смирно.

- Ты чё здесь делаешь? – грозно спросил генерал.

- Ужин жду. – ответил я.

- Иди отсюда! – взревел генерал. И меня сдуло из палатки. Но оставаться без еды и без рассыпанных спичек не хотелось. Я проследил как генерал исчезнет, вернулся, собрал спички и дождался порции привычной каши.

Тяжёлое положение сложилось с сигаретами. Сначала они были. И мы курили вдосталь. Затем их стало мало. И нам приходилось скуривать сигарету за два подхода – сначала докуришь до середины и забычкуешь, а потом докуришь до конца. Но однажды сигареты кончились. И не только у нас. Типичной стала картина, когда солдаты «стреляли» сигареты друг у друга и даже у офицеров. В основном безрезультатно. А курить хотелось неимоверно. Ведь курево сглаживало не только чувство голода, но и усталость и тоску. Дошло до того, что мы стали собирать, откапывая из песка, свои бычки, выкуренные в первые дни. Мы их курили до обжигания губ, чтоб оставалось не больше 5-и миллиметров. Положение с сигаретами было таким, что даже Пророчук у нас пару раз спрашивал эти бычки. Но также как мы он их курить не мог – загорались усы. В конце концов настал день, когда мы отразили финальный налёт и провели контрольные стрельбы. С утра в этот день офицеры были на взводе и ходили, тряся коленками. Однако мы были мастерами и всё прошло благополучно.

После обеда командование собрало всех офицеров для объявления итогов. Пророчук вернулся счастливый – наше сводное подразделение получило «5». Сказал, что на днях убываем «домой» и убыл на собрание офицеров для подробного обмывания, то есть подведения итогов. Мы с Коробом скучали в Жучке, разговаривая о своей гражданской жизни, когда уже в темноте появился Пророчук. Он пришёл походкой зомби из фильмов ужаса. На наши приветствия он не прореагировал, а с остановившимся взглядом, забрался в кабину РЛС и упав на матрас, расстеленный на полу, стал изображать труп. Из его руки выпала фляга, судя по звуку полная. Я поднял флягу и, отвинтив крышку, понюхал.

- Ну? – одними глазами спросил Короб.

- Оно! – также взглядом ответил я.

- И? - буквально бровями уточнил он.

- Идём – мотнул я головой в сторону дизеля. Мы аккуратно покинули находящегося без сознания командира и переместились в КУНГ с дизель-генераторами. А там провели увлекательный вечер, распивая спирт и как гурманы, заедая его салом. Естественно мы по-братски выпили только пол фляжки. А потом долили туда воды и отнесли к не изменившему свою позу Пророчуку.

На следующий день весь офицерский состав был не боеготов и шевелиться начал только ближе к обеду. В связи с этим солдаты были предоставлены сами себе. Без офицеров было даже не привычно. Только день спустя начались лихорадочные сборы. Кто снимал палатки, кто собирал сортиры и закапывал выгребные ямы. А мы стали сворачивать радиолокационную станцию и Пророчук полез к центральному домкрату, где стоял механизм горизонтирования. Прямо над ним была открытая дверь в кабину и когда он резко встал, то врезался головой в нижний торец двери. Удар был такой, что 28-и тонная РЛС качнулась.

Я даже на секунду зажмурил глаза. А потом мне стало смешно, но вдруг сразу «смешно» пропало: лицо Пророчука очень сильно налилось красным, а глаза стали злыми-злыми. Он не ругался, но мне захотелось замаскироваться. Одной рукой старлей держался за ушибленную голову, а второй достал из кармана смятую сигарету и раскурил её. Затем, как раненый полководец, став в стороне, начал требовательно отдавать команды. Мы, словно вышколенные матросы с парусного корабля, бросились их исполнять, потому что лицо его продолжало оставаться красным, а глаза – очень злыми. Свернули станцию мы за час при нормативе в 40 минут для семерых.

