Пираты Северных морей

Глава 1 - "Исход"

«Глубокий сумеречный океан простирается перед нами, словно бескрайний лист бумаги, на котором мы сейчас пишем свою судьбу. Вода мерцает под лучами утреннего солнца, создавая волшебное зеркало, в котором отражаются серые облака. Атлантический океан — это мир таинственных глубин, полный загадок и опасностей, но в то же время прекрасный и удивительный. Наш корабль, медленно пробираясь сквозь воды Атлантического океана, был как живое существо, двигающееся в унисон с остальными, словно сердцебиение могучего воина. Огромные волны поднимают нас на своих гребнях, словно пытаются поскорее прогнать нас и сберечь хранящие в своих объятиях секреты древних времен. А ветер будто с ними заодно, но толкает нас к неизведанным просторам. На палубах военных судов всегда такая напряженная атмосфера. Моряки стоят на страже, глядя вдаль, зная, что каждый миг может стать испытанием их выносливости и мужества. Воздух был пропитан запахом морской соли и страха, но в глазах каждого, с кем бы я не пересеклась взглядом, горел огонь решимости и надежды на победу. Часто в небе появлялись дождевые тучи, на которых плясали молнии, и дождь ливнем обрушивался на нас. Но ничто из этого не могло остановить наш отважный пароход. Он был словно непоколебимый гигант, который шел к своей цели, и горе тому, кто встанет у него на пути.»

Анна сидела на лавочке для пассажиров, недалеко от закреплённой на палубе спасательной шлюпки, но именно отсюда волны открывались взгляду во всей своей ледяной, непокорной красоте. Сгорбившись, поджав под себя ноги, она напоминала маленький живой комочек, отвоевавший у этого ревущего, стального гиганта маленький кусочек тепла. Рыжие волосы, выбившись из-под ворота пальто, метались на ветру, как языки пламени, которые ветер никак не мог задуть. Перед ней, на коленях, лежала тетрадь в кожаном переплете, с уже потрепанными уголками. Пальцы Анны, совершенно не обращая внимания на щиплющий кожу холод, сжимали карандаш и выводили строчку за строчкой, словно от этого зависела чья-то жизнь.

Палуба дышала. Тяжело, влажно, ритмично — в унисон с мерным покачиванием судна, которое вспарывало форштевнем седую плоть Атлантики, неумолимо продвигалось вперёд. Ветер, солёный и липкий, как пот уставшего великана, гулял по настилу, трепал снасти и облизывал холодным языком стальные поручни, к которым прикасались тонкие девичьи пальцы. Эльза поднялась по трапу из нутра кают-компании парохода, где ещё витал приторный запах машинного масла, перегретой пищи и несбыточных надежд, и на мгновение замерла, втягивая ноздрями морской бриз. Соль обжигала горло, а ветер швырял в лицо пригоршню мелких брызг. Свежий воздух пах свободой, даря вместе с собой чувства которых казалось, на этом корабле быть просто не могло.

Эльза подошла бесшумно. Остановилась за спиной сестры, вглядываясь в знакомый, изящный почерк, который так не вязался с грубой реальностью эвакуационного транспорта, с запахом ржавчины и угольной пыли.

— У тебя страницы так скоро закончатся, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти по-домашнему. Получилось не очень. Слова вышли с хрипотцой, которую Эльза тут же мысленно прокляла.

Анна вздрогнула, но не обернулась. Только повела плечом, словно отгоняя нечаянный холодок чужого присутствия, а затем, узнав голос, расслабилась. Она подняла голову и посмотрела на море — туда, где серая вода сливалась с серым небом в бесконечном, тоскливом объятии.

— Это меньшее, что я могу для них сделать, — проговорила она тихо, почти шепча, будто боялась, что ветер унесет слова и они не долетят до тех, кому предназначены. — Записать всё. Каждый день. Каждую мелочь. Чтобы они знали.

Она провела кончиками пальцев по свежим строчкам. Слова казалось всё еще поблескивали в едва пробивающих облака серых лучах солнца.

— Когда мы доплывём, я отправлю его маме с папой. — Анна наконец повернула голову и взглянула на сестру снизу вверх. В её глазах, насквозь промоченных солёным воздухом и, возможно, недавними слезами, горела странная, почти детская убежденность. — Пусть знают, что с нами всё хорошо. Пусть знают, что мы думаем о них. Каждый день.

Эльза смотрела на это лицо — еще по-детски пухлые губы, редкие веснушки, проступившие ярче на холодном ветру, упрямый подбородок, — и чувствовала, как внутри разливается тягучая, щемящая нежность. И горечь. И гордость. Анна цеплялась за эту тетрадь, как за спасательный круг. Она выстраивала из слов мост через океан, через войну, через саму неизвестность, чтобы удержать связь с тем миром, который совсем недавно остался за кормой, и с каждой морской милей таял, как утренний туман над фьордом.

Что ответить? Что правда жестока и, возможно, эти страницы никогда не попадут в руки отца? Что родители сейчас, быть может, смотрят на те же звезды, но совсем с другого берега, разделенные не только водой, но и линией фронта? Что наивность Анны — это броня, которая с годами истончается, но позволяет ей оставаться собой?

Эльза не нашла слов. Она лишь улыбнулась — той самой улыбкой, которой мать учила их на приемах: теплой, но ничего не значащей. Открытой, но ничего не обещающей. Она протянула руку и поправила воротник пальто Анны, запахнув его плотнее, словно это могло защитить сестру от всего сразу — от ветра, от страха, от этой проклятой войны. Анна, почувствовав прикосновение, благодарно прильнула щекой к холодной ткани сестринского рукава — всего на мгновение, словно кошка, ищущая ласки. Затем отстранилась, снова склонилась над тетрадью и, закусив губу, вывела внизу страницы, чуть правее последней строчки:

«20 мая 1940 года»

Цифры легли ровно, каллиграфически чисто, будто их писали не на палубе парохода с беженцами, посреди Атлантики, а за столом в тихой классной комнате Эренделльского дворца под присмотром строгого, но весьма утонченного преподавателя. Ветер вздохнул сильнее, натянул тент над шлюпкой, и где-то внизу, в машинном отделении, глухо ухнул пар. Корабль нес их дальше. На запад. В неизвестность. А прошлое, запечатанное в строчки дневника, лежало на коленях у рыжеволосой девушки, и, казалось, что его вес суммарно был больше, чем весь этот стальной, грохочущий пароход.

***

Реальность имеет свойство вторгаться в сознание не криком — полушепотом. Сначала ты слышишь его краем уха, думая, что ослышалась, что ветер надувает, что паника — удел слабых. А потом просыпаешься однажды утром, и мир уже перевёрнут, и дым горит на горизонте, и слова «война», «оккупация», «эвакуация» становятся не абстракциями из отцовских речей, а липкой, тошнотворной плотью твоей повседневности.

Эльза не верила. Даже сейчас, посреди Атлантики, когда берег Эренделла остался за сотни миль кормой, когда солёная вода смыла с палубы последние следы родной земли, — даже сейчас где-то в глубине сознания, в том самом укромном углу, где ещё теплится детство, билась глупая, почти истерическая мысль: «Этого не может быть. Это всё сон.»

Но сны так не пахнут. Сны не пахнут мазутом, страхом и чужими телами, набившимися в трюм, как сельдь в бочку. Она помнила всё. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждую секунду того странного апреля, когда мир схлопнулся до размеров чемодана, который можно было унести в одной руке.

Да, она слышала. Много раз слышала. Обрывки фраз за обеденным столом, когда отец думал, что дочери слишком увлечены десертом, чтобы вслушиваться в мужские разговоры. Беспокойные шепоты матери в будуаре, когда та перебирала письма из Копенгагена и Берлина, и пальцы её дрожали, складывая тонкую бумагу обратно в конверты. Королевские заседания, отголоски которых просачивались сквозь дубовые двери тронного зала вместе с запахом табачного дыма и остывшего кофе. Мир сошёл с ума. Европа горит. Восемь месяцев где-то там, в центре цивилизации, люди убивали друг друга с методичностью, достойной лучшего применения.

Но что такое война для двух девушек, чья жизнь никогда не измерялась окопами и бомбежками, а сменой времен года во фьорде, уроками немецкого и скрипки, сплетнями при дворе и выбором лент для бальных платьев? Что такое война для тех, кто знает о смерти только по литературным поэмам о благородных рыцарях и единичным, траурным портретам дальней родни, ушедшей от осколка в висок где-то на полях Вердена.

Анне войну просто поставили перед фактом. Как погоду. Как неизбежную смену дня и ночи. В одно утро она проснулась — и ей сказали: «Собирай вещи». Анна не понимала. Она отказывалась понимать с той упрямой, почти органической неспособностью юности принимать несправедливость, которую нельзя потрогать руками. В её картине мира враги были злодеями из сказок, а дом был крепостью, которую невозможно взять, потому что папа — король, а короли ведь всегда побеждают, не правда ли?

Эльзе не дали роскоши непонимания. Отец призвал её к себе за три дня до вторжения. Запер дверь кабинета, жестом приказал сесть. Закурил. И говорил. Долго, обстоятельно, без скидок на возраст и пол. Разложил перед ней карту Европы, как хирург раскладывает инструменты перед ампутацией. Он показывал пальцем на Германию, на Польшу, на Советскую Россию, Данию и Норвегию. Он говорил о Версале, о репарациях, о больном самолюбии нации, о бесноватом ефрейторе с чёлкой и манией величия и железным крестом на груди. Он говорил о стали, о нефти, о стратегических портах. Он говорил о том, что нейтралитет — это иллюзия, ширма, за которой удобно прятаться слабым, пока сильные не решат, что ширму пора сорвать.

Эльза слушала. Смотрела на отцовские руки, сжимающие тлеющую папиросу, и видела, как они дрожат. Впервые в жизни. Руки короля, которые держали скипетр и меч, обнимали мать и подбрасывали в воздух маленькую Анну, — эти руки дрожали.

— Ты должна быть готова, — сказал он тогда, глядя ей прямо в глаза. Не дочери — наследнице. Не девочке — женщине. — Ты должна позаботиться о сестре. Что бы ни случилось. Ты поняла меня? Что бы ни случилось, Эльза. Ты вывезешь её. И присмотришь за ней.

Она кивнула. Тогда это был просто кивок, жест послушания. Слова отца казались абстракцией, страховкой на случай самой маловероятной катастрофы. Эльза сжала его ладони своими, ещё детскими, ещё не знавшими настоящего холода, и пообещала.

Отец словно в воду глядел.

9 апреля 1940 года.

Эта дата въелась в память калёным железом. Утром того дня небо над Эренделлом было чистым, не по-весеннему прозрачным, почти хрустальным. Фьорд лежал зеркальной гладью, и чайки кричали особенно звонко. А через час пришла весть, от которой зеркало треснуло, рассыпалось осколками, и в каждом осколке отражался дым. Гитлеру показалось мало центральной Европы. Его кровавые руки, уже по локоть в польской и чехословацкой крови, потянулись на север. Дания пала за несколько часов, почти не сопротивляясь, раздавленная тяжестью бронированных кулаков, сомкнувшихся вокруг её горла. Норвегия — встретила первые атаки вермахта, заливая снег красным. А внизу, на самом южном фьорде — Эренделл. Крошечный, древний, гордый. Но совершенно беззащитный.

Эльза стояла у окна своей спальни и смотрела, как на рейде то появляются, то исчезают появляются серые силуэты. Она не знала, чьи они. Пока не знала. Но сердце уже сжалось в ледяной комок, и в ушах зазвенело от тишины, которая вдруг обрушилась на город. Даже чайки замолчали. Перед ней предстала потрясающая картина мира — того самого мира, о котором она только читала в книгах и слышала от наставников. Мира, где история пишется не чернилами, а кровью. Где границы стираются гусеницами танков, а суверенитет измеряется калибром орудий. Ей не хотелось верить. Ей хотелось закрыть глаза, зажмуриться изо всех сил, а открыв их, снова увидеть мирное небо, отца, читающего газету в кресле, мать, перебирающую ноты за роялем, Анну, бегущую по парку с развевающимися рыжими волосами.

Но вера — так себе защита против немецких юнкерсов.

Она даже не успела оправиться от первого удара — от самого факта, что война, эта абстрактная чума, о которой говорят шепотом, вдруг материализовалась почти у порога их дома, — как обрушился второй. Слово, которое она слышала раньше только в историческом контексте, применительно к исходам древних народов, спасавшихся от нашествий.

«Эвакуация»

Отец собирал совет за советом. Мать почти не выходила из своей молельни. Эльза ловила обрывки фраз, не предназначенных для её ушей: «нейтральный флаг», «американская виза», «волчьи стаи», «может, через Англию, но там бомбят», «надо успеть, пока линия фронта ещё далеко». Она помнила, как сжималось сердце. Не метафорически — физически. Будто чья-то холодная, безжалостная рука сдавливала его, выжимая последние капли тепла, и от этого в груди оставалась только пустота, которую заполнял лишь липкий, ползучий, как туман над болотом, страх.

Решение далось отцу тяжело. Эльза видела это по глазам, когда он вечером, после трёх суток почти без сна, вошел в гостиную, где они с Анной сидели, прижавшись друг к другу на диване, словно две испуганные птицы. Он вошёл, остановился в дверях, и на одно мгновение ей показалось, что он сейчас упадет. Не король — просто мужчина, отец, которого судьба заставила выбирать между долгом перед страной и долгом перед детьми.

— Вы уезжаете, — сказал он. Без предисловий. Без объяснений. Голос сел, осип, будто он прокричал все эти слова заранее, в пустоту, и теперь из горла вырывался только хриплый шепот приговора. — Завтра. Пароход доставит вас в Нью-Йорк. Там вы будете в безопасности.

