Повесть о Хрюковской республике, похождениях Рожанецкого и атамане Гарициусе

Глава 1. Репортаж из дурдома масштаба деревни

-Ну как жизнь?

-Плохо.

-А подробнее?

-Чертовски плохо. Знаете, штабс-капитан, жизнь сильно меняется в эмиграции. У меня почти нету денег. Вся надежда только на это.

Он положил небольшой невзрачный свёрток на стол.

-Что это, поручик?

-А разве не видно? Мои мемуары. Самиздат. Тираж восемь экземпляров. Не хотите ли купить?

-Боюсь, я не смогу этого себе позволить… А что с вами было после нашей последней встречи в январе 1917 года?

-Лучше прочитайте мемуары. Вторую часть. Вторую из трёх.

Это произведение является моим вольным пересказом того и написано от лица подпоручика.

Уездный город Энск, где я родился и вырос, находится на юге Архангельской губернии. В южной части этого богом забытого уезда находится пять крупных сёл и некоторые деревеньки поменее. Вот эти сёла:

ХрюковоГрязюки МалыяКозлорыловоЖирдяевкаБелые УпыриЗамшеловкаВ 1918 году я приехал навестить двоюродного племянника мужа моей троюродной бабушки, фон Лаззихса-Орлова который по протекции обеспечил мне присвоение звания прапорщика. Однако он уже скончался к тому времени. Мой знакомый, местный сельский учитель, рассказал мне про вчерашнее провозглашение независимости Хрюковки. Я пошёл с ним на «площадь Независимости» зажатый между избами пятачок земли в центре села. На старой дырявой бочке стоял высокий черноволосый мужчина с крестьянской бородой и огромными пышными усами в соломенной шляпе с огромными полами, алом плаще и военных брюках из униформы русской армии. Под развевавшимся на ветру плащом у него была крестьянская рубаха. Он начал речь:

«Хражжданэ! Я, как бацькаа народны, атамане, пришл к вам, значицца, чтобы с радоштию сообщить вам, Ваново сало, значицца, важну вестию!»

Для того, чтобы многоуважаемому читателю не пришлось напрягаться в попытке понять речь Атамана, искажённую смешением всех мыслимых и немыслимых акцентов, в дальнейшем я уберу большую часть акцента.

«Значицца, мы, Ваново сало, отстояли свою вольность! И предлагаю, Ваново сало, избрать меня диктатором. Хто против?! Хто за, поднимите руки. Хлопцы, опустите стволы винтарей. Ша, никого стрелять, значицца, не надо. Они все за.»

-Кто это, Никифор Акакиевич?

-Это вождь народный. Григорий Голодранин. Сын местного священника. Дослужился до подпрапорщика и дезертировал.

«Вижу нового, Ваново сало, хлопца. В мундире вижу. Усе свободны, а вас, охвицер и Никифорка, значицца, попрошу остаться».

-Доброе утро

-Добро-то добро.

-Позвольте представиться: Российской императорской армии подпоручик Евгений Максимилианович Трубецкой-Таврический

-Атаман всея независимого села Хрюково, генералиссимус и голова Хрюкавской державы Гарициус Фердинанд Хосе Мария Антонио Шарлоттович фон ле Жанейр-Оболенский.

Убери уже отсюда навоз, Прошка! Воняет! Простите, эта прислуга временами, Ваново сало… Не хотите ли стать моим адъютантом? Плата высокая.

Я бы отказался, но пара парней, стискивающих мосинки за спинами атамана, зародили во мне смутное, но с каждым часом крепнущее предположение, что в случае отказа меня попросту убьют. Да и плата была по тем временам огромной.

-Я согласен.

-От и добре. Тогда пошли к моему штолу!

Надо сказать, что стол в избе (названной атаманом «гашшударственном двааарцом имени меня (т.е самого атамана)»), был шикарен по меркам голодного 1918 года. Чёрный ржаной хлеб, яйца, уха, мясо, солёные огурцы, баранки, сахар, чай из пышущего жаром самовара, самогон… Всё было отменного качества.

-Прошка! Убери! Ваше благородие, подождите пока. Мы с Никифором будем писать историю!

-Конечно, ваше высокопревосходительство!

-Итак, отец — Шарлотт фон ле Жанеир-Оболенский из Аргентины, родич императора Аргентины, который под именем отца Иоанна стал священником из свой благости… кто будет Вашей матерью?

-Осмелюсь заявить, что имени Шарлотт не…

-Плявать! А мать пиши русской дворянкой.

-Род-имя-отчество?

-Плявать! Всё равно, Ваново сало, никто не проверит! Всем лень будет. Да и ваапще историю победители завсегда переписывают и пишут. И победителей этих совместно с переписками — моря.

-И Вы среди них, ваше гениальное великолепие, лучший.

-Ты пиши давай, пиши.

Прошка вбежал в комнату.

-Атаман, к вам с проектом гимна.

-Запускай.

-Добрый…

-Прааект давай!

-Вот…

-А почему на мелодию «Яблочка»?

-Дык народ больше и не знает ничего.

-А почему как частушку?

-Ну мелодия такая! Вы только послушайте

«Эх яблочко

Да хрюковецкое

А царь наш с поступью

Да с молодецкую

А враги его

Да с помойки все

И растают все

Подобно росе»

-А почему в «подобно» на первый слог ударение?

