Приключение на постоялом дворе

На постоялом дворе

На постоялом дворе

Египет. Оксиринх. Май второго года 284-й олимпиады, 1112-й год от основания Рима, двадцать второй год правления императора Флавия Юлия Констанция.

Мы с Ермом сидели под навесом из вьющегося винограда и наслаждались утренней свежестью. Солнце золотило песок у наших ног.

У печи возился старик в линялом хитоне - хозяин трактира. Он варил для нас утку.

Дверь открылась, из дома, потягиваясь, вышел центенарий Урс.

‒ Magnifico mane! – поприветствовал он нас.

‒ Ave! – ответил Ерм.

‒ Salve! – кивнул я и заметил, какой взгляд исподлобья бросил на нас старик. Понимаю, тоже не люблю, когда при мне говорят на незнакомом языке.

‒ Пора снимать с огня, ‒ сказал Урс старику по-гречески.

Тот приоткрыл крышку, потыкал ножом.

‒ Еще не готово, господин.

Потом достал ложку, попробовал и добавил соль. В котле аппетитно побулькивало, я понял, что проголодался.

Урс вразвалочку прошел по двору, подсел к нам.

‒ Stare putes, ‒ задумчиво произнес Ерм, ‒ adeo procedunt tempora tarde. – Время тянется так медленно, будто остановилось.

Нотарий Ерм – грек, но с нами общается по-латински.

‒ Наслаждайся моментом, - ответил ему Урс.

Ерм посмотрел на небо:

‒ Солнце уже высоко.

‒ Ну и что?

‒ Еще подождем, поедем по самой жаре.

‒ По-твоему, надо было выехать затемно, и не поев? – зевнул Урс.

‒ Может, не будем возвращаться в Александрию? – с надеждой посмотрел на меня Ерм. – Поедем, Феликс, лучше домой. Светлейший Арриан ждет нас.

Я посмотрел на белый хитон Ерма и его холеные руки. Для нотария наше плаванье по Нилу ‒ целое событие. А уж возвращение из Оксиринха обратно в Александрию, да еще верхом ‒ настоящий подвиг.

Да, Ерм прав: губернатор Фиваиды ‒ презид провинции Элий Арриан, ждет нас. Особенно меня ‒ своего племянника, с отчетом о выполненном поручении.

‒ Нет, - отрицательно покачал я головой, ‒ вернемся, только полностью закончив дело.

Ерм печально вздохнул.

Мне тоже досадно.

Мы успели до разлива Нила переправить в Александрию первую партию пшеницы нового урожая. Остальные поставки будут после спада паводка. Через неделю были бы уже дома в Птолемаиде. Если бы не злосчастный лист папируса, который называется «синграф». Акт приема зерна на государственные склады Александрии. Утерянный мной акт приема зерна с пяти барж. С каждой выгружено по две тысячи модиев отборной пшеницы.

‒ Думаешь, светлейший Арриан прогневается из-за какого-то свитка? ‒ спросил Урс.

‒ Это не просто «какой-то свиток», ‒ вздохнул я. ‒ Это подтверждение, что префект анноны Евсевий действительно получил от нас зерно. Мы не можем явиться домой с пустыми руками. Надо ехать в Александрию и взять дубликат документа.

‒ Ты зря отпустил прислугу, ‒ сказал Урс. – И пара моих воинов из охраны обоза были бы не лишними. Ехать втроем небезопасно.

‒ Зачем? С тобой не страшны разбойники. Они увидят твой свирепый облик и сразу бросятся врассыпную!

Мы рассмеялись. Обычное выражение лица центенария ‒ пугающе мрачное, и он знает об этом. – К тому же, ‒ добавил я, ‒ втроем мы доберемся до Александрии быстрее.

‒ Тебя ждут на свадьбу, – напомнил Урс.

‒ Счастливчик! ‒ добавил Ерм. – Светлейший Арриан сосватал тебе самую богатую невесту провинции. Готов опоздать на собственную свадьбу из-за этой расписки?

‒ Не опоздаем. Я не могу опозориться перед дядей. Он мне доверил такое важное поручение! И ведь мы доставили пшеницу. Через весь Египет в Александрию. Все было идеально, пока не пропал свиток! Нет, надо вернуться обратно. Вы – свидетели передачи зерна. Попрошу выписать новый документ. - Я посмотрел на нотария. – Как думаешь, Ерм, в этом трудностей не будет?

‒ Не уверен. Мне что-то тревожно.