Анна вскочила первой. Эльза помнила это движение до сих пор — порывистое, резкое, почти кошачье. Рыжие волосы хлестнули по воздуху, глаза вспыхнули тем самым огнём, который она так любила и так боялась в сестре.

— Нет! — выкрикнула Анна. — Я не поеду! Это наш дом! Мы не можем просто взять и бросить его! Почему мы должны куда-то уезжать?

Она металась по комнате, как зверек, загнанный в угол, не понимающий, откуда исходит угроза, но чувствующий её каждой клеткой. Она требовала ответа. Требовала объяснений, которые сочла бы достойными. Требовала справедливости от мира, который в эту самую минуту сдирал с себя маску справедливости, обнажая звериный оскал.

И никто не смог ей ответить.

Отец молчал, потому что у него не было слов, которые утешили бы восемнадцатилетнюю принцессу, теряющую всё. Мать плакала в углу, прижимая платок к губам, чтобы сдержать рвущиеся наружу рыдания. А Эльза... Эльза просто подошла к сестре и обняла её крепко-крепко, чувствуя, как бьется под тонкой тканью блузки её сердце — часто, отчаянно, как сердце пойманной птицы. Она ничего не сказала. Потому что слов не было. Потому что единственное, что она могла дать сестре в эту минуту, — это тепло своего тела, тишину своего присутствия, молчаливую клятву, данную отцу и повторенную про себя: «я присмотрю за тобой».

Воля отца была непреклонна. Королевские традиции — выше любых слёзных протестов. Выше истерик и непонимания. Выше всего.

И вот теперь они здесь. Посреди океана. И прошлое осталось за кормой, такое же нереальное, как сны, которые больше не снятся. Потому что, когда просыпаешься в каюте парохода с беженцами, снятся только кошмары. Или не снится ничего. Только чернота. Только гул машин. Только мерное покачивание, от которого через неделю начинает мутить даже тех, кто никогда не знал морской болезни.

Эльза закрыла глаза, прислонившись виском к холодному стеклу иллюминатора. Где-то там, за стальными бортами, лежала Атлантика. Бескрайняя. Равнодушная. Готовая принять в свои объятия всех, кто бежит от огня, и никого не спросить, кто ты и откуда.

***

Этот день впечатался в память не воспоминанием — ожогом. Третьей степени. Так, что кожа слезала лоскутами, обнажая мясо, и любое прикосновение времени к этой ране отзывалось острой, немеющей болью. Эльза знала: она будет помнить каждую секунду до последнего вздоха. Каждый звук. Каждый запах. Каждый взгляд, брошенный украдкой, — взгляд, который говорит «прощай» громче любых слов.

Пароход был маленьким. До смешного, до неприличия маленьким для такого плавания. Грязно-белая надстройка, закопченная труба, облупившаяся, в некоторых местах, краска на бортах. Эренделльский флаг трепыхался на кормовом флагштоке, как пойманная птица — яркое, почти вызывающее фиолетово-зелёное пятно среди серости неба, серости воды, серости бетонных плит пирса. Флаг, который обещал защиту но не мог защитить никого.

Отец выбрал этот пароход сам. Эльза помнила, как он говорил с капитаном — пожилым, прокуренным норвежцем с глазами цвета балтийской волны, который несмотря на свой возраст всё-таки сохранял былую военную выправку и стать. Он кивал, слушая короля, но в глазах его плескалась та особенная, морская фаталистичность, которая знает: обещать безопасность в Атлантике весной сорокового может только безумец или лжец. Капитан не был ни тем, ни другим. Он просто делал свою работу, выполняя свой долг.

— Нейтральный флаг, ваше величество, — говорил он глуховатым, простуженным голосом, перекрикивая ветер. — Лучшая защита. Под конвоем мы только привлечём внимание. Корветы ваши, простите за прямоту, — он развел руками, — нам только беды накличут. А так — торговое судно. Мало ли их ходит? Затеряемся.

Король слушал. Кивал. И Эльза видела, как на шее отца, под воротником сюртука, вздувается жила — синяя, напряженная, пульсирующая в такт сердцу, которое разрывалось между долгом и отцовством. Он надеялся. Цеплялся за эту надежду, как утопающий цепляется за обломок мачты, хотя где-то в глубине души уже знал: нейтралитет Эренделла — фикция, бумажная ширма, которую сдует первый же залп орудий немецкой артиллерии. Королевство полагалось на соседа. На большого, сильного, могущественного соседа, который обещал защиту. А теперь Норвегия утопала в крови, и кровавые ручьи уже подбирались к порогам их дома.

«Надежда — плохая стратегия», — подумала Эльза, глядя на отца. Но вслух ничего не сказала.

Набережная гудела. Тысяча звуков сливалась в один сплошной, низкочастотный гул, от которого закладывало уши. Плач — высокий, женский, захлебывающийся, как у чаек перед штормом. Крики — мужские, срывающиеся в хрип, попытки перекрыть шум ветра последними наставлениями, последними словами любви, которые всё равно утонут в этом аду. Лязг металла — где-то грузили ящики, возможно с оружием, возможно с продовольствием, возможно с тем, что уже никогда никому не пригодится. Гудки других судов — низкие, басовитые, как предсмертный рев раненых зверей.

И над всем этим — небо. Серое, тяжёлое, пропитанное влагой, как ватный тампон. Оно висело так низко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой, коснуться пальцами этой холодной, сырой плоти. Оно отражало всё. Грусть. Тревогу. Безысходность. Словно природа сговорилась с историей устроить этим людям самые подходящие похороны их прежней жизни.

Эльза стояла у трапа и смотрела.

Маяк на оконечности мола — старый, гранитный, с выщербленными штормами боками и потухшим глазом. Днём он казался мёртвым, просто каменным столбом, но Эльза знала: вечером он зажжётся, проведёт их мимо рифов, проводит взглядом в открытое море, а потом исчезнет за кормой, как последний отголосок прежней жизни.

Волны бились в бетон пирса. Размеренно. Ритмично. Как сердцебиение умирающего. Они разбивались, отступали, накатывали снова — и в этом бесконечном цикле было что-то успокаивающее и одновременно чудовищное. Вода не знает жалости. Вода не умеет прощаться. Она просто есть. Была и будет. А их, людей, может и не стать. Роты морской пехоты — совсем молодые парни, почти мальчишки, с небритыми щеками и глазами, в которых плескалась та же смесь страха и решимости, что и у неё. Они грузили пулемётные ленты, проверяли затворы винтовок, курили, жадно затягиваясь, и смотрели в сторону северной горы. Туда, откуда должна прийти угроза. Туда, где на рассвете, возможно, вырастут серые силуэты с чужими флагами. Ополченцы — постарше, с сединой в висках и мозолистыми руками рабочих и рыбаков. Они встали в строй, потому что больше некому. Потому что дом — он один. Потому что если не ты, то кто?

А в центре всего этого — они. Королевская семья. Маленькая группа людей в дорогих пальто, с побелевшими лицами и багажом, упакованным вчера ночью, впопыхах, под очередную сводку новостей об оставленных норвежцами рубежах.

Мать обнимала их так, словно от этого объятия зависела жизнь вселенной. Эльза чувствовала, как дрожат её руки, как бьется её сердце — часто-часто, как у колибри, загнанной в клетку. Мать ничего не говорила. Потому что все слова уже сказаны. Потому что любые слова сейчас были бы фальшивыми, как театральные монологи. Она просто вжимала лица дочерей в своё плечо, гладила их по головам, целовала в макушки — и от этого безмолвия хотелось выть.

— Я напишу, — шепнула Анна куда-то в воротник материнского пальто. — Я буду писать каждый день. Вы узнаете всё. Всё-всё.

Мать кивнула. Не смогла выдавить ни звука.

Отец стоял чуть поодаль, выпрямившись, как на параде. Король. Даже сейчас — король. Эльза подошла к нему, взяла за руку. Ладонь была сухой и горячей, хотя ветер давно пробирал до костей.

— Я обещаю, — сказала она тихо, только для него. — Я сберегу её.

Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В глазах его читалось всё — гордость, боль, страх, надежда и та бесконечная, всепрощающая любовь, которую только отец может испытывать к дочери.

— Знаю, — ответил он. Голос сел, осип, сорвался на шепот. — Ты сильная, Эльза. Сильнее, чем думаешь.

Он хотел сказать что-то ещё, но капитан уже подал знак. Время вышло. Песок в часах истории закончился. Надо было идти.

Подъём по трапу. Металлические ступени дрожали под ногами, вибрировали в такт работающим где-то внизу машинам. Эльза ступала медленно, чувствуя, как с каждым шагом что-то обрывается внутри. Тонкая нить, связывающая её с этим берегом, с этим городом, с этими людьми, натягивалась до предела, готовая лопнуть. Она обернулась уже у самого борта. Мать стояла, прижав ладони к губам, и плечи её вздрагивали. Отец обнимал её одной рукой, а другой махал — медленно, торжественно, как машут только на похоронах. Или на проводах, которые хуже похорон, потому что хоронить приходится живых.

Гудок.

Длинный, низкий, пробирающий до костей, до самых печёнок. Он взвился над портом, над городом, над фьордом, ударился о скалы и покатился эхом вглубь страны, возвещая всем: Они уходят. Ваши принцессы уходят. А с ними уходит и Эренделл.

Пароход дрогнул, качнулся, отваливаясь от пирса. Расстояние между бортом и бетоном начало расти. Сначала дюйм. Потом фут. Потом ярд. Чёрная вода маслянисто блестела в просвете, расширяющемся с каждой секундой.

Эльза смотрела на берег. Смотрела, не отрываясь, впитывая каждую деталь, каждую чёрточку, каждую трещину в камне, каждую чайку на мачте.

Волшебные леса, поднимающиеся по склонам фьорда, — тёмно-зелёные, почти чёрные, в которых они с Анной когда-то искали троллей и эльфов. Снежные вершины гор, ещё не растаявшие, — белые, острые, как зубы дракона, впившиеся в небо. Блестящие ледники, сползающие к воде синими языками, — они сверкали даже в этом пасмурном свете, напоминая, что красота существует независимо от людских трагедий.

Всё это оставалось там. Навсегда. В памяти. В сердце. Но уже не в жизни.

Анна стояла рядом, прижавшись к сестре плечом, и мелко-мелко дрожала. Не от холода — от того, что происходит внутри, когда мир, который ты считала незыблемым, вдруг рассыпается в пыль. Эльза обвила её рукой, притянула ближе, чувствуя, как бьется сестринское сердце — часто, испуганно, но ровно. Живое сердце. Её сердце.

— Мы вместе, Анна, — прошептала она, касаясь губами рыжих волос, пахнущих ветром и слезами. — Мы пройдем это вместе. И вернемся. Обязательно вернемся. Когда настанет время.

Анна подняла голову. Глаза её были мокрыми, но в них уже загорался тот самый огонь — упрямый, эренделльский, который не гаснет даже в самый лютый мороз. Она улыбнулась. Криво, мокро, но улыбнулась.

— Вместе, — повторила она. — Значит, всё будет хорошо.

Они стояли так долго, прижавшись друг к другу, и смотрели, как берег тает в серой дымке. Сначала исчезли лица. Потом пирс. Потом маяк. Потом город. Потом горы. И только ледники еще долго светились на горизонте, пока их не поглотила облачная пелена.

Пароход шел на запад. В неизвестность. В новый мир, который обещал безопасность и одновременно не обещал ничего. Но они были вместе. И этого было достаточно, чтобы сделать первый шаг в пустоту. И все остальные, сколько бы их ни выпало на их долю.

Ветер крепчал, срывая с гребней волн солёную пену, и брызги оседали на губах, оставляя привкус свободы и горечи. Эльза глубоко вздохнула, принимая этот вкус. Принимая всё, что будет дальше. Потому что выбора не было.

А горизонт, бесконечный и пустой, молчал и ждал.

***

Пароход резал воду. Тупым, затупившимся от долгой службы носом он вгрызался в атлантическую зыбь, и та расступалась нехотя, с глухим ропотом, облизывая борта маслянистой, тяжёлой водой. Мили утекали за корму, и с каждой милей прошлое становилось всё призрачнее — сначала уменьшалось до размеров точки на горизонте, потом исчезало совсем, растворялось в серой дымке, оставаясь только в памяти, в фотографиях, засунутых в нагрудные карманы, в обрывках снов, которые еще снились по ночам, но уже начинали терять чёткость.

Эльза стояла у борта, вцепившись побелевшими пальцами в холодный металл поручней, и смотрела вперед. Туда, где небо встречалось с водой в бесконечной, тоскливой линии горизонта. Что там? Она не знала. Никто не знал. Пассажиры этого плавучего гроба — а иначе эту посудину и не назовешь — брели по палубам, как сомнамбулы, каждый в своём личном кошмаре, из которого никак не проснуться.

Девушки. Много девушек. Совсем юных, почти детей, с затравленными глазами и искусанными в кровь губами. Кто-то потерял отца в пылу мобилизации, кто-то бежал в новую жизнь, как в последний шанс, кто-то просто оказался не в то время не в том месте — и вот теперь плыл через океан, сжимая в руках маленький чемоданчик, в котором уместилась вся его прежняя жизнь. У каждой своя драма. У каждой своя история. И все эти истории, спрессованные в тесном пространстве парохода, создавали ту особую, тяжелую атмосферу, от которой у Эльзы сжималось горло и хотелось дышать через раз.

Прощальные голоса стихли ещё вчера. Слёзы высохли — во всяком случае, те, что на глазах. То, что текло внутри, не высыхало никогда. Дух обречённости висел над палубой, как туман над болотом — липкий, холодный, проникающий под кожу, под одежду, под череп, прямо в мозг. Эльза ловила себя на том, что постоянно оглядывается, ищет глазами кого-то знакомого, родного, но находила только чужие, настороженные взгляды таких же потерянных людей, как она сама.