-Я поэт! Я так вижу!

-Да видь сколько хочешь. То-то у тебя один глаз зелёный, второй серый, а нос крааасный. Только гимн не засоряй, Ваново сало. Прогнать!

А ты, подпоручик, видишь воон там избу через дом от дворца?

-Вижу

-Вот туды и вселяйся. А работать будешь тут. За энтим столом, значицца.

Так закончился мой первый день в Хрюково

Глава 2. Великая и независимая Белоангельско-Белоупырская социмперия

На следующий день я мог лицезреть подъём флага. Странной расцветки. Это был французский флаг, но самая правая полоса была зелёной. Я пошёл к атаману

-Ваше великолепие, а почему именно такие цвета флага?

-Потому что мы это слепили из хранцузского флага.

-А цвета, цвета?

-Никифор! Объясни ему!

-Синий — цвет… Короче, по аналогии с французским флагом. Белый символизирует Портянки Атамана. Они сейчас в музее.

-У вас и музей есть?

-Есть. Но небольшой. Там лапти и портянки Вождя, речная галька, какая-то там редкость.

-Ну вообще мои портянки, Ваново сало, скорее серые. Но рассказывай, Никифорка.

-Да, о Вождь. А зёленый — символ любви к природе нашего вождя.

-Да, природу я люблю. Особенно зайца какого завалить или, значицца, куропатку. А как я деревья рублю на дрова — так и вовсе душа радуется. И есть удобно на природе, Ваново сало, не надо Прошку звать, чтобы объедки и сор убрал. Кидаешь все под дерево и уходишь. Разбитые бутылки под деревом, Ваново сало, здорово выглядят. А уж как по деревьям пулять хорошо… Недаром я первым своим атаманским действием провозгласил своими охотничьими угодиями пол-леса.

Пребывая в лёгком шоке от такой любви к природе, я хотел было отправиться во дворец, но там шла стройка — пристраивали «флигель» (чулан и комнатушку).

-Адъютант! Тебе поручаю… опять навозом пахнуло… проконтр.. короче, сало Вана Михалыча, проследи за тем, чтобы весь навоз с площади… Никифорка, как яё?

-Площадь Не-за-ви-си-мос-ти

-Вот, с площади этого самого. И чтоб замостили! Прошка, помоги ахвицеру! Ты будешь мостить и охранять мужиков. Наловите там их в добровольно-принудительном, значицца, порядке, и заставьте замостить. Вот вам энтот… мандат.

«Я, своею милостию атаман и генералиссимус села Хрюково, Грязовецкой канавы, Брюховецкого яра и прочая и прочая и прочая повелеваю подателям сего...»

Пахнуло навозом. Атаман запнулся.

«…сего до-ку-мен-та всечески подчиняться в вопроосах мощения площади.. короче, значицца, поняли, какой»

Стиснув нож, Прошка подошёл ко мне.

-Прохор, где здесь можно взять камень?

-У города есть старые заброшенные каменоломни.. Но они в зоне патрулирования Горупртрудсоцпарткома

-Чего-чего?

-Городской комитет по управлению от Трудовой Социал-интернационалистической партии

-А другое что-нибудь есть, кроме этих каменоломен?

-Руины каменного дома в четырёх саженях от границы. На дороге в Белые Упыри. Там сидит патрульный пограничник.

-Пригони сюда мужичья. Погрози ножом. Экспроприируй на время коня. Наш же вроде у кузнеца на подковании?

-Да.

-Телегу возьми правительственную.

-Карету пана Гарициуса?!

-А в правительстве есть другая?

-Нет.

-Ну вот.

***

-Охвицер, вы живы?

-Прохор, не мешай. Часового ищу.

-Вообще он может тут в патрулях шлятся. Но руины на пригорке, с них вся его патрульная зона видна, а его там нет.

-Без тебя вижу.

Выйдя из единственного более-менее сохранившегося помещения бывшего дворца моего родича, пострадавшего от пожара и погрома, и сейчас служившего сторожкой, я вздохнул. Сторожа не было.

-Грузите камни. Я пойду к дороге. Не нравится мне всё это. Совсем не нравится.

Внезапно из придорожного куста вылетело двое разбойников. Я вытащил наган, но как назло, забыл патроны дома. А саблю оставил в Энске и мысленно с ней уже попрощался. Мне набросили на голову мешок и оглушили ударом по голове.

***

Очнулся я связанным в какой-то каморке. Передо мной стоял мужчина в полувоенном и с белой папахой на голове.

-Имя?

-А Ваше?

-Аристофан Никодимович Простецкий. Генеральный глашатай Белых Ангелов. Вернее, Белоангельской социалистической империи.

-Ангелов? Разве не Упырей?

-Село переименовано позавчера.

-Так это вы возглавляете сию контору? Вы в курсе, что украли не мешок картошки и не пьяного сторожа, а адъютанта атамана Гарициуса Первого Хрюковского.

-Хороший трофей. Непременно награжу своих людей.

-Я вам не полковое знамя!

-Имя?

-Евгений Максимилианович Трубецкой-Таврический.

-Хорошо. Простите, мои люди сочли вашего сторожа бандитом, а вам враждебным воинским отрядом, зашедшим на нашу территорию и расхищающим нашу собственность.

