Преподобный

Глава 1

Мне внезапно стало ясно, что я никого не должен учить тому, что понял сам

Из личных записей преподобного Тео

Преподобного Теодора Роми любили почти все; он отличался безграничным терпением и неиссякаемой любовью к Богу, и сам, в свою очередь, боготворил почти все, что его окружало. Так говаривали местные кумушки и, надо сказать, они были не так уж далеки от истины, как того предполагало действительное положение вещей.

Преподобный, не имея жены, жил в небольшом пасторском доме, окна которого выходили на увитое красным плющом пресвитерианское кладбище, скрытое за рощей вишневых деревьев. Когда весной древесные кроны покрывались замечательными жемчужно-белыми и нежно-розовыми цветами, лепестки, кружась, скользили на надгробные плиты, преображая кладбище в подобие маленького земного рая.

Нельзя сказать, что священнику не приходились по душе цветущие вишни, груши и маленькие маргаритки, любопытно высовывающиеся из-под начинающей оживать земли. Просто бывали в его сорокалетней жизни минуты, часы и даже вязко тянущиеся дни, когда преподобный усаживался в свое обитое темным бардовым бархатом кресло у камина и, закинув ногу на ногу, погружался в зеркало своей памяти, перемещаясь во времени на десяток лет назад, когда он – юный студент богослов - шел под руку со своей Дафной, и прекрасные алые розы венчали ее золотистые локоны, россыпью ложащиеся на плечи, подобно золотым волнам. Когда-то они вмести сидели друг на против друга, уставившись в постреливающее искрами озорное оранжевое пламя, много читали разнообразных английских романов, которые она от чего-то так любила, благотворно спорили о том, что есть Бог, сидели на веранде, выходящей прямо на перепутье дорог, ведущих из Бостона в Йорк, и потом…потом она подарила ему замечательную дочку и вскоре после этого, не успев насладиться материнством, умерла, оставив обезумевшего от горя отца с малышкой на руках.

Это была чудесная девочка, поразительно похожая на мать, с золотистыми маленькими кудряшками, вьющимися у лба и висков, словно маленькую хорошенькую головку опоясывал ангельский нимб. Глаза у нее были большие и синие – единственное, что могло быть унаследовано от ее добродушного отца, который души ни чаял в ее беленьком кротком личике и пушистых ресницах, трепещущих, когда она, бывало, была чем-то до крайности смущена.

Второй раз священник так и не женился. Сама мысль об этом казалась ему святотатством: недопустимой и скверной. Надо сказать, никого, кроме миниатюрной Дафны, Теодор так и не полюбил, ни к кому не проникся даже зачаточным чувством симпатии. Только жену он считал своим идеалом женской красоты, только она была объектом для подражания, его маленькой безгрешной обителью, покинувшей его слишком внезапно и скоротечно, что он даже еще не успел прийти в себя. Как она, такая радостная и нежная, могла умереть?

Дафну похоронили на том самом кладбище, что виднелось через окно гостиной дома пастора, в которой над камином висел ее портрет «ангевьской квасоты», как часто любила повторять пробегающая мимо маленькая Холли – совершенно неугомонное и подвижное создание с вечно всклокоченной головкой, дыркой на чулке, натянутым на правую ногу выше того, что был небрежно нацеплен на левую. Ее симпатичное льняное платьице почти всегда, за исключение воскресных дней, было вымазано в грязи и вязкой зеленой тине. Не смотря на свою тонкую, изящную красоту, Холли не славилась мученическим терпением и вообще характером мало походила на своего ласкового, спокойного отца. Жизнь била в ней ключом, рассыпаясь брызгами обжигающих искр. Однако она вовсе от этого не страдала – страдал сам священник, которого все по старому знакомству назвали просто преподобным Тео.

Множество раз собирался он наказать свою милую дочурку, и такое же множество раз так и не наказывал, поскольку она неспешно приближалась к нему, заложив беленькие тоненькие ручки за спину, в нерешительности топталась, опустив глаза в пол, а потом медленно поднимала их и смотрела на него глазами, какими когда-то в его душу заглядывала Дафна, тоже боявшаяся признаться ему в чем-то таком. Во всем ее маленьком личике угадывались грациозные, царственно прекрасные черты его спутницы жизни, в изгибе светлых бровей, чуть склоненной вбок головы и опущенных книзу трепещущих длинных ресницах. И в тот же миг вся злость, вся строгость рассеивалась туманной белой дымкой, ведь для преподобного Тео не было ничего прекраснее в этом мире, чем смотреть в эти большие, устремленные на него глаза, полные раскаянья и невинной детской чистоты. В конце концов, ведь Холли выдумывала все свои проказы не со злого умысла, а просто стремилась познать этот зачарованный тайнами мир. Порой священник ловил себя на ненавязчивой мысли о том, что своей мягкостью он безвозвратно губит дочь, однако такие его размышления по обыкновению не длились долго и посещали его только в том случае, если Холли вытворяла нечто по истине несносное, что, к удивлению преподобного, происходило крайне редко. Обычно ее маленькие прегрешения никогда не доходили до абсурда.

В минуты особенно горького разочарования мистер Роми пускался в длительные размышления и надолго удалялся на кладбище, где слонялся, усыпанный вишневыми лепестками. Всегда он думал о том, как поступила бы на его месте Дафна и всегда, увы, не мог прийти к точному, разумному ответу, который удовлетворил бы и его, и ту, что теперь покоилась под поросшей изумрудным мхом могильной плитой. Преподобный Тео осторожно присаживался на эту плиту, подперев подбородок рукой и долго вглядывался в начинающий расцветать рассвет, покрывающий золотыми всполохами верхушки зеленых гор, больше походящих на спины сгорбленных гоблинов. Там, не так далеко от дома пастора, разверзлась необыкновенная пустошь, усеянная лощинами фиалок и белого ириса.

Дом священника лежал между быстро бегущей горной рекой и еловым лесом с его разнообразными хвойными запахами. Начинался лес и у его кромки заканчивалось не слишком многочисленной кладбище, отгороженное от еловых лап витиеватой железной, окислившейся от времени невысокой оградой. Мистер Роми успокаивающе поглаживал железо своей крепкой шероховатой ладонью и, окинув кладбище глазами, полными невыразимой тоски, покидал его, чтобы пробудить ото сна свою мерно посапывающую малютку, свернувшуюся в теплой мягкой кровати пасторского дома. Просыпаясь, она вновь глядела на него своими большими синими глазами, и гордый отец угадывал в них свои собственные. Каждое утро Холли обвивала своими легкими ручками его шею и твердила:

- Папочка, папочка! Ты – «Царь славы».