Сборы оказались привычно сумбурными. Следующим утром у нас забрали и отбуксировали на погрузку Жучку, вместе с ней убыл и командир. Мы остались ждать нашей очереди с Дизелем. Как хорошо мы сделали, перенеся в «двухкомнатный» КУНГ с дизель-генераторами часть своих вещей. Ближе к обеду подцепили и нас. Мы ехали непосредственно в прицепе. На пол дороге внезапно остановились и едущий в кабине КРАЗа офицер приказал нам отцепить Дизель. Где-то срочно понадобился наш КРАЗ. И они уехали, оставив нас одних посреди пустыни. Обещали быстро вернуться. Мы добросовестно ждали. Когда стало темнеть, решили хоть один раз за день поесть. Слава Богу у нас был бидон с питьевой водой, чайник, с пол буханки хлеба, остатки с трудом жующегося сала и шесть пакетиков супового концентрата, который перед выездом на полигон прислала мне мама. Мы сварили на костре в чайнике три пакета супа и хорошо так поели. Переночевали в Дизеле. Стали ждать дальше. Прождали весь день. Никого. Сварили оставшиеся три пакетика и доели хлеб с салом. Опять переночевали. На третий день наше волнение стало нарастать и мы начали обсуждать вопрос о дезертирстве. Но к обеду за нами всё-таки приехали и отбуксировали к рампе. Нас встретил раздражённый незнакомый офицер словами:

- Где вы так долго мотались? Грузитесь скорее.

Ага, это мы где-то мотались! Как будто мы в чём-то виноваты и должны загонять технику на платформу. В общем мы направились к кухне, чтобы решить вопрос с питанием. Там нам сказали подождать. В это время Жучка уже была погружена в середину состава, а Дизель грузили в конец эшелона без нас. Но поесть нам была не судьба. Прибежал посыльный и передал приказ срочно подойти к Дизелю. У Дизеля стоял Пророчук с ужасно расстроенным лицом. А Дизель свешивался колёсами с платформы, будучи опрокинутым правым бортом. Как оказалось, водитель КРАЗА не рассчитал и выкатил прицеп за габариты железнодорожной платформы. Приехали! Командование поставило задачу любым путём вернуть Дизель на платформу. И выполнить эту задачу должен был наш расчёт в одиночку! Как будто вокруг больше никого не было! Я сказал нашему старлею, что не жрал три дня. Он трагически посмотрел на нас и сказал:

- Ребята! Ну, надо!

Ладно. Будем делать. Как же я материл того водителя! Правда ни его, ни КРАЗА рядом уже не было.

Около свисавшего с платформы Дизеля собрался консилиум младших офицеров, обсуждавших как вернуть тяжеленный прицеп на платформу. Наконец они пришли к определённому выводу. Возле нас появилось несколько мощных домкратов, какие-то доски, кирпичи. И мы стали мастерить завиральную конструкцию, одновременно поднимая прицеп на домкратах и смазывая солидолом места скольжения. Тяжело! Пророчук работал с нами наравне. По началу мы сняли кители, так как было жарко, но комары заставили нас их снова надеть. Работа физически была очень тяжёлой, а сил было уже не много.

Примерно в середине подъёма к нам подошёл незнакомый капитан. Посмотрев на наши усилия, он сказал:

- Вы чё, долбоёбы? Не так надо делать, а вот так! – и объяснил, как.

Ладно. Мы опустили Дизель и переделали конструкцию. Снова стали наяривать домкратами, поднимая Дизель.

И снова где-то в середине процесса к нам подошёл незнакомый майор, который сказал:

- Вы чё, долбоёбы? Не так надо делать, а так! – и объяснил, что делать надо было как мы в первый раз делали.

Пыхтя от злости и матерясь в пол голоса, мы вновь опустили Дизель и вновь переделали свою тряхомудию из досок и кирпичей. Из последних сил стали поднимать Дизель в третий раз.

Тут как в плохом кино к нам подходит какой-то подполковник и говорит такие знакомые слова:

- Вы чё, долбоёбы? Кто ж так делает? Не так надо, а по-другому! – и объясняет примерно также, как тот капитан.

Я готов был потерять сознание! Но в этот момент старший лейтенант Пророчук громко и прочувственно сказал:

- Идите нахуй, товарищ полковник!

Терять сознание я передумал, а решил притвориться посторонним предметом, как и Короб.

- Чтооо! – Заорал подполковник – Да ты! Да я! Тебя!

Но Пророчук уже совершенно спокойно и даже обречённо, но решительно повторил:

- Идите нахуй, товарищ полковник!

- Да я сообщу твоему командованию! Да я тебя уволю! – орал подполковник.

