Последняя песня в первом бою

Глава 1

Неразборчивая человеческая речь, стук кружек и ложек, шарканье ног и шелест платья сливались в монотонный гул питейного зала. И среди этого привычного шума чистый звук идеально состроенных лютневых струн ударил по ушам, как бьет в глаза узкий солнечный луч, нащупав крошечный лаз среди обложивших небеса грязно-бурых туч.

Седовласый рыцарь, сидевший со своим младшим спутником за бутылкой вина на отгороженной от простолюдинов «чистой» половине, оторвался от негромкого разговора и внимательно прислушался. Почти полностью выбеленная голова с аккуратной бородкой совершила немало поворотов на всё еще крепких плечах, пока не был вычислен источник чужеродного звука.

Музыка металась от стены к стене. Гуляла между полом и потолком. Проскакивала меж плотно набившимися человеческими телами. Гасла в густо накрахмаленных складках многослойных юбок. Тонула в объемистом чреве добропорядочного бюргера, зашедшего скоротать пасмурный вечерок за кружкой горячего глинтвейна. Поэтому понять точное местоположение музыканта было отнюдь не рядовой задачей.

Столь же непросто оказалось и определить изначальный мотив. Мелодия то растягивалась протяжным легато, вызванным скольжением тыльной части охотничьего ножа вдоль поющей струны. То вдруг рассыпалась задорным тремоло от теребящего струны кончика всё того же ножа. А то и вовсе обрывалась на секунду, после чего следовал немедленный взрыв хохота. Похоже, загадочный менестрель таким образом выделял особо важные места, где каждое слово имело значение (а то и два), отчего услышать его без помех было необходимо для дальнейшего понимания сюжета.

И вдруг широкое обветренное лицо рыцаря, словно вырубленное несколькими ударами топора из грубой колоды, раскололось надвое от искренней улыбки. И радость узнавания омолодила его на целый десяток лет:

— Да это же «Монах и монашка»! Ну конечно, как я мог не узнать?..

Старый боец был слишком строг к себе. Незатейливая народная прибаутка в руках неизвестного мастера превратилась в произведение искусства, достойное звучать под сводами дворцов владетельных сеньоров, а не в душной придорожной харчевне.

— Приведи его! — тоном не привыкшего слушать возражения человека, он отдал приказ, обернувшись к правому плечу. Там перед входом в «господскую» часть зала стоял еще один пожилой рубака в кольчужном доспехе со стальным горжетом, наплечниками и налокотниками.

— Эй, бродяга! — тот немедленно растолкал железными локтями неблагородную публику, жадно внимавшую столь талантливому музыканту. — Тебя желает узреть мой господар...

— Я вас умоляю... — лютнист поднял на воина удивительно ясные глаза, никак не вязавшиеся с весьма заметной проседью в длинных волосах. — Зачем такому важному господину видеть столь недостойного мизерабля?

— Виколг Остеррайкский сам решает, кого и зачем ему видеть! — отрезал солдат.

— Это так странно, что даже интересно, — наигранно удивился менестрель. — Остеррайкского виколгства не существует большую половину моей жизни, а виколг есть и даже отдает приказы. Простите, друзья, но я не могу пропустить такое чудо.

Певец поднялся, бережно прижал к груди лютню и степенно последовал за ратником. Оставшийся невозмутимым боец то ли не услышал издевки, то ли посчитал несущественным, каким именно образом будет выполнено распоряжение его хозяина.

— Сядь, выпей с нами, — в своей категоричной манере приветствовал рыцарь певца. — А потом скажи, можешь ли ты сыграть россенвельдский боевой марш?

— А известно ли уважаемому виколгу, что Россенвельда давно уже нет, а за его символы или песни здесь бьют плетьми и даже вырывают ноздри?

