Побег, таёжная повесть

Фрагмент 1 Детство в тайге и первые охоты, повестка из военкомата

Побег

Родная тайга встретила его ласково, как будто ждала всё это время. Мир, без которого он не представлял своего существования жил своей жизнью, набирал силу начала лета. Старая избушка, срубленная кем-то из старожилов на Черданцевой гриве, скрипнула дверью, пропустила в сырость давно нетопленного жилья. Скорее берлога, чем изба. Маленькое оконце, дверь не выше пояса и потолок, который не даёт выпрямиться полностью. А ведь вырос с того времени, когда тут последний раз бывал пацаном. Это был его мир, его тайга. Он растворился в ней, исчез для всех. Пару месяцев о беглеце не слышал никто, даже родители. Он не принял присягу, а поэтому считался гражданским человеком. И ловила его не военная прокуратура, а обычная милиция по заявлению военкомата об уклонисте.

…

Петька был пацаном странным и нелюдимым. Все детство прошло в маленькой деревне в глубине алтайской тайги, в семье лесника. Все жители этой деревушки жили лесом, маленький прииск скоро перестал работать, а все коренные жители остались на месте, как бы зная, что эта добыча золотишка временная, наносное всё это, ненастоящее. Корни они имели кержацкие, от старообрядцев когда-то пришедших в алтайское Беловодье. Немногие алтайцы также сжились и с русскими, и с лесом. Все они образовывали одну маленькую, но крепкую общность. Деревушка продолжала быть частью кедровой тайги. А деревенские пацаны начинали ходить в тайгу, как в школу, с самых малых лет. Находились со взрослыми на лесных покосах, которые редкими полянами на заливных лугах лежали. В орешный период помогали отцам за шишками лазить, а при взрослении уже и ружьё доверялось. Первого своего рябчика Петька добыл в лет десять из старой отцовской 20-ки. По осени отошёл недалеко от поскотины, попробовал посвистеть, как учили, в маленький свисточек из талового прутика. Получилось плохо, но вдруг. Фррррр. На неумелый подзыв подлетел шальной самец, уселся недалеко на берёзе, закрутил головой. Дрожащими руками поднял ружьё, тщательно выцелил и нажал на спуск. Это звук порхающего рябчика, удар выстрела и тяжёлый звук падения тушки на землю так и останется с ним на всю жизнь, утвердит в нём таёжника. Он с радостью бросился домой, бережно держа добычу в руках, а отец потом долго смеялся, хоть и похвалил.

- Что ж ты домой та? Там же выводок должон был быть. Еще парочку добыл бы.

Уже потом, повзрослев, Петька стал уходить в тайгу на подольше. И дальше с каждым разом. Находил новые места, ягодники, маленькие глухариные тока, распадки любимые рябыми. Обустраивался в лесу, построил шалаш. Это становилось его угодьями, а потом незаметно стало и вторым домом. На сетования матери отвечал виновато.

- А чиво бесперечь туды-сюды настаться? В лесу интереснее, чем в школе.

Школу оставить не позволили, учиться всё-таки приходилось, но без особого рвения. Хоть природная сметка и позволяла отвечать уроки, числился Петя Булих в отстающих учениках. Не умел подчиняться. Дух лесной свободы жил в нём. Чуть проще реализовать его получалось уже в интернате соседнего леспромхозовского посёлка, когда заканчивал восьмилетку. Ну а за неоконченным средним образованием последовала таёжная вольница. Мать только сокрушённо разводила руками, но по кержацкому обычаю в мужские дела не встревала. Отец же отнёсся к тому с пониманием. Петя был уже взрослым мужиком и неплохим добытчиком для семьи. Помогал и отцу в его лесниковском деле, и самостоятельно управлялся с лесными делами. Весной подрабатывал на заготовки колбы, а потом и новомодного орляка, осень уходил в охоту. Мяса для дома хватало, а пушнина, умело добытая, давала заработок. Со сверстниками общался мало, но лёгкость характера позволяла быть принятым в деревенской среде молодых. Дружил и с подрастающими девчонками, даже подруга образовалась, правда из того же леспромхозовского посёлка, районного центра. Но такая вольная жизнь не могла продолжаться долго. Пришло восемнадцатилетие, пришла первая повестка из военкомата.

Дядя Коля только охнул, найдя в почтовом ящике серый бумажный лоскуток со звёздочкой. Сердце отцовское заныло, знал своего сына, как то тепереча будет.

- Сынок, поедешь? Надо показаться.

- Не, бать, не видели мы эту бумажку, - Петька ловко смял повестку и сунул в печку, прикурил от огонька.

- Как жиж? Говорят, за это посадить могут.

- Как будет, так будет. Не охота мне два года где-то валандаться. Как вы тут без меня то.

- Да мы не старики ещё, справимся, я ж работаю.

- Не, батя, не пойду.

- Ну, смотри сам.

Лесник дядя Коля понимал своего сына. Тайга, которая являлась и родиной, и домом, тянула к себе, не отпускала, а рассказы о беспределе в армии настораживали. Прошедший Афганистан, Таджикистан, начинавшаяся Чечня только добавляли недоверия, сомнений в нужности службы в армии. Ему, как и матери, было жалко отпускать единственного сына. А Петька и сам не мог себя представить даже месяц без родных таёжных угодий. Начиналась весна, самое волнующее время в лесных урочищах. Весенний дух распускающихся трав, просыпающихся ручьёв, пьянил голову. Какая уж тут армия.

…

Вместо военкомата Петька ушёл в тайгу. Пробивающиеся ростки травы в прошлогоднем загате под кедрами и жёлтой осоке на верховых болотах играли нежной зеленью на весеннем солнце. Иногда набегали тучки и лёгкий дождик съедал остатки снега в тени ложков. Известные глухариные тока, где петухов немного, зато не боятся человека, были известные молодому лесовику от отца и дядьки. Он уходил далеко по гривам. В сторону Телецкого до самого Кайнача, ночевал в старых полуразвалившихся избушках на зарастающих вырубах. Уходил к Черданцевой гриве, которая им воспринималась вообще как фамильный огород. Уклонист наслаждался весной и природой, даже мысли о каком-то гражданском долге не возникало у него. Хотя иногда, сидя ночью у костра и заваривая чай, он вдруг с досадой вспоминал о повестке.

- Никому ничего я не должен! Моя родина здесь, и я буду защищать её здесь! Почему я должен воевать где-то далеко за чужие интересы?!

Петька не боялся смерти или рассказов о дедовщине. Его угнетала мысль, что он должен оставить родную сторону и начать подчиняться всяческим вертухаям, которые считают себя вправе унижать тех, кто младше. Он крепкий парень, который уже смотрел в лицо смерти на медвежьей охоте. Но подчиняться и сносить разные лишения или унижения он не намерен. Первого своего медведя он добыл вместе с дядькой, братом матери, старым опытным охотником. Наполовину обобранная медвежьей лапой лысина только подтверждала этот почётный статус. Берлога, нечаянно обнаруженная недалеко от посёлка, казалась подарком судьбы. Может, так оно и было, подарком испытанием на твёрдость. Раннее лето того года было урожайным на зверя и птицу. Отец на отводах добыл марала, а дядька позвал на колбу в вершине маленького ручья, где она как раз затвердела чуть для засолки. Они поднимались ясным днём по едва заметной тропке, птички пели, а солнце играла тенями через набирающую силу листву. До знакомого болотца оставалось совсем недалеко, когда вдруг на тропу перед ними выскочил небольшой медведь-пестун, прошлогодний. Он крутанулся на маленьком пятачке, от неожиданной встречи с людьми встал как вкопанный. Опытный в таёжных делах дядька Григорий быстро снял ружьё и одним выстрелом свалил добычу. То, что он не один, что рядом мамаша, его не волновало, как и многих охотников. Медведица с медвежатами страшна туристам, опытному медвежатнику это только подспорье.

- Молодое мяско безо всяких паразитов. Его ести можно не боясь ничо.

- А вдруг счас мамка выскочит?

- Ну и стреляй её. Вот и она, - усмехнулся дядька.

Петька поднял ружьё и направил мушку в грудь вставшей на дыбы медведицы. Всё как в замедленной съёмке, секунды капали неспешно. Палец давит на спуск, а выстрела нет, спусковой крючок не поддаётся. Парень отпустил палец и еще раз с силой нажал, никак! Дядька медленно разворачивался от тушки медведя, медленно поднимал ружьё, на ходу переламывая для перезарядки.

- Предохранитель сними, сынок, - услышал издалека голос.

Палец толкнул вперёд ползунок предохранителя, всё вдруг завертелось с бешеной скоростью. Старый охотник лихорадочно пихал в патронник патрон, медведица опустилась на четвереньки и боком прыгнула в сторону зазевавшегося молодого охотника. Такие прыжки он еще видел потом множество раз, так медведь пугает обидчика. Боком, боком, чтоб казаться шире и страшнее. Это показатель, что пока она не решается на атаку. Грохнул выстрел, отдача в плечо, сизый дым на секунду закрывший всё. Пулевые патроны, по совету стариков, заряжались всегда дымным порохом и двойной меркой. Круглая пуля вошла зверю в корпус в районе лёгких и сердца, медведица грузно опустилась всей тушей на землю. Всё.

Эти боевые крещения, ну а также жизнь в интернатах и тайге, делали волю крепкой, а руку твёрдой. Не бояться ничего и никого учила сама жизнь, разнообразная и интересная. Молодой леший не любил людей за их суету, но и не боялся их. Он отстранялся. В тайге всегда комфортнее, здесь он свой, а люди пусть там сами меж собой разбираются без него.

Весенние долгие прогулки по лесу закончились с первой же побывкой дома. Надо было в баньке помыться, хлеба хотелось, да и огненный провиант закончился. Не острожничая пришёл домой, мать стопила баню, отец приехал с работы. Вечерком, когда сидели за столом с родителями да рассуждали о жизни, в ворота постучали. Участковый. Времена те были жёсткие, сажали за разные проступки быстро. Начиналась новая эпоха 90-х, беспредел, и ответ растерянного государства на этот беспредел. Хотя и не понятно, кто тот беспредел учинил первым, что явилось причиной. Сажали за брагу и самогон, сажали уклонистов и алкоголиков. Простой пьяница мог загреметь в ЛТП по случайной жалобе жены. Простой деревенский мужик мог сесть за лагушок браги. Местный участковый зарабатывал на этом очки у начальства, получил звёздочку дополнительную на погоны. Петке присудили два года «химии» за уклонение от всеобщей воинской обязанности и отправили в Заринск на начинающий хиреть завод.

Отметившись у бригадира, ознакомившись с контингентом, переночевав пару недель в общаге, где пьянство и беспредел царили большие, чем на воле, Петька решил ехать домой. Ежедневные отметки в милиции были не помеха. В выходные летом и тут никого не было. Городок маленький, милиционеры тоже держали скотину, занялись покосами с помощью нескольких подопечных. Вот Петька и ввязался в такую бригаду. Неделю работал на «дядю», косил, грёб, копнил. Работа деревенская привычная. Получил послабление у «гражданина начальника» за доблестный труд, а когда пришло время в цеха возвращаться, просто сел на попутку и уехал в сторону Турачака. Для милиции как в воду канул. Спохватились то его не сразу, а когда начали искать, было уже поздно. Нету Петьки на горизонте. Побег.

Всё лето пробыл в бегах. Всё лето тайга прятала его. Родители уже поняли, что милиции надо говорить что-то несерьёзное, по закону они и не обязаны доносить на сына. Приходил Петруха иногда помыться в бане, взять муки да соли, отец провиант уже подготавливал для ружья. Тайга кормила, укрывала от холода и дождя, а он продолжал быть её сыном. В то лето все дальние уголки были исследованы, все ручьи, все поляны, все гривы. Были найдены ягодники, о которых никто еще и не знал. Нащупал солонцы давно брошенные, нашёл даже волчье логово с волчатами. Волки в ту пору еще не терроризировали этот край. Таёжные угодья не были заселены ими. Он не стал трогать волчицу, сам в загоне. Она отблагодарила его тем, что больше пути их не пересекались, хотя жил он на этих старых вырубах рядом с границей Иогачского лесокомбината долго.

Начинались осенние дожди. Надо было думать, где коротать зиму. Он даже и не предполагал выходить сдаваться властям. Жизнь такая его не угнетала, да и зимы он тоже не боялся. Единственное, что иногда волновало – отсутствие компании. Здоровый взрослый парень стал иногда скучать по женскому обществу. Правильное питание и образ жизни, свежее мясо только поднимали его мужскую силу, которая требовала выхода. В очередной выход на помывку в деревню попросил он передать весточку в посёлок своей давней любимой. Была она из семьи не очень благополучной, сама по себе разбитная. Девушка быстро откликнулась на призыв. Петька снял её с попутки ещё на перевале, и они вместе скрылись в лесу. до сих пор никто его из чужих не видел. А тут… это появление на людях, хоть и краткое, дало возможность унюхать след беглеца компетентным органам.