‒ Какой толк от наших волнений? – пожал плечами Урс. – Все в руках капризной Фортуны. Мы ничего не можем изменить. Не можем даже утку заставить свариться побыстрей. ‒ Скоро уже? ‒ обратился он по-гречески к хозяину.

‒ Вот-вот будет готово, ‒ трактирщик высыпал в кипящий бульон ячменной крупы с лавровым листом. Затем поправил угли изящной кочергой с резной рукоятью из красного дерева.

Дорогая вещица! Похоже, трактир знал лучшие времена. А сейчас повсюду следы упадка: кромка ограды обсыпалась, обмазка стен растрескалась.

‒ Ты без семьи живешь? – спросил я хозяина.

‒ Жена умерла. Дочерей выдал замуж. Из помощников - только мальчишка-раб. Он вчера ваших коней расседлывал. Сейчас пропалывает участок за двором.

‒ Справляетесь?

‒ Да как не справиться? Постояльцев мало. Раньше торговцы мимо меня возвращались в город из Малого оазиса. Тут останавливались. А сейчас по новой дороге въезжают. И к склепам, чтобы навестить умерших, жители здесь проходили. Теперь перестали.

‒ Почему?

‒ На старом кладбище поселились христианские монахи. Заняли гробницы у западной стены. Осквернили. Уже все эти христиане заполонили!

Трактирщик собирался сказать что-то еще, но в ворота постучали. Калитка открылась, во двор заглянул нищий. На нем была бурая хламида, перекинутая через плечо и прижатая ремнем дорожной сумы.

‒ Чего тебе? – недовольно спросил хозяин.

‒ Будь добр, господин, дай попить воды.

‒ Сейчас вынесу.

‒ Позволь мне, добрый человек, отдохнуть у тебя во дворе. Я шел издалека.

‒ Ладно, заходи. Только садись подальше от постояльцев.

Нищий вошел и уселся на землю в тени дома.

В Египте повсюду много попрошаек. Я это заметил сразу, еще два года назад, когда приехал сюда из родной Галлии. В первый же день, как мы ступили на землю в порту Александрии, я увидел побирушек, пристававших к купцам и матросам. Эти оборванцы вызвали у меня брезгливую оторопь. Долго не мог понять, почему на этой благословенной земле столько нищих.

Теперь-то ясно. Их много как раз потому, что страна богатая. Здесь тепло, Вокруг Нила плодородная земля. Египет снабжает пшеницей половину империи. Зачем трудиться, если минимум для жизни и так всегда есть? Завернулся в тряпку, как этот бродяга, лег в тень под деревом. Что еще надо? А если проголодался, щедрые люди бросят кусок хлеба. Похоже, бездельника привлек запах нашей вареной птицы.

Утке осталось вариться совсем немного. Хозяин чуть отгреб угли, положил на поддон, смазанный оливковым маслом, куски теста и засунул внутрь печи. Потом принес с огорода свежего щавеля, нарезал лук, высыпал все это в котел и стал размешивать большой деревянной ложкой.

Бродяга с интересом наблюдал за приготовлением еды. Наглый попрошайка! Дожидается пока начнем есть, чтобы попросить и себе.

Я угадал. Как только старик вынул из печи ароматные пышки, нищий стал просить дать ему немного хлеба.

‒ Это - пища постояльцев, ‒ сердито сказал ему хозяин. – У них проси.

‒ Добрые люди! – обратился к нам бродяга. – Помогите мне!

Урс насмешливо фыркнул и отвернулся.

‒ Кто ты такой? – поинтересовался Ерм. – Чем занимаешься?

‒ Я египтянин. Живу один, бездомный скитаюсь по всей стране.

‒ Что же с тобой случилось? Прячешься от кредиторов?

Попрошайка задумался и вдруг кивнул:

‒ Да, все время убегаю от них.

Мои товарищи взглянули на нищего с интересом.

‒ Попал я в руки трех заимодавцев, ‒ стал рассказывать бродяга. – Двое отстали уже, а третий преследует и мучит.

‒ Думаешь, мы сможем тебе помочь? – спросил Ерм. – Где этот твой кредитор, кто он?

‒ С юности преследовали меня жадность, похоть и чревоугодие. Жадность я победил: у меня нет ни золота, ни имущества. Похоть меня оставила, потому что я ничем не наслаждаюсь. Но третий заимодавец – мой пустой живот, все время мучит меня. Четвертый день требует пищу.

‒ Три дня голодаешь? – удивился я.

‒ Да, совсем ничего не ел.