— Я не спрашивал тебя, как тешится пятнистая гиена, успевшая впиться зубами в ляжку умирающего льва. Я говорю, что если ты сумеешь сыграть для моих друзей то, о чем я тебя прошу, тогда получишь... — воин призадумался. — Скажем, десять злотых. Ты сможешь пару месяцев не унижаться по тавернам, а по-барски жить в лучших номерах в городе.

— Боюсь, что десять злотых совсем не то, что я бы хотел получить.

— Так назови свою цену и не ломайся, как селянка на первой ярмарке! — рыцарь начал выходить из себя, но бард был совершенно спокоен.

— Я уже не надеялся увидеть тех, кто не боится назвать имя страны, за которую стоит умереть. Я буду играть для вас бесплатно там, где вы скажете, и столько, сколько вам будет нужно. Россенвельда нет, но пока мы живем, он живет вместе с нами.

==========

Лес переливался мириадами крошечных солнц, отражавшихся в бесчисленных каплях дождя, тонким слоем покрывающих его летний наряд. Сырые дрова больше дымили, чем горели, а сидеть на мокрых бревнах было не очень уютно и даже слегка холодновато. Но укромная поляна была полна молодыми и не очень вооруженными людьми в одинаковых бело-зелено-синих накидках.

Бойцы передавали по кругу серебряный кубок с золотым игристым вином. И пусть кубок был только один, причем изрядно потертый и выщербленный. Пусть вино уже почти выдохлось, и его оставался последний бочонок. Зато кубок был оттуда. И вино оттуда. И музыкант, не умолкая, играл песни, которые тоже были родом оттуда.

Наконец, когда на дне неоднократно осушенной чаши осталось всего на один глоток вина, вперед вышел старый рыцарь, некогда посвященный в достоинство Остеррайкского виколга. Подняв высоко вверх потемневшую, сухую как палка руку, он обратился к собравшимся с речью:

— Братья мои! Те, кто бежал вместе со мной, и порознь. Те, кто родился уже в изгнании. И кто присоединился к нам на сопредельных землях, памятуя о былой имперской славе, которую может лишь оскорбить сравнение с жалкими потугами местечковых владетелей.

— В точности так, мой господар. — Тихо вздохнул пожилой солдат.

Рыцарь меж тем продолжал:

— Я много раз говорил вам, что Россенвельд — это мы. И что нам, рассеянным по миру, стоит беречь себя, сохраняя и приумножая воспоминания о нашей Отчизне. Но сейчас я скажу по-другому.

По ватаге прошел короткий ропот. Кто-то удивлялся, а кое-кто и одобрял такую перемену, зная чуть больше, чем остальные.

— Вы все помните, как на исходе второго декалетия со дня трагической гибели венценосной семьи Высокий Конвент снова собрался решать вопрос о выборе наследника. И опять погряз в склоках и препирательствах. Да и приди почтенные старцы к единому мнению, мало что изменилось бы. Монархи издавна были ограничены в действиях, прислушиваясь к тому, что скажут Сонм Мудрых, Поземельный Совет или Всенародный Сбор.

Когда-то это казалось хорошим и правильным, пока число любителей трепать языком не превысило количество умеющих держаться за меч. Мы и сами не заметили, как потеряли великую державу, очнувшись только в тот момент, когда были разорваны скрепленные двенадцатью печатями пергаменты, и началась война всех против всех.

Напоминание разбередило души. Кто-то сокрушенно качал головой, кто-то отпускал себе под нос совсем не куртуазные выражения, общий смысл которых сводился к тому, что в ту тяжелую пору вся высшая знать дружно справляла большую нужду, отчего и стала возможной означенная трагедия.

— Я воин и сын воина, оттого не искушен в искусстве придворной интриги. Мне трудно сказать, что было бы лучше — получить человека, вокруг которого можно сплотиться, и одновременно повод для ссор и раздоров. Или не иметь ни того, ни другого? Но совсем недавно я получил известия, которые побудили меня действовать как можно более быстро и решительно. Умер Аашвар Таинив.