Всё наладится, — твердила она про себя, как мантру перед концом света. Всё наладится, как только мы прибудем в Штаты. Там безопасно. Там нет войны. Там можно начать сначала.

Солнце клонилось к закату. Медленно, величественно, равнодушно. Огромный оранжевый шар опускался в воду, окрашивая небо в багровые, лиловые, пепельные тона. Картина была прекрасной — той особенной, предсмертной красотой, от которой щемит сердце, потому что знаешь: это ненадолго. Сейчас солнце уйдет, и наступит ночь. Холодная, чёрная, океанская ночь, в которой не зажгутся привычные ориентиры, потому что ориентиры остались там, за тысячи миль.

Эльза поёжилась. Пальто — хорошее, шерстяное, мама выбирала — но уже не грело. Ветер находил щели, забирался под воротник, ледяными пальцами гладил шею, вызывая мурашки. Она запахнулась плотнее, сунула руки в карманы и повернулась к сестре. Анна сидела на скамье, поставленной перед надстройкой, рядом со спасательной шлюпкой, и строчила в своей тетради. Коричневый, кожаный переплёт уже залоснился на углах — столько часов пальцы гладили его, открывая и закрывая. Анна писала. Писала, не отрываясь, словно боялась, что если остановится хоть на минуту, то потеряет нить, потеряет связь и себя. Лицо её раскраснелось — то ли от ветра, то ли от недавних слёз, которые она старательно прятала даже от себя самой. Но Эльза видела. Эльза всегда видела.

Глаза щипало. Свои слёзы она научилась глотать давно — ещё в детстве, когда отец сказал, что принцессы не плачут прилюдно. Но сейчас, глядя на сестру, на её сгорбленную спину, на медные волосы, выбившиеся из-под ворота, на карандаш, судорожно выписывающий букву за буквой, — сейчас Эльза чувствовала, как в горле встает ком, твёрдый, горячий, который невозможно проглотить.

Страх. Он жил в ней постоянно. Сосущий, липкий страх, который просыпался вместе с ней по утрам и засыпал далеко за полночь, когда измученное тело уже не могло бороться с реальностью. Страх уходить из знакомого мира, где каждая трещина в камне мостовой была знакома с детства. Страх терять безопасность, которую давала семья — даже когда война дышала в спину, даже когда над фьордом уже реяли силуэты чужих флагов. Но рядом со страхом жило и другое. Смутное, почти запретное чувство, которое Эльза гнала от себя, но которое возвращалось снова и снова.

Возбуждение. Новизна. Предчувствие свободы.

Там, на западном побережье, она сможет сама выбирать свою судьбу. Там нет королевского двора, нет этикета, нет обязательств перед тысячелетней династией. Там можно стать кем угодно. Можно дышать полной грудью. Можно...

Можно предать прошлое? — шептал внутренний голос. — Забыть? Отречься?

Нет, — отвечала она себе. — Не забыть. Выжить. Чтобы вернуться.

Истории, которые она слышала на этом корабле, жалили, как крапива. Люди рассказывали шёпотом, по углам, оглядываясь — привычка, въевшаяся в кровь за месяцы жизни под чужими режимами. Истории о том, как начинали с нуля. Как приезжали в чужую страну без языка, без денег, без надежды — и через год уже открывали свое дело, посылали домой переводы, смеялись, глядя на фотографии детей в американских школах. Эти истории жгли. Они давали надежду — или хотя бы иллюзию надежды, что всё это временно, что море можно переплыть, что за ним есть земля, где не стреляют.

— Миледи, вы верно замерзли.

Голос возник из полумрака — тихий, с хрипотцой, какой бывает у людей, привыкших говорить мало, но весомо. Эльза вздрогнула, хотя в этом голосе не было ничего угрожающего. Просто реальность вторглась в ее внутренний мир, где она только что заново переживала сцену прощания, лица родителей, последний взгляд на маяк, тающий в дымке.

Она повернула голову.

Мужчина стоял рядом, опёршись локтями о поручни. В сером свете уходящего дня его фигура казалась почти бесплотной — сливалась с тусклым металлом пароходных надстроек, с влажной пеленой, поднимавшейся над океаном. Пальто неопределенного мышиного цвета, такие же брюки, на голове — фетровая шляпа, которую он нервно перебирал в пальцах, словно четки. Возраст — трудно определить сразу. Морщины избороздили лицо глубокими бороздами, но глаза не выцвели, не потускнели. В них светилась та особенная, накопленная годами печаль, которая не старит, а скорее проясняет взгляд, делает его пронзительным.

Он смотрел на Эльзу внимательно, изучающе, но без навязчивости — скорее с тем недоумением, когда память цепляется за знакомые черты, но не может вытянуть из глубин ассоциацию. Кто она? Где он мог ее видеть? Или просто лицо напомнило кого-то давно ушедшего, оставшегося в другом мире, в другой жизни?

— Если только самую малость, — ответила Эльза и сама удивилась, как ровно прозвучал голос. Сказались годы придворной выучки. Она поправила воротник пальто — пальцы действительно побелели и плохо слушались, словно чужие. — Не стоит беспокоиться.

Мужчина заметил это движение, задержал взгляд на её руках, но ничего не сказал. Только брови, до этого сведённые к переносице, чуть расслабились, и глубокие складки у рта стали мягче. Он улыбнулся — едва заметно, скорее обозначил улыбку — и коротко кивнул, как кивают равному, случайно встреченному в неподходящем месте.

— Я понимаю ваши чувства, миледи, — произнес он, и голос его почти растворился в шуме ветра и мерном дыхании океана. Пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова. — Сердце всегда ноет по родным берегам. Даже если берега эти остались там, где теперь стреляют.

Он перевёл взгляд на горизонт. Солнце уже почти скрылось — последний багровый край ещё боролся с темнотой, окрашивая воду в густой, кровавый оттенок. Блики плясали на волнах, дробились, исчезали и снова вспыхивали, словно прощаясь. Мужчина смотрел на это с какой-то щемящей тоской, и когда заговорил снова, в голосе его звучала та особенная, выстраданная интонация людей, видевших слишком много, чтобы питать иллюзии.

— Особенно когда мир трещит по швам и катится в пропасть, а ты всего лишь бессильный свидетель. Стоишь на палубе и смотришь, как всё, что ты любил, растворяется за кормой. И ничего не можешь сделать. Только плыть дальше.

Сумерки сгущались с каждой минутой. Воздух становился плотнее, влажнее, холод пробирался под одежду, цеплялся за кожу липкими щупальцами. Эльза поёжилась, но не для того, чтобы согреться — скорее чтобы стряхнуть наваждение, которое навевали слова старика. Они ложились на душу тяжелыми пластами, будили собственные страхи, которые она так старательно пыталась затолкать поглубже, в тот самый внутренний чулан, где полагалось хранить ненужные эмоции.

— У меня такое чувство, будто вы знаете это не понаслышке, — почти прошептала она, поворачиваясь к собеседнику. В глазах её, должно быть, отражалось что-то такое, что заставило старика замереть на мгновение. Он медленно поднял на неё взгляд. И Эльза увидела. Увидела ту бездонную, вселенскую тоску, что плескалась на дне его зрачков — тёмных, почти чёрных в сгущающихся сумерках. Это была не просто печаль. Это была усталость человека, который хоронил Родину много раз, и каждый раз она воскресала только для того, чтобы снова умереть.

— Мой жизненный путь был долог, — произнёс он после долгой паузы, и каждое слово падало в тишину, как камень в глубокий колодец. — И не раз менялись флаги над палубой, а родной берег оставался за кормой. Это никогда не даётся легко. К этому невозможно привыкнуть. Можно только научиться жить с этой болью, как живут с хронической болезнью, которая то затихает, то обостряется.

— К такому не привыкнешь… — Эльза замялась, но любопытство пересилило. — А где же тогда ваш дом? Если не секрет.

Губы старика дрогнули. Кривая, горькая усмешка тронула уголки рта — не весёлая, нет, скорее констатирующая факт, что даже воспоминания стали слишком тяжёлыми, чтобы носить их в себе.

— Киль, — выдохнул он, и это слово прозвучало как приговор. — Славный город на севере Германии. Балтийское побережье, рыбацкие суда, запах смолы и селёдки по утрам. Старые кирхи, узкие улочки, где каждый камень помнит твои шаги. — Он замолчал, и в тишине было слышно только, как ветер гудит в снастях. — Теперь там, наверное, всё иначе. Если вообще уцелело.

Эльза почувствовала, как внутри что-то сжалось. Германия. Враг. Слово, от которого у норвежцев, датчан, голландцев сейчас сводило челюсти и темнело в глазах. Но в этом старике не было ничего вражеского. Только усталость. Только боль.

— Значит, вы тоже в изгнании? — спросила она тихо, боясь спугнуть эту хрупкую исповедальность.

— Правильнее будет сказать — в бегах, — поправил он, и в голосе его мелькнула горькая ирония. — Изгнание — это когда тебя изгоняют. Когда есть куда возвращаться, но не пускают. А когда возвращаться некуда — это просто бегство. Бегство длиною в жизнь.

Он переложил шляпу из одной руки в другую, и Эльза заметила, как дрожат его пальцы — мелкой, непрерывной дрожью, которую не скрыть никакими усилиями воли.

— Когда Гитлер пришёл к власти… — Он запнулся, словно имя это обжигало горло. — Моя тетушка Хильди сказала в тот день: «Господь, убереги нас от грядущего». Старая женщина, простая, но каким-то внутренним чутьём поняла то, что многие образованные мужи отказывались замечать. Словно в воду глядела.

Он усмехнулся, но усмешка вышла невеселой — скорее судорожной, механической.

— В стране начались чистки. Политических преступников, коммунистов, социал-демократов, просто неугодных — хватали всех, без разбору. Били, ломали, сажали в каталажки. Я тогда еще думал: это далеко, меня не коснется. Переехал подальше от городской суеты — в глухую деревню на самом севере, у самого моря. Думал, отсижусь. — Он покачал головой, и в этом жесте было столько самоиронии, что Эльзе захотелось коснуться его руки, утешить, как ребенка. — Но они заявились и туда. Они везде заявляются, миледи. У них длинные руки и хороший нюх на тех, кто не кричит «хайль».

Эльза слушала, затаив дыхание. Внутри разрасталось странное чувство — смесь ужаса и какого-то болезненного восхищения. Этот человек прошел через ад и все еще стоял здесь, на палубе, сжимая в руках шляпу и глядя на волны с той особенной, фаталистической покорностью, которая доступна только тем, кто пережил слишком много, чтобы бояться будущего.

— А потом как по накатанной, — продолжал он, и слова лились теперь легче, словно прорвало плотину. — Судеты, Чехословакия, Рейнская область, Польша… Каждый раз я думал: ну все, теперь остановятся. Насытятся. Куда им ещё? Аннексировали, оккупировали, присоединили — хватит же, казалось бы. Но нет. Как наркоману, им нужна была новая доза. Кровь, территория, власть.

Он замолчал, глядя куда-то в темноту, где уже ничего нельзя было разглядеть, кроме маслянистой, тяжелой воды, колышущейся в бесконечном ритме.

— А теперь вот Скандинавия. Я уехал, чтобы не воевать, чтобы не стрелять в тех, кто мне ничего плохого не сделал, чтобы не надевать эту дурацкую форму с нашивками. — Он провел рукой по воротнику своего штатского пальто, словно проверяя, что оно все ещё не обросло теми самыми нашивками. — Но как оказалось… уехать нужно гораздо дальше. Наверное, на Луну. Или на другую планету. Потому что здесь, на Земле, от них не скрыться.

Эльза смотрела на него и чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Перед ней сидел человек, чья судьба была страшнее, чем у нее с Анной. У них оставалась надежда на возвращение, на то, что когда-нибудь война кончится и они увидят родителей, Эренделл, знакомые улицы. А у этого старика не осталось ничего. Только воспоминания о городе, которого больше нет, о людях, которых, возможно, уже убили.

— Вы сумели создать новую жизнь после всех этих перемещений? — спросила она, и в голосе её звучала та особенная, ещё детская надежда, что даже из такого ада можно выбраться и начать сначала. Ей отчаянно хотелось услышать «да». Хотелось поверить, что человеческая прочность безгранична.

Старик долго молчал. Смотрел на шляпу в своих руках, на потертый край полей, на выцветшую ленту. Потом поднял глаза, и в них плескалась та же бездонная тоска, но теперь к ней примешивалось что-то еще чего Эльза пока не могла разглядеть.

— Думал, что сумел, — ответил он наконец. — Будет тут более правильно сказать: думал, что сумел. Эренделл… — Он запнулся, и при звуке этого названия у Эльзы перехватило дыхание. — Эренделл прекрасный город. Прекрасная страна. Я приехал туда года два назад, думал — вот оно, место, где можно осесть. Нейтральная страна, тихая, красивая, люди приветливые. Снял комнату в гостинице на берегу фьорда. Каждое утро выходил на балкон и дышал. Просто дышал этим воздухом — горным, морским, чистым. Думал: здесь я и встречу старость. Здесь и умру.

Он замолчал, и в тишине было слышно, как ветер играет с полями его шляпы, норовя вырвать из ослабевших пальцев.

— А виды какие! — вдруг воскликнул он с неожиданной живостью, и в голосе его зазвучало что-то мальчишеское, почти восторженное. Он развел руками, словно пытаясь объять невидимый горизонт, и в этот момент порыв ветра действительно едва не сорвал шляпу. Эльза вздрогнула, инстинктивно подалась вперёд, но старик ловко поймал головной убор, прижал к груди и рассмеялся — негромко, сипло, но искренне.

— Какой игривый, правда? — сказал он, кивая куда-то в сторону невидимого проказника-ветра.

Эльза улыбнулась в ответ — впервые за долгое время улыбнулась не маской, а по-настоящему, чувствуя, как что-то оттаивает в груди, в том самом месте, где последние дни было только ледяное напряжение.