Молодые поселились в той старой избушке на Черданцевой гриве, что срублена была давно, расположение её уже забыли, а место и к деревне чуть ближе, да и кедрачи рядом. А кедрачи – это верное пропитание в любой сезон. Черданцева Грива с лазовыми кедрами была историческим Чуйкинским орешным участком. Еще старики здесь орешничали и передали своим потомкам. Леспромхоз не посмел вырубить этот заповедный участок, позднее кедры на нём были занесены в государственный реестр семенников. В этих кедрачах и глухарь, и рябчик, а значит и соболь придёт. Пищи для этого зверька достаточно. Старая дорога на Бийку была заброшена после постройки более короткой новой, и избушка еще более отдалилась от постороннего глаза. Здесь и обосновались молодые лесовики. Всю долгую осень, от золотого листопада до холодной снежной мороси прожили они в избушке. Петька заготовил мяса, иногда выходили на помывку к родителям. Невеста уезжала ненадолго в райцентр, но неизменно возвращалась с соблюдением всех правил конспирации.

Чуйка, как старообрядческая деревня, постепенно деградировала. Старики, что помнили таёжные законы, уходили на пенсию, сил на поддержание порядков уже не хватало. Молодые, после возвращения из армии шли работать в милицию. Шли не по внутреннему побуждению, дабы поддерживать порядок, а потому что работать в лесу хотелось не сильно, а платили в органах неплохо. Не все они были такими карьеристами и отморозками, но традиция быстро стала основной – главным поставщиком кадров для райотдела стала эта маленькая деревушка. Даже приехавший сюда после техникума молодой лесничий, в конце концов, тоже ушёл служить в милицию. Он, со своим знанием леса, очень пригодился в поисках беглеца. Помощь участковому «бражному капитану» от него в этом была неоценимая. Попал в поисковую группу и Бийкинский помлесничего Валерка. Чем-то его прижал участковый, может рапортом на оружие.

Поздним осенним утром подошла поисковая группа к двору Булих, постучали. Вышел дядя Коля, пропустил всех в крытый двор, отворил двери в сени, в сараюшку, в баню.

- Ищите то за чем пришли, - только махнул рукой.

Фрагмент 2 Уклонист. тяжесть расплаты - (наши университеты)

Конечно, сына дома не нашли. Покрутились по посёлку, покрутились рядом по лесным угодьям, уехали домой, чтоб на завтра приступить к поискам опять. Бывший лесничий вспомнил старую избушку на семенном участке гривы. Решили заглянуть и туда. Снег уже был убродный, но совершенно случайно наткнулись на старый человеческий след, полузаметёный. Поспешил Петка, не дождался вьюги, торопился к подруге своей, что одна в избушке оставалась в тот вечер. Поисковая группа и не чаяла такой удачи, по теряющимся следам постепенно вышли к старой избушке под пихтами в распадке.

#_1f5a2972-7bab-490d-bd2d-c3203de4c73b.jpg_#

Вечерело. Милиционер снял автомат с плеча. Капитан вытащил и передёрнул Макаров аккуратно. Валерка даже не стал трогать ружьё за плечами, поверх рюкзачка по таёжному обычаю.

- Есть кто дома? Эй, хозяева!

Участковый жестом показал Валерке подойти постучать в дверь. Низкая дверь, низкая заснеженная крыша, маленькие два окошечка с торца. Всё казалось мёртвым. Помлесничего постучал.

- Кого там принесло? – неожиданно громко из-за двери.

- Открывай, гости.

Дверка скрипнула после некоторой задержки. Согнувшись выглянула заросшая бородой физиономия Петькина.

- Оружие на снег! Ружьё выкидывай на снег!

- Аа, вот какие гости у меня, - усмехнулся Петька.

Он не испытывал ни страха, ни растерянности. Только досада, ну вот всё и закончилось. Из избушки, из-за спины его фурией вылетела подруга, вцепилась в милиционера с автоматом, била кулаками по груди, визжала громко.

- Суки легавые, что вам от него надо опять! Жить спокойно не даёте!

- Тише, тише, Свет. Хай им, работа у них такая.

- Работа?! Привести к избушке работа? Твой отец ему как доброму показывал поди. Думал, лесничий с него получится, а с него ищейка получилась! – билась в истерике женщина.

Собрались все и уже к ночи скатились к деревне. Пришли к Булих домой, собрать пожитки в КПЗ, да с родителями попрощаться. Валерка чувствовал себя виноватым, да и бывший лесничий тоже. Только капитан ходил гоголем – поймал-таки беглеца, повышение точно будет. Дядя Коля только вздохнул, зло засмеялся.

- Вчера он вон там на повети сидел. Схотел бы, всех вас перещёлкал тута. Берите уж, теперя чо.

Тюрьма

Стальная дверь глухо хлопнула за спиной, проталкивая в душный полумрак камеры. Вечер. КПЗ, ИВС, следственный изолятор, обезьянник – как хочешь, так и назови. В райотделе все эти помещения никак не разделяются. Сидельцы зашевелились, с интересом поглядывая на свежего арестанта. Здесь каждая новость – возможность отвлечься от своего тоскливого бытия, ожидания чего-то, тягостных мыслей и печальной перспективы будущего. Какой-то чёрт лениво встал, но неожиданно бойко подскочил к Петьке и тонким фальцетом, которого и сам не ожидал похоже, заверещал что-то невнятное.

- Обзовись, кто таков, кто по жизни, зачем к нам. Расскажи народу.

- Уйди ты спод ног, не мелькай, - досада Петьки на неожиданный поворот жизни была на грани взрыва, и под этот взрыв мог попасть любой.

- Не ну вы видали! Он общество не уважает! – черту только того и надо, развлечение с новым арестантом.

- Уклонист, статья 328 ук рф, - лениво процедил арестованный Булих и прошёл к ближайшим нарам. Уселся на корточки к стенке и замолчал, углубившись в себя.

- Так он у нас дезертир, бля…., - не унимался черт камерный, кривляясь подскочил к новенькому на опасно близкое расстояние. Склонился в издевательском полуприседе и… получил ощутимый тычок кулаком в нос.

- Ну ка оставь его, Готя! – из верхнего угла камеры раздался голос, - наш он, с Байгола, лесной.

- Ну, ты меня попомнишь, - прошипел, вытирая кровь с губы, местный чертила и отошёл.

- Залазь вон на пальму. Звиняй, больше местов нету, - хохотнул местный смотрящий.

Камера изолятора временного содержания не была тем, что привычно называют тюрьмой, и порядки в ней не поддерживались тюремные. Попытки как-то развлечься построением иллюзий лагерной жизни были смешными даже для Петьки. Готя, не смотря на свои угрозы, так больше и не решился на конфликт. Тем более через два дня арестованного Булих перевели в Майминский изолятор, затем суд, который присудил два года за нарушение режима поселения, побег и, добавив не отбытые полтора года, отправил в Таштагол. Там были нужны молодые кадры, которые не пугаются снежных лесных командировок.

Эти две недели пересылок многому научили. Они показались такими длинными, длиной в полгода-год. За короткое время перевернули всю жизнь, поставили её на попа, убрали в далёкое прошлое таёжное житьё, искристый снег и тяжёлые снеговые тучи, тёплую хвою кедра и домашний сумрак охотничьей избушки. Сырые камеры, которые промораживали постепенно до костей ночами. Душный воздух от множества заключённых днём. Необходимость постоянно отслеживать поведение сокамерников и собственные передвижения. Невкусная переварено-подгорелая каша в алюминиевой миске, жидкий суп-баланда и мутный «чай» в жестяной кружке. Но и здесь Петька сумел держаться независимо, хотя и на рожон не лез. Народ разный, а потому нашлись и сотоварищи на краткие разговоры и поддержку молчаливую.

Попить же крепкого чайку удалось только там, где понимали толк в чифире, в Таштагольском изоляторе перед отправкой на лесозаготовки. Там всё успокоилось. Никто не гнул пальцы, никто не пытался «прописать», испытать на вшивость или как-то унизить. Имя, статья, откуда родом – этого было исчерпывающая информация, остальное уже знали. Ещё в Майминской колонии встретил земляков, которые знали и Сарэма, и Лёху Ленина и Зоринских. Оттуда и ушёл слух о свободолюбивом Лешем, что в принципе уважалось. Жить стал Петруха мужиком, но с определённым авторитетом у сидельцев. Крепость характера и лесные навыки ценились в сибирских тюрьмах не менее воровских понятий. Чёрная кость не встревала в мужичьи дела, удовольствовалась только толикой от передач, да законным бездельем. Обрабатывали зону мужики. Когда завыли позднезимние ветра, а план лесозаготовок, как обычно, оказался на грани срыва, начальник сделал некоторые послабления режима в обмен на более интенсивную работу. Жизнь завертелась веселее.

Тайга здесь тоже была как в заключении. Серые мелкие лога, пихтачи старые, берёзы корявые и зеленоствольные высоченные осины. Погода всегда была хмурой, частые метели и постоянные морозы, которые утомляли хуже работы. Трелёвочник бригадира натужно тарахтел, вытаскивая лес с деляны, коптил салярным дымом так, что вызывал опасения в исправности аппаратуры. Но старый зек-тракторист каждый вечер похлопав ТТ-4 по кожуху, привычно вздыхал.

- Зря вольные его «страмцом» называют. Я пятнадцать лет на лесных командировках, а лучшего трактора для леса не знаю.

Утром собирались тесной компанией на чифир, который заваривали самодельным кипятильником из лезвий. Два-три глотка, папироска беломорина, еще пару глотков, отказ. В голове начинало всё проясняться, сердце колотиться ровнее, а постоянный голод переставал чувствоваться. Благодушное настроение после чифира на несколько минут позволяло уйти в какое-то пространствие, вспомнить что-то приятное. Затем машина, деляна, тяжесть пилы и постоянный страх быть придавленным этими гнилыми у комля пихтами, которые уже отстояли своё и лопались не по резу, а как им самим было удобно.

Чифир здесь пили по-барски. И Петьке вспомнилось камерное недолгое житьё перед отправкой в лес. Без электричества, в камере на сорок человек. Компания братух уже сформировалась, а вот замутить чайку было сложно. Пришёл к ним в товарищи старый зек, отсидевший много уже и всё на лесозаготовках. С его стороны было и хитростью, чтоб заручиться поддержкой здоровых парней и самому поменьше вкалывать. За то и делился тюремным опытом. Ждали отправки, кучковались. Однажды предложил.

- Чифирку б.

- От этой лампочки что ль?

В камере из электричества только три тусклых лампочки под самым потолком и те выключаются с рассветом. Обзавестись чем-то путным зеки не успели, пересылка не давала на то времени.

- Сейчас рукав у фуфайки оторву, а чаю попьём, - хохотнул старый зек.

Все восприняли это как шутку, которую где-то когда-то слышали. Вату катать зек начал с хитрым прищуром, остальные наблюдали, открыв рот. Фуфайку новую, конечно рвать не стал. Серую матрасную вату вытащил из худых постельных принадлежностей, ловко и тщательно скручивал тугой валик, смачивал слюной, опять катал усердно.

- Учитесь, пригодится. Да поможете следующий раз, если что.

Топливо для костерка собирали тщательно. Бумажки, какие-то щепочки. Когда затлел ватный жгут, уже всё было наготове. Жестяная мятая кружка с водой, которую тоже грели на животе, чтоб быстрей закипела. Дым тщательно отгоняли в сторону зарешеченного оконца по стеночке, но и то вызвали недовольства дубаков, которые замолотили в дверь.

- Вы чо там!? Совсем охренели, сволочи! А ну гаси, а то я вам щас устрою.

Тюремные надзиратели-дубаки, конечно, в курсе, но построжиться надо. Да и вода скипела махом. Зеки бережно засыпали полную гость чая в кружку, накрыли плотно, уселись в кружок. Сердце сладко пощемливает от предвкушения. Кружка обжигает ладони, терпи! Край горячий и глоток получается робкий, но живительная влага, еще не терпкая, но уже сильно бодрящая прокатывается внутрь. Дальше по кругу, ждёшь своей очереди. Опять глоток, уже пожирнее, еще один, следующему. Блаженные улыбки на лицах. Все теперь свои, друзья, замечательные парни и товарищи. Начинается неспешный разговор о чём-то, смолкает на минуты, возобновляется вновь. Хорошо. Жить можно.

На командировке в бараке куда как проще. Но настроение тоже. Чифир греет душу, позволяет на миг улететь из этого тоскливого мира, когда до звонка на волю ох как далеко. Полчаса на всё про всё. На деляну, в стылый сумрак позднего утра. Запах горелой саляры на факелах трактористов, сизый дымок и треск пилы. Тяжкая ноша на плече, тяжкая ноша в груди. Сырые ноги уже к полудню, когда привезут термоса с баландой.