Даже наличие посвященных в эту печальную новость не смогло сдержать совместный стон, в общем порыве вырвавшийся на волю из нескольких десятков грудных клеток.

— Да, братья, это был командир легендарной Четвертой Центурии, расквартированной в моей вотчине. И он сразу объявил о том, что Остеррайкские наделы остаются территорией Россенвельда, и не признал ни одного из вновь заключенных договоров...

— Всё правильно сделал! — Раздался чей-то молодой и звонкий голос.

Рыцарь же лишь обозначил улыбку краешком губ:

— Ибо эти новые союзы оказались слишком непрочны и лицемерны, чтобы им можно было доверять в течение хоть сколько-нибудь длительного времени. Сначала я был зол на него, ибо потерял в один миг обе Родины — и большую и малую. Из-за этого я стал безымянным ратником, продающим свой меч каждому, кто способен оплатить его услуги.

Однако потом, когда Аашвар Таинив принял присягу Хранителя Престола и начал брать под свою опеку окрестные феоды, жаждущие хоть какого-то спокойствия и порядка среди общей путаницы и неразберихи, я простил ему. Я не возвращался домой, чтобы не создать угрозы двоевластия в своем бывшем виколгстве. И даже молился за его здоровье и мысленно просил у него прощения за то, что посмел плохо подумать о своем прежнем друге. И на чужбине нас грела мысль о том, что, может быть, еще не всё потеряно...

Бывший виколг перевел дух и продолжал с новой силой.

— Остался его старший сын Ватпам Аашвар. Когда-то он был славным мальчиком. Мы с ним неплохо ладили в то время.

Но я не могу сказать, что с ним сделали время и приближенность к самодержавному владыке. Его отец категорически не терпел излишней говорильни. Но он провел столько времени в боях и походах, пройдя долгий и трудный путь от простого носителя копья до командующего четвертой частью тяжелобронированных всадников Империи, что вряд ли употребил бы взятую им власть во вред тому, что всю жизнь защищал, не щадя ни себя ни других.

Однако есть еще кое-что, о чем вы не знаете. Наш давний сосед и не менее давний завистник шестнадцатый маркиз Зюйгенварен предложил Ватпаму любые полномочия, любые деньги, любые титулы за одну формальность — признать себя его вассалом и пустить к себе в города гарнизоны маркизата.

Вот тут уже вместо стона наружу выскочил вопль, выражающий единую мысль, что лучше увидеть маркизовский сапог у себя на горле, чем на земле Россенвельда.

— Я не знаю, что выберет выросший мальчик — хранить престол неизвестное временя непонятно, для кого, и подчиниться первому же законно принятому решению Конвента. Или же принять почти полную свободу действий под эгидой могущественного покровителя, лишь слегка изменив вывески и геральдические знаки.

Например, Кальхентарский и Мооршлехский виколги выбрали второй путь. И один из моих последних агентов, перед тем как с ним прервалась связь, успел передать, что из Зюйгенварена вышли и втянулись в ущелья Репейных гор несколько войсковых колонн. А это — самый короткий путь на нынешние Остеррайкские границы.

— Не бывать этому! Не пропустим! Не дадим!.. — Перекликнули общий гомон несколько сильных голосов. Но старый рыцарь перекрыл их всех разом.

— Братья мои! Мы так привыкли гордиться своим прошлым, что снова можем упустить из рук свое будущее. Пусть никто из нас не вернется из этого боя, но то, что Россенвельд еще жив, будет видно только в том случае, если маркизатовские войска встретят не пироги с ревенем и можжевеловая настойка, а мечи и стрелы. Вот поэтому я объявил общий сбор в полном облачении. За Россенвельд, братья, и за вас!

Промочив последним глотком вина пересохшее от долгих речей горло, бывший виколг приходил в себя, когда к нему подошел лютнист.