- Нельзя так говорить, Холли, я – не Он, - упрекал ее священник, впрочем, без особенного душевного рвения.

Когда Холли бывала безмолвна и грустна, что происходило с ней крайне редко, на преподобного Тео тоже нападала несносная меланхолия, едва не заставившая его бродить во снах «долиною смертной тени». Тогда он жестоко встряхивал себя, не позволяя окунуться в пучину отчаяния, и в который раз напоминал себе, что он – всего лишь пастырь совсем небольшого прихода в Винтерсетте и не имеет право предаваться такой вопиющей тоске, ибо сам является духовным наставником вверенной ему паствы.

В эту пятницу последнего осеннего месяца, когда в воздухе кружился аромат начинающей проклевываться зимы с ее немилостивыми холодами, а бурые ветви деревьев покрылись едва заметным тонким белым инеем, из окна своего уютного, теплого домика священник разглядел уныло шествующую по широкой дороге фигурку в высоких кожаных сапожках. Девочка, то и дело спотыкаясь, неторопливо приближалась к дому, подгоняя впереди связку книг, которую она безжалостно подталкивала худенькой ножкой в сползшем чулке. Холли шла, не поднимая головы. От всего ее существа сквозило горечью и безнадежностью.

Преподобный Тео вздохнул. Ему были хорошо известны все ее коварные настроения. Они посещали ее как по расписанию и всегда заседали прочно, словно натянутый стальной канат. Он сознавал, что едва его дочь переступит порог дома, как на него обрушится целый водопад ее негодования, изливающийся потоком красноречия.

Однако священник, к своему немалому удивлению и огорчению, ошибся. Дверь дома распахнулась, явив его любимую дочурку в одном сползшем и одном напрочь отсутствующем чулке, с неизменно всклокоченной головой и плохо выстиранном передничке. Она, не взглянув на своего горячо любимого отца, аккуратно, чего никогда прежде не случалось, уложила книги в стопку на стуле у входа и, понуро свесив голову на грудь, поднялась на второй этаж. Преподобный Тео услышал, как хлопнула дубовая дверь ее комнаты, находящаяся в самом конце непродолжительного, довольно узкого коридора.

Священник не на шутку встревожился. Еще никогда, за все те восемь лет, что он один воспитывал дочь, она не вела себя так смиренно и бесшумно, словно копошащаяся в кладовой мышь. Всегда ее приход сопровождался радостным смехом, индейским улюлюканьем и громких хлопком книг у порога. Теперь все это вдруг и неожиданно куда-то улетучилось, вновь оставив этой маленькой неприкаянной душе чашу странного разочарования, причину которого преподобный Тео поспешил немедленно выяснить. Сама мысль о том, что его маленькая дочка может грустить – сбивала с толку и навивала хандру.

Он поднялся наверх, отложив сонеты Шекспира, и нерешительно постучался в слегка приоткрытую дверь, через отверстие которой был виден подрагивающий огонек вновь зажженной свечи. Ее восковые слезы лениво скатывались на старенькое потрепанное блюдце с отколотым бортиком и застывали там твердыми мутно-желтыми горошинами.

На его стук никто не отозвался. В комнате стояла тишина. Такая тишина, что было слышно, как падают на буковый подоконник лепестки кроваво-красной, как кровь, розы. Преподобный Тео, толкнув дверь коленом, вошел. Холли лежала на кровати, невероятно маленькая, съежившись среди не заправленных одеял. На стене за ее спиной играли, пританцовывая, тени, отбрасываемые огоньком свечи. Стекло дребезжало от постанывающего на улице ветра, обрушивающего на грешную землю свою самую бурную праведную месть.

Священник смущенно кашлянул, немного стесняясь своего вторжения и, шурша складками одежды, присел на край кровати, подоткнув под колени сутану. Он бережно, словно касался драгоценной жемчужины, дотронулся до плеча дочери, свернувшейся в клубок и спрятавшей лицо в пушистом одеяле. Холли никак не ответила на его ласку, только засопела с новой силой, выдыхая весь оставшийся в груди воздух со всей мощью своих растущих легких. Изо рта у нее вырвался самый замогильный из всех существующих вздохов.

- Меня никто не любит, - сообщила она трагически, уткнувшись лицом в подушку.

Преподобный Тео растерялся.

- Но как же, - сказал он мягко. – Я ведь тебя люблю.

Холли села на кровати и воззрилась на него своими полными отчаяния глазами.

- Ты – это ты! – Пояснила она важно. – Папочка, ты ведь не можешь меня не любить, правда?

- Э-э…да, - осторожно признал священник, опасаясь случайно согласиться с чем-то ни тем. – И почему ты решила, что тебя никто не любит?

- Джек Спенсер сказал, что я нищая оборванка, раз хожу в таком грязном переднике, а Люси Дин говорит, что еще никогда не видела таких грязнуль как я, и Ливви Эванс уверена, что ты меня совсем не любишь, если позволяешь носить такое. А еще Скай Макферсон – противная вонючка – поговаривает, что мама умерла от огорчения, когда родила меня и увидела, какая я страшно некрасивая! Вот!

К тому моменту, как Холли дошла до этого последнего восклицания, ее голос коварно задрожал, а глаза стали предупреждающе поблескивать. Она готова была разрыдаться.

Темные брови преподобного Тео сошлись на переносице не слишком эталонно привлекательного носа. Кажется, впервые в жизни он испытал нечто, очень близко похожее на злость. Он лично знал Скай Макферсон – эту полненькую румяную девочку с округлыми щеками и замечательными темными волосами, цвета патоки. И все же: какое она имела право так отзываться о его покойной, но все еще глубоко любимой жене? И как такие ее речи могли отразиться на его малышке – на той единственной, что сохранила отчетливые ее черты? Священник, неожиданно для себя обнаружил, что воспылал неким подобием праведного гнева, что было для него несвойственно. Однако он должен держать себя в руках. В конечном счете кто, если не сам преподобный Теодор, будет подавать своей дочери пример снисхождения и кто, если не он, научит ее прощать ближнего своего?

- Холли, нельзя называть других девочек «противными вонючками», даже если они сами оскорбили тебя, - сказал мистер Роми терпеливо, погладив дочь по вздрагивающему плечу.