- Тебе, Петька, есть побольше надо. Истощал смотрю совсем. Мяса.

- Да где ж его взять.

- Я собачку заприметил, когда нимо посёлка проезжам.

- Собаку?

- Ну, мы в Е-500 на Енисее бывало и котейку готовили. Уметь надо.

Фрагмент 3 Возвращение домой. Лихие 90-ые

Высокие пихты, высокие осины, корявые берёзы, которые надо попилить и подогнать начальнику местному. Может и разжиться чем, чаю обещал. Ну а пихта чтоб на верхнем складе ровненько лежала. Остаётся стоять одна осина, потом местные соберут украдкой, когда деляна выйдет из рубки, колючку снимут, а зеки уйдут дальше. Не раньше лета. Осина в этом лесу на удивление ровная и не гнилая. Треск падающих лесин всегда отдаётся в сердце почему-то. Но страх от каждодневной работы уже перестал беспокоить. Редкие подогрвы с воли у товарищей, да местная собачка, дали возможность дотянуть до весны. Весна в лагерном краю только добавила проблем. Ноги промокали быстрее, сушиться получалось сложнее, а солнце только изредка дразнило длинными лучами, пряталось в тучах.

Ближе к весне, к теплу, компанией тесной, сработавшейся, перед самым сплавом соорудили бражку. Всё ж длинный день, и настроение другое. Готовили по всем лагерным канонам. На литр воды, пять коробков сахара, три коробка дрожжей. Все так долго и с трудом доставали, что сам процесс пьянил не менее самого алкоголя. Другие бригады кто как может изголяется. Кто и самогон вознамерился выгнать. Спрятали за штабелями на берегу. С солнечной стороны, чтоб солнышко помогло дойти напитку хмельному. Да невовремя. Начальник начал сплав, подошёл бульдозер, начал толкать в бурную речушку баланы, начиная с края, и дальше, дальше. На вечерней проверке не досчитались троих. Побег?

Прочесали дубаки и вертухаи берег речки, что осталось от штабелей. Нашли только один ботинок раздавленный, да порванную фуфайку. Те пацаны уже бражку за штабелем пробовали, так и ушли в сторону Оби, в сторону Ледовитого океана. Вода им пухом. ЧП на командировке, кум в трансе, начальник в ярости. Шмон по баракам. Всё перевернули, всё поизьяли. Потерянных сидельцев сактировали. Устоявшиеся сработанные, спитые как едко заметил начальник, бригады расформировали и отправили кого куда. Благо сезон лесозаготовок уже подошёл к концу, а к следующей зиме недостатка в свежих зеках не будет. Так попал Петька опять ближе к дому, на кирпичный завод в Горном. А потом и по УДО уже отпущен в родную деревню, два с половиной года за плечами - не скинуть, не продать. Сердце очерствело, взгляд стал твёрже и тоскливей. Такой взгляд знающий человек издалека узнаёт. Да по цвету лица.

Лесное ласковое солнце

Леспромхозовский ПАЗик завывал мотором на перевалах, пыхал в морозном воздухе облаком выхлопных газов вперемешку с паром и нёс его домой. На удивление мало народу в салоне, все его узнали. Или почти все. Ни одного с родной деревни, все поселковые, не местные, приезжие, даже алтайцев нет. Некоторых и он узнал, видел когда-то давно. Дорога новая, уже не через Азван. Как он давно тут не был! На развилке к деревне автобусик остановился.

- Дойдёшь?

- Дойду.

Мотор рыкнул и унёс всех пассажиров дальше в сторону Черданцевой гривы. Родной гривы, с которой так много связано с самого детства. Два года ненавистной армии обернулись двумя с половиной годами лагерей. Вот так. Петька опустился на колени в снег, посмотрел в сторону своего таёжного дома и заплакал. Серая хмарь укрывала тайгу, близился вечер. Щёточка леса на фоне неба манила к себе кудрявыми шапками кедров. Но надо к родителям, сейчас никак не в тайгу. Подавив в себе первое желание бежать туда, трезво оценив всё, сиделец подхватил котомку на плечо и зашагал в сторону деревни. Деревня из-за поворота блеснула огоньками в вечернем небе. Белая полоса дороги на еще более белом фоне полянок становилась серой и сливалась с окружающим миром. Всего километр.

Радости матери не было предела. Скупая радость отца, что вернулся здоровый не калечный, еще более ценна. Отъедался дома неделю, попил водочки со старым дружком. Не удержался и в самые морозы пошёл здороваться с родной тайгой, проведать избушку свою. Ноги быстро уставали, отвык от лыжных пробежек за это время, но душа так рвалась к лесному солнцу, что приветливо выглядывало из-за хребта. Лыжи подбитые камусом уверенно взбирались по горкам, путь к Гриве от деревни надо преодолевать с подъёмами. Нащупал маральи следы, да и побежал по ним, как будто кто крылья приделал. Долго распутывал след. Рогач с торбочком ходили по глубокому снегу от одного пихтача к другому, собирали с веток лишайник, скоро им вставать на ночь. Петька проснувшейся охотничьей своей натурой даже не анализировал всё это, он просто знал. Надо успевать до ночи. Где-то рядом молодой пихтачок, там и встанут, там и скараулить их пока не стемняло. Не успел.

Зимний вечер накрыл тайгу, как только солнце опустилось за Кайнач. Вокруг стало темно и неуютно. Но… мы же дома. Нашёл место для отдыха, снял лыжи, сел на валежину и закурил. Ноги гудели от снепривычки, да и лёгкие покалывало. Давала себе знать и лагерная жизнь, а больше того – печи кирпзавода. Он сидел и курил уже вторую сигарету. Разум его затуманивало, тело не хотело слушаться. Блаженный отдых после отпустившего напряжения, горячей гонки за копытиками, сковал всего, отнял последние силы. Сначала ночной мороз стал пробираться под телогрейку, но потом как вроде оставил в покое уставшее тело. Стало тепло и уютно под молодой кедрой. Петька засыпал. Ему снилась весна, влажный хмурый день, в который так хорошо ходить на ток, ничего под ногами не хрустнет, ни одним бликом и тенью себя не выдашь. А тепло в такой день прямо почти как летом, пасмурная ночь не так выстужает землю. Ноги немного устают, ведь и чарым в такие ночи не плотный, ну да ничего.

Большой комок снега сорвался с ветки и упал на уснувшего человека, сбил шапку набекрень, разбудил. Усилием воли Леший распрямился, резко встал, стряхивая наваждение. Всё тело болело, но душа ликовала от узнаваемых ощущений. Он даже и не сразу понял, что мог остаться так сидеть до самой весны, когда б отец с лесниками нашёл его. Улыбнулся себе. Небо ясное, звёздочки. Место показалось знакомым и он покатился в ближайший ложок. Точно! До избушки же тут совсем рядом.

Тёмные окошки без стекол смотрели на хозяина пустыми глазницами, дверь придавлена упавшим рядом деревом. Леший нашёл спрятанную под стеной пилу, вытащил топор из рюкзака. Освободить дверь, а заодно приготовить дрова, получилось быстро. Согнувшись залез внутрь, чиркнул спичкой. Печки нет, но мусору немного. Нашёл полуистлевшую тряпку-брезентину, завесил дверь. Оконца будут за вытяжку. Решил - переночую дома. Вылез на улицу в усиливающийся мороз под звёздным небом, нарубил дров, накидал внутрь избы. Спрятался ото всех и от себя в приятном запахе лесного жилья. Развёл костерок посередине.

- Ну, вот и всё в порядке, не зря я всё это пережил.

Старые и новые друзья Лешего появлялись в жизни, возможно тюремное общение стало для него той школой общения с людьми, которой не хватало с детства. Постепенно Петро Булих осваивался со свободной гражданской жизнью. Оставалась опасность нового призыва, но по достижении 28 лет это отступит, недолго осталось. Страна катилась в какую-то капиталистическую пропасть, теперь не до армии. Капитализм нового правителя-алкаша дал толчок новым отношения в лесу. все радовались возможности зарабатывать, торговать с японцами орляком, охотится на пушнину в свою пользу при помощи малых предприятий. Браконьерить в пору безвластия в тайге, которое, впрочем, быстро закончилось.

В Байголе образовалось охотпредприятие из своих же знакомых, люди там были с понятиями. Петро выправил себе охотбилет, документы на охоту, старый друг Витька помог сойтись с теми мужиками. Помог и оружием, ведь судимость не давала возможности купить и зарегистрировать ружьё. Первый сезон в паре с Витькой прошёл хорошо.

Первое лето дома, после колбы и орляка, выдалось разгульное. Давно н так не отпускал себя. Вернее, ранее он такого и не позволял. И воспитание кержацкое, и молодость. Зато теперь и старые, и новые друзья были не прочь расслабится в пору охотничьего межсезонья. Когда у нормального человека страда, летом покосы и огороды, у охотника передышка меж весенней охотой, орехом и пушным сезоном. Они сидели тесной компанией и беседовали на важные темы. Пьяные разговоры всегда важные. Но они и искренние до самого последнего слова правдивые.

- Жень, ты представить не можешь, какие там могут плести интриги ради одной пару каких-нибудь вязаных носков. Холодно там, тубик подкрадётся незаметно, если ноги стынут, а в баланде белков маловато.

- Валер, а как ты тогда меня: «Открывай, гости»… Ха ха ха. Да нет, я не обижаюсь, ты ж не со зла, по незнанию. Хуже, когда лесничий бывший, падла…

- Витька, ты ж друг мне. Избушку этот год срубим, только чтоб Иогачские не влезли на участок. С ними бороться сложно, ведомство другое. Золотозубый вон нам пособит.

- Пособишь, Сашка? Чифирили же вместе на пересылке.

Народ, друзья любили Петьку за лёгкий характер, незлобливость и чуйку лесную. Чуял он и зверя и птицу, добычлив был, но не жаден. С ним вместе становилось легко, все бытовые вопросы отступали при его рассказах о краткой, но насыщенной жизни. Хотя друзья всё-таки оставляли его в одиночестве. У каждого свои дела и заботы, свои семьи. Он же оставался холостяком. Женат был на своей Черданцевой Гриве, куда иногда подруга только ненадолго приезжала.

#_9fd686ab-956d-4cc7-8b96-f4121d51a7da.jpg_#

Мелкие камушки на старой дороге привлекали глухарей в последние недели осени. Эти старые дороги любили немногие, только те, кто не на технике. Мотоцикла у Петьки не было, просил себя подвозить друзей, а больше надеялся на ноги свои. Когда идёшь неспеша, волчьим крадущимся шагом по обочине. Стараешься камушками не брякать. Увидеть можно многое. И глухари на дороге, и рябчики. Бей сколь необходимо. Маралы в период гона тоже любят выйти на старую неезженую дорогу. Мосты то упали давно, вот и не пахнет она людьми больше. А когда запуржит, дорога хороший просвет в этой снежной круговерти. В лесу ничего не видать, а по дороге видно далеко даже сквозь снежные хлопья. Напоследок перед зимой молодые бычки пытаются дудеть в это время. Так и стал Петька опять местным лесным жителем, Лешим, уважаемым охотником среди своих. Остался непонятным человеком для прочих, да и не стремился он ко всеобщему пониманию. Сам никого не обижал, и ни от кого обиды не ждал. Лучше стороной обойти. Лагерная наука.

Фрагмент 4 Осенняя тайга и кедровый орех

Тайга

Долгие годы тайга была его домом. Летним буйством трав и осенним сытным урожаем ореха, зимней пугающей стужей и весенними первыми листочками на солнцепёках, она вошла в его душу, стала защитой от всех жизненных передряг. Он не был заядлым охотником, тайга просто давала ему возможность прокормить себя. Он становился постепенно её жителем, и она привыкала к нему. С годами вырабатывалась привычка ходить по солнцу, по едва заметным приметам, не пользоваться тропами, а ходить так, как ходят дикие звери. Опасность заблудиться отходила далеко назад, в прошлое, и как бы не существовала. Тайга, как огромный живой организм жила своей жизнью, и он научился понимать эту жизнь. Бескрайние просторы синих гор и чистых речек таили в себе различные опасности для человека, требовали внимания и соблюдения всех правил и законов. Но эти законы постепенно становились сущностью человека, как становятся сущностью любые правила и законы любой жизни. В разные времена года тайга была разная. В разные времена года человек менялся вместе с ней. С годами тайга стала восприниматься у него на уровне инстинктов. Старый лесник стал её частью.