— Если это возможно, мой господар, я хотел бы пойти с вами. То есть, не если возможно, а я пойду с вами и всё! У вас найдется еще один меч и еще один конь?

— Ты уже забыл законы своей Родины, певец? Или бард — или воин. «Рука, держащая боевое оружие, да не осквернится музицированием на потеху толпе. Душа, поющая изнутри, да не омрачится грехом смертоубийства», — кажется, так говорит Бранное Уложение Иеханниуса Второго?

— Я уже выбрал один раз. Но никто не запретит мне выбрать второй. Обещаю, что больше не напишу и не исполню ни одной песни, если вы согласитесь меня принять. Сейчас моей стране больше нужны солдаты. И я готов им стать.

— Хорошо. Я испытаю тебя. Тогда и приму решение.

Музыкант и ратник сбросили верхнюю одежду, оставшись в нательных рубахах, и несколько раз сошлись в турнирном поединке, используя короткие, обычные и длинные клинки, которых вокруг было чуть ли не больше, чем людей.

— Ну что же, — бывший виколг вытер со лба и щек несколько капель пота. — Школа Юных Пажей на коротком мече ощущается за версту. Отроческий Корпус у тебя тоже чувствуется, там вовсю идут средние лезвия. Не могу только понять — Академия Благородных Мужей была или нет?

— Отчислен со второго курса, мой господар. За презренное увлечение лютневой музыкой.

— Всё не так плохо, как я предполагал. Из-за непрекращающихся войн массовый уровень ландскнехтов серьезно просел — они просто не успевают пройти полный цикл обучения и получить необходимый для серьезных битв опыт. Или их убивают и калечат, или они становятся элитными бойцами. Примерно как я. — невесело усмехнулся рыцарь. — Я дам тебе всё, что нужно. Позавчера бедолага Рош Гарен был распят на своих воротах как россенвельдский лазутчик. Его доспехи придутся тебе впору. И ты не пойдешь на убой — шансов в битве у тебя не меньше, чем у любого из нас.

— Благодарю вас. Это то, о чем я не смел и мечтать.

— Не спеши с благодарностью, друг мой. Даже самый лучший из моих братьев не сможет сделать больше, чем дорого продать свою жизнь.

— Моя жизнь и так немного стоит. Всяко меньше, чем честь державы, где меня родили.

— Это хорошие слова. Отныне ты — брат мой. И брат всем, кто мне верит.

==========

В небольшой ложбине меж пологими скатами холмов было тесно от людей и лошадей. Кони и всадники смешались в одну причудливую пеструю кучу, отливавшую тремя основными цветами, которые будущие юные пажи когда-то заучивали с помощью строк:

Синий цвет — полноводные наши реки, Зеленый — обильные пищей леса. А белый — ясное небо над нами, Чистое, как Россенвельда душа.

Единая цветовая гамма покрывавших доспехи и попоны накидок при более внимательном рассмотрении делилась на несколько оттенков. У кого-то рисунок был ярким, словно только что вынутым из чана с красящим раствором. У кого-то чуть более поношенным. А у кого-то и вовсе выцветшим до практически полной неразличимости. Но почему-то именно те, кто владел самыми невзрачными накидками, являлись центрами притяжения для носителей обновок, как правило, заметно более молодых...

Предводитель этого вооруженного до зубов отряда, известный здесь под упраздненным титулом виколга Остеррайкского, в компании нескольких доверенных лиц расположился на вершине того из холмов, что был ближе всех к горловине широкого горного ущелья. Его старые глаза упустили тот момент, когда на выходе появился десяток кавалеристов, но трактовал он их появление правильно.

— Это разведка. За ними идут основные силы, а значит, я не ошибся. Бой будет здесь.