-Это наша территория. И она признана таковой многими великими державами. Такими, как Козлорылово-Грязюская конфедеративная республика и Пресвятое Жирдяево.

-Да, я уже знаю, произошло недоразумение. Вот вам еды на дорожк. Сторожа мы уже отпустили. Простите.

За полчаса я дошёл до родной границы.

-Прохор, добрый вечер. А кто эти люди с обрезами?

-Сам пришёл! А я-то думал — сгинул в плену, и надо атаковать Белые Упыри! А это наша армия.

-Кстати, Белые Упыри теперь называются Белыми Ангелами

-Ну соседи! Чего отчебучили!

-Передай атаману, что уже поздно. Я зверски устал и хочу спать. Поэтому расскажу ему всё завтра утром.

Так завершился мой второй день в этом селе и этой должности.

Глава 3. Чудо-машина и Первая Мушиная Война

Ещё девять дней ничего, кроме рутины и утверждения герба в виде атамановых портянок, не происходило.

А потом меня отправили временным послом (причём по верительной грамоте я числился временным ослом, так как атаман опять писал документ спросонья) в Козлорылово, образовавшее конфедерацию с Грязюками. Сия именовавшаяся республикой страна являлась олиграхией, управляемой союзом деревенских ростовщиков (кулаков) и зажиточных крестьян. Они именовались «Гласом Народа». Нет, Гласов Народа тоже выбирали, но надо было выбрать шестерых из шестерых. Они уже выбирали одного из двух кандидатов (пренепременно из их собственного числа) на пост президента.

Если у нашего атамана было 20 солдат, не считая его самого и летописца Никифора, то у них таковых было 43. И поэтому от нас потребовали солдат на кампанию против Пресвятого Жирдяево. Этой деревней после гражданской войны с анархо-обдиралистами правил бывший пономарь, который ударился в славянское язычество. Но из источников о таковом у него был только собственный бред и порванная брошюрка 17 века, прочитать которую было возможно только после третьего стакана. Поэтому то, что получилось…

Его пограничник зевнул, но зевнул в сторону пограничника республиканского. Республиканец счёл это оскорблением и демонстративно прибил муху на суверенной республиканской территории. Другой сторож потребовал от него сдать оружие и пройти на суд по поводу убийства гражданки Пресвятого Жирдяево на жирдяевской же территории. Вот так вот конфликт и разгорелся.

Атаман, поторговавшись за численность «контингента войск» и «экспедиционного корпуса» ,

(-Один, Ваново сало, и ни пол-человека больше!

-Три человека!

-Значицца, может, два?

-Хорошо, сойдёмся на двух.

-Ахвицер! Прошка!)

отправил меня туда. Но вместо Прошки поехал Никифор Акакиевич. Который придумал тачанку. Но за отсутствием телеги этот гений создал деревянную платформу на колёсах. И назвал её «Тачаночный танчок имени пана атамана Гарициана первой модели». Коня нам дали благодарные козлорыловцы. Что не решило одной проблемы…

-Акакич, но она же от пуль не защищена! И гладкая, как стол. Мы же свалимся!

-Я туда поставил православный крест и идола. Из дерева.

-Зачем?! И почему в такой странной комбинации?!

-Ну только на помощь Бога нам уповать и остаётся. А по идолу язычники авось да стрелять и не будут.

-Эти будут.

-Всё равно времени уже нет. И атаман одобрил. Прошка кучером, ты стрелком.

-Хорошо. Но кучером поедешь ты.

Вот так вот мы и попали на эту просёлочную дорогу, будучи авангардом отряда из пятнадцати конфедератов.

По нам сразу открыли огонь. И тут конь по кличке Смирный понёс. Мы разбросали баррикаду, съехали с дороги в лес, потеряли хлыст… А вместе с хлыстом и шанс на усмирение этого животного. От бешеной скачки из «кабины танчока» вылетел горе-изобретатель. И хорошо, что вылетел. Потому что я бы этого недорезанного Уолтера Вильсона в противном случае бы пристрелил. Конь остановился около Жирдяево. Меня вот-вот должны были заметить. Тогда я снял с телеги идола и понёс его перед собой.

-Кто ты, чужеселец?

-Я проповедник и пророк Августин! Пророк язычества.

-Ваше святейшество! Тут пророк этого… языка пришёл.

-Впустить.

Я достал наган и сказал охраннику:

-Шаг назад. Или этот человек, ваш правитель, умрёт. Хлыст сюда!

Охранник скорчился. Скорчился от смеха.

-Да не правитель энто. Он внутри. Это чучело.

Я сплюнул и быстро побежал на конюшню за кнутом. Достав его и поймав зубами пулю, я побежал к эрзац-тачанке и хорошенько врезал коню. Конь снялся с места так, что я слетел с чудо-машины, но к счастью, успел вцепиться в кузов. Мерин остановился. Мой мундир был испачкан в грязи, но я уцелел. Ко мне как раз подошёл Никифор с отвисшей челостью. Даже спустя пятнадцать минут бедолага не мог отойти от шока. Я закрыл ему рот ударом кулака(а вот не надо чудо-устройств конструировать!), и тут же скривился. Я, аристократ в девяносто восьмом поколении, повёл себя как простонародье! Я хлестнул Смирного, который оказался как раз буйным (похоже, местный конюх страдал от вспышек чёрного юмора), и мы вернулись. Вскоре было подписано перемирие.