— У вас прекрасная страна, миледи, — продолжил старик, уже серьезно. — Я полюбил её. Полюбил эти скалы, эти фьорды, этих людей. И мне… — Он запнулся, подбирая слово. — Мне жаль. Мне искренне жаль, что война подбирается к вашему дому. Что вам пришлось бежать. Что вы стоите здесь, на этой палубе, вместо того чтобы готовиться к балу или читать книгу в своей комнате.

Эльза почувствовала, как глаза защипало. Она быстро моргнула, прогоняя предательскую влагу.

— Думаете, это надолго? — спросила она, сама не зная, чего больше хочет услышать — правды или утешения.

Старик опустил голову, вглядываясь в темную воду за бортом. Там, в глубине, ничего нельзя было разглядеть, только редкие всплески, да белую пену на гребнях волн.

— Сложно сказать, — ответил он после долгой паузы. — Война — это как пожар в торфянике. Сверху вроде все потушили, а внутри тлеет годами. Может кончиться завтра, а может растянуться на десятилетия. Я уже не надеюсь дожить до мира. Просто надеюсь, что на западном побережье смогу наконец-то забыть это ужасное слово на букву «В». Хотя бы на время. Хотя бы пока не придёт новая беда.

— Вы не хотите возвращаться? — удивилась Эльза, и в голосе её прозвучала та особенная, юношеская категоричность, для которой «дом» — понятие священное и вечное.

Старик посмотрел на нее долгим, внимательным взглядом. В глазах его не было осуждения — только усталая мудрость человека, который уже похоронил слишком много, чтобы цепляться за иллюзии.

— Я не думаю, что там остался хоть кто-нибудь или что-нибудь, что ждет моего возвращения, — сказал он тихо, почти без интонации. Констатация факта, не более. — Жена умерла еще в тридцать седьмом, сердце не выдержало. Сын… — Он запнулся, и Эльза увидела, как дрогнули его губы. — Сын услышал «Volksdeutsche».

— Volksdeutsche? — переспросила Эльза.

Старик криво усмехнулся, но усмешка вышла печальной.

— Немцы без Германии, — пояснил он коротко. — Те, кто жил вне рейха, но с немецкой кровью. Для них это стало билетом домой, которого они никогда не видели. — Он помолчал. — Наш сын ответил на этот призыв. Вступил в вермахт в тридцать девятом. Больше я его не видел.

Он замолчал, и молчание это было тяжелее любых слов. Эльза стояла, прижав ладонь к губам, чувствуя, как внутри разрастается что-то огромное, давящее, невыносимое. Она хотела что-то сказать, возразить, утешить, но слова застревали в горле, как кости. Что можно ответить человеку, который потерял всё? У которого война отняла жену, сына, дом, Родину, саму возможность надеяться?

Старик, словно почувствовав её состояние, посмотрел на девушку с той особенной, тёплой печалью, с какой взрослые смотрят на детей, впервые столкнувшихся с несправедливостью мира.

— А в отличие от вас, миледи, у меня нет корней, которые тянут обратно. Эренделл был для меня приютом, передышкой, но не домом. Дом — это там, где тебя ждут. А меня уже никто не ждет.

Эльза хотела что-то сказать, возразить, утешить, но было нечем.

— Надеюсь, судьба будет к вам и вашим близким благосклонна, — продолжил старик, и в голосе его звучала искренняя теплота. — У вас есть ради чего жить и куда возвращаться. Осталось лишь пересечь океан. А океан — он только кажется бесконечным. На самом деле у него есть берега. И вы до них доплывёте.

Он снова бросил взгляд на волны — теперь уже высокие, тяжелые, набирающие силу с приближением ночи. Вздохнул глубоко, всей грудью, словно прощаясь.

— Мне было очень приятно с вами пообщаться, юная леди. Теперь, с вашего позволения, я вынужден откланяться.

Он надел шляпу — тем же элегантным, чуть старомодным движением, каким, наверное, надевали шляпы его ровесники в мирное время, выходя на воскресную прогулку по Килю.

— Мои лекарственные препараты, к сожалению, не любят ждать. Сердце уже не то, давление скачет. Надо принимать вовремя, иначе ночь будет тяжёлой.

— Конечно, — кивнула Эльза, все ещё кутаясь в пальто. — Благодарю вас за разговор. За… — она запнулась, подбирая слово, — за правду.

Старик улыбнулся — той самой улыбкой, которая не требует слов. Повернулся и начал спускаться по металлической лестнице. Ступени жалобно звенели под его ногами, перила вздрагивали. Движения были медленными, осторожными — видно было, что каждый шаг дается с трудом, что возраст и болезни взяли своё, и только воля ещё держит это тело вертикально.

Ветер пролетел над палубой, игриво взъерошил седые волосы старика, поднял их и опустил — точно так же, как играл с морскими волнами, поднимая и опуская их белые гривы. Эльза смотрела ему вслед, пока он не скрылся в темноте лестничного проема, и чувствовала, как в груди разрастается тяжесть — не давящая, нет, а какая-то светлая, что ли. Тяжесть сопричастности к чужой судьбе, ставшей на мгновение своей.

Она прислонилась к перилам, закрыла глаза. Мысли метались, как птицы в клетке, сталкивались, разлетались, снова сшибались. Его история. Его слова. Его глаза, в которых отражалась вся боль XX века, вся безнадёжность маленького человека, раздавленного большими событиями. И в то же время — его достоинство. Его способность держать спину прямо, даже когда внутри всё давно сломано.

— Эльза!

Голос Анны ворвался в сознание яркой вспышкой, разогнал тяжёлые мысли. Она открыла глаза и обернулась. Сестра стояла в нескольких шагах, сияя той самой улыбкой, которая могла растопить любой лёд. В руках она держала раскрытую тетрадь и показывала пальцем на страницу, где среди аккуратных строчек красовалась карикатура — смешной человечек с непропорционально большими ушами и кривой, до ушей, улыбкой. Анна махала рукой, привлекая внимание, и смеялась — звонко, заливисто, как смеются только дети, еще не утратившие способности радоваться вопреки всему.

Этот смех — чистый, как колокольчик в пустой церкви, — разрезал тяжелый, пропитанный горем и солью воздух палубы. Несколько пассажиров, стоявших неподалеку, обернулись на звук, и на их лицах мелькнуло что-то похожее на улыбку. Смех на корабле, полном отчаяния, — это было как глоток свежего воздуха в душном трюме.

Эльза улыбнулась в ответ, чувствуя, как тепло разливается по телу. Она снова повернулась к перилам — бросить прощальный взгляд, поймать последнюю мысль, додумать недодуманное. Но старик уже исчез. Только на металлическом поручне, там, где он стоял, остался маленький чёрный след — размазанная точка от сигареты, которую он, видимо, прикуривал, размышляя о своём.

— Всё в порядке? — Анна подошла, прильнула к сестре, и Эльза почувствовала знакомое тепло, знакомый запах, знакомое прикосновение рыжих локонов к шее. В голосе сестры звенела та же нота, что и в детстве, когда они прятались под кроватью от грозы — тревога пополам с нежностью, готовность защитить и быть защищенной.

— Просто… — Эльза замялась. Рассказывать? Говорить о старике, о его судьбе, о той тоске, что плескалась в его глазах? Или оставить при себе, переварить самой, переплавить в ту самую внутреннюю силу, о которой говорил отец?

— Просто море слишком волнуется, — сказала она наконец, и губы сами сложились в ту самую улыбку-маску, которую она носила годами на приемах и балах.

Анна посмотрела на неё внимательно — слишком внимательно для своих восемнадцати. Но ничего не сказала. Только прижалась крепче, и Эльза почувствовала, как сквозь пальто передаётся тепло сестринского тела — живое, настоящее, ничем не заменимое.

— Холодно здесь, — сказала Анна, поёжившись. — Может, уже пойдем в каюту? Я чай заварю. У меня ещё осталось то печенье, что мама положила. С миндалем.

Эльза кивнула. Атлантический ветер и правда пробирал до костей — даже сквозь плотную шерсть пальто. Она перехватила руку сестры поудобнее, и девушки направились к лестнице, ведущей вниз, в тепло, в тесноту каюты, где пахло деревом, краской и чаем с печеньем. За спиной осталась палуба, океан, ночь, накрывающая мир тяжёлым, влажным одеялом, и маленький чёрный след на деревянных перилах — единственное свидетельство того, что разговор этот был не сном.

Где-то внизу, в каютах третьего класса, старик из Киля, наверное, уже принял свои лекарства и лежал на узкой койке, глядя в темноту и вспоминая город, которого больше нет. А здесь, на палубе, ветер сдувал последние следы его присутствия, и скоро никто бы не вспомнил, что этот человек вообще существовал.

Кроме Эльзы.

Она унесет его историю с собой. В Америку. В будущее. В ту новую жизнь, которая начиналась за горизонтом. И может быть, когда-нибудь, через много лет, она расскажет её своим детям — как напоминание о том, что люди могут потерять всё, но остаться людьми.

А пока — ступени, гул машин, запах мазута и сестринская рука в ладони.

Корабль плыл дальше. Ночь сгущалась. И где-то впереди, за тысячами миль воды, их ждала Америка. Или просто очередная остановка в бесконечном бегстве.

Время покажет.

Глава 2 - "Капитан и матрос королеву украл"

— Скорость цели 8 узлов, курсовой угол 60 градусов.

— Курсовой угол 60 градусов. Цель установлена.

— Зафиксировать пеленг. 045 градусов, определить расстояние до цели.

— Пеленг на цель — 045, расстояние до цели — 2,5 километра.

— Глубина 5 метров, установить скорость торпеды, 35 узлов.

Капитан не отрывал глаза от окуляра перископа. Холодная резина прилипала к коже вокруг глазницы, но он не замечал этого неудобства — как не замечают собственное дыхание или биение сердца. Всё его существо сузилось до одной точки, до одного образа, плывущего в перекрестье линз. Команды падали в гробовую тишину отсека, как камни в глубокий колодец — чёткие, отточенные до хирургической точности, лишенные лишних слов. И в ответ — только бесшумное скольжение теней экипажа, их движения, сведённые в единый, чудовищно слаженный механизм. Ни скрипа, ни стука, ни лишнего вздоха. Эти люди научились растворять себя в работе, становиться простыми придатками машин, продолжением стальных конструкций лодки.

Мертвая тишина. Абсолютная слаженность. Это было их истинное оружие — куда более грозное, чем смертоносные торпеды в носовых аппаратах, чем дизеля, чем перископ, чем все инженерные ухищрения «Кригсмарине». Потому что машина без человека — просто железо. А человек, ставший машиной, — это уже совершенство.

Сама лодка — тип «VIIB», сто пятьдесят метров стальной плоти, напичканной механизмами, — бесшумно скользила в толще беспокойной Атлантики. Она была живым воплощением мощи немецкого подводного флота, самым страшным сном британских матросов, «кровожадной тенью», как окрестили её моряки Его Величества. Даже закалённые в боях английские, морские волки, познавшие на себе её стальные клыки, не искали новой встречи с этим призраком, возникающим из ниоткуда и исчезающим в никуда.

Запах внутри был привычным для тех, кто живет здесь месяцами, — смесь соляры, пота, машинного масла, кислой капусты из банок и того особенного, ни с чем не сравнимого запаха замкнутого пространства, где два десятка мужчин дышат одной и той же переработанной углекислотой, потеют, едят, спят и умирают. Кислород экономили — для надводного хода, для атаки. Сейчас дышали вполсилы, стараясь не делать лишних движений, не тратить воздух, не создавать шума.

Война — неумолимый дирижер. Она расставляет людей по разные стороны баррикад, надевает на них мундиры разных цветов, вкладывает в руки разное оружие — и заставляет играть свою симфонию до последнего такта. Британские транспорта и эсминцы вспыхивали в океанской дали яркими, короткими факелами, слишком редко находя достойный ответ хладнокровному расчету капитанов в серых мундирах. А те, в серых мундирах, пожинали плоды этого неравенства, пополняя счета потопленного тоннажа, украшая свои рубки новыми вымпелами, зарабатывая Рыцарские кресты.

Господство над волнами. Морская удавка блокады Англии. Всё это придавало им дерзости, развязывало руки, превращало из простых моряков в хищников, для которых океан — охотничьи угодья, а любой силуэт на горизонте — законная добыча. «Счастливые времена», не иначе.

Капитан не отрывался от окуляра. В перекрестье медленно плыло судно-одиночка — транспорт, судя по силуэту, возможно, с грузом для Англии, с людьми на борту, с надеждой на благополучный переход. Капитан не думал об этом. Мысль о людях, о семьях, о детях, которые, может быть, ждут своих отцов в Ливерпуле или Глазго, просто не приходила ему в голову. Она была лишней, ненужной, вредной для дела. Перед ним была цель. Цель, имеющая скорость, пеленг, расстояние, водоизмещение. Цель, которую нужно уничтожить.

— 35 узлов, установлено. — прошептал старпом, сверяя данные с картой. Голос его звучал ровно, без эмоций, но где-то в глубине глаз светловолосого офицера мелькнуло то особенное возбуждение, которое всегда предшествует атаке. Охотничий азарт, залитый адреналином, приправленный страхом, загнанным глубоко внутрь.

— Торпедный аппарат один, товсь.

— Затопить первый торпедный аппарат.

Шум воды, врывающейся в носовые отсеки, прозвучал приглушенно, скорее угадывался, чем слышался. Легкое скрипение металла, вибрация, пробежавшая по корпусу, — и снова тишина. Экипаж работал как одно целое, как хорошо смазанный механизм, где каждая шестеренка знает свое место, свою функцию, свой ритм. Ни суеты, ни паники, ни лишних слов. Только движения, доведенные до автоматизма, только взгляды, понятные без объяснений, только абсолютное доверие друг к другу и к капитану.

