Преданья старины далекой

Колыбель детства

Дом моего далёкого детства напоминал мне театр с яркими персонажами. Местом действия был двор, а декорациями — две трансформаторные будки, столярная мастерская, стол доминошников, подсобные помещения и песочница.

Первым на дворовые подмостки выходил со своим выводком дядя Филя. Пока он направлялся к доминошникам, его мальчишки набрасывались на игрушки в песочнице. Двор наполнялся громким плачем и криком женщин.

Вслед за мужем выходила полногрудая жена. Она подсаживалась к сидящим на скамейке бабам и на их требования приструнить сорванцов отвечала заливистым смехом. Все тяготы бабьей жизни она принимала с оптимизмом и продолжала рожать каждый год.

За музыкальное оформление двора отвечал зэк под кличкой Рашпиль. Тексты блатных песен и матерных частушек знал весь двор. Умолкал он к вечеру, когда за ним приходила братва. Возвращался поздно, шёл в столярку к Петровичу. Там распивал с ним чекушку, громко бузил и засыпал только к утру.

Плотник Петрович чинил мебель, мастерил детворе самокаты. За работу брал натурой. Когда подносили — не отказывался. Одинокий и незлобивый, он откликался на всякую беду и всегда помогал. Детишки, увидев выходящего из каморки Петровича, хором заводили дразнилку:

«У Петровича с утра разболелась голова. У Петровича с похмелья не строгалися поленья».

Плотник театрально грозил им пальцем и, улыбаясь, скрывался в мастерской.

Когда двор наполнялся жильцами, цирковое шоу открывал Вовка-циркач. Он вылезал из окна, вставал на карниз и шёл до угла дома. Сорвав аплодисменты, кланялся, влезал в комнату и закрывал окно.

Однажды он упал на крышу каморки бабки Кислый Лимон. Отделавшись ушибами, циркач долго не появлялся, а вскоре и вовсе куда-то пропал.

Сморщенная физиономия бабки Кислый Лимон наводила панический страх на детей. Во дворе она появлялась к вечеру. Полуслепая, стуча палочкой по стенке, обходила часть двора. Подношения от жильцов складывала в большой карман в виде заплатки. Потом направлялась к подворотне, через неё выходила на главную улицу и шла вдоль дома. Проходя мимо полуподвальных окон, останавливалась у каждого, заглядывала внутрь, пытаясь разглядеть, что происходит.

Она была неотъемлемой частью нашего дома. Когда бабка Кислый Лимон умерла, её хоронили всем двором. В гроб, сделанный Петровичем, положили тело, погрузили на полуторку и отвезли на городское кладбище. Потом всем двором устроили поминки.

Сообщество нашего дома было единой семьей. Все праздники отмечали вместе. Крестили детей, женились, выходили замуж. Такое единство продолжалось до тех пор, пока однажды наш муравейник не расселили. Какое-то время связи еще поддерживались, но с годами стали распадаться.

Дом был знаменит тем, что в нём располагался Наркомат торговли. После войны он стал общежитием на 800 мест, потом институтом связи. Сейчас в нём находится Университет телекоммуникаций и связи.

Здание осталось, приняло новый вид, а люди, жившие в нём много лет назад, стали историей и канули в вечность.

Тарзан

В одном из трех кинотеатров на перекрестке главных улиц города, прозванных в народе “Треугольником”, начали показывать приключенческую картину “Тарзан” с Джонни Вайсмюллером в главной роли - знаменитым пятикратным олимпийским чемпионом по плаванию. Случилось так, что трофейный американский фильм оказался первым в моей жизни.

Зал кинотеатра “Художественный” был набит битком. “Безбилетников”, так называли детей дошкольного возраста, рассадили на полу перед экраном. Моя старшая сестра, с которой я пришел на утренний сеанс, боясь что я могу потеряться, усадила меня на подлокотник своего кресла. Это вызвало недовольство зрителей сидящих сзади, поэтому мне пришлось присоединиться к “безбилетникам”.

В памяти от просмотра моего первого кино осталось немного. Запомнились крики Тарзана, головокружительные полеты на лианах с дерева на дерево и обезьянка Чита. На скудость моих воспоминаний повлияла эмоциональная обстановка. Я не столько смотрел фильм, сколько озирался по сторонам, рассматривая в темноте сидящих рядом со мной ребят, или искал глазами сестру в зале.

Фильм потряс всех мальчишек, которые ходили смотреть его по нескольку раз. Тарзаний крик, не похожий ни на один звук в природе, можно было слышать во всех уголках нашего двора. Я тоже пытался воспроизвести знаменитый вопль Тарзана, но в отличие от других ребят, пугающих своим криком старушек на скамейке, мой писк вызывал лишь смех у них.

Кино оказало сильное влияние не только на детей, но и на взрослых и даже коснулось животных. К удивлению многих женщин некоторые мужчины стали стричься под Тарзана, а дворовую собаку стали звать Читой. Собака не реагировала никак на новую кличку, непонимающе смотрела на ребят, и только виляла хвостом.