‒ Ты, оборванец, изящно мысли излагаешь! – похвалил я его.

‒ Аллегории изощренные, ‒ добавил Ерм. ‒ Наверное, философ, любитель мудрости?

Мы засмеялись.

‒ Я ни во что ставлю мудрость этого мира, ‒ ответил бродяга.

‒ Так ты, значит, киник, ‒ насмешливо кивнул я. – Презираешь этот мир и его блага.

‒ Мне ничего не надо в этом мире, кроме самого насущного.

Что египтяне, что греки. Любой бездельник старается оправдать свою никчемную жизнь и придумывает целое учение. Еще наверняка гордится собой. Он ведь не такой, как обычные люди этого мира! Умник нашелся. Он весь мир презирает, но нас просит помочь. Ничего ему не надо, довольствуется малым. Как же, как же. Знаю я таких философов. Ему ничего не надо только потому, что у него ничего и нет.

Ну, эту личину с него не так уж трудно сбросить.

Я достал кошель с монетами и вынул солид, который в этих краях называют номизмой. Золотая монета блеснула на солнце, показав профиль императора и надпись: «Флавий Юлий Констанций Вечный Август».

‒ Бери! ‒ подозвал я нищего.

Бродяга, ничуть не смутившись, взял из моей руки монету.

Ерм изумленно посмотрел на меня. Похоже, весь оставшийся путь он будет удивляться моей глупости.

Урс отвернулся, нахмурившись. Понятное дело, еще бы ему не рассердиться. Такими деньгами не разбрасываются.

Нищий тем временем подошел с монетой к хозяину постоялого двора.

‒ Я просил лишь одну булочку хлеба, ‒ сказал он ему. – Эти господа дали мне золото вместо хлеба. На, возьми монету, а мне дай один хлебец.

Старик протянул ему хлеб. Нищий положил номизму возле печи.

Я поднялся, подошел к хозяину и забрал свою монету обратно.

‒ Твои дела не расходятся со словами, ‒ обернулся я к бродяге. ‒ Как тебя зовут?

‒ Мое имя – Серапион. А называют меня Синдонит. Это из-за моей одежды – синдона. Серапионов вокруг много. А в одном синдоне хожу только я.

‒ Присоединяйся к нашему завтраку, Синдонит, ‒ разрешил я ему и вернулся обратно под навес из винограда.

Нищий с хлебом в руке направился к нам, но обернулся на скрип ворот. Калитка распахнулась, во двор ввалились шестеро человек с мечами, висящими на поясах.

‒ Кто вы? – нахмурился трактирщик, отступив к двери.

‒ Стражники Оксиринха, - пробасил коренастый крепыш в кожаных наплечниках. ‒ Принеси большой кувшин вина и чаши мне и моим людям.

Впереди своих товарищей вожак прошел на середину двора. ‒ Прочь с дороги! ‒ прикрикнул он на Серапиона.

Серапион встал у стены конюшни, хозяин юркнул в дом, воины принялись рассаживаться на лавке у стола.

Вожак шагнул к очагу:

‒ Посмотрим, что там старик приготовил.

‒ Это наш завтрак, ‒ сказал я нарочито лениво.

Несколько стражников повернули головы, а их предводитель, не удостоив меня ответом, открыл крышку котла:

‒ Вкусно пахнет! Здесь птицу сварили.

Урс глянул на меня, я предостерегающе поднял ладонь.

‒ Эй, почтенный! – глядя в спину старшего стражника, позвал Ерм.

Тот нехотя обернулся.

‒ Нашей утки не хватит для десяти человек. Но мы можем пока поделиться хлебом, а хозяин приготовит вам…

‒ Наглец, – перебил его стражник. ‒ Здесь не твоя харчевня и не твоя утка! Мы первые подошли к очагу, и сейчас поедим. А ты проваливай по-хорошему.

Ерм повернулся ко мне, а я пытался справиться с яростью, которая кипела в крови и мешала думать. Как обидно! Меня унизил какой-то варвар! Унизил в присутствии моих подчиненных. Да как ему такое в голову пришло? Неужели не видно, что мы им не ровня?!

Тем временем воины сняли котел с очага, поставили на стол, взяли блюдо с хлебами и достали из сумок ложки.

Хозяин, вышедший во двор с кувшином вина, остановился.

‒ Ты как разговариваешь с благородными людьми?! – спросил я предводителя.

Тот скривился пренебрежительно:

‒ Что, юнец, хочешь сказать, ты важная птица?