Матросы у торпедных аппаратов замерли в ожидании. Их лица, освещенные тусклым красным светом аварийного освещения, казались вырезанными из одного материала — напряженные скулы, сжатые челюсти, глаза, устремленные в одну точку. Красный свет делал их похожими на обитателей преисподней — или на ангелов смерти, спустившихся в морскую бездну.

— Первый аппарат есть товсь! — доложил старший помощник, сжимая серебряный хронометр в руке.

— Товсь… — прошептал капитан самому себе, не отрываясь от перископа. Весь экипаж молчаливо ждал лишь одного. Он видел в окуляре, как цель медленно наползает на прицельную сетку. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Идеальный момент, когда торпеда ляжет точно в борт, когда угол встречи будет наиболее эффективным, когда...

— Залп!

— Залп!

Лодку слегка тряхнуло и запущенный снаряд, тут же покинул аппарат устремляясь прямо к своей цели. Каждая секунда после залпа тянулась как вечность. Экипаж замер, вслушиваясь в тишину, стараясь уловить тот момент, когда стальная рыба найдет свою жертву. Щелчок и тиканье хронометра в руке старпома стало единственным звуком, нарушающим гробовую тишину центрального поста. Красный свет аварийных ламп рисовал на лицах глубокие тени, превращая живых людей в восковые фигуры — экспонаты музея войны.

Капитан не отрывался от перископа. Он видел, как цель продолжает плыть, пока ещё не подозревая о смерти, которая несется к ней со скоростью тридцать пять узлов. Он видел, как на корме, под порывами крепчающего ветра, нервно бьётся, то расправляясь, то опадая, флаг. Мокрое полотнище тяжело хлопало по такелажу, словно пыталось стряхнуть с себя липкую морось. А на палубе... там, едва различимый, в ночной пелене, стоял человек. Стоял и смотрел в ночь — в ту сторону, где за горизонтом, за грядами валов, должно быть, угадывался желанный берег. Дождь, становящийся все злее, хлестал его по лицу, стекал за воротник пальто, но он не уходил. Он думал. Думал о доме, о тепле камина, о лицах близких, которые через несколько дней, миновав последний меридиан на карте Европы, он сможет снова увидеть. О том, что опасность, казалось, осталась далеко позади.

— 20 секунд до цели... — шёпот немецкой речи старпома казалось разносился не только по всей подлодке, но и за её пределы, а юркая стрелка хронометра продолжала свой монотонный бег, отсчитывая последние мгновения чьей-то жизни.

— 10 секунд до цели... — глухой скрежет корпуса, под толщей морской воды, заставил офицера на долю секунды поднять глаза к верху, но вскоре тут же его внимание вернулось к хронометру.

Водная стена, разделявшая их и цель, взорвалась грохотом. Звук удара докатился до лодки приглушённым, но от этого не менее чудовищным — тяжёлый, утробный гул, который, казалось, продрал корпус насквозь, прошёлся вибрацией по каждому шпангоуту, по каждой заклепке. Торпеда нашла свою жертву. Взрыватель сработал точно, вогнав стального угря почти в кормовой борт транспорта под ватерлинией, разворотив обшивку и открыв дорогу океану внутрь трюмов.

— Попадание!

Экипаж взорвался в экстазе, радостно взмахнув руками. Лица, ещё минуту назад напряженные до предела, озарились улыбками. Глаза, в которых плескалась сосредоточенность вперемешку со страхом, вспыхнули торжеством. Кто-то сдержанно взмахнул кулаком, перед собой. Кто-то хлопал друг друга по плечу, а кто-то просто зажмурился и выдохнул — так выдыхают люди, только что прошедшие по краю пропасти и оставшиеся на твёрдой земле. Их усилия были вознаграждены, цель поражена. Обменявшись друг с другом "крабами" и радостными возгласами, эмоции тут же по-военному быстро поутихли, и матросы, словно ничего сейчас радостного не случилось, вернулись к своим обязанностям.

— Рули на всплытие! Продуть цистерны! — во весь голос отдал приказ капитан, убирая перископ и поправляя белую фуражку на голове. — Расчёт к орудию, абордажная команда приготовится к бою!

— Jawohl, herr Kaleu! Рули на всплытие! Обе машины, средний вперёд! Подойти вплотную к противнику! Абордажная команда к бою! — дублируя команды старпом тут же оживил экипаж, заставляя людей носится по узким проходам сталкиваясь плечами, хватая оружие, снаряжение, инструменты.

— Живее! Живее! Оп-оп! Не спать! — старпом подгонял замешкавшихся, и голос его хлестал, как бич. — Шевелитесь, парни, там не ждут!

Рассекая воды Атлантики, подлодка с шумом и брызгами показалась из морской пучины, и быстро стала сокращать дистанцию между ней и поврежденным торговым судном, у которого теперь уже не было никаких шансов чтобы ускользнуть от дерзких, немецких моряков. Капитан, поднявшись на мостик, стал разглядывать в бинокль торпедированный корабль. На палубе метались фигурки — крошечные, беспомощные, похожие на муравьев в, разорённом хулиганом, муравейнике. Кто-то хватался за крепёж шлюпок, кто-то просто бежал, не зная куда, кто-то стоял неподвижно в абсолютном непонимании происходящего.

Капитан не чувствовал ничего. Ни жалости, ни торжества. Только холодный, расчётливый интерес охотника, оценивающего добычу. Добыча ещё могла огрызнуться. Надо быть готовым.

— Вахта на мостик! Перейти на дизельную тягу.

— Мы готовы, герр капитан! — послышался голос наводчика палубного орудия.

— Хорошо. При попытке открыть огонь с корабля, разнесите их в клочья. Прикрывать абордажную команду!

Лодка подходила всё ближе и ближе. По её палубе уже суетились матросы с автоматами в ожидании возможности подняться на борт. Они переглядывались, проверяли оружие, подгоняли снаряжение. Кто-то крестился украдкой, кто-то шевелил губами в беззвучной молитве, кто-то просто смотрел вперёд пустыми глазами, отключив эмоции до лучших времен лишь поправляя мокрую пилотку на голове.

Раздался взрыв.

С носовой части корабля послышался одиночный звук выстрела, выпущенного по приближающейся подлодке из единственного, 50-миллиметрового орудия. Снаряд лёг в десятках метрах от подлодки, подняв фонтан брызг. Недолёт. Смехотворный, жалкий недолёт, который нисколько не остался не замеченным, а наоборот разозлил экипаж. Залп в ответ и палубное орудие с грохотом впечатывает свой снаряд в посмевшую огрызнуться, одинокую пушку дрейфующего на волнах парохода. Удар был чудовищным — даже на мостике капитан почувствовал, как вибрация прошла по всему корпусу. Снаряд ушёл точно в цель, в ту самую точку, откуда только что выстрелили по ним. Взрыв разметал орудийный расчёт в клочья — капитан видел в бинокль, как тела разлетелись в разные стороны, как что-то тёмное брызнуло на палубу, как мгновение спустя из развороченного орудия повалил густой черный дым, а за ним показались языки пламени.

Пожар начался мгновенно — сухая древесина ящиков, краска, ветошь, то что когда-то называлось "главным калибром" вспыхнуло как порох.

— Мы на месте.

— Обе машины стоп!

— Обе стоп!

Лодка замерла в нескольких метрах борт в борт от тонущего транспорта. Расстояние смехотворное — прыгнуть можно. И они прыгнули.

— На абордаж! — команда капитана звучит так же чётко, как и при стрельбе торпедами, и моряки-подводники, в несвойственной для них манере, забросив на уже просевший в воду пароход кошки, полезли на штурм противника. Капитан невозмутимо наблюдал как его подчинённые с ловкостью перемахивают через мокрую, бортовую ограду и уже открыли огонь. Автоматные очереди раздирали воздух, вгрызались в дерево, в железо, в человеческую плоть, создавая хаос, панику, тот самый контролируемый ад, который и был главным оружием абордажа. Матросы транспорта — безоружные, растерянные, раздавленные ужасом торпедной атаки и последовавшего за ней артобстрела, метались по палубе в поисках укрытия. Они натыкались на пули, падали, корчились в лужах собственной крови, кричали, звали на помощь, молились на всех языках, какие только есть в Европе, но немецкие моряки были непреклонны и безжалостны. Они шли на абордаж, стремительно продолжая развернувшуюся бойню. Капитан подлодки, всё ещё стоял на мостике и наблюдая за ходом событий, не проявлял ни малейшего признака тревоги. И даже усиливающаяся качка на морских волнах его совершенно не беспокоила. Его экипаж мужественно продолжал наступление, уничтожая беззащитный экипаж и пассажиров судна. Каждое движение было предельно скоординированным, каждый выстрел всё приближал их к победе.

Сопротивление, которого по сути и не было, захлебнулось быстро. Те, кто ещё мог бежать, прыгали за борт, предпочитая ледяную воду верной смерти на палубе. Те, кто не мог, падали под пулями. И через несколько минут стрельба стихла, сменившись отдельными, редкими выстрелами — добивали раненых.

— Герр капитан, палуба наша. Остальная команда уже вошла в каюты. Нижние отсеки уже почти заполнены водой.

— Отлично. Поспешите. — буркнул немец, выходя на палубу захваченного судна. — Забирайте грузы. Выживших сюда.

Низкорослый, немецкий капитан, закутанный в длинный, чёрный, кожаный плащ, из-под которого аккуратно выбивался широкий ворот вязаного свитера, пробирался по палубе. Он обходил темные лужи крови и беспорядочно разбросанные тела убитых пассажиров. Трупы лежали вперемешку — мужчины, женщины, кто-то в форме, кто-то в гражданском, кто-то вообще непонятно в чём, потому что лица уже не разобрать. Он скользил по ним взглядом, как скользят по старой мебели, приготовленной на выброс. Громкие крики и мольбы выживших пленных, которых матросы грубо тащили по скользкой палубе, казалось, не достигали его ушей. Моряков, выживших под дулами автоматов, толкали к месту сбора перед победителем.

— На колени! Всем! Стоять! — Команды на немецком звучали резко, отрывисто, как лай сторожевых псов, и каждая такая команда вгрызалась в сознание пленных, сковывала их леденящим страхом, лишала последних сил к сопротивлению. Люди падали на колени в лужах крови и дождевой воды, опускали головы, сжимались в комки, надеясь стать невидимыми, и что смерть пройдет мимо.

— Герр капитан! Смотрите, что нашли в кают-компании!

Взгляд нацистского командира мгновенно нашёл двух молодых девушек, втолкнутых матросами в ряды пленных с такой силой, что они едва удержались на ногах. Усиливающийся ливень мгновенно превратил их ночные сорочки — тонкие, шёлковые, явно дорогие — в мокрые, облепившие тело лохмотья. Ткань, ещё недавно нежная и интимная, теперь висела клочьями, кое-где пропитанная кровью — то ли своей, то ли чужой. Сквозь мокрый шёлк проступали очертания тел — беззащитные, дрожащие, почти обнажённые перед сотней чужих глаз. Грубые руки впились в волосы девушек сзади, резко запрокидывая их лица под дождь, навстречу холодному взору капитана.

Анна и Эльза вскрикнули от боли и ужаса, застывшего в их широко раскрытых глазах. Капитан остановился. Он вгляделся в каждую пару глаз по очереди своими карими, глубоко посаженными глазами, в которых не было абсолютно ничего. Ни тепла, ни холода, ни интереса, ни скуки. Просто пустота. Даже не военного. Пустота профессионального убийцы, для которого люди давно перестали быть людьми и стали либо целями, либо препятствиями, либо, в лучшем случае, трофеями.

Секунда. Две. Три.

Дождь хлестал по лицу капитана, стекал по козырьку фуражки, но он даже не моргал, продолжая этот странный, гипнотический осмотр. Не проронив ни слова, он двинулся дальше, методично осматривая каждого пленного, порой останавливаясь и вновь заглядывая в самую глубь души сквозь их зрачки. Лишь тогда матросы разжали пальцы, выпустив пряди волос, но остались за спинами девушек, наставив на них стволы MP-38. На лице капитана читалось лишь ледяное безразличие и презрение к склонившейся перед ним живой массе. Его взгляд прожигал насквозь, обнажая сокровенные страхи и обреченность любого, в ком могла шевельнуться тень протеста. Но даже среди этой подавленной толпы находились те, кто, стиснув зубы и превозмогая ужас, сам поднимал глаза, бросая немой вызов.

Немецкие подводники притащили ещё одного — мокрого, дрожащего юношу, чей тельник облепил тело так, что сквозь ткань проступали очертания худых, по-мальчишески острых плеч. Его швырнули на палубу с той особенной, расчётливой грубостью, какая бывает только у людей, для которых человеческое тело давно перестало быть чем-то большим, чем просто объект для перемещения. Юноша ударился коленями о мокрый настил, вскрикнул, но тут же закусил губу, пытаясь сохранить остатки достоинства.

В этот момент напряжение достигло предела, и один из пленных — молодой матрос, почти мальчик, с лицом, ещё не тронутым бритвой, и глазами, в которых плескался тот особенный, фанатичный огонь, какой бывает только у очень верующих или очень безумных, решил нарушить монотонность этой сцены. В трясущихся руках он сжимал распятие — маленькое, медное, потемневшее от времени и солёной воды. Пальцы на холоде побелели, вцепившись в фигурку распятого Христа так, словно это был последний якорь в мире, сошедшем с ума. Он поднял голову, встретил взгляд капитана и произнес слова, собрав в них, видимо, всю смелость, какая только оставалась в его юной душе.

— Пр…ред Господом за всё ответишь! — голос сорвался на стружку, но даже рёв ливня, бившего в переборки, не смог заглушить этот вызов.