Не торопясь, но и не мешкая, виколг и его спутники вернулись к своим соратникам. Вскочив на коня без помощи оруженосца, рванувшегося придержать стремя, рыцарь произнес еще одну, гораздо более короткую речь:

— Братья! Настало время нам идти на смерть. Но я никого не неволю. Пусть каждый прямо сейчас решит сам для себя — уйти ему или остаться. Потом обратного пути уже не будет.

Секунду было тихо. Затем один всадник, ловко маневрируя на шенкелях, выбрался из строя и поскакал прочь. За ним другой, третий...

Виколг только крепче сжал зубы. Он очень хорошо знал этот миг, когда тонкий ручеек отходящих с поля брани внезапно оборачивается полноводной рекой панического бегства, и уже никто и ничто не в силах сдержать удирающую без оглядки толпу, еще совсем недавно бывшую вполне боеспособной армией. Но...

Первый дезертир уже скрылся меж холмами, а за ним больше никто не последовал. Напротив, третий беглец круто натянул поводья, поворотил коня и поспешно вернулся обратно. Больше желающих уйти не было.

— Братья мои! Верую я — никто из решившихся сегодня умереть о том не пожалеет! Пусть наших имен не будет в летописях и балладах, но не стыдно нам будет в Верхнем Чертоге посмотреть в лицо дедам и прадедам, не щадившим живота своего!

Тем временем передовые разведчики достигли леса и углубились в него, а несколько оставшихся развернули меховые полсти с укрытыми в них медными трубами, скрученными в три кольца. И когда над долиной поплыл длинный тугой рёв, из ущелья начал растекаться людской поток, в котором каждый знал свое место и действие.

И тут случилось то, что совершенно спутало все планы старого рыцаря на доблестную смерть. Разведчики неожиданно перестали трубить и повалились с коней, а из леса один за другим начали выскакивать пращники и лучники, которые с ходу накрыли выходящую из ущелья армию тучей камней и стрел. Истекая кровью, войско маркизата спешно перестраивалось из походных порядков в предбоевые, задние напирали на передних, и те ступали по своим только что упавшим товарищам, не отвлекаясь на оказание им помощи.

Виколг тут же поднял у себя над головой ладонь с растопыренными пальцами, что означало «Всем стоять!». Соцкие и десяцкие мгновенно повторили этот жест, удерживая особо ретивых воинов от того, чтобы раскрыть свое присутствие возле разворачивающейся битвы.

«Занять круговую оборону до уточнения обстановки. Брони не снимать» — был передан по рядам устный приказ командира.

Солдаты Зюйгенварена показали меж тем неплохую стойкость и дисциплину. Ими уже была выстроена сплошная линия щитов, из-за которой в неизвестного врага полетели короткие арбалетные болты, прошивающие насквозь легкие кожаные латы застрельщиков. Стрелки поспешили убраться обратно в лес. Предварительная фаза сражения заканчивалась ничьей — одним не удалось серьезно помешать врагу сосредоточиться и развернуться для боя, другим было непонятно — кто, в каком количестве и по какой причине им противостоит.

После нескольких пробных атак, которыми шестнадцатый маркиз осторожно прощупывал неведомого противника, к вечеру расклад стал более-менее понятен всем участникам побоища. Ватпам Аашвар привел к ущельям объединенное войско собранных его отцом вокруг Остеррайкского виколгства земель, но по численности и выучке оно все-таки уступало армии Зюйгенварена, не имевшей в своем недавнем прошлом разрушения империи и последующей гражданской войны. Ставка была сделана на неожиданность сопротивления, но маркиз решил пройти здесь и сейчас, поэтому рвался вперед, не считаясь с потерями.

Переломный момент битвы обозначился в тот час, когда вся пехота маркизата «косой атакой» разом навалилась на один участок обороны Аашвара, и тот начал потихоньку загибать свободный фланг, забирая неприятеля в полуокружение. Но не тут-то было. Маркиз скрытно перебросил на эту сторону крупный отряд тяжелой кавалерии, проведя их за строем пехотинцев спешенными с низко опущенными за короткие уздечки мордами лошадей.