- Но она правда противная вонючка! – Настойчиво повторила Холли, скрестив тонкие подвижные ручки на груди, и уже тише добавила. - Папочка, мама ведь меня любила, правда?

- Конечно, она любила тебя больше жизни, моя девочка.

- А почему тогда она ушла от нас? – Насупившись, спросила Холли, подняв на священника затуманенный слезами взгляд. В своих миниатюрных ладонях она нетерпеливо комкала съехавшую с матраца белую простынь, видимо действительно надеясь получить убедительный ответ.

- Боюсь, дочка, ей нельзя было остаться, - грустно улыбнулся преподобный Тео, запечатлев на гладком девичьем лбу легкий поцелуй, больше похожий на ласку незаметно скользнувшего ветерка. – И…ты очень красивая, дитя мое, словно незабудки, аккуратные и элегантные, в мамином саду.

На следующее утро, едва лишь забрезжил рассвет, и верхи гор, увенчанные крышами ферм, стали покрываться золотистым сиянием, а на небосклоне разлилось светло-розовое зарево, одинокий священник в невыглаженной одежде устремился прямиком через поля к дому Макферсонов, что маячил в просвете между елями, чуть покачивающимися на ветру и нашептывающими что-то друг другу. Искрящиеся барашки волн разлетались брызгами, обрушиваясь на соседний мыс и казалось, будто в морской пучине светится нечто таинственное, невидное человеческому глазу, но ощутимое душевно. Смотришь на свирепые, буйные волны – и сердце невольно переполняется трепетом, ведь понимаешь, что есть здесь Высшие Силы, даже если не видишь их.

Преподобный Теодор шел, прямой как стрела. Он был жилистым и стремительным, словно сосредоточенный в вечном движении к жизни порыв. Строгая решительность время от времени мелькала на его смуглом лице, испещренном морщинками – следами пережитого. Седина на висках, появившаяся там совершенно неожиданно, всего в одну ночь, после смерти Дафны, целеустремленно поблескивала. Он намеревался добиться ответа от миссис Макферсон и ее нахальной дочери. Да, именно это он и собирался сделать. Какой бы неопрятной ни была Холли – а мистер Роми имел понятие о всех недостатках своего воспитания – никто никогда не должен был так отзывать ни о ней, ни тем более о ее матери, ныне покойной.

Он твердо ступал среди шелестящих по земле увядающих листьев, отдающих последнюю дань уходящим осенним дням с их багряной, лилово-пурпурной красотой. Невдалеке, всего в двух милях в просвете между красно-желтыми кленами виднелся серый дом Макферсонов, скрытый за высокой медной изгородью. Начисто протертое чердачное окно сияло, поблескивая, будто стеклянный глаз. Преподобный Тео ненароком отметил, что это чердачное окно гораздо чище его собственного. Однако такая ненавязчивая мысль быстро ускользнула из его мудрой головы, продолжив путь туда, где была для него уже недосягаема. Надо сказать, священник к ней так и не вернулся.

Серый дом был большим и высоким и не шел ни в какое сравнение со скромным пасторским домиком, со свисающими с веранды озорничающими виноградными лозами, каждое лето покрывающимися хорошо различимыми в зелени темно-фиолетовыми ягодами. Этот дом имел значительное количество окон, голубую парадную дверь, отделанную «деревянным кружевом» и выкрашенные в белый дубовые перила, уходящие к самому подножию парадной лестницы всего в пять ступеней вышиной. Туманная утренняя дымка еще до конца не рассеялась, являя охапку дров с воткнутым в бревно топором прямо по среди покрытой росой лужайки.

Преподобный Теодор окинул дом ангельски-покорным взглядом, заранее повинуюсь своей дальнейшей судьбе и предвкушая неприятный разговор. Он не ждал, что здесь его встретят с распростертыми объятиями, хотя мистер Роми часто бывал в доме Макферсонов на правах приходского священника, навещающего своих не всегда дружелюбных прихожан.

На его негромкий стук в парадную дверь костяшками пальцев никто не отозвался. Однако преподобный Тео слышал, как кто-то в глубине дома подает признаки жизни. До его острого ястребиного слуха доносились плохо различимые обрывки разговора и шелест платьев. Наконец, после томительных минут ожидания, показавшихся мистеру Роми вечностью, дверь ему открыла разодетая в пух и прах дама средних лет. Никогда еще бедный священник не видел столько украшений, сосредоточенных в одном лице. В ушах открывшей ему женщины поблескивали серьги с двумя большими опалами, оттягивающими мочку уха; у уголка плотно сжатых губ царственно восседала округлая коричневая родинка, волосы, заплетенные в тугой узел, безжалостно протыкали две серебряные шпильки. На шее, довершая голубое муслиновое платье, лежало фианитовое ожерелье, явно не подходящее опаловым серьгам.

Миссис Макферсон наблюдала за гостем не доверительно, с вытянувшимся от удивления лицом. Она явно не ожидала в это морозное субботней утро, когда еще даже петухи дремали, зарывшись в свои разноцветные драгоценные перья, застать на своем пороге слегка помятого священника, по счастливой забывчивости запамятовавшего выгладить рубашку. Преподобный Тео неловко кашлянул, чуть покачиваясь с носка на пятку. Он тщательно вытер не натертые до блеска сапоги о дверной коврик и бочком, под пристальным взглядом хозяйки дома, протиснулся в широкую гостиную, встретившую его тлеющими в камине углями.

Миссис Макферсон следила за ним, уперев руки в бока.

- Чем обязана такому визиту, ваше преподобие? – спросила она, демонстративно заправив за ухо случайно выбившийся из идеальной прически каштановый локон. – Смею надеяться, никто скоропостижно не скончался?

- Нет, мэм, - решительно начал священник, стремясь сразу перейти к сути дела. – Я пришел, чтобы обсудить недостойное поведение вашей младшей дочери.

Лицо миссис Макферсон, заостренное от природы, вытянулось, казалось, еще больше.

- Недостойное…поведение, - выдохнула она.

Любой, проживший в Винтерсетте больше одного года, сразу бы уловил в ее тоне не прикрытые нотки душивший ее ярости. Любой, но только не мистер Теодор Роми, напрочь лишенный наблюдательности, касающейся любых противодействующих его натуре чувств. Он был проницательным, чутким и внимательным, но только не в случае с миссис Макферсон. Они, к великому огорчению большинства их ближайших соседей, никогда не понимали друг друга. Доставшееся наследство от покойного супруга, сделало Элеонору возмутительно богатой, что никак не шло ей на пользу. Однако проповедовавший в Честере священник, церковь которого посещала миссис Макферсон, предпочитал закрывать на это глаза. Поэтому всякий раз, как Элеонору не устраивали выбранные для украшения церкви цветы – они тут же, не моргнув глазом, менялись на новые, во всех отношениях более привлекательные.