По-гречески вожак говорил с тяжелым египетским акцентом, одежда выдавала в нем простолюдина, но ни малейшей робости передо мной он не показывал. Наоборот, вел себя нагло и снисходительно.

‒ Да, воин, ‒ я смерил его взглядом. – Перед тобой адьютор презида Фиваиды.

‒ Хорошо, малец, ‒ ухмыльнулся негодяй. ‒ Если будешь прислуживать за столом, угостим тебя вином.

Пятеро его воинов захохотали.

Я едва не кинулся на обидчика. Удержала меня только память об уроках моего дяди. «Не действуй в порыве гнева» - учил он меня.

Я медленно выдохнул, глядя, как воины, отсмеявшись, зачерпывают ложками из котла. От похлебки шел пар. Они долго дули на свои ложки, осторожно пробовали. Потом явно вошли во вкус, расхватали хлеб и стали черпать быстрее.

Я бессильно смотрел, как компания наглецов поедает нашу пищу. Мои спутники вопросительно посматривали на меня и молчали.

Бродяга Синдонит уселся возле конюшни и, не обращая внимания на стражников, склонив голову, что-то беззвучно шептал, как будто разговаривал сам с собой.

Что же делать? Хозяин с мальчишкой-рабом и чудаковатый нищий мне не помогут. От нотария пользы в бою тоже немного. Я поймал взгляд центенария, вопросительно приподнявшего бровь. Нет, мы вдвоем не справимся с шестью противниками.

Как бы поступил мой отец ‒ командир всадников-катафрактов? Отец бы уже сражался. Его принцип был прост: «Не знаешь, что делать, - нападай». К сожалению, он навсегда остался в земле германцев. Погиб в битве, прославившей цезаря Флавия Юлиана.

Тем временем незваные гости, нахваливая кулинарное мастерство хозяина, выложили на блюдо нашу утку, и, разорвав вареную тушку, поделили куски между собой.

Негодяи ели, вальяжно расположившись за столом, и запивали вином, которое услужливо наливал им трактирщик. Между собой они обменивались фразами на местном египетском языке и посмеивались. Судя по тому, как при этом поглядывали на нас, смеялись над нами.

‒ Воин! – обратился я к предводителю стражников. ‒ Ты оскорбил знатного человека. Я лично знаком с твоим начальником Евагрием. Я подам на тебя жалобу, и ты будешь наказан.

Мои слова вызвали новый приступ веселья за столом.

‒ Подавай жалобу, мальчик, - кивнул разбойник.

То, что передо мной именно шайка разбойников, стало совершенно ясно. Никакого Евагрия я не знал. Имя начальнику городской стражи Оксиринха я придумал сам.

‒ Но прежде, ‒ продолжил злодей, ‒ тебе придется заплатить штраф за препирательство со стражей. Отдашь мне шесть силикв, или все, что найдем у тебя в кошельке.

Я заметил, что Урс тронул складку плаща, под которым лежал его меч.

‒ Сначала я должен заплатить хозяину, ‒ ответил я, поднялся со своего места и направился к столу.

Разбойники глянули в мою сторону, но остались сидеть, увидев, что я безоружен.

‒ Как говорил один мудрец, ‒ продолжил я спокойным тоном: «Impetum post verbum “ignis”».

Никто из шайки не встревожился. Хотя латинские слова предназначались моим спутникам и означали: «Нападайте после слова “пожар“».

Я подошел к очагу. – Ого!

‒ Что там? – ухмыльнулся вожак, сидевший с моей стороны стола.

– Пожар! – схватив кочергу, я отшатнулся от печи.

Один из шайки – молодой рыжий парень вскочил и, получив кочергой по голове, упал. Я снова замахнулся, вожак заслонился рукой, железная палка с размаху ударила по ней. Главарь, ахнув, повалился на землю.

Ерм уже подскочил к столу и держал нож у горла разбойника, сидевшего с краю. Урс очутился за спинами у остальных с мечом в руке.

‒ Ладони на стол! – крикнул я растерявшимся злодеям. – Не вставать! Выполняйте приказы и останетесь живы!

Разбойники испуганно сидели, вытянув руки на столешницу. Я отложил кочергу, подошел к ним сзади. Разоружил, обыскал их по очереди, тщательно связал каждому руки за спинами их же собственными ремнями.

После этого мы привязали разбойников к лошадям, в том числе и жалобно стонущего вожака. Их рыжего товарища с разбитой головой перекинули через седло. Затем повели их в Оксиринх, чтобы сдать в магистратуру.