Летом, на берегах многочисленных водоемов появились тарзанки - устройства прикрепленные к дереву веревкой с перекладиной. Обеспокоенные многочисленными травмами детей, взрослые забили тревогу, и стали просить власти города снять кинофильм с проката. Что вскоре и произошло. Приключенческая картина “Тарзан”, покорившая большую часть населения города, внезапно исчезла с экранов.

Дворовые войны

В начале шестидесятых хрущёвские городские новостройки представляли собой квадраты пятиэтажек. Пространство между домами, именуемое двором, стало общественным местом, где пересекались интересы жильцов. У каждой возрастной и многонациональной группы была своя роль.

Территория каждого двора охранялась от «чужаков». Особенно это проявлялось в детской среде. Конфликты между дворами нередко заканчивались ссорами или настоящими «дворовыми войнами».

Переехав в хрущевскую пятиэтажку, я вскоре участвовал в одной из таких войн. Малышню, к которой относился и я, держали в арьергарде. Мы доставляли «снаряды» на поле боя. Снарядами служили небольшие камни, а полем битвы был недавно разбитый сквер. В сражении участвовало больше пятидесяти человек. Война длилась недолго: каменный ливень вызвал панику у взрослых. Но, несмотря на краткость, с обеих сторон появились тяжело раненые, которым потребовалась срочная медицинская помощь.

Приехавший наряд милиции разогнал бойцов и обезвредил «генералитет» — Назара и Джафара. Их увезли в отделение. Домой они вернулись только через несколько дней. После этих «репрессий» каменные войны сошли на нет, но появились новые, более щадящие забавы.

Одно из таких сражений произошло в зимние каникулы. В тот год оглушительным успехом у детворы пользовался польский фильм «Крестоносцы». Мальчишки нашего двора мастерили из подручных средств мечи и щиты, делились на две команды и начинали поединки.

Соседний двор не отставал от нас. Назвав себя тевтонскими рыцарями, они вызвали нас на бой. Мы приняли вызов и предложили нейтральную территорию, замороженную стройку с подвалами и фундаментом, прорезанным пролетами.

Перед началом сражения наши воины расположились по одну сторону «заморозки», рыцари — по другую. По сигналу обе стороны ринулись вперёд. Наша дружина устремилась в подвал, где их уже ждали тевтонцы. Схватка продолжалась до первой крови. Одному из наших, мальчишке по кличке Тюля, ткнули палкой в глаз. Он издал такой крик, что на звук сбежались воины обеих армий. Увидев окровавленное лицо товарища, мальчишки в страхе оставили поле боя. Тюлю увезли в больницу.

В тот страшный вечер самодельные мечи были отправлены в костёр, а крышки от кастрюль, к неописуемой радости наших матерей, вернулись на свои законные места. Зимнее дворовое побоище надолго было прекращено.

С годами дворовые войны плавно перешли в футбольные и хоккейные поединки. Позднее сообщество, именуемое «двором единомышленников», постепенно исчезло. Старожилы повзрослели, обзавелись семьями, разъехались. Дворовые забавы ушли в прошлое и стали частью истории.

Моя деревня

Дом Марфы Ивановны, старшей сестры моей мамы, стоял на пригорке. Одна сторона дома выходила на луг, речушку Ласмину и на просторные поля картофеля. За полями на горизонте тянулась темно-зеленая полоска леса.

Другой стороной дом граничил с главной деревенской дорогой, со столбами и громкоговорителями на них, из которых в течение дня транслировались местные новости и объявления.

Дом был старый и пережил трудные времена. Деревня Бурцево во время второй мировой войны была оккупирована. Два с лишним года в доме квартировали немцы.

Дом за многие годы полностью пропитался керосиновым смрадом. Керосином пахли стены, печка, лежанка на которой мы спали с братом, одежда и даже еда приготовленная на керосинке. Это было керосиновое царство. Тетя и мама не обращали на запах внимания, хотя большую часть времени проводили в доме. Мы же с братом, едва проснувшись, старались покинуть дом.

Хозяйство.

При доме был огород, где Марфа Ивановна сажала картошку, лук и огурцы. Местная картошка пользовалась большим спросом у городских жителей. Для тети это был основной доход.

Кроме огорода в хозяйстве было несколько кур, петух и кусачий гусь. С утра он пощипывал траву - мураву во дворе. В жару плескался в старом корыте с водой или прятался под лопухами.

Гусь невзлюбил меня за мои красные трусики. Увидев раздражающий объект, он бросался в атаку. Я обращался в бегство и скрывался в доме. Тетя, видя неуважение гуся к гостю, срывала тонкий прутик и отгоняла забияку на задворки огорода.

Сбор яиц.