- Да, недостойное поведение, - решительно продолжал преподобный Тео, находя, что атмосфера в доме сделалась вдруг куда более мрачной, чем несколько минут назад. – Скай оскорбила мою дочь и покойную жену, миссис Макферсон.

- Вот как, - протянула Элеонора, так и не предложив ему стула. – И что именно она сказала?

- Что я и моя жена не любим нашу дочь.

- У вас странные понятия об оскорблениях, ваше преподобие. Я не вижу в этих словах ни капли насмешки, если они правдивы.

- Правдивы!? – Воскликнул раздосадованный священник. – Да в них ни на волос нет и не может быть никакой правды!

- Вот как, - снова повторила миссис Макферсон, за не имением возможности выразить свое негодование каким-либо другим образом. – В таком случае позвольте спросить: от чего ваша дочь одета как грязная уличная оборванка у дороги в Уайт Сендс? Не могу сказать, что она совершенно не воспитана, но порой у меня мелькала мысль о том, что в любой другой семье, пусть даже у старенького дядюшки Джимса, ей было бы несравненно лучше, чем с вами. По крайней мере у старика хотя бы было время на это неприкаянное дитя. Знаете ли вы, что она вытворяет, пока вы остаетесь в блаженном неведении относительно всех ее прегрешений? Известно ли вам, ваше преподобие, что разбитая витрина в магазинчике леди Лори – ее рук дело. Разумеется, уважая вас, я надеюсь, что все это произошло не со злого умысла. Однако регулярность подобных происшествий наталкивает меня на мысли, противоположные благим! И, не постыжусь сообщить, ваше преподобие: вы НЕ любите свою дочь, раз уделяете ей внимания не больше, чем дворовой собаке.

И она, пустив эту парфянскую стрелу, захлопнула дверь прямо перед его носом, напоследок укоризненно сверкнув опаловыми серьгами. Домой священник возвращался в расстроенных чувствах. Ни яркое сверкание водной переливчатой глади в журчащем ручейке, ни быстро бегущие кучерявые облачка, похожие на робких овечек, ни красная аллея кленов над его головой не радовали мечтательную душу преподобного Теодора. Его мысли бежали далеко от мирских, не намереваясь слиться с ними в одну стезю.

Заложив руки за спину, он прохаживался вдоль кладбищенской ограды, не решаясь нарушать смирный, безмолвный покой этого тихого места, скрытого среди грациозных вишневых деревьев. Он знал, что его малютка еще сладко дремлет, не отпущенная сном. Священник сделал осторожный шаг – и сразу оказался за оградой, словно вступил в какой-то не совсем понятный ему мир. Царство мертвых, никак иначе. Он шел к Дафне.

Ее могила находилась вдали от всех, под большой раскидистой грушей. У подножия могильной плиты неуверенно пробивались маленькие нежно-голубые лютики вперемешку с беленькими ромашками. Его жена всегда любила цветы, и он часто дарил их ей. В свои последние часы, когда мир, казалось, безраздельно принадлежал только им двоим, она просила его заботится о цветущем жизнью садике и об этом старом пресвитерианском кладбище, утопающем в кружащихся лепестках. И он всегда держал слово.

Преподобный Тео, бережно, как и всегда, присел на этот серый холодный, поросший подушечками изумрудного мха, камень. Подперев рукой подбородок, а локтем опершись о колено, он вглядывался вдаль. Туда, где брезжило, разбрызгивая неуемную радость, круглое ярко-желтое солнце. Лучи копьями падали на землю, пробивая облака и озаряя полянки, усыпанные красной клюквой и шиповником.

Он думал о том, что же делает не так. Слишком много было всего, вот в чем беда, подчас, неразборчивость в средствах воспитания. В таких случаях он обычно успокаивающе повторял себе: «Ничего, Холли ведь растет без матери» - и в следующее мгновение прощал ей все мелкие шалости. Но так продолжаться больше не может. Если он хочет для нее лучшее будущее – он обязан быть суровее, сдержаннее по отношению к ней, не пускать на самотек даже незначительные ее проступки, которые в конечном итоге могут вылиться в нечто более серьезное.

Что на его месте сделала бы Дафна? Наверняка стала бы уделять дочери все свое свободное время. В том только беда, что у священника этого времени в обрез. Все будни, проводимые им в церкви, почти всегда оканчивались бдением у постели умирающего или поездками в духовные семинарии, а на бытие ни одной лишней минуты почему-то не оставалось. Но он делал все, что было в его силах, по крайней мере очень старался. Преподобный Тео не умел шить красивые переднички и платья, а потому Холли приходилось довольствоваться всем старым, собранным по крупицам от дальних родственников, однако она никогда ни на что не жаловалась. Когда священник давал ей новое платье, такое же старое, как и все остальные, она только глядела на него своими искрящимися любопытством глазами, благодарила и убегала в лощину за холмом, где проводила все свое свободное от школы время. Она никогда не говорила ему, что устала, никогда не просила чего-то нового, потому что знала, что ничего нового мистер Роми приобрести не в состоянии. Их семья, конечно, не впала в абсолютную нищету и даже имела кое-какие сбережения, которые преподобный Тео откладывал на образование дочери, но ни единого лишнего пенни у них отродясь не водилось.

Священник погладил теплой изящной рукой холодный камень и встал, направляясь в дом, чтобы почувствовать на своей шее любящие детские ручки, как и каждое утро до этого в его по-своему радостной жизни.

Со следующим рассветом Холли проснулась раньше, чем сам священник. Сегодня она намеревалась не ударить в грязь лицом и позаботиться об их скудном завтраке, расставив на столе две тарелки и вскипяченный чайник. Временами она искренне сочувствовала своему драгоценному родителю. Ей было жалко отца. Почти каждое утро, когда он думал, будто она спит – Холли пододвигала под окно огромный, окованный железом сундук, взбиралась на него, словно восшествовала на Голгофу, и наблюдала, как ее отец, высокий и статный, слоняется по кладбищу в бесприютном одиночестве. Всегда его странствия неизменно завершались у могилы ее матери, которую девочка, хоть никогда и не видела, но любила также неоспоримо, как ее любил преподобный Теодор. Когда в утренние часы бодрый священник заходил в ее комнату – Холли притворялась спящей и всякий раз радовала отца, обвивая руками его смуглую шею. В этом для нее была особенная прелесть: наблюдать его добрые, святящиеся глаза, лоснящуюся седину на висках и морщинки у глаз, появляющиеся при всякой мимолетной улыбке.