***

-Значит, сало Ван Михалыча, вы тут по-быстренькому воон у того кулака (деревенский ростовщик) экспроприируйте телегу, и половину заначки. Она у него воот в том стоге сена.

-Телега?

-Да нет же, заначка! Телега в сарае, значицца.

-А кто такой Ван Михалыч?

-Да хряк же, Прошкин отец! Тут во времена моего детства жил.

-Какого Прошки? Этого?

-Да не слуги, свиньи!

Сняв подозрения в каннибализме со своего начальника, я экспроприировал искомое, а кулак бежал в сторону Козлорылово. Примерив на себя роль комиссара, за госизмену я конфисковал у него вообще всё. Но тут один из двух подкулачников кинулся на меня. Револьвера я с собой не взял (ну кто ж знал, что у ростовщика окажутся ещё и его подручные), а мандатом в такой ситуации можно было лишь прибить назойливого комара, кружившего вокруг, поэтому я бросился наутёк. Подкуланчик после этого тоже покинул деревню, но не бежал, подобно кулаку, в банном персидском халате, а спокойно грызя семечки, медленно уходил по дороге.

А заначка пошла на закупку телеги у того городского органа с длинным названием. В эту телегу мы впрягли конфискованную у коня кобылу и поставили пулёмет. Экспроприированную телегу мы тоже переоборудовали в тачанку (а тот танчок разобрали на доски), но ей не хватило коня. А надвигалась война с Замшеловкой...

Глава 4. Записки начинающего конокрада.

Глава 4

-Значицца, ты, Максимильяныч, счас пойдешь в город. Прошка!

-А!

-Ты готовься.

-К чему?

-Не перебивай. Евгений сейчас идёт в город к этим… Ну, Трудовой, Ваново сало, партии социал-интернационалистов. Идёт как посол. Вот тебе верительная грамота. Но идёт, значицца, на разведку. Генеральное Хрюковское Бюро разведки Значицца говорит, что к городу идёт бригада полковника Трусовского. Белые. И там будет бой. Завтра. Задача Особой Боевой Группы, Ваново сало, слямзить из конюшни у партийцев коня. Любого. Ибо окаянная Республика Замшеловка обладает армией в 29 человек с 1 тачанкой. У нас тачанки 2, солдат 20, но воевать с Замшеловкой смогут максимум 17. Значицца, проиграем. Но если сформировать танковую дивизию из трёх тачанок, Ваново сало… Короче, прёте клячу и назад. В ОБГ (Осбоевгруп), включаю Максимильяныча (позывной — Ахвицер) и Прошку (позывной — Медведь).

-Вы тут и разведку создали? ГХБРЗ? А почему Значицца?

-Разведка из бабы Марьи и Ваньки, её внука. А Значицца… Официально — для маскировки, Ваново сало, а на самом деле — ошибка в указе об основании.

Вздохнув по причине окончания недельного промежутка, на протяжении которого я не искал себе приключений, и проверив верительную грамоту на предмет очередных сюрпризов (в прошлый раз меня заподозрили в желании уморить смехом и чуть было не посадили в погреб), я отправился в город.

*******

-Добрый день, гражданин-с.

-Мы социалисты! У нас даже атаман из простого народа!

-Добрый день-с, товарищ.

-Добрый день, суда… то есть конечно, товарищ.

-Горупртрудсоцпартком приветствует-с вас. Я его председатель-с. Карл Иванович Постреляев.

Он имел вид типичного русского интеллигента — пиджак, пенсне, чеховская бородка. Из образа выбивался только цилиндр. Но я знал, что этот сторонник лозунгов «Советы без большевиков» и «Нет красному террору» первым же указом своей партии создал ЧК. А это признак.

-Добро пожаловать-с в наш-с город. Что хотите посетить?

-Предлагаю переговоры провести завтра. А пока… И я, и атаман, очень ценят лошадей.

-Конюшня-с вооон там.

****

-Разведали, Ахвицер?

-Разведал, Медведь. Завтра выходим.

Вообще Прошка получил такое прозвище за внешность. Потому что косая сажень в плечах, под метр девяносто ростом — ну точно же медведь. Именно поэтому его со мной всегда и отправляли. И с мозгами у него было неплохо. Нет, стратег из него был плохой, но тактику он понимал неплохо.

****

Под звук канонады, пройдя мимо часового-постреляевца, мы осторожно двинулись к конюшне.

-Прошка, две улицы, Ваново сало, осталось… Тьфу, привязалось!

Пройдя по луже не то краски, не то крови, мы подошли к цели.

-Медведь! За углом конюшня. Твоя задача — перелезть через забор и экспроприировать…

-Спереть?

-Да. Коня. Охрана там — конюх и два солдата, но думаю, что как минимум один из них сейчас в пару кварталов отсюда на линии фронта. А вторрой одновременно приписан и к конюшне, и к резиденции партии, и сидит в будке между ними воон там. Учти, рядом здание Горупртрудсоцпарткома, поэтому действуй быстро. Я не смогу надолго задержать их. Ты иди, а я отвлеку того солдата.