Осень

Осень на Енисее начинается рано. 2 августа, Ильин день уже даёт отмашку бабьему лету. Читая в детстве рассказы Пришвина, Тургенева и других русских писателей, казалось, что до осени ой как далеко. Еще целый месяц календарного лета. Но вода в реке становилась студёной, всё чаще начинал дуть «сивер», задирая воду против течения серыми волнами, накручивая на них барашки. Небо в такие дни становилось низким и серым. Лист начинал желтеть, лес раскрашивался яркими красками, и когда выглядывало солнце, эти краски начинали играть радостными лучиками, согревать сердце. Деревня тоже оживала. Палисадники возле домов наполнялись расцветающими астрами и георгинами, почерневший штакетник и старые доски заплотов только оттеняли это многоцветье. Доски тротуаров переставали вдруг скрипеть под ногами, на улице становилось тепло и уютно. Покосы давно поставлены, а перед уборкой зелёной смеси из овса и гороха оставались свободные дни. Деревенский люд уезжал в лес за созревшей черникой, смородиной, малиной – что уродилось в году. Даже если не было такой ягоды, ехали на заболоченные выруба за морошкой. Ближе к сентябрю созревала и брусника. Наливалась своей крепкой сладостью, которая была чудом, напоминала потом еще долго о коротком северном лете. Варенье с неё не варили, просто пересыпали небольшими порциями сахара – мочили, а потому, вкус тайги не терялся, а становился только яснее.

За брусникой уходил в бор. Бор «Угольный» был самым ближним, за островом Скутовым вверх по течению от деревни, всего около часа на моторе. Лодка заходила в тихую протоку у небольшой полянки на берегу. Там начиналась тропа к бору, который кольцом охватывал большое болото, а потому оставался долго не вырубленным. Брат Коля был свободен от смены, а мы еще не обременены школой. Такие экспедиции радовали всех. Просто было удивительно, как Коля хорошо знал эти угодья. Сюда приезжали и за белым боровым груздем, и за брусникой. Здесь была найдена старая бердана, почищена и пущена в дело. Тропинка легко взбегала на небольшой взгорочек, петляла между елями и ивами, уводила всё дальше от реки. Под ногами начинал похрустывать мох, а пространство вдруг открывалось высокоствольными соснами. Становилось светло и свободно дышать. Кустики брусничника небольшими частыми островками лежали на белом ягеле, прятались в сфагнуме, блестели красно-бардовыми крупными ягодами. Собирать бруснику – одно удовольствие. Ладонь обнимает веточку, и ягоды сами ссыпаются в руку. Раз за разом наполняется котелочек. Высыпать в ведро и снова по жменьке наполнять малую посудинку. Редкие перекуры все вместе, короткий обед тем, что припасено из дома и опять разбредаемся по бору. Каждый за своим. В тёплый полдень, когда солнце пробивается свозь кроны сосен, уже ленно собирать ягоду, да и ведро почти полное. Я отошёл в сторону болота, там уже попадается и черника, пряно пахнет багульником.

- Тихо, тихо, - предупреждает подошедший брат, - тут глухари часто пасутся на ягоде.

Он с длинноствольной берданой неслышно проходит по краю бора. Громкое хлопанье крыльев, и целый выводок разлетается с черничника. Можно не торопиться, птица тут не пуганная, молодняк разлетается недалеко. Скрываясь за стволами, можно подойти на верный выстрел. Гром, густой дым черного пороха, тяжёлый удар о землю, который радостно отдаётся в груди охотника теплом удовлетворения.

- Большой петух! Ну, вот и хватит нам на ужин всем.

Продолжаем добирать ведра брусникой вперемешку с черными ягодками ссицы-шикшы. Водяника – полезная ягодка для здоровья, да и рядом с болотами утоляет жажду, чтоб не пить воду из луж. День клонится к вечеру. За короткое лето отвыкли от сумерек. Тени сосен становятся длинными, цвет солнечных лучей краснеет, становится тёплым и ласковым. Всё вокруг приобретает сочные оттенки. Такое увидишь только на севере. Тишина. Завязываем платками вёдра и туеса. Я еще набираю немного багульника, лексырьё для моей зелёной аптеки. Пора домой.

Осень в горах приходит также рано, как и на севере. Правило заготовки берёзовых веников, от Петрова дня до Ильи, тут не подходит. К Ильину дню берёза подходит только-только, а после как-то очень быстро желтеет и грубеет лист. Надо успеть, не прокараулить краткое время спелости листа, чтоб и не сворачивался, и не облетел бы. Опять тут не работают приметы лесов средней полосы России, описанные Пришвиным. Лесничий Горенков Михалыч сам родом с Алтая. Хоть и старше на немного, но уж опыту местного поболе. На мои замечания про веники открыл мне тот секрет несложный. Так я и следовал ему все годы, веники получались крепкими и душистыми. Когда ребятишки стали подрастать, приятно было их хлопать этими лесными веерами. Никогда не пользовался пихтовыми вопреки поздней моде.

Перед осенью лесные посёлки замирали. Малина по вырубам уже обобрана, черника рождается не часто. Главное в этой тайге – кедровый орех. Сухие денёчки используются для секретной разведки заповедных мест. Каждый старается не выдать конкурентам свои заветные урочища. Тщетно… самые урожайные места знает большинство таёжников посёлка. Но в самые урожайные годы места хватает всем. Дальние кедровые урочища, до которых не смогли дотянуться лесозаготовки, наливаются орехом, тяжелеют ветви и верхушки кедров, собирается вся лесная живность к ним. Заготовка ореха в горах не то что на Енисейском севере, где кедры – дерево нечастое. В горных кедрачах орех можно заготовить бригадой и тонну, и две.

Год выдался урожайным, а дальнее урочище в вершине Байгола на абаканской тропе было вовремя выписано в лесхозе на нашу компанию. Олег, как безработный, жил там в балагане в ожидании ветра, а мы были в посёлке. Полная боевая готовность к массированному сбору падающих шишек под напором ветра «тушкен». Этот сезонный ветер – главный помощник орешника в этих местах. Приехавший ко мне в гости отец, также был отправлен к Олегу на таёжный стан. Двоим им было не скучно, а мы с Валеркой их навещали. Осень звенела своими отживающими красками. Горные хребты расцвечивались редкими пятнами красной рябины и ирги, охряных осинников посреди нескончаемого моря тёмной хвои. Сухо и тепло. Природа как бы затихла в ожидании чего-то. Чего-то важного. Птицы давно слетели в низины, ближе к Оби, лес опустел и замолк.

Перед самым началом орешного сезона надо было отогнать лошадь в урочище, чтоб вывозить орех. Валерка поехал верхами короткой тропой, а я на его мотоцикле в окружную, по дорогам. Дороги в урочища, которые уже прошлись рубками, постепенно падали. Два-три года после рубки еще держались мостики через множество ручьёв, обочины отводили талые воды и осенние дожди. За это время лесхоз успевал засадить выруб маленькими трёхлетками кедра, провести первый уход. Через некоторое время мостики сносились весенними паводками, а дорога размывалась взбесившимися ручьями. Пустые урочища, которые покинул человек, к осени приобретали какое-то фантастическое содержание. Казалось, ты один на всём белом свете, по крайней мере, на ближайшую сотню километров. Да так оно почти и было. С самого дальнего конца нашего пути выйти можно было только самостоятельно, никаких машин в эту сторону и быть не могло.

Ручьи текли медленными чистыми струями, пробирались между камнями и старыми замшелыми колодами. Высокая трава затеняла от августовского солнца русла и маленьких речек. Редкие остатки кедрачей с каррами затёкшими баррасом напоминало о старых участках подсочки, которые существовали с десяток лет, а потом были вырублены в одну зиму. Тестя, Чужина, Акчина…. к самой вершине Курускановский. Я ехал медленно, перетаскивал мотоцикл с люлькой через промытые мостики, останавливался покурить и посмотреть вокруг. Тишина и запустение на вырубах, кое-где покошенных и вывезенных уже, кое-где засаженных культурами. Редкие облака бежали по небу куда-то, солнце играла на хребтах, склоняясь к западу. На конце дорог встретились с Валеркой, переговорили, и он поехал домой, а я пошёл с конём по тропе к нашему орешному стану.

Тропа была знакомой, мы уже не раз по ней взбирались к кедрачам, обходили эти угодья в поисках маралов. Стреляли здесь глухарей, встречали и медведя часто. По этой тропе старожилы двух посёлков в конце лета ходили в вершину Абакана рыбачить. Пахло прелыми травами, которые уже выспели и умирали, редко перепархивали дрозды. Только они да рябчики с глухарями оставались в тайге на долгую зиму. Даже треска кедровок не слышно, эти сейчас заняты заготовкой ореха тоже. Изредка падает шишка рядом, чуть траченная клювом птицы-лесника. Кедровка готовит орех только отборный, шишку выбирает самую лучшую. Прячет орешков столько, что самой и не съесть. Весной этот орех всходит молодыми кедровыми сеянцами. А трещит эта птица только предупреждая об опасности. Ни я, ни мой конь опасности никакой не представляли, молчат кедровки, трудятся. Назавтра и мы все начинаем работать в лесу, вот-вот начнётся страда, ветер сшибающий шишку. Так и случилось.

Мы проснулись от дикого воя ветра в вершинах, треска ломающихся сучьев где-то. Ветер носился порывами по гриве, трепал деревья и кусты, крутил низкие тучи. Луны не было, кромешная тьма и вой ветра. Похолодало. Под утро ветер утих, мы уснули в своём старом балагане из веток, укрытых полиэтиленом. Проснулись уже от холода. Падал хлопьями снег. Всё пространство под могучими кедрами было усыпано шишками, и они продолжали падать. Сырые, тяжёлые, под воздействием малейшего ветерка. А ветерок начинался поздним утром и переставал к обеду. Через два дня поднявшееся солнце растопило остатки снега в тени кустов, открыло остатки несобранного ореха. Большая отгороженная запань в корнях кедра рядом с балаганом была полна. Валерка привёз машинку для переработки ореха, и дело пошло к своему логичному завершению. Вывозить будем обработанный орех, как тут и принято всегда. К чему мусор перетаскивать. Откидывать орех будем уже дома в посёлке.

По окончании работ по переработке шишки навьючили орех на коня первую партию, да и отца домой отправили с Олегом. Ему ж надо в бане помыться после недельного таёжного житья. Сами же решили подняться до перевала, посмотреть на Саяны. Альпийские луга, такие знакомые по экспедициям открылись взору под синим осенним небом. Трава уже придавлена снегом, только торчат головки сиреневые Левзеи – маральего корня. Кедры низкие, луга покосами разбегаются по ложкам. Видно далеко в прозрачном воздухе, множество хребтов. Где-то там далеко Енисей, моя родина. Хочется вернуться сюда зимой, по первым снегам. Соболя тут много. Прохладно здесь, уже осень в своих правах, хоть и трава полеглая зелена, темнохвойники не выдают яркости красок, нет тут осин с рябинами. Даже в тенёчке кое-где и снег не растаял. Накопал немного корешков, налюбовался приземистыми кедрами с широкими кронами, да и назад к стану. Вернусь ещё.

А ближе к осени уже посыпали дожди, которые на перевалах снегом оборачиваются. Не позднее середины сентября снег закрывает эти гривы, перевалы. Садринский и Албасинскую тропу. Бёжа в снегу. Два Аталыка, большой и малый, шапки свои обновили, сверкают на горизонте. От такого простора легко на сердце.

Фрагмент 5 Зима в тайге и заснеженные дали. Весна и глухариный ток

Зима

Зима подкрадывается всегда незаметно. Всё чаще начинает лететь снег, хлопья его ложатся на серую холодную воду, и вот уже не тают, а ледяными комочками плывут и соединяются друг с другом. Начинается на реке и речках шуга. Шуга облепляет прибрежные камушки, а на горных малых речках покрывает всё дно салом. Речка в последних усилиях набухает, поднимает свой уровень, пытается вырваться из неизбежных ледовых объятий. Просыпаешься наутро. Тишина. Снег летит медленно, кружится, ложиться на пихтовые лапы, на траву. Светло. А речка замерла, стянутая тонким ледком. Лишь кое-где на перекатах еще виднеются полыньи с черной бурлящей водой, но скоро затягиваются и они. Зима.

В один из таких дней я выпросил отпуск у главного лесничего, засобирался на охоту. Базироваться должен был в избушке тестя. Долго ждал машины, которая пришла только после обеда. Закинул все свои вещи на Тюстей и вышел домой за боеприпасом, чтоб уже уйти в тайгу окончательно и надолго. Мишка и Гришка Паршуковы ушли на Яман-Садру без меня, хотя просили проводить. Нашли дорогу туда сами. Я остался в этом урочище один. Вот тогда-то и прихватила речки шуга, сделала невозможным броды и переходы, сделало невозможно капканный промысел на норку, а мокрый снег по тайге усложнял охоту с собакой. Он набивался между пальцами, нависал длинными сосульками на шерсти. Собака при каждом удобном случае, на каждом перекуре, выкусывает эти ледышки из лап и тут же сворачивается калачиком под деревом, чтоб отдохнуть. А снег всё валит и валит. Засыпает тайгу, ложиться тяжёлым грузом на ветви деревьев, на колодины, что перегораживают проход, увеличивает их высоту. На почве снежное одеяло еще подтаивает и садится, а на колодине лежит высокой шапкой, становится преградой для каждого путешественника. Падают снежные шапки при каждом неосторожном движении за шиворот, на голову, вызывая досаду. Мороз ждёшь уже, как облегчение. Вот тогда можно и лыжи надеть, и путики бить начинать. Да может и с собакой еще походить, пока не убродно. А пока остаёшься отрезанным от выхода неокрепшим ледком на речке. Бросишь камень по настильной траектории, он скачет по тонкому вибрирующему льду, и звенит всё вокруг фантастическим звуком, от которого даже небо чуть приподнимается.