Холли, ежась от скользнувшего из-под двери сквозняка, неуверенно высунула худенькую ногу из-под одеяла, покрывшуюся от холода гусиной кожей, осторожно опустила ее на холодные доски пола и слезла с поскрипывающей кровати. Выглядела она ровно также, как и всегда, с всклокоченной головой, мятой ночной рубашкой и отпечатавшейся на щеке алой полосой от подушки. Переминаясь с ноги на ногу, она, соблюдая каждый шаг своего утреннего ритуала, побрела к удивительно большому сундуку, стоящему в углу комнаты. При желании Холли смогла бы влезть в него целиком. В нем не лежало ничего, кроме древних наволочек и куцых маленьких круглых половичков, а потому он не представлял ни малейшей ценности для любого уважающего себя вора. Пыхтя от прилагаемого усердия, Холли, налегая на сундук всей тяжестью своего почти невесомого тела, стала с трудом толкать его под заляпанное окно своей спальни. Подобрав полы белой льняной, в некоторых местах пожелтевшей, сорочки, Холли вскочила на сундук, словно лихой горный козлик. Опираясь руками о подоконник, она, вытянув шею, привстала на цыпочки, чтобы хорошо разглядеть вьющиеся в воздухе последние осенние листья, покидающие свое заветное пристанище. Холли устремила взор своих больших синих глаз прямиком на кладбище, где на сей раз не заметила ни одной томно странствующей фигуры. Значит преподобный Теодор еще спит – заключила она и, вернув сундук на его законное место обитания, спустилась в кладовую, так и не расчесав колтуны в золотых волосах.

Холли, искренне стараясь ступать как можно более бесшумно, выудила из стратегических запасов черный, немного черствый хлеб, масло и целую банку засахаренной клубники, переданной им от одной из сжалившихся над их участью соседок. К великому ее огорчению, железный чайник оказался слишком велик и тяжел, чтобы его подняли тонкие как веревки руки, поэтому Холли пришлось ограничиться тем, что, намазав масло на хлеб, плюхнуть сверху здоровенную ложку засахаренной клубники. Она, с необыкновенным для нее терпением, уселась на деревянный, обшарпанный стул и принялась упорно и со свойственной ей стойкостью ждать отца, впервые проснувшегося позже дочери.

Когда преподобный Тео пол часа спустя вышел из своей спальни – его ждал необычайно приятный сюрприз, каких в его жизни не было уже целых восемь, невозможно долгих лет. Он увидел, как Холли, подперев молочно-белую щеку, сидит за кухонным столом, болтая ногами. Она все еще сонно моргала длинными пушистыми ресницами и ковыряла поверхность дубового стола вилкой, обладающей всего-навсего тремя целыми зубчиками, когда священник опустил на ее лохматую голову свою ласковую ладонь. Холли, подпрыгнув от неожиданности, радостно взвизгнула и бросилась ему на шею с распростертыми объятиями.

- Ну, ну, девочка моя! – Рассмеялся пастырь, вновь опуская ее на стул. – Где же, позвольте спросить, ваша расческа, мисс Роми? Неужели вы решили наведаться в церковь в это морозное воскресенье совершенно неопрятной и нечесаной?

- Папочка! По мне, так лучше быть сытой, чем опрятной, вы так не считаете? Да и потом, разве я такая ужасная неряха? Батрак Тимми выглядит куда хуже меня, хотя во сто крат приветливее всех наших соседей!

Преподобный Тео вздохнул, разглядывая свалявшийся светло-золотистый ком на голове Холли.

- Мисс Роми, будьте добры, принесите мне вашу расческу!

Его обожаемая дочь густо покраснела до корней волос, но не потеряла присутствие духа:

- Только, пожалуйста, причешите меня маминым гребнем! Он такой роскошный.

Священник покачал головой, но все же приблизился к комоду из красного дерева - к тому единственному, что никогда не собирался продавать – и достал из его верхнего просторного ящика с березовой ручкой красивую резную шкатулку, в которой Дафна когда-то хранила все свои украшения, коих у нее в наличии имелось не так уж и много. На дне шкатулки лежал гребень из слоновой кости с высеченным на боку маленьким пухлым ангелочком с луком в руках и колчаном стрел за крылатой спиной. Он выглядел таким чистым и блистал в рассветных лучах так ярко, что Холли наблюдала за ним, будто завороженная. Словно ждала, что тот вдруг оживет и закружит по комнате как первые ноябрьские снежинки.

Преподобный Тео с грустью провел по гребню пальцами, вспоминая, что за прекрасные, обворожительные руки когда-то держали его и аккуратно провел им по мягким девичьим волосам. Его руки словно утопали в жидком золоте, на столько волосы у Холли были яркие, невесомые.

- Папочка, ведь мама теперь тоже ангел, правда? – Спросила вдруг девочка, вертясь на стуле и пытаясь извернуться так, чтоб увидеть лицо отца. На совсем незаметное мгновение его руки замерли, однако тут же принялись энергично работать с прежней силой и быстротой.

- Конечно, Холли, - сказал преподобный Тео мягко. – Твоя мама теперь ангел.

- Самый прекрасный?

- Уж не знаю, дитя мое, но определенно самый пленительный!...Скажите, мисс, вы сможете сегодня добрести до церкви в одиночестве? Я обещал мисс Блу приколотить щеколду на ее амбар, а обещания, как мы все знаем, непременно нужно выполнять, раз уж дал слово!

- Папочка, но в воскресенье нельзя работать! – Ужаснулась Холли, едва не опрокинув чашку еще не остывшего чая.

- Знаю, детка, но в понедельник я уезжаю на собрание миссионерского общества в Честер и не смогу этим заняться, так что придется сегодня. Смею надеяться, Господь простит мне такую наглость, - он улыбнулся, пытаясь скрыть следы проклевывающегося смеха, однако ему это слишком плохо удалось. Лишь взглянув в его смеющиеся глаза – Холли тоже от чего-то развеселилась и принялась от нетерпения ерзать во все стороны, словно вертящийся из стороны в сторону флигель.