- Сообщайте, товарищ полковник! Увольняйте, товарищ полковник! – отвечал Пророчук – Только, пожалуйста, уйдите нахуй!

Пыхая гневом праведным, подполковник чуть ли не строевым шагом удалился в сторону штабного вагона, а мы продолжили свою работу. Это был ад и галеры! Я так в жизни никогда не потел. Моя одежда вся была насквозь мокрой! Как будто я нырнул в этой одежде в воду. Но нам удалось! Задранный вверх Дизель потихоньку, понемногу стал сдвигаться на платформу и наконец занял нормальное положение. Сил больше не было. Уже в коматозном состоянии мы закрыли борта платформы, собрали домкраты и отнесли их владельцам. А потом нас всё-таки покормили. Варёной крупой и чаем. Но только мы устроились в своей теплушке, как нарисовалась очередная проблема.

Какая-то железнодорожная обходчица не давала разрешение на движение нашему составу из-за того, что в кузове нашего КРАЗА контейнер с выносным пультом был поставлен не по центру, а у борта. Вот упёрлась и всё! А легко его сдвинуть не получилось – весь кузов был плотно загружен бухтами с кабелем, бочками из-под солярки, поддомкратными плитами, кольями заземления, гибкими выхлопными трубами и другим армейским очень нужным барахлом. Пришлось частично разгружать стоящий на платформе КРАЗ. Вдвоём это было так легко, что я просто стонал матом, а Короб желал железнодорожнице самых ужасных кар в очень нецензурной форме. Но мы всё-таки сдвинули контейнер и дозагрузили кузов обратно. Вскоре эшелон тронулся.

Дорога назад прошла скучно и буднично. Этот поезд двигался быстрее и весь путь занял только трое суток. Кормёжка ухудшилась. Либо интенданты не рассчитали, либо лица кухонной национальности нас обожрали сверх меры. Но из пищи исчезло мясо, сократились и сами порции. Даже курить было нечего и добытые единичные сигареты скуривали человек по 6 – 8. В Гудауты мы прибыли утром, началась суета по разгрузке. Естественно завтрака не было. Тут нас с Коробом вызвали в штабной вагон к капитану Свистулькину. Щеголеватый высокомерный капитан с усиками и манерами, как у белогвардейца, мазнув по нам взглядом, больше на нас и не смотрел. Он вручил нам проездные документы и резким командным голосом приказал убыть в свою Джубгу. Мы заикнулись о сухпайке. Глянув сквозь нас, он безапелляционно ответил:

- Покормят в части как приедете!

Разговаривать было не о чем. Хотелось влупить ему в нос с разворота, чтоб его белогвардейские усики покраснели. Но нельзя – сгноят в дисбате.

Мы сложили все свои вещи в Жучку, чтобы убыть налегке. Я отдал ключ Пророчуку. Хотел было попросить у него рубль на пожрать в дороге, но вспомнил, что он сам без денег – вон сигареты стреляет. И занять ему негде – в чужом гарнизоне никто не даст. Даже стало жалко его – без гроша и курева ему ещё отцеплять платформы с Жучкой, Дизелем и КРАЗами, цеплять их к другому составу, ехать в Туапсе, там разгружать и с водителями из Магринского батальона буксировать всё это по серпантину в Джубгу на Ёжик. Ужас!

А мы пошли… на море. Надо же было вымыться - мы несколько недель не мылись и не меняли белья. Очень душевно покупались, а было 3-е октября. Обсохнув после моря, вернулись на вокзал, где взяли билеты в воинской кассе и в плацкартном вагоне за пол дня доехали до Туапсе. Жрать хотелось неимоверно. Увидев на улице дикую яблоню с тремя мелкими яблоками, мы их оборвали, но голода это не притупило. На автовокзале сели на автобус и через час-другой были в Джубге. Пешком взобрались на Ёжик, но к ужину не успели. Спросили чё-нить пожрать. Нам дали хлеб и соль. Уже 4 октября погода испортилась, зарядили дожди и шторма, море стало серо-грязным и купальный сезон закончился. Через пару дней вернулся измождённый Пророчук с Жучкой. Выходка с подполковником обошлась для него без последствий, а вскоре ему дали капитана. Мне в очередной раз объявили поощрение в виде отпуска, в который снова забыли отпустить. И служба с круглосуточным боевым дежурством потянулась своим чередом.