Капитан замер, словно хищник, учуявший дрожь жертвы. Медленно, с театральной жестокостью, он наклонился к лицу матроса. Расстояние между ними сократилось до нескольких дюймов. Офицер мог бы без труда пересчитать веснушки на носу юноши, а в его глазах вспыхнули серные искры сарказма.

— Дьявол помогает своим, — прошипел он, наблюдая, как дрожь пленника перерастает в конвульсивные спазмы. —Твой Бог ослеп. Хочешь докажу? — Безжалостный взгляд скользнул к подчинённому за спиной юнги. — За борт его.

Лязг выхваченной стали. Вспышка клинка с кровавой свастикой на обухе — и лезвие вонзилось в горло, разрезая крик на хриплый булькот. Тёплая струя брызнула на руки палача, пока тело, ещё дёргаясь в агонии, не рухнуло в объятия подводников. Мгновение — и волна сомкнулась над окровавленной формой, поглотив её без следа. Дождь хлестал по палубе, смывая кровь. Через минуту не останется ничего. Ни тела. Ни доказательств. Никакого финала.

Эльза вцепилась в руку Анны так, что побелели суставы. В горле стоял медный привкус ужаса. Каждая клеточка тела кричала: они следующие. Трупы на палубе, похабный смех экипажа, запах пота и крови — всё сплелось в адский коктейль. Здесь не было места молитвам. Только бессилие и лезвие, уже занесённое над их хрупкими судьбами. Быть здесь, в окружении нацистских моряков, было тем самым адом по Данте наяву.

Каждый миг под ледяным взглядом врага растягивался для сестёр в невыносимую пытку. Секунды текли, как патока, как смола, как расплавленный металл, прожигающий сознание. Эльза чувствовала, как дрожит Анна — мелкой, непрерывной дрожью, которую невозможно унять усилием воли. Она и сама дрожала, но старалась держать спину прямо, старалась не показывать страха, старалась быть для Анны той старшей сестрой, которой она обещала быть своему отцу. Немецкий капитан между тем методично завершал обход пленных. Его взгляд ещё раз скользнул по стоявшим на коленях сёстрам, задержавшись на долю секунды. Что-то привлекло его внимание на предплечье Эльзы, там, где край сорочки едва не скрывал, а лишь подчёркивал линию руки. Едва заметное, небольшое пятнышко под тканью, тёмное на бледной коже. То ли метка, то ли шрам, то ли тайна, которую не положено знать чужим. Выражение лица капитана не изменилось, но взгляд приобрёл нотки интриги, будто в его голове только что созрел хитрый план, о том как сорвать большой куш в приближающейся, еженедельной, пятничной лотерее. Он молча, почти небрежно, указал на них пальцем в чёрной перчатке. Жест был краток и неумолим: тащить обеих на лодку.

Ночь содрогнулась от пронзительного визга – немцы грубо вцепились в вырывающихся девушек и потащили их к лееру корабля. На лицах оставшихся в живых мужчин застыло не столько отчаяние, сколько всепоглощающий стыд. Стыд за собственную немощь, за невозможность защитить, за то, что они, взрослые мужики, моряки, военные, гражданские стоят на коленях и смотрят, как уводят девушек, и ничего не могут сделать. Этот стыд был страшнее любого унижения, потому что въедался в душу навсегда, оставался с ними до конца дней, если, конечно, эти дни продлятся дольше сегодняшней ночи.

Анна кричала. Кричала громко, пронзительно, истерично, вырываясь из рук матроса с той отчаянной силой, какая бывает только у загнанных в угол зверей. Особенно резкий, истеричный крик младшей, видимо, резанул слух конвоиру. Раздался хлесткий, звонкий удар по лицу. По бледной, усыпанной веснушками, щеке мгновенно расплылось алое пятно гематомы.

Крик оборвался.

Не потому, что Анна потеряла сознание или сдалась. Просто в горле застрял ком, такой огромный, что сквозь него невозможно было выдавить ни звука. Только беззвучные, конвульсивные всхлипы, только слёзы, смешанные с дождём, только дрожь, пронизывающая всё тело.

— Герр капитан! — голос матроса прозвучал буднично, деловито, словно ничего особенного только что не произошло. Он перехватил автомат, закидывая ремень на плечо, и двинулся следом за капитаном, который уже удалялся вглубь корабля, в сторону капитанского мостика. — Что делать с остальными?

Капитан замедлил шаг. Всего на мгновение. Не оборачиваясь, не повышая голоса, не проявляя ни малейшего интереса к судьбе десятков людей, мокнущих под дождем у него за спиной, он произнёс:

— Всех пленных на тот свет!

И лишь непрекращающийся ни на секунду ливень смог скрыть молитвы последних выживших перед тем как застучали в темноте немецкие автоматы.

— Не бойтесь, вам понравиться ваш новый корабль! АХАХАХ! — держа Эльзу и Анну за шкирку и не давая обернуться на звуки выстрелов, матросы подвели их к борту корабля, под которым уже была видна пришвартовавшаяся подлодка. Серая, поблёскивающая в свете, пробивающих стену ливня, немногих, корабельных огней, она походила на огромного кита, всплывшего к поверхности за очередной порцией воздуха. Электрифицирующая атмосфера окутала сестёр. Они никогда не видели подводных лодок и с момента их появления не могли даже представить себе плавание на подобном судне, но в чём Эльза точно могла поклясться, так это в том, что, пожалуй, во всех Северных морях, никто больше не видел подобного. Прямо над капитанским мостиком, чуть ли, не сливаясь с окружающей ночной пеленой и шумом морских волн, на ветру развивался, мокрый от дождевой и морской воды, чёрный, пиратский флаг с черепом и двумя скрещенными саблями. «Весёлый Роджер» — анахронизм, насмешка над историей, над смертью, над здравым смыслом. Мокрый от дождя и солёных брызг, он хлопал на ветру, как призрак из прошлых веков, явившийся напомнить, что человеческая жестокость не меняется никогда.

— Это какая-то шутка? — выдохнула Анна, не в силах сдержать вопрос. Голос её прозвучал тонко, по-детски, словно она всё ещё надеялась, что происходящее — розыгрыш, что сейчас кто-то скажет «сюрприз», и всё закончится.

Матрос, державший её за шиворот, расплылся в улыбке. Лицо его, скрытое под полями прорезиненной накидки — грубое, красное, с маленькими, глубоко посаженными глазками, в которых плескалось нечто, отдалённо напоминающее веселье.

— Конечно. — почти ласково улыбнулся тот. — А хочешь ещё одну шутку?

Продолжая улыбаться, глядя Анне прямо в глаза он разжал пальцы и с силой толкнул девушку за борт. Крик Анны — короткий, изумлённый, не верящий — перешёл в вопль, когда тело, кувыркаясь в воздухе, полетело вниз. Высота, по счастью, оказалась небольшой — тонущий пароход почти сравнялся бортом с мостиком лодки, и принцесса рухнула прямо в щель между ними, лишь чудом избежав удара о холодный металл.

— Вы спятили? — собиралась было в сердцах возразить Эльза, но тут же почувствовала толчок прикладом в спину и полетела вслед за сестрой. Она даже не успела сгруппироваться, просто рухнула за борт словно мешок с картошкой. Глухой удар о ледяную воду пришёлся почти плашмя — боль пронзила всё тело, выбила дух, заставила на мгновение потерять ориентацию в пространстве. Где верх, где низ, где Анна, где лодка, где смерть — всё смешалось в один сплошной ледяной кошмар. Эльза вынырнула, хватая ртом воздух, закашлялась, выплёвывая воду. Руки и ноги мгновенно онемели от холода, пальцы перестали слушаться.

— Эй на лодке! Вытаскивайте их! Капитан приказал их на борт!

— Вот сам и вытаскивай! — глядя наверх ответил с палубы подлодки ещё один член экипажа, облачённый в чёрный дождевой плащ и синюю морскую пилотку на голове, но всё-же спускаясь вниз, хватая девушек и помогая им влезть на борт. Сёстры были обескуражены и совершенно не подготовлены к такому приему. Ледяная, морская вода, окатила их, пронизывая их тела ледяными струями и заставляя кожу покрыться мурашками. Даже несколько секунд в той воде казались каким-то ледяным адом, а потому, после непродолжительных усилий, девушки плюхнулись на мокрую палубу подлодки, вынужденные принять помощь немецкого экипажа. Адской болью и холодом отзывались все конечности Эльзы, в отличие от напрочь отбитой правой руки. Она не была уверена в её полной целости, но обжигающая холодом морская вода сейчас доставляла куда больше проблем. Дрожа от холода, обнимая себя руками, сестры огляделись. В кромешной темноте, освещаемой лишь прожекторами с мачт и мостика подлодки они увидели потрясающую до дрожи картину. Корма парохода уже почти полностью скрылась под водой. Огромное судно уходило в пучину медленно, величаво, с каким-то обречённым достоинством. Вода смыкалась над ним, поглощая последние остатки того, что ещё недавно было домом для сотен людей. Мачты накренились, труба ещё дымила, но дым этот был уже предсмертным, агонизирующим.

В свете прожекторов было видно, как по палубе скользят последние тени — немецкие подводники, спешащие закончить разбой, сносящие в трюм всё, что считали ценным и могли унести. Ящики, мешки, какие-то свёртки — добыча, ради которой затевалась вся эта бойня. Люди суетились, перекрикивались, тащили трофеи, не обращая внимания на тела, плавающие вокруг. Но самое страшное что смогла разглядеть Эльза, так это то самое серое пальто, хозяин которого так надеялся избежать той самой участи, которая настигла его здесь, посреди Атлантики. Его труп болтался на волнах. Серое пальто расплылось тёмным пятном на чёрной воде, руки раскинуты в стороны, голова опущена вниз, словно он рассматривал что-то в глубине, словно пытался разглядеть то самое дно, которое так надеялся не увидеть никогда. Эльза смотрела на это тело и не могла отвести взгляд. Дрожь пробрала её до самых глубин — не от холода, от обиды. От той всепоглощающей, чёрной, бессильной обиды, которая разъедает душу сильнее любой кислоты. Он так хотел жить. Он так надеялся. Он столько раз убегал, столько раз начинал сначала, столько раз верил, что в этот раз получится. И вот — Атлантика, ночь, пуля или нож, и тело, качается на волнах, как мусор, как отработанный материал. И даже подталкивающий её с сестрой, немецкий матрос, не сразу заставил девушку оторвать взгляд от бездыханно, качающегося на волнах, тела.

— Живей! Вперёд! Шагай! — немецкая речь ворвалась в сознание, грубый толчок в спину заставил пошевелиться. Матрос, тот самый, в дождевике и пилотке, подталкивал их к рубке, торопил, не давал застыть на месте.

Внутренность лодки встретила их запахами, от которых перехватывало горло. Прокисший металл — тот особенный, ржавый дух, который источает железо, годами контактирующее с соленой водой. Затхлость замкнутого пространства, где десятки людей дышат одним и тем же воздухом, переработанным до состояния химического коктейля. Удушающий запах дешевого табака — едкий, липкий, въевшийся в каждую щель, в каждую заклёпку, в каждую тряпку. И поверх всего этого — тонкий, тошнотворный аромат соляры, который здесь, кажется, пропитывал всё, включая самих людей. Спустившись вниз по узкой лестнице из рубки и оказавшись на центральном посту в окружении остальных подводников, паника ударила по Анне и Эльзе с новой силой. Они не могли поверить своим глазам – зловещие лица немецких матросов, подсвеченные ярко красным светом, выдавали разный спектр эмоций. В них читалось всё: откровенное любопытство, животная похоть, тупое безразличие, профессиональный интерес, и даже — Эльза готова была поклясться — нечто похожее на сожаление. Казалось бы совсем чуть-чуть, на грани восприятия, но она уловила это в глазах одного из матросов, стоявших у переборки. Может быть, ей показалось. Может быть, красный свет играл с ней такие шутки.

Внезапно тишину, наполненную лишь дыханием многих людей и гулом дизелей, разорвал голос офицера, небрежно облокотившегося локтями на рукоятки перископа, словно античный герой на гарду своего длинного меча.

— Guten Abend, schöne Fräulein! — произнёс он с интонацией, где искренняя, почти мальчишеская насмешка мешалась с чем-то более тёмным и хозяйским. Дым от сигареты, зажатой в пальцах, вился вверх, к закопчённому потолку, и этот сизый, ленивый завиток казался единственным живым и уютным существом во всём этом аду. Взгляд Эльзы невольно зацепился за его рубашку, некогда коричневую, форменную, с имперским орлом, гордо распластавшим крылья на груди. Но сейчас, мокрая от пота и, быть может, от морской воды, явно не стиранная не одну неделю, она висела на нём как грязная тряпка, пугая Эльзу больше, чем любое оружие. Она вдруг остро осознала, что эти люди живут здесь, в этой стальной банке, неделями если не месяцами. Они практически не моются, не меняют бельё, не видят солнца. Они превращаются в нелюдей, в обитателей подводного царства, где действуют совсем другие законы.

Слова офицера утонули в глухом, одобрительном рокоте, прокатившемся по отсеку. Смех половины экипажа, низкий и вибрирующий, странно и жутко перетёк в монотонное, нарастающее гудение, в подобие псалма, исполняемого дьявольским хором. Мелодия, если это можно было назвать мелодией, была древней, тягучей, как смола, и по мере того как голоса крепли, в этом хоре начали проступать слова старой пиратской баллады о море, которое не знает хозяев, кроме самой смерти.

Am Ende siegte er.

Es ist vollbracht,

Er hat die Macht,

Uns gehört das Meer!

Jo, ho, steht zusammen!

Hisst die Flagge, zeigt sie!

Solln sie uns verdammen,

Doch wir sterben nie!