Прошка ушёл. Я расстрелял весь магазин нагана в сторону сторожки, и перезаряжал револьвер, но вдруг перед мной в переулке появился мужик лет тридцати пяти в каких-то обрывках, с обрезом и с повязкой на руке. По девизу на повязке я понял, что передо мной представитель местной анархо-бандократической ячейки. Я швырнул патроны горстью ему в глаза, и уйдя с линии огня (вовремя — через секунду грянул выстрел), плавно и быстро переместился, оказавшись справа от него. После этого я со всей силы ударил его рукояткой нагана в висок. Вгнезапно он ударил меня штыком в руку, однако, поскользнувшись на газете «Социалистических Ведомостей Энска» со следами невинно убиенных мух на ней, сломал штык о стену. Я же отправил этого буйного поспать, окунув лицо в лужу грязи, очередным ударом рукоятки моего верного револьвера. Тут забор со страшным грохотом рухнул. Из клубов пыли появился огромный кентавр. Кентавр обернулся, и показал кукиш нескольким социалистам. Глаза у ребят вылезли из орбит так сильно, что казалось, что они вот-вот вылетят из глазниц. Кентавр-Прошка подошёл ко мне. Покинув любителей Маркса и Энгельса, мы устремились к заставе. Там я разбудил сладко спящего под звуки боя и конаноды молодого часового.

-Напомни мне, боец, что по вашему уставу полагается за сон на посту?

-Три расстрела на месте!

-Вот наказывать тебя за сон на посту или награждать за помощь в краже?

Я разрубил Гордиев узел своих рассуждений, уложив часового спать на перепаханный взрывами лужок ударом ноги. Около спящей тушки я оставил награду — крупную купюру.

-Прошка?

-Что, ваше благородие?

-Как у тебя всё прошло?

-Я украл коня и вырубил конюха, но сторож, которого должны были отвлекать вы, поднял шум. Пришлось портить винтовку, проламывая ей забор.

-Я наткнулся на анархиста, когда перезаряжал револьвер.

-И как?

-Ну, что сказать… Переулок теперь чистый…

-А анархист?

-А анархист грязный.

Мы приехали в город. «За труды» я был пожалован эполетом с атаманского плеча и отпуском сроком на день, а Прошка - «Медалью имени хряка Ван Михалыча за боевые заслуги»

Так мы укомплектовали танковую дивизию.

Глава 5. Какой ты, нафиг, танкист?!

Я довольно смотрел на горящий танчок. Для прошедшего пять месяцев окопной бойни офицера пробраться в местный музей было даже слишком легко. Я наконец-то сжёг этот чудо-девайс. Для музея пойдёт и мой рисунок танчанки.

-АХВИЦЕРЕ, АТАМАН ЗОВЁТ!

-Бегу, Прошка!

-Доброго утра, Ваше Сиятельство.

-Какого сала ты спёр из музея ту псевдо-тачанку?!

-Я…

-Короче говоря, через час выходим. На войну с Замшеловкой.

-А почему раньше не выходили? Я позаимствовал коня неделю назад!

-Учение проводили. По комарам палили. Никто не попал. Остались ещё на 6 дней.

-А чего по комарам?

-А что мне им, дичь из своего заповедника охотного, значицца, предлагать?!

-Да нет… А что по вооружению?

-Как и у всех держав, Ваново сало. Обрезы, охотничье ружья, ножи, топоры, арбалеты. 17 человек. 3 тачанки. На тачанках по пулемёту «Максим». Ты командир. Дяяржи рупор. Но главнокомандующий я. И тут ещё вот этот убогий…

-Никифор Акакиевич?

-Он. Он тут с тобой поговорить хочет, вон он.

-Господин атаман санкционировал эксперимент. На одной из тачанок, помимо пулемётчика (Прошка) и кучера (я), поедет ещё и бортстрелок. Он будет палить из револьвера на ходу. Вы уже утверждены бортстрелком.

-Что за дурацкая идея?! Я же не попаду.

-Вы фронтовик…

-Я поговорю с Гарициусом.

-Во-первых, титулуйте Отца и Матерь Хрюково. Во-вторых, не успеете. Атака через минуту. Залезайте.

Я залез и, вспомнив про рупор, закричал:

«Построиться в колонну: 3 человека в ширину, 4 в длину, пехота! Тачанки, выстройтесь за мной в колонну!»

Оставив пехоту бить пограничника Замшеловского атаманства, наша танковая дивизия из трёх тачанок, поднимая пути пыли и давя зазевавшихся зайцев, поехала в Замшеловку. 14 замшеловцев уже ушло в гости к пехотной части моей небольшой армии, но 11 человек и 1 тачанка оказали нам горячий приём свинцом и клинками. Пока Прошка увлечённо разносил из пулемёта вдребезги технику противника, а я тщетно пыпался попасть из скачущей на ямах и ухабах русской просёлочной дороги тачанки на ходу хоть в кого-то, другие тачанки отважно экономили патроны, делая вид персонально для меня, что они могут кого-то догнать и раздавить, кроме улитки.

Наконец, Прошка сказал:

-Патронов больше нет, ахвицер.

-Но ты же только одну очередь расстрелял? Так-так… Где ящик с запасом патронов?