Начало зимы всегда холодное, холоднее, чем нам хотелось бы. Низкое серое небо в снеговых тучах нависает над тайгой, цепляется за верхушки кедров на перевалах, стекает серым туманом в лога от вершин. Морозов еще нет больших, но сырой воздух сковывает, пробирается под фуфайку, сводит руки, выстужает ноги. Постепенно воздух вымерзает и начинает звенеть. Сибирские антициклоны приходят на смену ненастью.

Снег ровняет всё в лесу. Метели сглаживают неровности рельефа, заносят колодник, засыпают ямы. На лыжах хорошо ходить по уплотнённому снегу, который будет только ближе к весне. Тогда он, периодически проседающий в оттепели, подновляемый снегопадами и укреплённый морозами превращается в плотную массу. А пока, нужно топтать лыжню, проваливаясь в рыхлом свежевыпавшем одеяле по щиколотку. Но набитые тропы, лыжные дороги, охотничьи путики, уже держат хорошо. Они и направление, которое не потеряешь в сумерках, и дорога для нарт, что тянет за собой вздымщик, собираясь на долгое время к себе на участок, удобные колеи для катания с горок. Весной эти лыжницы так и остаются натоптанными параллельными полосами, вытаивают из занесшего их снега. Солнце зимнее светит яркими лучами, играет на чистом снегу. И чем крепче мороз, тем ярче эти лучи в полуденное время. Жаль только, что быстро зимний день заканчивается, солнце быстро склоняется к горизонту, синие тени становятся длинными.

Красный шар прячется за горы и становится холодно. Мороз, как бы обрадовавшись своему времени, вцепляется в человека, в зверя, в стволы деревьев. Стужа вступает в свои права на всю долгую ночь. Всё в лесу прячется. Маралы и лоси встают под укрытие молодых пихтачей, белка западает в своё гайно, соболь прячется по дуплам. Рябчики и глухари уже на закате, раньше всех, падают с веток в снег на ночь. В самые лютые морозы белка и не выходит из своего домашнего тепла, а соболь начинает бегать активнее. Голод не тётка. Рябчики на божий свет выходят, когда уже солнце встанет. Сначала высунет головку, оглядится, затем под снегом ближе к какому-нибудь укрытия пробирается. Через каждый метр выглядывает. По таким ночевкам рябчиным рысь любит ночью ходить, проверять и лакомится свежей птицей. Такой студёной ночью выходил я с участка однажды в компании с верной собакой, что разбудила меня. Разбудила уставшего, когда сел в сугроб, а вставать уже не хотелось.

#_62d8c9ec-6478-41c8-a747-b02df3b946dd.jpg_#

Но самые памятные морозные дни и ночи – январские. Когда мне попались стихи эти, как по сердцу памятью резануло.

Морозное дыхание метели

Еще свежо, но улеглась метель.

Белеет снега мшистая постель,

В сугробах стынут траурные ели.

И. Бунин 1901г.

Ушёл встречать своё день рождение в тайгу. Ушёл в сторону любимой горы старика Ветрова – Кочимер. Ночевал в Селиховской избушке, обследовал те места возле Бийкинского озера. Никогда там не бывал зимой. Поднялся на самый верх, на верхние поляны, где когда-то с Валеркой добыли рогача, и сердце сжалось. Открывшиеся просторы горных хребтов под низким зимним небом были дикими и пустынными. Людское жильё где-то далеко за двумя хребтами, заваленные снегом пихты и кедры, ни дымка, ни птиц, ни малой тропки. Девственная пугающая красота. Человека как бы и нет в этом мире. Подумалось – вот сломай лыжу, провались в яму, и никто никогда не найдёт. Хотя избушка под горой не так далеко, но глубина снега по плечи, и вряд ли доберёшься без лыж. По лыжне с километра два. Стоит в таком месте, что сверху и найти почему-то трудно, всегда мимо проскакивал. Скатился по наитию к избушке, а она оказалась натопленной, человек ушёл недавно. Ну что ж, эту ночь заночую здесь. Ощущение пустоты мира не отпускало, но не вызывала животного ужаса. Просто новые неизведанные ранее эмоции занимали разум, будоражили и замораживали кровь. Ночь потрескивала морозом в стволах двухсотлетних кедров, шипел на печурке чайник, и был я один во всей вселенной. Во вселенной, которая находится внутри каждого человека.

Желание подкараулить ночью на тропках кабарожку, да и подспудное желание испытать те же ощущения, привело еще к одной похожей экспедиции. На Климовский участок на 2-ой Коже, в старой Макошевской избушке. Но кабаргу даже лунной ночью, оказалось, выследить не так просто, а ощущение замерзшего космоса в заснеженных горных логах ближе к весне уже не ощущалось не так.

Весна

Весеннее солнце поднимался с каждым днём всё выше, всё дольше задерживаясь на небосклоне. Небо становилось голубым, тени углублялись, а вокруг стволов деревьев появляются круги. Стволы начинают вытаивать из снега, жадно принимая тепло солнечных лучей. На открытых полянах снег тоже начинает оседать, уплотняться, какими-то неведомыми ему кругами и дугами подтаивать. К вечеру большое солнце, всё еще кидая тёплые лучи, уходит за лес, за горы, обещая вернуться скоро. Ночью зима опять завладеет тайгой, но уже власть её кратка, заканчивается с первыми утренними лучами. Морозы еще держат всю живность в напряжении, не дают расслабиться, сковывают жгучими объятьями. В деревне сосульки с крыш протягиваются до самого пола, а в лесу кухта с веток падает вниз пробивая наст, черым. Плотная корка уже держит и собаку, и человека, режет ноги лосю и маралу. Зверь старается уйти на лесную таёжную чащу, переждать это радостное, но опасное время. Не каждый охотник удержится, чтоб не воспользоваться такой форой перед копытными. В некоторые годы человек мог догнать измученного марала с окровавленными ногами и убить его просто ножом.

Весна – время любви. Еще в феврале начинают чертить свои рисунки по снегу глухари рядом с токовищами. А когда снег схватывается плотной коркой, тогда уж и время приспело для токов. Песни глухариные трогают за самую глубину души таёжного человека. Наверное, это происходит от весеннего настроения, ожидания солнца, весенних запахов хвои, которые пробивают даже ночные морозы. Неприхотливая песня, пощелкивание постепенно переходящее в шипение и скрежетание, которое всё более громкое, всё более страстное с каждой минутой, волнует сердце таёжного человека. охотник в лесу тот же житель. Для охотника весна в тайге, как и для каждого обитателя её, радость пережитой зимы и обещание летней сытости.

Найти ток в кедровой тайге не трудно, эти места традиционно наполнены жизнью этой древней птицы. Маленькие тока есть… были в каждом урочище. Были до концентрированных вырубок леса. Но большие тока не могли разрушить даже рубки кедровых выделов. Одним из таких мест была грива немного в стороне от Садринского перевала. Верховое болото с голубикой, редкие кедры, как свечки, прекрасное место для тока. Первые утренние лучи весеннего солнца освещают перевал, когда везде еще тьма. Но уже до восхода сюда собираются на брачные игры копалухи и глухари со всей округи. Собрались туда и мы. Наша новая компания, после реорганизации лесхоза. Ребята подобрались нормальные, с пониманием леса и охоты. Я был рад, что сошёлся с ними в то время. Лесничий Михалыч Горенков, мой помощник егерь Серёга Косинов, я в то время уже был охотоведом. С нами иногда ездил Женька Салдаев, который в то время был пред сельсовета. Охотник в такое время рвётся в тайгу на инстинктивном уровне. Тянет древняя сила природы. Просто посидеть у костра и попить чая с дымком – уже большая удача. Рейды, которые мы организовывали по защите оставшихся токов от раннего разграбления, были только поводом для таких ночных и утренних чаепитий, общения с просыпающейся природой.

В ту ночь охота на глухаря открывалась, и вся компания с полным правом разбрелась по перевалу. Черым держал хорошо, осторожная поступь скрадывала звуки. Ночная тайга шумела уже по-весеннему. Лёгкий предутренний ветерок шевелил кроны кедров, качал макушки пихт, то переставал, то опять начинал играть в светлеющем небе. С такие часы видно уже на открытых местах, а слышно за километр. Недалеко послышалось «щелкание» глухаря, его «точение», оно вело меня, тянуло в сумрак леса с поляны. Осторожными шагами я приближался к куртинке высоченных кедров, даже не соблюдая еще правило глухариной охоты – идти только на «точение» дабы не спугнуть. Просто плавно подойти, не шуметь, увидеть птицу. Сама радость в том, чтоб послушать эту песню, этот знак рождающегося нового таёжного года. Я передвигался не торопясь и наконец увидел его. Глухарь прохаживался по ветке на фоне восхода, выгнув грудь вперёд и распустив хвост. Потом останавливался и начинал громко «щёлкать», так громко, что это казалось невероятным. Я заслушался, засмотрелся…. Пока не услышал, что с другой стороны к кедрам идёт кто-то еще. Поднял двустволку и нажал на спуск. Мощная птица упала вниз, сбивая мелкие ветки, гулко стукнулась о стылую землю рядом с древесным стволом. Этот удар удовлетворением отозвался в охотничьей груди. Удача.

Для охотника послушать глухаря – начало весны. Для многих жителей лесных деревень и посёлков весна начинается с первых росточков колбы. Колба, черемша, лук победный – первые таёжные витамины после долгой изнуряющей зимы для каждого жителя таёжных урочищ. И зверь, и человек любит лакомиться этой пряностью. Все знают эти колбища, все ждут, когда они откроются от снега. При прочистке трассы к дальним участкам, любой тракторист обязательно «вскроет» расположенное рядом с дорогой заветное место. Сразу же после того, как солнечные лучи коснуться кочек, покрытых прошлогодней осокой, прогреют почву между ними, между жёлтого прошлогоднего опада выглядывают ярко-зелёные зубчики таёжного лука. За неделю колба вырастает до нужных размеров, но самая «острота и горечь» этой таёжной пряности именно в самом маленьком росточке. По рассказам, старый Климов обязательно солил поллитровую баночку, для новогоднего стола. Когда все кочки покроются этим ранним лесным овощем, когда растение наберёт свою силу и начнёт формировать цветочную стрелку, тогда и весь посёлок начинает готовить его впрок и для немедленного употребления. Алтайские пироги «перэк» с колбой на нутряном скотском жире, такие же варенники с колбой вперемешку с творогом, пекут и варят все. Единственный недостаток – чесночный дух, ну а есть их надо только свежими и горячими. Хотя, настоящие ценители едят колбу-черемшу в любом виде.

Но такие известные колбишники рядом с дорогами, конечно, постепенно хиреют под прессом множества сборщиков. Их оставляют на пару лет нетронутыми для восстановления. Настоящая колба в вершинах рек и ручьёв! Алтайские верховые болота и луга в горных распадках, что дают началу рекам. Я видел такие поляны и на перевалах Садры, Кызыляра и Тюстея, но самое прекрасное место во всех отношениях – вершина Байгола. Поздней весной меня, уже лесного инженера отправили для рекогнесцировки в это урочище. Последнее лето этих кедрачей было прошло на моих глазах. А пока, мы завезли вздымщиков, и каждый разошёлся по своим делам. Эти места были знакомы мне по лесхиму, но в самую глубь я не ходил. В этот раз решил обследовать всю эту горную долину, набрать черемши и найти исток Байгола, которого я еще не видел.

Кедрачи в конце весны и начале лета в горах еще не заростают высокой травой. Байгольские кедрачи стояли могучими свечками, ровные и высокие. Мелкая травка, черничник, мох, нечастые низкорослые рябинки и калина. Кедровый выдел неожиданно закончился открывшись широкой поляной. Этот широкий лог был полностью покрыт крупной сочной черемшой. Черемша, у которой стебель толщиной в палец, мне никогда не попадалась больше нигде. Только здесь. Байгол извилистым ручьём между щебенистыми берегами весело бежал вниз. Солнце играло на сочной зелени, воздух звенел своей чистотой, а тени уходили и прятались под отступившие деревья. Я снял рюкзак, стал аккуратно резать лук, укладывать пучками, отрезая лишние листья, оставлял только стебель. Сознание наполнялось гордостью от того, что я такой вот заготовитель, кормилец семьи. Так увлёкся заготовкой, что не сразу услышал пыхтение и осыпающиеся камушки.