В наши обязанности входил ежедневный сбор куриных яиц. Несушки ходили где им вздумается. В жаркое время прятались под лопухами. Там, в тени, они ковырялись, выискивая червячков и другую живность. Там же чаще всего и откладывали яйца.

Петуха мы видели только утром, когда Марфа Ивановна кормила птиц. Потом он перелетел через забор на дорогу или навещал соседских кур. В курятник возвращался вечером.

Собранные яйца тетя складывала в корзину. На завтрак готовила большую яичницу на всех. Пока мы ели, замешивала тесто и к вечеру с мамой пекли пироги.

После плотного завтрака, мы радостные выбегали из дома, поворачивали направо и по крутой тропинке заросшей пахучими ромашками, неслись к речке.

Бодливая корова.

На лугу, перед речкой, паслась корова. Это была вторая корова, которую я видел в своей жизни. Первую я видел на ВДНХ в павильоне животноводства. Гигантская выставочная корова отличались от деревенской не только размерами, но и поведением.

Нюшка, так звали корову, была выведена из колхозного стада за бодливость и находилась на вольных хлебах. Она признавала только хозяйку. Остальное население деревни старалось держаться от нее подальше. Мы не знали об этом, поэтому увидев несущуюся на нас корову, неслись к речке не чувствуя под собой ног. Корове не хватило нескольких метров, чтобы дотянуться до нас рогами. Нас спасала веревка, удерживающая животное на привязи.

В середине дня хозяйка “перегоняла” корову на новое пастбище. Домой мы уже возвращались без опаски.

Рыбалка

Деревенская ловля рыбы отличалась от привычной для нас рыбалки. Вместо удилища и привычных снастей ребята использовали артефакт прошедшей войны - немецкие бутылки из под вина с глубоким воронкообразным донышком.

Деревня изобиловала находками военных времен. Мальчишки, копаясь на песчаных берегах реки, находили ржавое оружие и гильзы. Брату посчастливилось откопать фляжку, мне - обломок офицерской сабли. Трофейные бутылки попадались редко. Найденную бутылку сразу пускали в дело: пробивали в донышке отверстие, в горлышко вбивали деревяшку, внутрь, через отверстие насыпали крошки хлеба. Бутылку клали на мелководье донышком против течения, и с берега наблюдали.

Когда бутылка набивалась прожорливыми пескарями, мальчишки забегали в речку, не давая рыбам выбраться из ловушки. Бутылку с пескарями несли на берег, и рыбу вытряхивали на песок. Делали куканы из толстых стеблей травы и на них нанизывали рыбешку. В конце рыбалки улов делили поровну на всех.

Вечером нас ждал вкусный деревенский ужин. Тетка вытаскивала из печи деревенский хлеб. Нарезала крупными кусками. На стол ставила салат из овощей со сметаной и яичницу с пескарями.

Земляничные поляны

Земляничные поляны находились в нескольких километрах от деревни. Надо было перейти на другой берег реки, пересечь картофельные поля и выйти на цветущие луга, тянувшиеся до самого леса.

Среди многотравья и разнообразия цветов найти землянику не представляло никакого труда. Самая вкусная ягода росла на пригорках. Она источала ароматный запах, была теплой и таяли во рту.

Домой возвращались к вечеру с букетами из земляники.

Мама, немного поворчав за самоволку, усаживала нас за стол, и кормила вкусным деревенским ужиным, а Марфа Ивановна, чтобы подсластить вечер, достала из своих запасов баночку земляничного варенья, ставила самовар, заварила травяной чай, и показала нам, как надо пить чай из блюдечка вприкуску с ароматным вареньем.

Досуг

Перебои со светом были обычным делом. Когда вся деревня погружалась во тьму, мы не знали чем себя занять. Дома, перед сном, мама читала нам книжки вслух. Поскольку у Марфы Ивановны никаких книжек не было, она рассказывала нам истории из деревенской жизни.

Тетя зажигала керосиновую лампу, ставила на стол, усаживалась на скрипучий табурет, складывала руки на груди и начинала говорить. От легкого ветерка фитиль в лампе колыхался. На стенах и на потолке появлялись загадочные тени. От страха мы с братом натягивали одеяло на головы. Голос у тети был ласковый, слова, как гладкие камушки, перекатывались во рту. Говорила она негромко, словно боялась кого-то разбудить. Истории были из деревенской жизни и больше походили на сказки. Иногда смешные, иногда страшные. Байки рассказанные тетей забылись, а вот атмосфера деревенских вечеров осталась в памяти на всю жизнь.

Через две недели наш отдых закончился. Обратно до станции Новодугино нас везли уже не на телеге, а на военной полуторке. Мама с тетей сидели в кабине, а мы с братом тряслись в кузове. Уезжать нам не хотелось. Мы привыкли к Марфе Ивановне и деревенской жизни.

Поездка в деревню Бурцево была единственной в моей жизни. Через несколько лет тетя продала старенький дом и переехала жить в Ленинград.