-Дык не влезал он! Вот я и не взял.

Помянув недобрым словом Никифора Акакьевича, из-за дурацкого прожекта которого мы остались без патронов, я спрыгнул с тачанки и приказал оному Акакьевичу поворачивать в Хрюково за патронами, а на моё место взять ящик. Меж тем, противник выдвинул супероружие.

Это была пушка петровских времён. На стволе красовалась свежая надпись «Вам всем хана». Рядом с пушкой стоял молящийся священник. Очевидно, только с божественной помощью это старьё стреляло. С одиннадцатой попытки пушка нехотя выплюнула ядро. Одна из тачанок обзавелась дырой в борту. Я подбежал к окровавленному кучеру и спросил:

«С тобой всё в порядке, рядовой?»

Как и следовало ожидать, труп не ответил. А между тем пушку навели на вторую тачанку. Понимая, что сейчас целая танковая дивизия позорно погибнет от руки… то есть ствола пережившего ещё Северную войну орудия, я побежал на врага. Пушка развернулась в мою сторону… Десятая попытка. Выстрела нет. Двенадцатая. Осталось двадцать метров. Тринадцатая. Пять метров. Четырнадцатая… Орудие выстрелило, но я уже добежал. Получите, вражины! У меня осталось только три патрона. Три патрона — три раненных тушки расчёта.

А меж тем, пулемётчик из пробитой тачанки сел на место возницы и начал давить мерзких замшеловцев. Махнув рукой Прошке, подъехавшему на тачанке, я вбежал в деревню.

И застал на главной площади Гарициуса Фердинанда Хосе Марию Антонио Шарлоттовича фон ле Жанейр-Оболенского. Наш атаман, отмахиваясь от мошек трофейным замшеловским флагом, наблюдал, как котомку с деньгами и две бочки мёда с надписями «Контрибуция» волокут в нашем направлении.

-Ахвицер? Разведка доложила безвозвратные потери.

У них убито двое, с нашей стороны — один. Раненых много. Пять у нас и семь у них. Наша пехота разбила пехоту врага в Битве у Заставы, танковая дивизия — в Битве у Колодца. Ты награждён званием почётного селянина Хрюково и бочкой солёных огурцов с моего стола!

-Рад стараться, о Отец и Мать Хрюковки!

-А местный атаман неплохой парень. Душевно так с ним посидели, неплохо. Теперь их сторож не будет окурки на нашу территорию кидать. Мы с ним союз подписали! Мы теперь состоим в Военном Блоке Южноэнских держав, значицца. Дипломатия, Ваново сало.

Так мы победили в Окурочной Войне.

Глава 6. Следствие ведут... Прошка и Максимильяныч, Ваново сало.

-Ахвицер!

-А!

-Тут убивец завёлся. Кур, значицца, убивает и на крыльях что-то кровью пишет. Следствие ведёшь ты.

-Что именно?

-Ваново сало! Ты думаешь, я знаю? Как поймаешь, спросишь его. На курицах пишет, как курица лапой.

-Сколько убито гражданок?

-Две. Ознакомься с трупами в морге на бойне.

Я пошёл на бойню. Трупы несчастных лежали на боку. На крыльях проступали царапины. Я осмотрел места преступлений. Ничего нет. Нет следов. Нет улик. Я обошёл всю деревню и отчаялся.

-Ахвицер. А чтой-та вы делаете?

-Прошка, не мешай. Убивца… Убийцу ищу.

-Энтих-то? Да их лиса унесла.

-Вот чёрт, а я-то гадал…

Я немедленно схватил наган и кинулся в лес.

-Ахвицер, а как вы её приманите?

-Курицей, Прошка, курицей.

Однако лиса идти не желала. Попытка пустить по следу собак не дала ничего. Спустя три часа мытарств я вернулся в деревню и обнаружил там уже остывшую лису. Кто-то из куровладельцев не выдержал и пристрелили её. Вот так я не раскрыл преступления…

Меня снова вызвал к себе атаман.

-У нас, Ваново сало, кризис

--Какой такой кризис?

-Какой-какой. Кономический, значицца.

Он достал мешок, на котором было написано «Казна. Атаману на новые портянки».

-Вот ты видишь тут деньги?

-Нет.

-Ну вот. А их тут, значицца, и не было. Я усё в кармашке, сало Ван Михалыча, храню. Деньга царская закончилась. Керенками у нас в селе подтирались, и их тоже нет. Значицца, надо свои деньги делать. Смааатри, что Акакьич намалевал.

На четвертинке от листа грязной бумаги красовался стандартный человечек из детских рисунков и надпись: «1 гарициусовская хрюковка». На обратной стороне — смазанное пятно и надпись «Подделка билетов Банка преследуется по закону. Серийный номер деньги — 000000001)

-Однако, размах…

-А энтот на лицевой стороне, Ваново сало, — я. Похож?

Я подумал, что при таком схематичном и плохом исполнении этот человечек и на медведя тоже похож

-Ваново сало, сейчас их десять мужиков перерисовывают.