- Мисс! Сидите смирно! – Одернул ее преподобный Теодор. – Иначе, пока меня не будет, мне придется отдать вас на временное попечение тетушки Кинли.

Тетушка Кинли вовсе не приходилось родственницей ни Холли, ни тем более самому священнику. Она являлась старейшим членом их немногочисленной паствы и заслужила это почетное, гордое звание. Она была на столько стара, что помнила, как первые поселенцы построили здесь первые дома. Во всяком случае поговаривали, будто ей больше ста лет, что, в сущности, являлось неправдой, и никаких первых поселенцев тетушка Кинли, разумеется, в глаза не видела, тем не менее, старушка пользовалась всеобщим уважением и доверием, так что ей на попечение оставляли всех соседских детей. Однако Холли от чего-то недолюбливала благосклонную ко всем старую женщину и сторонилась ее, чему священник пока не смог найти убедительной причины.

- Нет-нет! Только не к тетушке Кинли! – Воспротивилась маленькая светловолосая колдунья. – Я сама могу дойти до церкви! Я бываю там каждое воскресенье со дня своего рождения! Думаю, как-нибудь найду дорогу!

- Только, проказница, постарайтесь сохранить опрятность своего вида хотя бы до того момента, пока я не кончу читать проповедь! – С напускной строгостью предупредил преподобный Теодор, вновь проведя гребнем по золотящимся волнам. – По-другому у миссис Макферсон появится еще один довольно, по ее мнению, значительный довод упрекнуть меня в плохом за тобою присмотре.

Священник заботливо и деликатно, на сколько мог, вплел в волосы своей проказницы светло-голубые ленты, нарядил ее в единственное оставшееся чистым нежно-желтое воскресное платье, явно не подходящее под последние веяния моды, и наблюдал, как она - бойкая миниатюрная копия своей матери - шагает вдоль дороги, с двух сторон обрамленной полянами папоротников и ароматных елей. Мягкие хвоинки, сдуваемые ветром, кружась, опускались на ее подпрыгивающие плечики.

- Ибо всякий, рожденный от Бога, побеждает мир[1], - процитировал преподобный Тео и, насвистывая никому не известный прилипчивый мотивчик очень хорошей детской песенки, направился прибивать щеколду на ворота амбара мисс Блу.

Холли оживленно шагала на каменистой песчаной насыпи, бодро вскинув подбородок. Все ее существо покрывала вуаль неукротимой радости, безудержной жажды жизни и озорства. Ее радовало совершенно все в этом таинственном, привлекательном мире, полным какой-то томной задумчивости и светлой прелести каждого нового утра. Холли шла и благодарила Бога за то, что проснулась этим счастливым утром и снова увидела своего радостного и любимого пламенной любовью папочку, смотрящего на нее с таким восхищением и преданностью, что казалось, будто через него за ней наблюдают ангелы с небес. Сегодня Холли твердо намеревалась жестко блюсти все правила приличия, не шалить, не вертеться, пока отец читает проповедь. Сегодня она решила, что будет самой примерной дочерью на свете и в ее планы не входило отступление от этой благой цели.

Дуновение ветерка донесло до нее пряное благоухание утонченной герани и жеманной фуксии, любопытно косящих на нее своими выразительными лепестками. В этот миг все для Холли мерещилось радостной, воодушевляющей сказкой, полной какой-то таинственной надежды, скрывающейся где-то за очередным поворотом дороги. Что и говорить, она почти что чувствовала себя подобием Алисы, однако удручало лишь то, что она вовсе не прибывала в сказочной стране, ее будни не были полны возвышенных приключений, отличных от простых земных лепра, и ненавистная ей жизнь не забыла упомянуть об этом скромном, безрадостном уточнении. На небольшой округлой полянке под свежей зеленой липой на разветвлении двух путей, возле невысокой, трухлявой и просыревшей от времени постройки, стояла во плоти всей своей пухленькой фигуры Скай Макферсон. Вокруг нее, словно стайка бабочек, в разноцветных нарядах порхали робкая и нежная Молли Уилли и Ливви Эванс - очень невоспитанная и чопорная девочка, считающая Скай объектом для подражания даже в таких незначительных вещах, как вышивание крестиком.

Холли в нерешительности остановился. В ее буйную голову никак не могла прийти мысль, что именно на этой дороге и именно в этот день она может столкнуться со Скай Макферсон, хотя в другие, более благодатные воскресенья, когда она шла за руку с отцом, этого ей каким-то образом удавалось избежать. Она решительно, как делала это всегда, вздернула остренький подбородок, воинственно сверкнула своими большими синими глазами и, заложив руки за спину, подражая отцу Тео в его походке и манере, плавно, как ветерок, проскользнула мимо, надеясь, что останется никем не замеченной, подобно одинокой ромашке у берега быстрого звонкого ручейка.

Однако надежды ее обрушились карточным домиком, лишь только Скай Макферсон чуть повернула голову, чтобы указать своим спутницам на занятно топорщащийся ягель у обочины дороги. Ее большие, «рыбьи» глаза, как называла их одна ворчливая старуха из Уайт Сендс, уставились на нее с выражением более непередаваемым, чем любые уловки папского легата. Увы, но Скай еще не забыла, как накануне вечером отчитала ее мать. Хоть миссис Макферсон и была порой скупа, но справедливость чествовала, как английскую корону и не преминула упрекнуть дочь в несколько грубых выражениях, высказанных последней в адрес семьи священника.

Скай важно поджала губы и, ухватившись за торчащий из-под земли высокий коричнево-черный корень, пронзительно свистнула, так что тихая Молли вздрогнула от неожиданности и принялась растирать оглушенное ухо. Холли оцепенела. Она со всей душевной скорбью осознала, что оклик предназначался ей. Девочка, не торопясь, остановилась, пнула носком кожаного сапожка подгнившую шишку и развернулась, прищелкнув невысокими каблучками. Холли не намеревалась ввязываться в еще одну неприятную историю, которых, по ее мнению, накопилось не так уж и мало в ее не такой уж длинной жизни. Она собиралась подойти к маленькой пронырливой заразе мисс Макферсон, пожать ее пухлую руку и уйти, не потеряв последние крупицы достоинства, кои и так были несколько подпорчены.