Долина широкая, но находится между двумя почти отвесными склонами. Хребты уже поднимаются к горному ущелью, откуда вырывается стремительным потоком Байгол. Склоны покрыты мелким кустарничком спиреи, изборождены каменными россыпями-курумами. Рядом с такой осыпью ко мне в гости спускался медведь. Большое тёмное пятно неторопливо переваливалось по склону, выбирало, где удобнее. И иногда урчало в предвкушении вкусных стеблей, которые восполнят нехватку витаминов, порадуют ссохшийся за долгую зимнюю спячку желудок. Маленькая двустволка моя, к тому времени уже доказавшая свою силу, могла б остановить гостя. Но зачем? Разве мне мало колбы? Разве нам не хватит на двоих, да еще и всем остальным обитателям останется. А медведя я никогда и не стрелял, хотя и видел много. Уважение к хозяину тайги, которое и им не нарушалось. Мирное сосуществование. Я медленно отошёл назад, забрав полный рюкзак. Медведь спустился и исчез в зарослях на противоположном

краю

поляны.

Вершину Байгола я исследовал уже позднее,

летом. Первый раз мы прошли ущельем с Валеркой. Потом я ходил пару раз один. В последний раз проводил нас с Кулером до самых заветных мест Яков Рожин. Летние экспедиции были не сложнее весенних. Тайга не зарастала тут травами, как в более низинных местах – холодно тут. Внизу тайга просыпалась от сна, набирали силу травы, поднималась пучка вдоль речек, осинки раскрывали свои листочки, деревья набирали цвет, а птицы садилась на гнезда. Гомон в тайге уже стихал, забота о гнёздах стала приглушать радостное весеннее пение. На отводах мы часто поднимали копалух с гнезд, старались поскорее отойти, не мешать. Рябчики тоже садились на яйца. Самочка на гнезде, а самец неподалёку. На манок самец не прочь откликнуться. Я любил такую охоту, хоть и противозаконна она. Интересно было подманить рябчика так, чтоб аж чуть ли ни на голову садится. Даже мой институтский учитель «Биологии лесных зверей и птиц» не видел в том особого нарушения законов тайги. Главное гнездо с рябушкой сохранить.

Начало лета всегда было тёплым. Солнце жарило, доставляло тепло, заставляло расти бурно всё живое. Наступало таёжное сибирское лето. С комарами.

Фрагмент 6 Лето и бабье лето. Ягода, комары и марал на реву

Лето

Сибирские комары начинают звенеть уже по весне. Старые, проснувшиеся от зимней спячки, отогретые лучами солнца. Они пытаются напиться свежей кровушки для продолжения рода и попадают по удары хвоста скотины, ладони человека из-за своей ленности и медлительности. Крупные, серые. Всё-таки часть из них успевает отложить яйца в отогретые болотца и мочажинки из которых к середине лета и выводятся те полчища кровососов, что терроризируют городских заезжих туристов. Для самого сибирского лесного жителя комары – часть обыденности. К укусам комаров привыкают, их не замечают уже, что с удивлением воспринимается сторонним наблюдателем. В деревне на Енисее студенты из стройотряда с восхищением смотрят на чалдонов, которые ходят в открытых рубахах светлым вечером. Именно вечером наступает время гнуса, но вдоль реки на угорах ветерок отдувает его, а немногие комары досады не вызывают.

#_a1c8829c-0983-4383-a373-e5c39579f5c4.jpg_#

Иное дело в лесу под прикрытием тени деревьев. Тут комары и днём в активной стадии. Время сбора черники, да и места чернижные, как раз совпадают с комариным царством. В самый разгар покосов, в вызревшей траве и мошка уже начинает досаждать. Чалдоны разводят специальное средство против них. Берёзовый дёготь с подсолнечным маслом – самое верное средство. Позднее стали примешивать и Дэту, которая сама против гнуса помогает слабо, как бы ни старалась химическая промышленность. Приходишь вечером на танцы в клуб, а от тебя как от нового бродня пахнет. Хотя запах этот, чуть подвыветрившийся к вечеру, не так уж и противен. В моей экспедиционной поездке в Туруханск северный гнус предстал во всём своём многообразии и мощи. Комаров было столько, что горячий суп в чашке мгновенно покрывался слоем насекомых. По-первости мы пытались отчерпывать это дополнение к рациону, затем махнули на всё рукой и ел прямо так, с комарами.

Как и следует по законам природы, комары более активны с утра и к закату. Днём, при повышении температуры они прячутся в траву, их место занимают пауты. К середине лета, к его разгару появляется настоящий гнус. Бич всего живого. Мошка. Маленькие мошки, которые прокусывают кожу, которых полчища, могут заесть насмерть обнажённого человека, малого телёнка марали или лося. Дикие животные в такое время уходят на открытые места, подальше от болот. В горах – на хребты, в долинах – на берега рек. В Алтае на покосе в первый год жена посмеялась надо мной – вот де увидишь гнус. На самом деле алтайские комары по злости и количеству сильно уступали тем, что я видел в своём детстве и юности. Я не отмахивался от назойливых насекомых, а продолжал работать, что явилось лучшим доказательством моего тесного знакомства с этим явлением.

Тайга изобиловала комарами, но не досаждают они здесь. Горы, с их холодными ночами, не дают возможности расплодиться в нужном количестве, а ветра убирают их даже с болот верховых. Мы упорно шли с Валеркой друг за другом, иногда меняясь порядком. Раздвигали травы, убирали нависающие кусты. Их становилось всё меньше, а травы, хоть и густые, стали не выше колена. Мы шли на солонец Владимирский. Солонец тот знали избранные люди – Алексей и Олег Зарубины, сам Владимир Сумачаков, да ещё пара-тройка лесхимовцев. Место самое удобное. Сюда сбегались несколько хребтиков понад Байголом и от Тогуны. Сюда приходили маралы, лоси и косули с большого участка тайги. Поляна наверху, маленькие полянки в редколесье, отлично продувалось всё, гнуса не было. Сочные травы в начале лета требуют, чтоб их подсолонили, зверь идёт за солью, как зачарованный. Охотнику тоже сидеть на лабазе, в ветвях одинокой берёзы рядом с большой ямой, которую за десятки лет выкопытили животные, вообще одно удовольствие. Так мы с напарником и не добыли марала в тот раз, хотя слышали подход. Не добыли и на следующий, и на третий. Подходили и косули, и лосиха, нам с нашими моральными понятиями не хотелось бить матку, а рогача не случилось. Но мы ходили к этому солонцу, подсаливали его, как требует охотничья этика. Устраивал засидку и внизу в кустах, чуть в стороне. Сидели по двое на ветвях и порознь. Мы получали удовольствие от самого процесса. Солнце медленно садилось за горы, ветерок вечерний легко отгонял редкого комара. Тайга наливалась изумрудной сочностью в оранжевых лучах уходящего светила. Июльские ночи, хоть и не север, но длинные. Мы сидели до самых сумерек. Каждый думал и мечтал о своём, а та тишина, которая требуется на засидках, только добавляла своеобразной романтики. Валерка в последствие всё-таки добыл там рогача, но уже в следующий год, когда поработал немного в лесхиме. Какая радость было встретить в логах текущих с этих хребтиках к Байголу Венерины башмачки. Как подарок от тайги, тепло и сочность лесная, какая-то сытость в том скрывалась в отличие от диких хребтов Саян.

Другие горные хребты, ведущие к вершине Абакана, обследовались нами уже поздним летом. Те хребты кедровые, и травка там совсем низенькая, кустики черники и вереска, спирея малая, мхи да лишайники. Как только уйдёшь от речки в крутой склон, так кончается, казалось бы, лето, наступает межсезонье непонятное. То ли весна, то ли осень, на лето внизу и не похоже. Про покосы и малину забыть можно. Внизу буйство трав выспевших, вдоль речек пучка, на вырубах кусты малины клонятся до земли под тяжестью сладких ягод. Курмачинские алтайцы на лошадях в верховья, на выруба приезжают, так много там бывает ягоды, пешком не утащишь. А тут… В горах прохладно и нет высоких трав, вечера холодные, а звёзды близко. Редкие июльские вечера можно и на крыльце ночью посидеть с папироской и кружкой чая. На Абаканском хребте с уходом солнца холодно. Базировались мы в избушке дяди Вани Минигечева, в кедраче, соседствующем с элитным семенным участком что над Садринским озером. Позднее там Серёга Кучуков поработал, затем какой-то приезжий романтик. К нашим экспедициям охотничьим участок уже заброшен был, избушка оставлена без присмотра, но еще держалась. Кедрачи знатные, на моей памяти еще лесхимовской, много глухаря, до Бёжи рукой подать на рыбалку да осеннюю соболиную охоту. Марал сюда приходил только летом, больше логов держался, а вот медведя засилье. Сколько раз натыкались на следы, сколько раз спугивали. Нос к носу тоже пару раз случалось. В один из таких случаев и был добыт наш первый, хоть и не большой, медведь.

Ходили мы со своей целью, не по работе. Молодые ноги носили, а молодая душа просила чего-то большего. Мы проверяли каждый уголок, объясняя друг другу необходимость таких обследований. Но главная необходимость была – узнать тайгу получше, к тому времени мы уже были её детьми. Моя Арга полугодовалая, Валеркин Тайгун с нами. Что греха таить, иногда мы нарушали правила охоты, сроки. Рябчики подрастали уже, глухари крупные, летают, почему бы и не стрелять для вечернего супа.иду по дороге, Валерка сзади, Арга впереди. Вдруг взлетает рябой и садится на пихотку рядом с тропой. Арга спугнула. Инстинктивно снимаю ружьё, прицеливаюсь, нажимаю спуск. В голове проносится мысль – испугаю щенка ведь. Выстрел. Рябчик падает, собачка к нему.

- Фу, Арга, фу! Не трожь, - подбегаю, подбираю рябчика, глажу собаку, даю сухарик спешно.

Наверное, та маленькая охота и явилась залогом того, что Арга моя после отлично работала по боровой дичи. И по глухарю, и по рябчику, как это описано в литературе. Не пугала, поднимала на крыло и только показывала потом, где уселся. Терпела не лаяла, ждала моего выстрела. Молодец. Валерка смеётся – натаскал де. Его Тайгун таким вот образом на соболька пошёл. Тоже не дошлый еще, зато на всю жизнь наука. Отличный кобель-соболятник получился. Вот и подчиняйся законам. Пару дней в лесу по участкам. Возвращаемся к семьям, к работе. Дороги пыльные тёплые, машины бегают. Реки чистые, на перекатах хариус поднимается, прыгает через струи. К концу лета дожди подпитывают реки и они вздуваются неимоверно.

- Реве та стогне Байгол широкий, - смеёмся.

А ширь и мощь небольшой реки трогает до глубины души. Водопады, перекаты ревут, вода несётся стремительно и вызывает благоговейный ужас. Не дай бог в такую струю попасть! А мысль о том, как бы попробовать рафтинг тоже закрадывается. Но не дали наши речки нам попробовать. Как только перестают дожди, они мелеют. Ну а в такие паводки лучше не соваться. Штабеля древесины на нижнем складе сносит, не говоря уже о чём-то более подвижном. Лето постепенно переливается в лето бабье, все ждут осени, ждут ореха. Охотники уже и о сезоне мечтают, подговариваются в бригадах, кто когда в отпуск. Единственное препятствие – зима и для лесозаготовок является сезоном. Тут уж либо там, либо там зарабатывать. У Валерки такое препятствие, мастером же он, техноруком. Моё положение получше, лесники в этих делах посвободнее.

Мясо, добытое на солонце, хорошая прибавка к домашнему рациону. детей растить надо, самому оставаться в силе мужской. подготовка к осени опять же. вообще свежее лесное мясо — кладезь здоровья и силы. прямо ощущаешь как всё внутри начинает шевелится через пятнадцать минут после обеда. Добытый как-то нами лось в середине лета помог поставить сено, всех соседей порадовал. Охотники говорят, что мясо самца марала во время гона неимоверно мужскую силу поднимает. Проверено — верно.

Бабье лето

Как только сентябрь позолотит берёзки, как только начнут краснеть рябины, запевают маралы свою песню. Это та песня, что трогает за душу любого таёжника осенью, как глухариная - весной. Только осень – пора сытости и свадеб не только у людей. Потому и волнует кровь глубокое небо, золотящиеся горы и протяжный крик старого марала-рогача. Молодые только пробуют голос, хрипят и трубят как коровы, а старый и сильный – поёт тонко и протяжно, выводит несколько колен. Слышно такую песню далеко, тем более что рогач выбирает увалы, с которых призывает к себе самок, повыше и пошире логами. Он поёт самозабвенно, и на этот зов приходят не только маралухи, но и соперники. Приходят на этот зов и охотник, который умеет подражать моральему «рёву». Искусство это тонкое, увлекательное, а сама охота обеспечивает отличным мясом на зиму.