Голоса вплетались один в другой, создавая странную, завораживающую гармонию, от которой по коже шёл мороз, а в груди зарождалась липкая, тошнотворная пустота. Офицер, не отводя насмешливого взгляда, сверкая своими голубыми глазами, словно бы наслаждаясь своей злобной шуткой, подхватил затянутую матросами песню. Его ухмылка вызывала у девушек неприятное ощущение в желудке, словно они оказались на дне бездонной пропасти. В лодку продолжали проникать последние матросы из абордажной команды, таща в отсеки награбленные, маркированным печатью Эренделла, товары.

— Герр, оберлейтенант! Куда их?

Грубый, прокуренный голос конвоира вторгся в спёртую атмосферу центрального поста, разрушив оцепенение, в котором всё ещё пребывали девушки. Вопрос был обращен к светловолосому офицеру, стоящему к ним спиной, — единственной из немногих фигуре во всем этом кроваво-красном аду, которая, казалось, существовала в ином измерении, абсолютно не замечая ни дьявольского хора, ни самой их чужеродной сути здесь. Старший помощник, склонившись над навигационным столом, продолжал водить циркулем по карте, и лишь плечи его, обтянутые серой, форменной курткой, оставались неподвижны под напором чужого внимания.

Когда он, наконец, обернулся, время словно замерло на месте. Взгляд карих глаз, тёплых и живых до невозможности в этом металлическом склепе, мгновенно наткнулся на двух женщин и замер, споткнувшись о реальность их присутствия. Чёрная фуражка с хищным орлом на тулье съехала набок, обнажив непокорную прядь светлых, почти добела выгоревших волос, и в этом неловком движении, в этой случайной обнаженности вдруг проступило что-то человеческое, не предусмотренное сценарием этой ночи. Офицер медленно, словно через силу, оглядел внезапных «гостей» от промокших ног до расширенных ужасом глаз, и на мгновение его рот приоткрылся, так и не выдохнув застрявшего в горле удивления.

— Не знал, что мы берём пленных. — он кивнул в сторону сестер, и вопрос его, обращенный к конвоиру, повис в воздухе риторической тяжестью, за которой угадывалось не просто удивление, а что-то более глубокое — может быть, смутная тревога человека, внезапно осознавшего, что корабль его жизни свернул с проложенного курса.

— Приказ капитана. Тащить их на лодку. — удивление, появившееся на лице старпома от приказа капитана, было столь заметным, что не ускользнуло ни от одного человека на посту. Особенно от трясущейся рядом, от холода, Анны. Вцепившись в локоть сестры, она вдруг почувствовала, как её взгляд, словно повинуясь чужой воле, отрывается от созерцания всеобщего кошмара и устремляется на этого необычного офицера. Он был чужим среди своих — это читалось во всем: в том, как держал плечи, в том, как смотрел, в том, как не вписывался в этот кроваво-чёрный интерьер германского экипажа, словно его перенесли сюда из иного, более человечного мира.

В ту же секунду — или, может быть, спустя вечность — их взгляды встретились.

Это длилось не дольше удара сердца, но за эту бесконечно малую долю времени Анна успела увидеть то, чего не могло быть: словно нить, тончайшая, почти невесомая, протянулась через весь отсек, сквозь запахи пота и машинного масла, сквозь гул механизмов и тяжёлое дыхание матросов. Старпом смотрел на неё так, будто она была единственным существом, реально существующим в этом проклятом месте, а всё остальное — лишь декорации, дым, мираж.

— Герр оберлейтенант! — снова послышался голос матроса выводя последнего из окутавшего его ступора.

— Да... да... — слова выходили из горла с трудом, вязкие, как смола, а глаза всё не могли оторваться от рыжеволосой девушки, чьё лицо в красном полумраке казалось высеченным из камня, но пугающе живым. — В кормовой отсек. Где койка Шульца... была.

Не отводя глаз от этого странного, и непонятного офицера, в серой куртке и фуражке, Анна нехотя подчинилась и последовала в направлении куда её с Эльзой снова пихнула отвратительная рука матроса-конвоира. Оберлейтенант остался стоять, вросший ногами в пол, с видом человека, которого только что огрели по затылку чем-то тяжёлым, и всё происходящее вокруг стало таким странным и непонятным. Мир вокруг утратил четкость очертаний, превратившись в хаос красных теней и чужих голосов. Он не слышал, как скрипнул трап под ногами спускающегося капитана, не заметил, как тот оказался рядом, — очнулся лишь от резкого, как пощечина, голоса, перекрывшего затихающий гул:

— А ну заткнулись живо! — капитан оборвал затянувшуюся песню на полуноте, и тишина, рухнувшая в отсек, оказалась тяжелее любого шума. — Все вернулись? — вопрос, брошенный через плечо, повис в воздухе, требуя немедленного ответа, но Кристофф молчал, всё ещё глядя куда-то в сторону кормовых отсеков, туда, где только что исчезло рыжее пламя волос.

— Кристофф? — щёлкнул перед носом оберлейтенанта капитан. — Ты с нами? Все на борту?

— Jawohl, герр капитан. — голос прозвучал хрипло, чужо. Взгляд на секунду оторвался от темноты коридора и вернулся к реальности. — Люди раскладывают провиант.

— Gut. — капитан буравил его взглядом, немигающим, тяжелым, словно пытаясь прочитать тайные мысли, залёгшие на дне этих внезапно чужих карих глаз. — Опуститься на перископную глубину. Пройдем пару часов под водой. Курс на Вильгельмсхафен. Скоро сюда подойдут эсминцы. Уходим отсюда.

— Есть... герр капитан.

Глава 3 - "Добро пожаловать в Кригсмарине"

Подводная лодка тихо скользила под водой. Её корпус плавно растворялся в мраке океана, всё дальше и дальше унося Анну и Эльзу от места гибели эвакуационного транспорта, где море ещё хранило память о недавней катастрофе. Время здесь, под водой, текло иначе — тягуче, вязко, словно нефть, сочащаяся из поврежденных цистерн.

Когда их втолкнули в кубрик, где отдыхала свободная от вахты смена, девушки словно перешагнули порог иного измерения. Этот отсек жил своей особой, почти обыденной жизнью, отчего контраст с происходящим наверху казался чудовищным и немыслимым. Воздух здесь был спёрт, пропитан испарениями немытых тел, табачным дымом и кисловатым запахом дешёвого одеколона. Кто-то из матросов, сидя на полке у откидного столика, метал засаленные карты на деревянную поверхность. Кто-то, уткнувшись лицом в подушку, лежал на койке, и его тяжёлое, мерное дыхание смешивалось с ритмичным гулом дизелей, пронизывающим всю лодку. Лампочки под низким потолком горели тусклым, красным светом, создавая иллюзию вечных сумерек, в которых лица казались масками, вырезанными из старой слоновой кости.

И в этот миг, когда две женщины — две чужие, неуместные здесь фигуры в промокшей одежде, с расширенными от ужаса глазами — появились в проёме переборки, атмосфера взорвалась тишиной. Карты замерли в воздухе, не долетев до стола. Храп прервался на полувдохе. Несколько пар глаз — одни мутные ото сна, другие хищно блестящие от недоумения — устремились на пленниц. Тишина длилась ровно секунду, быть может, две, но за эту бесконечно малую долю времени десятки взглядов успели раздеть, ощупать, оценить, взвесить и приговорить к чему-то, чему сами они пока не могли подобрать названия. А затем тишина лопнула, как мыльный пузырь, и в отсек хлынул смех — хриплый, одобрительный, предвкушающий.

— Мужики, похоже, у нас гости! — выкрикнул один из картежников, скаля в ухмылке прокуренные зубы, и его слова потонули в хоровом гоготе, прокатившемся волной по кубрику. Но под этой веселостью, под этой грубой, солдафонской бравадой таилось нечто иное — то, что читалось в прищурах, в том, как блуждали взгляды по мокрой ткани шёлка, облепившего тела, в том, как облизывали пересохшие губы люди, неделями не видевшие ничего, кроме серого металла и таких же серых, небритых, уже давно надоевших друг другу лиц. В этих взглядах плескалась загадочная заинтригованность, замешанная на голоде — не только плотском, но и каком-то ином, экзистенциальном голоде по иной жизни, по другому миру, который вдруг, по чудовищной случайности, сам приплыл к ним в руки.

— Веселимся здесь как можем. Присоединяйтесь! — издевательски подхватил другой матрос, поднимаясь с койки. В том, как он сдёрнул с головы синюю пилотку и отвесил шутовской поклон, было нечто театральное, точно паяц, кривляющийся перед казнью. Складки его форменки топорщились на острых плечах, а глаза, маленькие и глубоко посаженные, смотрели из-под нависших век с такой откровенной, звериной насмешкой, что Эльзу захлестнула тошнотворная волна — смесь страха и брезгливости, оседающей на языке горьким привкусом желчи.

— Идите! — рявкнул конвоир, стоявший за их спинами. Голос его, грубый, лишенный каких-либо интонаций, кроме усталой злобы, прозвучал как удар хлыста. Рука, тяжёлая и влажная, снова впилась в плечо Анны, подталкивая вперёд, в это логово, где каждая пара глаз была отдельной клеткой.

— Сядьте там!

Матрос ткнул пальцем в сторону пустой койки, застеленной серым, несвежим бельем, которое давно не видело ни стирки, ни солнца. Простыня, сбившаяся в комок, хранила отпечаток тела прежнего владельца — вмятину, которую ещё не успело расправить время. На подушке темнело маслянистое пятно, и от всего этого места исходил тяжелый, приторный запах застарелого пота и машинного масла, въевшегося в ткань до такой степени, что казалось никакая вода, никакая стирка уже не способны избавить от него.

— Ходить по лодке — запрещено. Говорить, спрашивать что-либо без разрешения — запрещено.

Слова падали в спёртый воздух кубрика тяжело, как камни, и каждый из них ложился на дно сознания, придавливая последние остатки надежды. Инструктаж, который последовал за этим, был краток, как выстрел, и безжалостен, как приговор. Голос конвоира, монотонный и равнодушный, перечислял запреты с той будничной интонацией, с какой обычно говорят о погоде или ценах на рыбу у торговых прилавков. Подводная лодка перестала быть просто кораблем. Она превратилась в тюрьму — темную, тесную, пропитанную запахами металла и человеческого страха. В этом бурлящем мире из железа и ужаса, где каждый виток трубопроводов дышал угрозой, а каждый люк мог стать ловушкой, Анна и Эльза вдруг осознали себя с пугающей отчетливостью: они были пленницами, заживо замурованными в стальном гробу, который нёс их в неизвестность, в никуда, прочь от всего, что когда-то составляло их жизнь.

Не прошло и нескольких минут — хотя время здесь, под водой, потеряло всякое измерение, растягиваясь и сжимаясь по прихоти воображения, — как в отсек, пригнув голову в низком проёме, протиснулся тот самый человек. Капитан. Его кожаный плащ, мокрый и блестящий, отливал чёрным глянцем в тусклом свете ламп, а белая фуражка — единственное светлое пятно во всей этой серо-стальной гамме — сидела на голове с какой-то неестественной, пугающей аккуратностью. Рыжая щетина, густая и неровная, покрывала щёки и подбородок, придавая лицу выражение диковатой, почти первобытной суровости, а запах, который он принёс с собой, сложная смесь морской воды, въевшегося в поры пота и горьковатых ноток машинного масла, мгновенно заполнил кубрик, перекрывая все остальные ароматы, словно заявляя свое неоспоримое превосходство. При его появлении атмосфера в отсеке ощутимо изменилась. Матросы, ещё минуту назад лениво перебрасывающиеся картами и скабрезными шуточками, возвращались к своим делам с видимым усердием и вниманием.

Окинув обеих девушек взглядом, капитан поднял руку и ткнул пальцем прямо в Эльзу.

— Ты — прозвучал его голос, ледяной и резкий, в то время как его рука все еще простертая в жесте указания, резко дернулась в сторону кормового отсека — туда, где казалось сгущалась тьма, где гул дизелей звучал глуше, а запахи становились острее, тяжелее, безысходнее. Неведомые намерения капитана, скрытые за его жёстким обликом и запахом солёной воды, наполнили отсек мрачной напряженностью, будто тучи сгустились вокруг этих несчастных пленниц. Эльза почувствовала, как ноги сами делают шаг вперед. Выбора не было — выбор остался там, наверху, в том мире, который теперь лежал где-то за десятками метров ледяной воды, недостижимый, призрачный, потерянный навсегда. Она двинулась в указанном направлении, не смея обернуться, чувствуя спиной, затылком, каждой клеткой тела прожигающий взгляд капитана и отдельно, гораздо острее беспокойный взгляд сестры.

Анна осталась.

Растерянная, пригвождённая к месту не столько приказом, сколько ледяной волной ужаса, разлившейся по внутренностям, она лихорадочно заметалась взглядом по лицам матросов. Все они — небритые, осунувшиеся, с глазами, в которых казалось плескались все возможные эмоции, начиная от банального любопытства и заканчивая тупым равнодушием скотины на бойне, — не давали ответа. Они лишь отражали её собственный страх, умноженный на чужую, непроницаемую чуждость. Анна искала в них хоть что-то — знак спасения, проблеск сочувствия, хотя бы тень понимания того, что происходит, почему сестру уводят одну, туда, откуда доносятся лишь глухие удары металла и чьи-то приглушённые голоса. Но лица молчали, замкнутые, чужие, как лица обитателей иной планеты, случайно оказавшихся рядом в этой стальной ловушке.

— Все вон отсюда! — прорычал немецкий мужской бас со стороны кормы, и через коридор промчались несколько измученных и покрытых грязью матросов. Железная дверь затрещала, туго закрывшись за последним бегущим по коридору человеком. Лежащий на верхней полке матрос, единственный с видимыми следами приличия, перевёл взгляд на дрожащую Анну. Она стояла, вжавшись спиной в холодную сталь переборки, и дрожь крупной волной пробегала по её плечам. В глазах он увидел не просто страх, а то животное, первобытное оцепенение, когда сознание отказывается принимать реальность, потому что реальность эта хуже любого кошмара. В них плескалось отражение ужаса перед тем, что было неподвластно её пониманию, перед грубой механикой мужского мира, в которую их с сестрой затянуло.