Скай наблюдала за ее грациозной маленькой фигуркой, нахмурив у переносицы густые черный брови. Она всегда недолюбливала эту грязную и оборванную дочь священника, которую все почему-то великодушно прощали от случая к случаю, звали на всевозможный светские обеды и ужины, присутствие на которых запрещалось самой Скай. Такой вселенской несправедливости не могла вынести ее тщеславная душа. Когда Холли приблизилась, мисс Макферсон демонстративно одернула белоснежные кружева своего нового розового кисейного платья с вишневым атласным поясом и, тряхнув тщательно завитыми темными кудрями, повернулась к старому высокому сараю Эвансов, возвышающемуся за ее спиной одной большой трухлявой постройкой, разъеденной от времени точильщиками. В ее не слишком мудрой, но хитрой головке зародился маленький план коварной мести.

- А помните, - сказала она окружившим ее девочкам. – Как Джон Конт лазил здесь прошлой весной. Страху на всех нагнал тогда этот трус, хотя потом мальчишки его зауважали, а ведь он всего лишь прошелся по навесу прогнившей веранды, а не по самой крыше.

Молли Уилли и Ливви Эванс согласна закивали, а Холли вздохнула с видом человека, внезапно почуявшего странный флер обмана. Она уже собиралась пройти мимо и устремится к спасительным дверям церкви, маячившим за поворотом дороги, когда Скай окликнула ее самым своим невинным голосом.

- Холли, дорогая, подойдите, пожалуйста, сюда. Уверена, нам так будет веселее. Мы с леди играем в «вопросы и команды»[1]. Думаю, нам не помешает еще один человек. Чем больше-тем лучше.

Холли нерешительно обернулась на церковь, потом снова на своего заклятого врага.

- Скоро начнется служба. Я обещала папе не опаздывать, - с сомнением протянула она, делая шаг назад.

Скай подтянула розовый рукав-фонарик своего платья, взглянула на небольшие аккуратные часики, изящно лежащие на запястье.

- До службы еще пятнадцать минут, а церковь за поворотом. Нам хватит и тридцати секунд, чтобы дойти. Но, конечно, если отец слишком строг к тебе и не разрешает играть...

- Папочка все мне разрешает, - обиделась Холли. - Он очень-очень хороший!

- Сомневаюсь, - печально продолжала мисс Макферсон. – Я видела, как на прошлой неделе он отчитывал тебя прямо на школьном пороге. Тогда ты, кажется, чуть не расплакалась.

- Не правда! Я и не собиралась плакать, тем более тогда я действительно была виновата, и папа все правильно сделал, что наказал меня, - возразила девочка, окончательно уверившись, что Скай не собирается забывать прошлые незначительные обиды.

- Ладно. В таком случае, ты не можешь отказать нам в игре! Преподобный Тео же не будет против?

- Нет, но…

- Ну вот и чудесно, тогда я, пожалуй, начну…Молли, вопрос или команда?

- Вопрос, - тихонько выдохнула ее бледнолицая обожательница.

- Ты когда-нибудь бывала в Лондоне, среди обряженных господ?

- Я… - застенчиво начала бедная Молли. – Я ездила туда с отцом, когда он работал в лондонской кампании, но никаких изысканных людей не видела. Папа оставил меня с тетей, а сам колесил по графству…

- Жаль, но, поверь мне, это только начало твоего великого пути, моя драгоценная подруга! – Великодушно заверила ее Скай, чем вновь осчастливила свою спутницу.

- Мисс Макферсон, вопрос или команда? – Поинтересовалась Ливви Эванс, озорно сощурив глаза.

Скай опустила взгляд на идеально выглаженное и вычищенное платье и приняла решение им не рисковать, выбрав из двух вариантов ответа наиболее гуманный для своего наряда.

- Ты хотела бы быть принцессой? – Выдохнула Ливви.

- Хм…пожалуй, я неплохо бы смотрелась в этой роли. И, если вдруг в следующей жизни я ею окажусь, то обязательно перемерю все платья, что найду в шкафах…твоя очередь, Молли.

- Хорошо. Холли, вопрос или команда?

- Вопрос, - буркнула Холли, скрестив руки на груди. К застенчивой Молли до этого момента она относилась благосклонно, считая ее слишком нерешительной и чистой душой для любых мелких или больших подлостей.

- Я…я, простите, не знаю, что спросить, - начала она робко.

- Неужели тебя в нас ничего не цепляет? Может какая-нибудь тайна, не дающая тебе сомкнуть глаз по ночам? – Не выдержала сгорающая от любопытства Скай. Уж у нее-то в наличии имелось бесчисленное множество животрепещущих вопросов, уже готовых сорваться с языка.

- Нет…ничего такого, правда, вы все очень милые. Только, я слышала, как Лара Мюррей сказал Лили Дин, что Дэн Риз сказал ей, будто твоя мама тебя не любила, Холли, это правда? Лара говорила, что она умерла из-за тебя…

Холли покраснела, но не от стыда, а от клокочущего внутри гнева. По природе своей она была вспыльчива и горяча, что не всегда помогало ей в жизни и чаще всего оборачивалось против нее.

- Нет. Все это ложь, - процедила она сквозь зубы и мстительно добавила: - Молли, вопрос или команда?

Мисс Уилли, безмятежно решив, что вопросов на сегодня достаточно, выбрала команду.

- Тогда…пройдись по крыше этого сарая, - закончила Холли свой приговор. Она стремительно обернулась к трухлявой громадине, указав на нее тонкой костлявой рукой. – Это ведь совсем не страшно. Только пройдись туда и обратно, и станешь самой храброй девочкой на свете!

Молли страдальчески воззрилась на внушающий ужас просыревший до каждой доски сарай, скользнула взглядом по тесам, с торчащими в разные стороны гвоздями и с сомнением покачала рыжеватой головой.

- Нет. Не буду. Мне страшно.

- Но ты торжественно клялась! – Вознегодовала Скай, обрушивая на мисс Уилли свой тяжелый, полный презрения взгляд. – Никто не любит тех, кто нарушает данное слово. Преподобный Тео рассказывал об этом на прошлой проповеди.

- Думаете…считаете, Бог не будет любить меня, если я откажусь? – Спросила Молли. Лицо ее приобрело пепельно-белый оттенок.

- Ну что ты, конечно, будет, - смягчилась Холли, ощущая вдруг странные муки совести. – Он любит всех без исключения, так папа говорит.

- Нет уж, - возразила Ливви. – Мы все чем-то пожертвовали для общего дела, нашими самыми сокровенными тайнами, пусть и не все, - она покосилась на Холли. – Но, Молли, ты просто должна выполнить свое обещание! Ведь все мы ответили честно. Несправедливо, если ты одна останешься при своем.