Начал я слушать маральи песни еще в отрогах Саян, в заповеднике. В стылые октябрьские дни маралы кричали на «Откликных» почему-то даже активнее, чем в сентябре в ясную погоду. Скорее всего, они уходили в эти скальные урочища с более открытых мест уже с гаремами, и только перекликались с гривы на гриву, подтверждали свои угодья и свои семьи. В Алтае мы слушали маралов, как и полагается, в период бабьего лета, когда всё вокруг играет красками, еще тепло и сухо. Попытки брать дорогие лицензии у нас тоже были. Затем мы брали более дешёвые поздние разрешения, пытаясь догнать уходящий гон марала в октябре. Иногда это удавалось, иногда нет.

Самый удобный способ – взять дорогую лицензию на двоих-троих и попытаться добыть марала одного, потом второго, может и третьего. Как всегда, первого рогача брали всей дружной компанией, в самое удобное время. Наслаждались самой охотой, даже иногда стрелять не торопились, настолько всё было красиво вокруг. Вечерние сумерки только добавляли красоты природе, сырой вечерний воздух становился плотным, звуки разносились далеко. Мы все тренировались в ваблении, пробовали подражать песни марала разными способами. Мне удавалось как-то воспроизводить молодого неопытного бычка, трубя в ствол своей длинной берданки. На таких соперников марал реагировал агрессивно, подходил сразу, чтоб наказать молодого наглеца. Только этого нам и надо. Когда гаремы уже сформированы, марал не торопится идти бодаться с другим рогачом, а только уводит своё небольшое стадо в сторону, редко откликаясь на воинственные призывы.

Тёплым вечером подудишь, подразнишь на одном месте, и можно ожидать. Марал подходит сюда осторожно, старается выбрать время самое тёмное уже, отогнав подальше своих самочек. Если не удалось дождаться прихода рогача, то следы его обнаружишь на этом месте всё равно. Вот поэтому и надо успевать на маралий рёв в самом начале его. Пятнадцатого сентября открывается охота, а гон может начаться и пораньше. Всё зависит от погоды. Ещё чем приятна охота на реву, так это тем, что марал выбирает места чистые, светлые для боя с соперником. в это время животные не прячутся по урманам как зимой, где меньше снега, не уходят на скальные хребты, как летом, где гнуса нет. такие Места приятны и человеку и зверю. Чистые полянки, березнячки и осинники, покосы и вершины ручьёв.

Моей мечтой всегда была рыжая косулья шкура. Мне казалась она такой красивой, специально предназначенной для пошива охотничьей куртки. Наверное в памяти отложились мальчишеские просмотры индейских фильмов. Гон у сибирской косули начинается на месяц раньше, чем у марала. В августе они выскакивают на дороги, гураны рявкают в степных колках, пугая неопытных грибников. В тайге косули мало, но иногда встречается. В моих странствиях по Тогуне она мне попадалась, этот район уже ближе к алтайской лесостепи. Попалась однажды косуля мне и на выстрел. Мы ехали на ЗиЛ-157 с лесхимовских участков, я был один с шофёром, а потому не боялся прослыть браконьером. Ярко-красная стройная фигура небольшого оленя выросла на дороге на расстоянии сто-сто пятьдесят метров. Шофер тормознул, и я выскочил из кабины, присел на колено и приложился к карабину. Мосинский карабин, собранный мной из различных деталей, был еще не опробован в деле. Первая проба оказалась неудачной – фонтанчик пыли от рикошета пули прямо под ногами красавца-гурана с крупными рожками показал, что я промазал. Косуля ушла, а мне больше так на этого зверя не везло. Куртку пришлось сшить из летней шкуры молодой маралухи, которая была чуть темнее мне полюбившейся.

Если не добыл марала на реву, не хватило умения, мастерства или элементарной удачи, надо ждать снега. Тропить по снегу марала в начале осени тоже удобно. В это время небольшое стадо, только что созданная семья ходит недалеко и плотной кучкой. Выследить легко, а по осеннему мокрому снегопаду и подходить проще. Снег летит хлопьями и глушит шаги. Только осмотри внимательнее, чтоб вовремя заметить в снежной круговерти серые фигуры.

Ну а следующее - пушной сезон зимний. А он с мясом веселее, да и семья сытой остаётся дома.

Фрагмент 7 Обласок - сибирская пирога

Обласок

"Дай коры мне, о Береза!

Желтой дай коры, Береза,

Ты, что высишься в долине

Стройным станом над потоком!

Я свяжу себе пирогу,

Легкий челн себе построю,

И в воде он будет плавать,

Словно желтый лист осенний,

Словно желтая кувшинка!

Генри Лонгфелло, 1855 г. - в переводе И. Бунина

Лодочка лежала на берегу вверх днищем. Его, городского жителя и лесного таксатора, забросили сюда на моторке, пожелали удачи и оставили на две недели в одиночестве. Маленькая охотничья избушка и обласок – это всё, что напоминало о человеке в этих глухих болотистых местах. Север. Первое, что он сделал, это осмотрел маленькую лодочку на её надёжность. Дно было ровным и гладким, борта нашиты единственной досточкой, стык промазан смолой, весло лежала тут же, под ней. Очевидно, хозяин приходил сюда ранней весной, прибрал и избушку, и обласок, приготовил к лету. Городской таксатор в гудении комаров и мошек перетащил нехитрый скарб и провиант в охотничий закуток, а сам решил жить в палатке. Благо полянка перед избушкой была ровная и чистая, трава еще не успела подняться. Место было замечательным. Охотник никогда не поселился в худом. На Севере не принято прятать избушки, здесь чужаки не ходят, а старожилы свято блюдут охотничьи законы.

После установки палатки можно приступать к приготовлению ужина. Северный летний день длинный, но солнце уже начало задевать верхушки лиственниц, уже вечер. Комары гудели непрерывно и лезли во все щелки, даже вдохнуть, чтоб не проглотить пару особей, казалось было невозможно. Таксатор развёл костерок под ветхим навесиком, нацепил на таганок котелочек и чайник, найденный в избушке, закурил. Небольшая речка спокойно текла под берегом, кое-где рябило на кустиках осоки, но вода всё равно была как зеркало. Гладь её отражала берега, ивовые заросли и уходящее солнце. Вдруг захотелось опробовать эту гладь, глянуть, что там за поворотом, опробовать пирогу индейскую, напомнившую детские игры в индейцев и зачитанные книги. Хоть чуть-чуть, пока чай варится.

Горожанин осторожно спустил лёгкую лодку на воду, положил весло поперёк бортов, шагнул с берега. Лодка бешено закачалась, намереваясь опрокинуться, зачерпнуть воды, скинуть своего седока, как норовистая лошадь. Он присел от испуга, ухватился руками за борта, опустился на низенькую баночку у самого днища. Старенькая досточка-баночка, служившая сиденьем, была затёрта до блеска охотничьими штанами, это успокаивало. А лодочка сама, незаметно отходила от берега, как лёгкое пёрышко на глади коричневой болотной воды. Вода кофейного цвета в речке была по причине того, что речушка текла из болот Западно-Сибирской низменности, торфяные отложения красили её, но служили и хорошей основой для различных мелких рачков, которые служили пищей рыбе. Рыбы, говорят, в таких речках полно.

Опустил весло в воду и гребанул. Лодка резко накренилась, чуть не зачерпывая бортом воду, развернулась почти на месте. Как же тут грести то? При посадке человека, лодочка просела, от края борта до воды не больше десяти сантиметров. Короткое весло с одной лопастью было удобным, но тяжёлым. Вся романтика индейской пироги сразу же сошла на нет полной невозможностью справиться с ней. Кое-как вернулся к берегу, вылез, вымочив ноги, так как лодка и тут стремилась вывернуться из-под неумехи. Привязал к колышку на берегу и пошёл пить чай. Котелок почти весь выкипел, но чайник был почти полон. Горсть заварки сразу же наполнила окружающий мир волнующим запахом. Банка тушёнки и щедрый ломоть свежего хлеба. Благодушное настроение вернулось. Комары сбились в большой тёмный столб, висели над поляной. Это к ветру, скорее всего. Досаждать стали чуть меньше, хотя своих атак полностью не оставили. Надо идти спать, хоть день никак не хотел уходить. Солнце, как заколдованное, висело над краем леса и не хотело уходить. Наконец оно нырнуло в хвою, оставляя красное зарево заката. Вокруг всё смолкло. Надо успевать заснуть, а то сейчас и восход незадолгим последует.

Утро оказалось ясным, потянувший с севера ветерок разогнал тучи, сдул с берега лишних комаров. Остались только самые стойкие, которые жаждали напиться крови для продолжения потомства. Раннелетние комары – прошлогодние, для свежей массы надо отложить яички в воду, а они уж там быстро выведутся в личинки и дружным роем поднимутся в самый разгар лета, вместе с прочим таёжным гнусом. Вот когда невозможно будет в лесу на болотах находиться. Сейчас терпимо. Краткий завтрак и подготовка к полевому сезону. За эти две недели надо обследовать ближайшие лиственничники и единственный сосняк в округе. Заложить две-три пробы, подготовиться к последующим экспедициям по изучению северной тайги. Сказать по правде, хотелось обуздать всё-таки обласок, научиться управлять им.

Такие обласки горожанин видел уже. Если индейские пироги делались из берёсты, как это в сказаниях описано, то сибирские челны долбились из осины. Некоторые его институтские товарищи и старшие руководители называли этот челн «оморочка», по аналогии с дальневосточными лодочками охотников. Но те тоже изготовлялись из берёсты, распирались кедровыми гибкими сучьями, шпангоуты тоже кедровые. Вспомнил, когда был малым совсем, бабушка в долгие зимние вечера на потеху ребятишкам шила, складывала берестяные коробочки, туески, маленькие лодочки. Гладкие берестинки прошивались суровой ниткой, умело скроенные. Затем по краю обжигалось изделие спичками, краешки заворачивались, припаивались друг к другу. Такие игрушки были крепкими, почти вечными. Они не рассыхались, не рвались. Наверное, такие же были и лодки в тех дальних землях. Лишь бы берёсту широкую найти без изъянов. На Енисее такие гладкие берёзы попадались не часто. Каяки северных народов из кожи. А вот сибирские обласки – долблёнки.

Берёзы ровные здесь редкость, а вот осина стройная да не гнилая чаще встречается. С неё то и ладят лодки. Ровный сутунок выкладывают на стапеля, по одному краю тангентально срезают пилой, а лучше топором стесывать, не более четверти. По этой плоскости и начинают выдалбливать лодку. Постепенно получается корытце с тонкими бортами. Чтоб толщину бортов выдержать ровную и не испортить лодку, в бортах засверливают несколько маячков. В отверстия эти забивают палочку из сухой кедровой древесины. Розовый кедр прекрасно видно в белой осине. Длина этой кедровой палочки и есть толщина борта будущей лодки. Такие лодки бываю и большими. А вот обласок лёгкий изготовить попроще. Когда выдолблено всё аккуратно, заовален нос и корма, лодку «разводят» на огне. С этим надо не опоздать, древесина должна быть свежей, тогда она легче распаривается и не подгорает. Под лодкой разводят костёр, греют выдолбленный остов, обласок начинает раскрываться бортами. Тут главное не проморгать, не переусердствовать с огнём. Вовремя вставляются распорки в борта, крепко стягиваются слои древесины по носу и корме ивовыми «вязами». При нужной ширине изделие оставляется на просушку в тени. Периодически проверять и сбрызгивать надо, не дай бог, чтоб не порвало. Когда лодка высохла и стала лёгкой, нашивают борт в одну сосновую досочку, укрепляют изнутри тремя-четырьмя шпангоутами из сосны. Можно спускать на воду.

Таксатор погладил старый добрый обласок и еще раз попытался с ним сладить. За ночь в лодку набралась вода, но течи не было. Микротрещинки, которые закиснут в процессе. От долгого лежания на берегу такие маленькие течи неизбежны, но они уходят, как только спустишь на воду. Сел в лодку, оттолкнулся веслом от берега. Сегодня уже проще. Увереннее себя чувствуешь, не торопишься, пытаешься уловить всю хитрость управления челноком.

Лодочка легко скользила по речке вниз по течению. Гладкая торфяная вода, между тем, текла напористо. Течение в этой речке было достаточно быстрым, но глубина и мягкий грунт дна скрадывал это, речка не бурлила, не имела перекатов. Ветки ив, опускающиеся в воду, ясно показывали скорость течения, трепетали в быстрых струях. Решение повернуть назад к дому оказалось выполнить не так просто. Удалось развернуть обласок только на широком плёсе, куда скоро вылетели. Весло упиралось в воду, лодка кренилась, угрожая начерпать воды или перевернуться. Оригинальный способ разворота был найден быстро – зацепиться за таловые ветки, течение развернёт само. Теперь обласок с незадачливым капитаном спускался кормой вперёд. Осторожные гребки веслом остановили его, стали постепенно продвигать вперёд. Лодочка еще рыскала носом при каждом движении весла, но постепенно таксатору приходил навык. Гребки становились ровными и сильными, а весло не извлекалось сразу, а чуть подруливало, выравнивало лодку. С одной стороны гребок, перенос весла, с другой стороны гребок. Затем попробовал по два гребка по каждому борту, лодка пошла ходко. Справился! А течение то не такое быстрое, как показалось вначале.