*******

На следующий день я получил зарплату за день одной купюрой в 10 хрюковок. Хрюковка соответствовала половине рубля (50 копеек года 1913 — 1000 рублей года 2026 — примечание автора). На купюре красовалась страшнейшая рожа, словно бы сошедшая из ночных комшаров. Надписи «Адна гришкова хрячка» и «Подельник ударов банки преследуется по за коном» вкупе с серийным номером «нуль-кружок-нуль-нуль-О-О-нуль-О-О-О-нуль-оддинадцать» показывали качество купюры. Что же касательно изображения на задней стороне купюры, то оно представляло собой пятно, из которого вырастали голова и схематично нарисованные руки. В одной руке палач сжимал топор выше него собственного роста, во второй — довольно улыбающуюся треугольную (?!) голову. Рядом лежал овал, который должен был изображать человека. На овале находилось пятно прямоугольной формы. Наверное, это была купюра, но получилась она у художника размером с плащ. Края купюры, нарисованной на засаленной бумаге, были изорваны и запачканы воском. Ассигнация не была обеспечена ничем, кроме речной гальки.

Надо ли говорить, что никто не хотел брать эти деньги. Пришлось атаманским хлопцам уговаривать их силой. Но инфляция росла. Несмотря на девяносто одну деноминацию в неделю, зарплату мне уже выдавали купюрой в миллион.

А какой-то авантюрист, открывший банк, бежал с месячным запасом купюр.

*******

На улицах Хрюковки разбушевались демонстрации. А меня между тем отправили послом в город. К бригаде полковника Трусовского. Приняли меня там радушно. Как офицера. Убедил их я, что мы белые — вот и посол офицер. Нам даже заброшенные каменоломни отдали. Ну угостил я Трусовского знатно. Вот он и согласился

Дорогие читатели! Глава вышла короткой, но я и так вместо 2 глав в неделю выложил шесть. Поэтому я открываю бонус — учебники истории Хрюково

Глава 7. Храбрый полковник Трусовский, он же Рождественская Ёлка, он же Человек-Парад

Я шёл за Трусовским. Полковник любовался составлением перечня доставшегося бригаде от Горупртрудсоцпарткома имущества.

—Вторая часть готова, ваше благороднопревосходящее высокосверкающее храбросиятельство, о гениалиссимус наш!

Тут надо сделать небольшое лирическое отступление. Трусовский был приверженцем своей собственной идеологией сиятельного лаконизма. С подчинёнными он разговаривал всего несколькими фразами:

«Быдло!»

«Выпорю!»

«Расстреляю!»

«Не дам!»

«Левак!»

«Не смерди!»

«В атаку!»

«В штыки!»

«Слава мне!»

«Парад открыт!»

С послами и дворянами он был немногим обходительнее и многословнее. Его бригада из ста человек обладала очень красивой формой, но из вооружения имела только сабли и обрезы — все деньги любитель парадов потратил на униформу. Велькожоковичиньско‑Подгуровичиньскобжезиньски‑Щверчогуровичиньскобжезиньски, польский шляхтич с непроизносимой фамилией, стал его адъютантом.

—Доброе утро

—Доброе, посол.

—Евгений.

—Пржемыславомир Млынтоброг Ян Кшиштоф Збигнев Казимир Август Мешко Войцех Бронислав Лешек Мариан Юзеф. Девятнадцатиюродный кузен пятиюродного племянника зятя одного из польских королей

—А покороче?

—Пржемек.

Вот так мы и подружились.

А между тем Трусовский бушевал.

—БЫДЛО! ВЫПОРЮ! НЕ ДАМ! ЛЕВАК!

Адъютант тут же кинулся переводить.

—Я крайне недоволен тем, что в перечне имущества буква «е» заменена на «э», а «о» на «а». Зачем имитировать хорезмийский акцент? Мы не армия Монстрова! Это он пусть по Туркестану бегает с вооружёнными крестьянами! Нас хотя и меньше, но мы не красных по уездам бьём, а на Москву пойдём… годика через четыре… если не забудем…

—Постреляев держал её «для интернационалистичности—с». Но ведь мы как раз—таки и бьём только красных по Энскому уезду…

—РАССТРЕЛЯТЬ! ЛЕВАК! НЕ СМЕРДИ! НЕ ДАМ! ВЫПОРОТЬ! СЛАВА МНЕ! СЛАВА МНЕ! СЛАВА МНЕ! БЫДЛО! РАССТРЕЛЯТЬ! ВЫПОРОТЬ!

Пржемек послушно перевёл.

—Расстрелять его дважды, а потом выпороть. Машинку выкинуть.

Приказ был выполнен…

Я бы с радостью остался в родном городе навсегда, но подчиняться Трусовскому и представлять Пржемека, выговаривая полностью его имена и фамилии…

Пржемек всё чаще приходил на дипломатические приемы усталый и с le fingal под глазом. Я счёл своим долгом спросить его, что с ним происходит.

—Понимаешь… Я тут обнаружил недавно…

—Ну?!

—Во мне девять человек живут.

—Как девять?

—Пржемыславомир Млынтоброг Ян, Кшиштоф Збигнев, Казимир, Август, Мешко, Войцех, Бронислав, Лешек, Мариан, Юзеф

—Так это десять!

—Кшиштоф Збигнев не личность. Он после имени других личностей встаёт. Мешко Кшишитоф Збигнев и т. п.