Смущенная Молли продолжала нерешительно теребить кружевную белую ленточку, которой были подвязаны ее волосы. Она переводила взгляд с Холли на Скай и обратно. Пару раз она порывалась что-то сказать, но от нерешительности замирала на полуслове, в какой-то мере напоминая дочери священника Бет Марч.

- Тогда я полезу за место тебя, - мужественно заявила Холли, видя, как страдает ее почти-что подруга.

- Нет, ты не должна, я…

- Ерунда, мне не трудно. Тем более этот трухлявый сарай не такой уж и старый, да и выглядит достаточно прочным, чтобы меня выдержать. Так что не бойся, ничего не может случится! – Возразила она ободряюще, и, придвинув к сырой, поросшей мхом стене окольцованную железом бочку с водой, вскарабкалась на нее, чтобы продолжить свою краткий героический путь по самой шаткой крыше.

Преподобный Тео вглядывался в сидящие на лавках лица, однако от чего-то не мог уловить ни в одном из них очертания своей светлолицей дочери. Вот, сидит перед ним на скамье Спенсеров Мэри Энн, сразу за ней, вместе с семейством Динов, трехгодовалая Луиза, чуть поодаль, свесив голову на грудь, дремлет ворчливый старик Эйб. А прямо перед ним, на скамье возле церковной кафедры, предназначенной для семьи священника – нет никого, даже присутствия надежды на то, что блудная дочь ворвется в двери церкви как раз ко времени исполнения церковного гимна. Люди выжидательно наблюдали за преподобным Тео, недоумевая, от чего тот не начинает проповедь. А он в свою очередь не имел представления ни о том, что после ему скажут эти люди, ни о том, что он сам собирался сказать этим людям.

Священник с мученическим выражением, избороздившим молодое лицо с сединой на висках, страдальчески воздел глаза к потолку, коротко выдохнул, приводя в порядок прибывающие в смятении чувства и мысли, и начал свою воскресную проповедь о любви, вере и вечном покое души.

А где-то там, за окном, в лесной тишине тихо колыхались от ветра березки, шуршали в кронах дрозды, и поющие в терновнике маленькие птички умиротворяюще щебетали нежную колыбельную. Вдали лежало море, пурпурное и трепещущее, и в душистом, прохладном осеннем воздухе разносился стон набегающих на песчаную косу волн, исполненных невыразимой тоски и томления. Солнце уже взошло высоко в небо, когда преподобный Тео добрался до середины своей проповеди. Он разглядывал лица своих прихожан. Он всегда любил это делать, находя отклик души человеческой в самих их глазах, потом бросил быстрый, невнимательный взгляд в окно, и сердце его замерло от ужаса, налипшего внезапной липкой паутиной. Священник увидел, как Холли, подобрав юбку, зажав ее край в зубах, взбирается на крышу сарая, засаживая в мягкие девичьи ладошки колючие занозы.

Сердце преподобного Тео еще раз подпрыгнуло в груди и пропустило несколько ударов, когда ее крохотная тонкая ножка непрочно наступила на пробоину в стене и едва не соскользнула вниз, исцарапав в кровь обтянутое чулком колено, и так испещренное мелкими ссадинами. Голос его дрогнул, и старик Эйб недовольно причмокнул губами, так как не любил, когда что-то шло в разрез с его представлениями идеального проповедника.

Однако преподобный Тео не замечал уже ничего, кроме своей маленькой дочурки. Теперь для него существовал только этот старый сарай и маленькая группка девочек у его веранды. Благие, праведные мысли, вытесненные мирскими переживаниями, временно покинули его полное Богом сердце, оставив место лишь назойливой тревоге. Когда Холли оказалась на крыше, паникующий отец ненадолго перевел дух. Но то была лишь краткая передышка перед новой волной беспокойства и волнения. Девочка, пошатываясь и выставив руки, словно канатоходец, побрела вперед по крыше, балансируя меж сгнивших досок, стараясь ступать на как можно более крепкие и не провисающие под ее незначительной тяжестью. Преподобный Тео, обливаясь холодным потом, следил за ней из-под полуприкрытых век.

И вот, наконец, после нескольких неприятных минут тревожного ожидания, Холли добралась до середины крыши, издали все такая же маленькая и неустойчивая. Она уже занесла ногу, чтобы сделать следующий решительный шаг, когда доска под ней предательски хрустнула. Руки ее взметнулись вверх и, издав короткий вскрик, девочка исчезла, провалившись сквозь пласт трухлявых досок.

Мистер Роми забыл о гимне и обо всем остальном и, схватившись за голову, как ураган пронесся по проходу между скамьями. Его недоумевающая паства, походящая на стадо покорных овечек, переглянувшись, устремилась за своим верным пастырем, чья спина только что мелькнула у распахнутых дверей церкви.

Когда преподобный Тео ворвался в сарай, Холли сидела на груде тюфяков, наваленных пыльной кучей, и тряся головой, заторможенно созерцала собственные руки то отдаляя, то снова поднося их к лицу. Священник бросился к ней и с отцовской нежностью подхватил ее на руки и усадил к себе на колени. Он укачивал Холли как младенца, в то время как глаза его метали гневные молнии. Внезапно в сознании его мелькнула мысль, что только что он чуть не потерял свое главное бесценное сокровище. Он осмотрел ее щеки, лицо, руки и коленки, которые, к безмерному пастырскому счастью, оказались целыми и невредимыми.

На вопрос преподобного Тео: как она себя чувствует, Холли спросила:

- Папочка, а если Бог создал мир за семь дней, то почему он так долго тянул?

Священник закашлялся от удивления, смешавшегося с радостью, и ответил столь же благодушно, как отвечал всем своим прихожанам, когда-либо обращающимся к нему за советом:

- Понимаешь, мой юный друг, создать мир — это, знаешь ли, не так просто, как собрать конструктор. Богу же нужно было ещё и за вдохновением сбегать, чаю попить, да и, говорят, ангелы постоянно лезли с вопросами: «А это точно так будет работать? А какой цвет лучше для неба?» Так что семь дней — это, я считаю, очень даже быстро, с таким-то начальством! В следующий раз, когда будешь строить замок из песка, попробуй с толпой помощников, и посмотрим, что у тебя получится.

[1] Аналог «правды или действия»

[1] Первое послание Иоанна 5:4