Под навесом охотничьей избушки видел сетку. Попробовать надо и порыбачить. Сеть была короткая, ячея 50 мм. Деревянные поплавки-досочки, берестяные карманы-грузила с камушками. Как детством пахнуло. Выше по течению от избушки довольно широкий плёс с небольшим течением. Два вытесанных шеста для укрепления сети, верхнюю тетиву привязал к кустам. Вернувшись на берег к биваку принялся готовить обед. Затем надо и к работе приступать. Удовлетворение от того, что справился с лодкой, дало уверенности и в остальном. По едва заметной тропинке пошёл в лес, осмотрелся. Через полчаса ходу наткнулся на заросшую болотину, зачавкало под ногами. Осторожность и еще раз осторожность. Нет, нормально держит, просто сырое место, а может, ещё от весны не отошло. За болотинкой небольшой взгорок и совсем другой ландшафт. Вот куда и надо. Белый мох, брусничник, сосны с оранжевыми стволами. Хоть и низкие, у некоторых крону можно топором достать, но уже настоящий сосняк. Здесь и будем пробы закладывать. А пока, домой, сети проверить.

Так прошло несколько дней. Обласок слушался всё лучше, сетка приносила сорожняк, окуней и даже небольших щучек. Рыбы и вправду было много. Утки кряковые пролиняли и усаживались на гнёзда. Больше всего нырковых уток. Иногда табунков стремительно пролетали над плёсом. Ружьё с собой было, но только для самообороны от косолапого. Таксатор за неделю так обжился, что уже и не брал его с собой на охоту, а оставлял в избе. Избушка приветливо его принимала. Приходил иногда в неё покурить. Почему-то не было в ней комаров, можно было расслабиться. Маленькая, из нетолстых лисвяжных брёвен, тем ни менее, она была приподнята над землёй на стульях метра на полтора. Избушка на курьих ножках. Такая постройка позволяла избе оставаться всегда сухой. Да и место выбрано удачно. Небольшой поднавес для хранения разных бытовых вещей, нары и столик. Печки нет, одна труба. Печку увозят, а потом привозят вновь. Может, для того, чтоб не жил никто, а может – просто время сменить пришло.

Через какое-то время тушёнка приелась, рыбная диета тоже. Хлеба уже не было, лепёшки из муки стряпал не часто. В одиночку жить на биваке не так ужу и легко. Пришла идея поохотиться на уток. В один прекрасный ясный день она была осуществлена во всём своём великолепии. Под вечер, выплыв на широкий плёс, где стояла сеть, укрылся горожанин у кустов и стал ждать. Он знал, что ближе к закату утки всегда пролетают над речушкой. Вот и подкараулить. Громкое хлопанье крыльев, три чирка заложили круг и сели недалеко от сети. Горожанин медленно поднял ружьё, выстрел. Сильная отдача поперёк лодки толкнула в плечо, вывела из равновесия и лодка черпанула бортом, кувырнулся охотник в холодную воду. Даже не заметил, как это произошло. С перепугу ухватился за прибрежные кусты, вылез на поляну. Ружьё болталось на погоне за рукой. Хорошо его не утопил, пришлось бы нырять – чужое. Вот те раз, посмеялся над собой, выжал одежду, вычерпал воду из лодки веслом.

Много раз пытался попробовать зачерпнуть воды бортами. Как ни раскачивай утлую посудинку, как ни низко сидит она над водой, а зачерпнуть не удаётся. Оказывается, для этого надо с ружья выстрелить поперёк. Впредь наука – стрелять только по курсу лодки. Но охотиться больше не хотелось. Доплыл до сетей, выбрал рыбу. Подобрал чирушку. Всё-таки достала её дробь. Вернулся к стану. Вот так и дальше будем. Копчёная на костре рыба, лепёшки из муки, которая кончается, да северное незакатное солнце. Так прошла и вторая неделя, началась третья. Лето разгоралось, полярный день пришёл. Вечером «задавная» мошка и комары нового поколения, днём – пауты. Пора выбираться на Енисей. Тем более главные задачи выполнены. Пробы намечены, маршруты и профиля пробиты и нанесены на карту.

Наутро, собрав нехитрый скарб, попрощался с избушкой. Уложил всё на нарах, заберём потом. Пойдём налегке. На обласке сплавился до устья речушки к Енисейскому берегу. Здесь ни комаров, но мошки, хоть и холодно. Перевернул обласок кверх днищем, спрятал весельце, погладил по днищу щершавому - Спасибо. Будем дожидать моторку, чтоб забрала.

Фрагмент 8 немного мистики - Грот старого шамана

Старик пробирался по одному ему известным заснеженным тропкам к святому месту в этих горах. Духи гор и тайги жили там. Древний грот в скале, который спрятан от постороннего глаза и передавался из поколения в поколения шаманами своим ученикам, ждал его сегодня. Погода была ветреная, совсем не благосклонна к далёкому походу, но изменять давно заведённому порядку старик не решился. Полнолуние после первой Луны года – время для поднесения даров духам, время испрашивать благословения на наступивший год. Когда-то давно лама, случайно забрёдший в эти глухие таёжные места, удивился правильности понимания строения вселенной, а переубедить старого шамана в важности поклонения индийским богам так и не смог. Жители этих мест продолжали уважать духов предков, делать им подношения. Они свято верили в свою неразрывность с природой, а значит и просить чего-то надо именно у духов. Жить правильной жизнью их никто не учил, для них это было естественно.

#_713cefef-0654-4e73-9598-6e71b4d49afc.jpg_#

Старик укрылся от пронизывающего февральского ветра в небольшом распадке и закурил трубку. Небольшой привал в долгой дороге. Тайный грот будет только к вечеру. Трубка засопела и пыхнула вкусным табачком, который хранился дома в отдельной коробке и вытаскивался нечасто, только по праздничным случаям. Поход к капищу-або и общение с духами было таким праздником. Он был очень стар и не помнил даже времени своего рождения. Маленькое племя охотников и рыболовов уважало его и его духов, а он старался поддерживать тот самый порядок в умах и сердцах таёжных людей, которые даны были ему от предков. Затяжка душистым табаком закружила голову, в памяти поплыли картины множества охот и блужданий по заповедным местам, встречи с маралами, рога которых, как ветвистые кустарники, широко раскинуты по сторонам. Встречи с медведями, такими крупными, что их холка возвышалась из травы по грудь взрослого человека, а когда он вставал на дыбки, то увидеть его можно было издалека и принять за большой черный камень. Ручьи, которые летом наполнялись хариусом, идущим к верховьям спинка к спинке, плавник к плавнику так плотно, что можно было их брать руками. Эти воспоминания унесли старика далеко и стали реальностью. Он понял, что духи зовут его уже в мир предков, в край богатой охоты.

Охотник, которого застала пурга далеко от домашнего стана, тяжело преодолевал порывы ветра в лицо, настойчиво пробирался к маленькой скальной гривке. Под ней можно было укрыться и переждать непогоду, идти к вечеру становилось уже невозможно. В лесу становилось все более темно, короткий зимний день укорачивался еще и низкими снеговыми тучами, стремительно крутящимися хлопьями снега. От маленьких каменистым выступов надо было подняться чуть выше, к скалкам, под которыми можно найти укрытие. Чуть в стороне от скальной гряды торчал одинокий камень необычной формы, как горсть камней рассыпанных великаном. Охотник уже хотел повернуть от него, как вдруг что-то далёкое, давно забытое, всплыло в мозгу. Место показалось чем-то знакомым. Из детских снов, из рассказов бабушки, из древних легенд. Он вспомнил, что в этих местах жил когда-то старый шаман, хранитель тайги, старейшина их рода. Говорили, что когда его духи призвали на небо, он ушёл в древнее капище-або, камлал в последний раз перед уходом. Камлал, чтоб духи не оставили его народ без покровительства. С тех пор эти места стали заповедными, охотники не охотились здесь, здесь был дом диких птиц и зверей, чтоб род их не пресёкся. Здесь было обиталище духов, хранителей и зверей, и людей. Заповедное урочище.

В средине россыпи камней и валунов охотник увидел небольшой грот, уходящий вглубь гряды. Вход был заметен только с одного места и только для того, кто ищет его. Под скальным козырьком перед входом были сложены какие-то пожитки, бережно прикрытые каменными плитками и корой. Тут же, немного в стороне, было кострище. Ветер не затрагивал это место, он выл снаружи, а под козырёк залетали только редкие снежинки. Охотник опустился на колени, сложил руки перед грудью и помолился.

- Бурхан арахан кам дамман. Амидофоо.

В сердце проникло ощущение, что он тут не один. Дух старого шамана тоже был здесь, и он приглашал его войти. Охотник осторожно вполз в низкий грот. Далее проход расширялся и открывался в большую пещеру. Откуда-то издалека сверху просачивался свет, зыбкий, неуверенный, приглушённый ночной метелью. Охотник зажёг бересту, кусочки которой всегда были в котомке, осмотрелся. У дальней стены стояли несколько Хайэрканов, духов леса, земли и воды, перед ними несколько плошек, деревянных блюдец, плошка жировой лампады. Он почтительно приблизился к Обо, вытащил из котомки баночку с топлёным коровим маслом и наколупал в лампу щедро, поправил старый полуистлевший фитиль. Жировая лампа, зажжённая от берестинки, осветила свод пещеры, потрескивая и коптя. Киргиз молился старым духам, вспоминая все молитвы, которым учила бабушка и мать. Киргиз – было его прозвище в новой жизни, куда он изредка окунался, выезжая в город. Енисейские киргизы по своему происхождению восходили к самым древним народам Сибири. Это признавалось всеми этнографами, но никак не трогало сам этот народ. Они просто жили здесь.

После искренних молитв, которые согрели и успокоили душу, он вылез наружу под козырёк. Пурга не унималась, да это и неважно. Всё равно ночевать здесь. Старики говорили, что ночевать в Обо могут только шаманы, но он был из шаманского рода и духов не боялся. Разведя костерок он набрал снега, натопил воды для чая. Недалеко от входа в грот было много сухих сосновых сучьев, с дровами проблем не было. В этом месте давно не бывало людей. Чистый снег с мелкими вкраплениями лесного опада превращался в воду, закипал, ожидая заварки. Охотник вычерпнул лишние сухие хвоинки, засыпал горстку чая и добавил несколько листочков Саган-даля, священного рододендрона, который позволяет сохранять и умножать силы. С котелком и котомкой опять заполз в пещеру. Тут было не холодно, духи как бы хранили тепло для пришедшего.

Чай с маслом и талканом подкрепил силы, согрел всё внутри, наполнил душу спокойствием и уверенностью. Хомуз, зажатый зубами звенел низко, унося молодого шамана к среднему небу, на встречу с духами. Мелодия разливалась по гроту, вытекала наружу через маленькую отдушину и побеждала, казалось, даже пургу. Вибрации в сводах пещеры сливались в унисон в редкими гортанными мантрами. Резонанс звуков действовал охотника магически. Он действительно видел духов, равнины и горы, покрытые кедровыми лесами и полные дичью. Появился старик шаман, тот что учил народ правильно жить в мире стайгой. Стал рассказывать о необходимости сохранения этого места.

- Я хочу, чтоб ты стал хранителем этого заповедного урочища. Ты хороший охотник и не жадный человек. Ты сможешь сохранить нашу тайгу для потомков, чтобы дети наши никогда не знали нужды и голода.

- Я сделаю это, хайэркан або. Я буду хранителем, помоги мне в том.

- Духи помогут тебе сохранить всё.

Постепенно жировая лампа потухла, звуки хомуза растаяли в темноте, всё погрузилось в сон. Разбудил молодого шамана холодок и ясный лучик света, пробивавшийся сверху. В дальнем углу пещеры, скрытый от постороннего глаза был ход в другую пещерку, а там и узкий лаз наверх к гребню. Небольшие потёки по стенам грота образовывали подобие сталагмитов. Сквозной лаз, делающий пещеру гротом, позволял не застаиваться воздуху. Здесь дышалось легко, и было торжественно, как христиане ощущают себя в церкви. Но был здесь и особый дух, жизнь горной тайги. Очевидно, от запаха хвои и жировой лампы, лёгкого эха и старых шаманских ленточек, опоясывающих деревянный фигурки. Солнечный свет, что разбудил охотника, наружи был ярок. Солнце играло на снежных заносах по склону, оттеняя черные пихты и изумрудные ели. Рассветное небо было чистым и обещало стать голубым. Пора домой. Шаман поклонился своим духам, своему капищу-обо. Теперь он хранитель тайги по воле древних духов.