Молодой полководец вовремя заметил начало атаки и правильно оценил исходящую от нее опасность. И он не считал себя досрочно проигравшим. В его приказаниях не было ни тени растерянности или испуга. Бросились вскачь посыльные — выводить назад тех, кого еще можно спасти, срочно выстраивались копейщики, закрывая частоколом острых наверший втянувшиеся в бой войска. Но все эти решения безнадежно запаздывали.

Зюйгенваренские конные латники, распаляющие себя дружным боевым кличем, видели, как при их приближении всё более уплотняется строй россенвельдцев, ощетинившихся остриями пик, будто сердитый ёж иголками. Они не могли не слышать дробного топота, с которым двинулась на перехват, вырывая копытами увесистые комья мягкой земли, бывшая Четвертая Центурия.

Они знали, что именно им суждено решить исход битвы. И понимали, какую цену придется заплатить. И были готовы к этому. Поэтому лишь сильнее нахлестывали лошадей и громче кричали «Хэйаа! Хэйаа! Хэйааа!..»

Но не тут-то было. Загудел россенвельдский боевой рожок и с холмов покатился вниз небольшой отряд, над которым гордо реял бело-зелено-синий стяг. Последние сомнения в том, на чьей они стороне, развеялись, когда две неполные конные сотни выстроились двойным клином — старинный тактический прием, не применявшийся на полях сражений со времен падения Россенвельда.

Кавалеристы Зюйгенварена считались отборными храбрецами, но инстинкт самосохранения был им отнюдь не чужд. Поэтому они не могли позволить, чтобы невесть откуда взявшиеся защитники Остеррайкских земель безнаказанно жалили их в спину короткими копьями. Один за другим они осаживали коней, разворачиваясь к налетающему сзади клину.

Атака сорвалась.

Напрасно разъяренный маркиз бросил на подмогу свой последний резерв — эскадрон лейб-гвардейцев. Время было потеряно безвозвратно. Теперь пришла его очередь не успевать за перехватившим инициативу неприятелем. Пока конники Зюйгенварена гибли под неожиданным ударом россенвельдских партизан, удивленный не меньше своего исторического противника Ватпам Аашвар продолжил прерванный маневр на окружение, оставив на потом размышления, кто же спас его армию и в результате — страну.

Некогда Четвертая, а ныне единственная Центурия тяжелым разогнанным тараном врезалась в зюйгенваренских латников. Ударная группа, совсем недавно не сомневающаяся в успехе своего прорыва, оказалась между молотом и наковальней. Единственное, чем мог утешиться отдавший приказ о начале общего отхода маркиз, это то, что обозленная непредвиденным поражением лейб-гвардия явно не собиралась отступать, не уничтожив перед этим отряд повстанцев, так некстати помешавших невозбранному присоединению еще одной провинции к лоскутному одеялу маркизата.

==========

Безоглядно окунувшись в пучину боя, бард неожиданно начал слышать музыку. Она была везде. В барабанах конских копыт и цимбалах щитов, в перезвоне клинков и предсмертных криках, в ударах стали о сталь и хрусте ломающихся костей и древков, в бряцании проламываемых доспехов и приглушенном громыхании падающего тела. Она рвалась изнутри, целиком заполняя его сознание, и выплеснуть ее из себя можно было только песней.

Бывший менестрель рубил и колол, атаковал и увертывался, а затем атаковал снова. Он не мог петь. Он дал слово. Его нежно обожаемая лютня, прошедшая с ним сотнями дорог, проселков и тропинок, еще вчера должна была превратиться в обгорелую головешку.

Но не превратилась. Тогда, поднимаясь после короткого привала, он положил свою единственную спутницу жизни в костер, как символ отречения от минувшего. Но не знал, что в отряде Остеррайкского виколга привычка заметать следы вошла в плоть и кровь.