—Сочувствую…

—Они ещё и спорят по политическим вопросам! И дерутся в мозгу! Я по понедельникам коммунист, по вторникам националист русский, по средам анархист, по четвергам либерал, по пятницам польский националист, по субботу я… НЕ БЕЙ! ...монархииист…

Я от души пнул его по рёбрам.

—А по воскресеньям?

Он начал плакать горючими слезами.

—А по воскресеньям я — страшно подумать — беспартийный…

—Хорошо, а Пржемек?

—Он связующая личность… Включается произвольно… Сейчас я — это он…

—А Юзеф?

—Он бешеный… Каждую седьмую субботу включается...

Я посмотрел на календарь. Понедельник. Не суббота.

И тут на меня кинулся воющий от ярости Пржемек.

—БУРЖУЙ ВОНЮЧИЙ! МЫ РАЗЖИГАЕМ КОНЕЦ МИРОВОЙ! ВСЕХ ОФИЦЕРОВ СРАВНЯЕМ С ЗЕМЛЁЁЁЁЙ. ВЕДЬ ОТ ВАРШАВЫ ДО ДАЛЬНИХ МОРЕЙ. ФЕЛИКС ЭДМУНДОВИЧ ВСЕХ СИЛЬНЕЕЕЕ…

Я дал ему в зубы рукояткой пистолета и направился дальше. И как его трусовчики ещё не повязали?

***** После этого меня вызвали к Человеку—Параду или Рождественской Ёлке, как звали Трусовского подчинённые. Причина первого прозвища пончятна. Что касательно второго, то медали и ордена были прикреплены даже на уши, ступни и зад этого человека.

—Слава мне!

—И вам доброго утречка — это его высказывание я понял без Пржемека—переводчика

—Слава мне! В штыки! Парад открыт! Глафира, шампанского! Слава мне! В атаку! — неожиданно он сказал что—то новое

Пржемек перевел это как: «Мы хотели бы обсудить с Вами вопросы обмена нашего городского белого хлеба и шампанского на солёные огурцы и самогон»

—Я не возражаю.

—Парад открыт!

Переводчик привычно растолковал: «Вот и чудненько»

Я подписал контракт и отправился в театр. К сожалению, любимой закуской полковника была конская колбаса, поэтому конная бригада быстро стала пехотной, а в Энске не осталось коней.

В театре показывали «Господин Полковник рубит красную гидру». В роли гидры выступал пленный Постреляев, который натурально шипел «да—ссссссссссс». Почему—то никто не играл главную роль полковника. Но при этом к нему обращались. Создавалось такое ощущение, что играющий эту роль актер невидим.

В финале примерившего роль театрального реквизита Постреляева натурально повесили на осине. Во время поклонов он вылез из петли и убежал.

Я спросил одного из актёров:

—А кто играл роль Полковника?

—Никто.

—Но это же главная роль?

—Полковник запрещает его пародировать. Он все зеркала из дворца убрал. А теперь руки вверх и в тюрьму!

—Но почему?

—Как и все имеющие теперь профессию в Энске, я доносчик. Это благородное занятие, которое все истинно честные, культурные и образованные люди так любят! И как и всем доносчикам, мне выдали пистоль семнадцатого века — произнес он с придыханием.

Узнав дату создания пистоля, я с чистым сердцем выбежал из здания театра и проулками вышел из города, после чего отправился домой — в милое моему сердцу Хрюково.

Глава 8 Мерещится же всякое после тринадцатого вареника...

Аристофан Никодимович Простецкий был в хорошем настроении. Живот лежал на табуретке, на столе стояла снедь…

Прикончив батон хлеба, курицу и самовар чая, император принялся за вареники в нежном соусе. Вареники словно бы сами вылетали из тарелки, обмазывались соусом и летели в рот. Генеральный глашатай любил это медитативное занятие, за которым не замечаешь ни времени, ни окрестностей, ни числа съеденных вареников и даже их вкуса. После тринадцатого вареника Аристофану стало плохо. Бывший студент бывшего геологического факультета бывшего университета в бывшем же городе Глуховатино-Болотное покачнулся на кресле. Вся его двухсоткилограммовая тушка бредила. Ему виделись убегающий назад на поля хлеб, вылетающая из тарелки курица, корова, требующая вернуть молоко и бормочущая про дефицит и товарный голод. Корова превратилась в бородатого мужика, который сидел на дворцовой люстре. Абсурдным было даже не то, как сей немытый тип в помятой крестьянской рубахе попал на люстру, а то, что сей несчастный предмет ещё терпел проходимца и не рушился вниз стремительною стрелою. Живот Планетта, как называло диктатора за его спиной население за непомерный живот и фигуру, круглую аки планета, раздулся по меньшей мере в десять раз и заполнил почти всю комнату, заслонив собой и засиженную мухами картину, и не видный из комнаты горизонт. Но вернёмся к проходимцу с потолка.

- Кто ты? — вопросил бедный обжора

- Человек.

- А именно? Как ты попал сюда?

Грубиян не ответил, лишь плюнув с люстры вниз. Основатель «прогрессивной теории монархического социал-авангардистского истинного республиканизма имени Энгельса» лишился сознания, в последний момент подумав, что шампиньоны из соуса, скорее всего, имели шляпку красную в белую крапинку, и назывались не «шампиньон классический», а «шампиньон мухоморский им. Товарища Родриго Борджиа».