Юный оруженосец затушил костер из кожаного мешка с водой, которой размывали угли и конские «каштаны», чтобы никто не мог узнать, как давно они оставлены. Чуть подкопченная лютня стала его законной добычей.

Сбитый с коня, бард еще какое-то время яростно и жестко дрался на земле. Здесь песня о его первом сражении стала тише, но продолжала не менее нестерпимо ломиться наружу, пока ее тягучую, властную, завораживающую мелодию не оборвал булатный шестопер, перебивший ключицу, соскользнув по закрытому шлему.

==========

Голова гудела. Вместо прежней музыки боя теперь лишь громко стучало в висках.

Застежка шлема сорвалась с ремешка, и смотровые щели оказались смещены в сторону. Сподвижники последнего Остеррайкского виколга все полегли в своей жертвенной атаке, но кто взял верх?

Лежащий на спине менестрель попытался открыть забрало и застонал от боли — левая рука отказалась слушаться... Стянув шлем одной рукой, он посмотрел по сторонам и чуть не заплакал с горя — неужели всё закончилось разгромом?

Бард увидел гурьбу людей, переходящих от одного поверженного россенвельдца к другому. Возглавлял их высокий молодой мужчина в дорогих рыцарских латах и красном плаще с песцовой оторочкой. Если боец подавал признаки жизни, его о чем-то спрашивали, после чего либо высвобождали из доспехов и перевязывали, либо разговор завершал короткий удар мизерикордии сверху вниз.

Певец закрыл глаза и притворился бездыханным. Умом он понимал, что выбрать нужно будет второе, но именно в этот момент ему как никогда захотелось жить. Кем угодно, как-нибудь, в любых условиях, просто жить, жить, жить...

Крепкие пальцы ощупали его голову, шею, тело, перешли на руки. От первого же касания левого плеча музыкант не смог сдержать крика. Пришлось «очнуться» и с большим трудом сесть, опираясь на правую руку.

— Ничего страшного, — утешил его седобородый старец в долгополой мантии. — Полгода в лубке и будешь как новенький.

Лекаря вежливо отстранил предводитель победившей армии:

— От имени Россенвельда благодарю тебя, воин. Рад, что ты не нуждаешься в последней услуге. Скажи, какой ты желаешь награды? Пойдешь ли ко мне на службу?

Менестрель, готовившийся достойно встретить смерть, лишь ошалело хлопал глазами. Пауза затянулась настолько, что кто-то из придворных не выдержал:

— Отвечай, когда тебя спрашивает Хранитель Престола!

Ватпам Аашвар сделал нетерпеливый жест «помолчите!» и наклонился к музыканту:

— Я знаю тебя. Ты — Дилор Пеквар, автор «Баллады одинокого путника». Хвала Небесам, что такой человек побывал в этой битве и выжил. Никто лучше тебя не сложит песню о подвиге безымянных героев Россенвельда. Проси у меня всё, что хочешь, ибо то, что случилось на этом поле брани, должно остаться в памяти потомков.

Певец помотал головой, но молодой повелитель на него уже не смотрел. Он резко выпрямился и шагнул куда-то в сторону.

А песнь боя тем временем зазвучала вновь. Внезапно нахлынув, подобно летнему ливню, она захватила все мысли и чувства, а на мелодию начали одно за другим накладываться слова, сливающиеся в затягивающе ритмичные строфы. Не в силах противостоять ее чарующему воздействию, Дилор хрипло каркнул каким-то не своим голосом:

— Я сочиню для вас песню. Но она будет последняя. Слышите? Последняя!..

Ватпам Аашвар не слышал. Стоя на коленях перед обезображенным телом бывшего виколга, хранитель россенвельдского престола с монотонным железным гулом бился кованым переносьем о пробитый панцирь старого рубаки, раз за разом повторяя:

— Простите, учитель, я опоздал... Простите меня... Простите, учитель...