— По праву первого. — чуть свесившись вниз проговорил матрос над ухом Анны, уперев взгляд в закрытую дверь. Девушка стояла неподвижно, пытаясь осмыслить услышанное. Эхо этих двух слов, произнесённых на чужом, гортанном языке, но понятных без перевода, заметалось в её мозгу, выстукивая морзянкой приговор. Анну охватило странное оцепенение, граничащее с обмороком, когда тело становится чужим, тяжёлым и ватным. Мысли заметались, разбиваясь о стенки черепа: "Что станется с Эльзой?" "Где она сейчас?" "В каком отсеке этой железной трубы, залитой тусклым электричеством, мечется её сестра, и какие испытания выпали на ее долю?" В этот момент Анна почувствовала, как всё её существо охватила холодная волна отчаяния. Она уже смирилась с фактом плена, что находится в руках врага, но сейчас она осознавала всю глубину своего бессилия, находясь глубоко под водой, в замкнутом пространстве подводной лодки, окруженная тяжёлым дыханием и недобрыми взглядами чужих мужчин, чьи намерения были совершенно далеки от благородства.

— Что мне делать? — прошептала Анна, уронив голову себе на руки.

— Просто смирись. — лежащий на животе, на верхней полке, светловолосый матрос чуть свесился вниз и взглянул на неё с сочувствием, которое явно редко встречалось на борту этой посудины. Его голос прозвучал неожиданно мягко, с той странной, циничной нежностью, которую порой рождает война. — Жизнь здесь тяжела. Иному матросу она не по силам. Что уж говорить о вас.

В его словах, несмотря на всю чудовищность ситуации, звучала странная успокаивающая сила — сила человека, давно перешагнувшего черту страха и смирившегося с тем, что смерть и боль здесь просто часть распорядка дня. Анна кивнула, постепенно пытаясь взять себя в руки. Она понимала: полный отсек немецких матросов — лишь первый круг их с Эльзой личного ада. Но теперь, когда дно было достигнуто, оставалось только одно — оттолкнуться от него. Выжить. Найти способ выбраться отсюда.

***

Ночь на подводной лодке растянулась для Анны в бесконечность — вязкую, тягучую, лишённую каких-либо ориентиров во времени. Часы здесь, под толщей воды, утратили всякий смысл, превратившись в сплошной, монотонный поток гудящих механизмов, шипения воздуха в трубопроводах и редких, приглушённых голосов, долетавших из соседних отсеков. Особенно невыносимым это ожидание становилось в окружении немцев — половина из них, те, что остались в кубрике, не упускали возможности кинуть в её сторону насмешливый взгляд, отпустить скабрезную шутку, смысла которой она не понимала, но интонацию улавливала с пугающей ясностью. Их лица, освещенные тусклым желтоватым светом аварийных ламп, казались ей хищными мордами, вышедшими на ночную охоту.

Но самый большой страх, тот, что леденит кровь и выворачивает душу наизнанку, пришёл не из насмешек и не из тяжёлых, раздевающих взглядов матросов. Он пришел с лязгом металла.

Дверь переборки отворилась резко, с протяжным, скрежещущим стоном петель, и в проёме, шатаясь, появилась Эльза. Анна не узнала сестру в первое мгновение. Настолько чудовищную трансформацию претерпел её облик за те минуты, что они провели в разлуке. Сорочка Эльзы, еще недавно промокшая, но целая, теперь висела клочьями — разорванная в некоторых местах, перепачканная и измятая чьими-то грубыми руками. Лицо её было белее пергамента, с неестественно расширенными зрачками, в которых плескалась такая бездна ужаса, что Анне показалось — она смотрит в глаза утопленницы, чью душу уже забрала пучина.

В отсеке воцарилась тишина.

Она упала внезапно, как обух по голове, заглушая даже гул электромоторов, даже шипение воздуха в системе вентиляции, даже собственное сердцебиение Анны, которое вдруг стало таким громким, что, казалось, его слышно во всех уголках лодки. Матросы замерли, кто с картами в руках, кто с недонесённой до губ кружкой, кто с сигаретой, застывшей между пальцев. Давление за бортом давило на стальные стенки с глухим, монотонным гулом, и этот гул теперь казался голосом самой бездны, иронично комментирующей происходящее.

Эльза не проронила ни слова. Она шагнула внутрь отсека, обхватив себя руками так крепко, будто пыталась удержать собственную душу внутри разорванного тела. Добравшись до их с Анной полки, она молча опустилась на жёсткий матрас, повернулась лицом к холодной металлической стенке и тихо, едва слышно всхлипнула. В этом всхлипе, приглушённом, почти беззвучном, слышалась такая степень отчаяния, что у Анны перехватило дыхание. Эльза сжималась, сворачивалась в клубок, пытаясь стать меньше, незаметнее, раствориться в пространстве, исчезнуть — стать частью этой стенки, частью этого железа, лишь бы не быть здесь, не быть собой, не помнить того, что произошло там, в кормовом отсеке всего несколько минут назад.

— Эльза… — едва смогла выдавить из себя Анна, не решаясь коснуться дрожащего тела сестры. Рука замерла в воздухе, не в силах преодолеть последние сантиметры, отделявшие её от дрожащего плеча, когда в отсеке сквозь переборку, с довольным видом протиснулся капитан. Довольная ухмылка кривила его губы, рыжая щетина топорщилась на щеках, а глаза блестели сытым, хозяйским блеском, от которого у Анны внутри всё перевернулось. Она была готова прямо сейчас вцепиться в горло этому ублюдку, впиться ногтями в его самодовольную рожу, рвать зубами его плоть. Но где-то на периферии сознания, в той последней точке, где ещё теплился разум, пульсировала ледяная мысль: Бесполезно. Глупо. Десять матросов вокруг, железо, вода, десятки метров над головой. Она лишь смотрела — смотрела с такой ненавистью, что, казалось, воздух между ними должен был воспламениться.

Капитан перехватил этот взгляд. Усмехнулся шире.

— Ты следующая! — фыркнул он, небрежно оправляя ворот своего вязаного свитера — толстой, грубой вязки, с пятнами неизвестного происхождения на груди. Движение было таким обыденным, таким будничным, словно он только что не сестру её изнасиловал, а плотно позавтракал и теперь поправляет одежду перед работой.

А затем — резкий взмах руки, звонкая, как выстрел, пощечина. Удар пришёлся по щеке с такой силой, что Анна на миг ослепла от боли. В глазах вспыхнули и погасли красные искры, голову по инерции мотануло в сторону, а на коже, на побледневшем от ужаса лице, мгновенно проступило яркое, пульсирующее алое пятно. Капитан даже не оглянулся на результат своего удара. Он уже шагал дальше, в следующий отсек, и оттуда доносился его грубый голос, пытающийся докричаться до старпома.

— Drecksack. — негромко прозвучало с верхней полки, после чего отсек снова наполнился привычными для экипажа речами и гулом. Всё вернулось на круги своя, будто и не было этой вспышки ужаса, будто Эльза не лежала сейчас, свернувшись калачиком и сотрясаясь в беззвучных рыданиях, будто щека Анны не горела огнём от такой обидной пощёчины.

Прошло около получаса прежде чем, среди шума голосов, раздался громкий лязг двери, и в отсек вошёл старпом. Его появление подействовало на присутствующих, как ушат ледяной воды на разгоряченную толпу. Гул голосов, еще мгновение назад наполнявший помещение привычной для экипажа разноголосицей, мгновенно стих, срезанный невидимым ножом. Взгляды матросов устремились на вошедшего с тем особенным выражением, какое бывает у провинившихся школьников при появлении строгого учителя. Широкоплечий, с холодным, почти отрешённым взглядом и немного округлыми, ещё не утратившими юношеской мягкости чертами лица, он тем не менее внушал уважение, которое не купишь ни возрастом, ни нашивками. В нём чувствовалась та особая порода людей, что становятся офицерами не по принуждению, а по внутреннему призванию, если их идеалы, в какой-то момент, не окажутся на грани предательства.

— Что тут происходит? — спросил он, остановившись перед ними. Голос его был гораздо мягче и добрее нежели его командира. Никто не ответил. Тишина, повисшая в отсеке, стала ещё плотнее, ещё ощутимее. Все взгляды были прикованы к этой сцене — офицер и две пленницы, застывшие в немом диалоге, где слова были не нужны, потому что всё уже сказали тела, позы и лица.

Кристофф посмотрел сначала на Эльзу. Она сидела, отвернувшись к стене, поджав под себя ноги и обхватив плечи руками с такой силой, будто пыталась удержать себя от падения в бездну. Светлые волосы разметались по плечам, закрывая лицо, но было видно, как дрожит её тело — мелкой, непрерывной дрожью.

Он перевёл взгляд на Анну. Хоть ответа и не последовало, не трудно было догадаться, что произошло с одной из пленниц. В глазах Кристоффа, когда он смотрел на сестёр, появилось то, чего Анна не ожидала увидеть в офицере вражеской подлодки — сожаление. Не показное, не дежурное, а настоящее, глубокое сожаление человека, который оказался свидетелем того, что не должно было происходить никогда, ни при каких обстоятельствах, ни на какой войне.

— Ты в порядке? — обратился он к Эльзе, понимая еще до того, как слова слетели с губ, что ответа тоже не будет.

Эльза продолжала сидеть неподвижно. Казалось, она вообще не слышала вопроса — или слышала, но звуки больше не достигали её сознания, застряв где-то на полпути, в том лабиринте ужаса, куда она провалилась несколько минут назад. Глаза её были закрыты, веки подрагивали от напряжения, а тело продолжало дрожать той же мелкой, непрерывной дрожью, словно сквозь неё пропускали ток.

— Вахта на мостик! — голос офицера, только что мягкий и почти участливый, обрёл ту стальную твердость, какая и полагается офицеру, отдающему приказ. Матросы недоуменно смотрели, не понимая отданного им распоряжения, и лишь емкая фраза:

— Los! — заставила отдыхающую смену собрать вещи и удалиться из отсека решительно не понимая, куда им себя сейчас деть. Отсек опустел. Остались только трое: Кристофф, стоящий посреди кубрика с видом человека, который только что совершил нечто, чему сам не мог найти объяснения, и две девушки на нижней койке — одна, сжавшаяся в комок у стены, другая, застывшая в оцепенении, с алым пятном на щеке и бесконечной усталостью в глазах.

— Кто-то из матросов или капитан? — без лишних слов Кристофф задал вопрос белокурому затылку всхлипывающей девушки. Но вместо ответа — всхлипывания, которые до сих пор были сдавленными, почти беззвучными, вдруг прорвались наружу, превратившись в полноценные, хлынувшие ручьём слёзы. Эльза плакала громко, навзрыд, не сдерживаясь больше, не пытаясь спрятать свои слёзы от посторонних. Молча закатив глаза, Кристофф перевел взгляд на Анну. Младшая. Та, что смотрела на него с такой ненавистью и таким страхом, что у него самого на мгновение перехватило дыхание. Та, на щеке которой горел алый след капитанской пощёчины. Та, в чьих глазах, несмотря ни на что, все ещё теплилась жизнь, пока что не сломленная, не растоптанная, не уничтоженная этим железным адом.

— Пойдем, — сказал он, хватая девушку за руку. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья, горячего, пульсирующего испуганным сердцебиением, но Анна тотчас дернулась, вырываясь, одергивая руку с той дикой, инстинктивной силой, какую даёт только животный страх перед чужим прикосновением.

— Поговорим. — уже не предлагая, а приказывая, пробурчал Кристофф, нахмурив брови и взяв снова Анну под руку увел её туда, где непрерывный гул работающих механизмов полностью поглощал любые звуки, превращаясь в монотонный фон, который позволял им говорить открыто, не боясь быть услышанными.

— Зачем? Что вам от меня нужно? — её голос был тонким лезвием, едва слышным в всепоглощающем хаосе.

Кристофф резко развернул её к себе — так, чтобы свет от ближайшей лампы упал на лицо, чтобы видеть каждую чёрточку, каждую тень, каждое движение её расширенных зрачков. В его взгляде не было того, чего Анна ожидала увидеть, — ни похоти, ни превосходства, ни холодного равнодушия палача. В нём было что-то другое, чему она не могла подобрать названия, но что заставило её замереть на месте, пригвожденной к полу не столько его рукой, сколько силой этого взгляда.

— Ты понимаешь, где вы? Куда вы попали? — он почти кричал, но крик его тонул в рёве машин, превращаясь в едва различимый шепот. — Ты понимаешь, что здесь каждый второй — зверь? Что закон здесь один — сила?

— Мы к вам не напрашивались! Могли бы просто нас прикончить как остальных на нашем корабле! Одного не понимаю, чего ждете? — в сердцах парировала Анна едва сдерживая злость и обиду, удивляясь собственной храбрости. Кристофф замер. На мгновение в его лице что-то дрогнуло — едва уловимое движение, тень, скользнувшая по чертам и исчезнувшая прежде, чем Анна успела её осознать.

— Не напрашивались... — Кристофф провёл ладонью по лицу, словно сдирая несуществующую паутину усталости. — Знаешь, девочка, война — это когда ты каждое утро просыпаешься в этом железном гробу и молишься, чтобы сегодня тебе не пришлось убивать тех, кто также как вы, не напрашивался. Да здесь есть и такие, представь себе.

— Я тебе не девочка! — Анна продолжала смотреть на него недоверчиво, всем своим видом выражая сомнение. Она не верила ему — не могла верить, не имела права. Слишком много уже случилось этой ночью, чтобы доверять кому-то, особенно — врагу, особенно — офицеру подлодки, доставившей их в этот ад. Кристофф, кажется, понял это без слов.

— Слушай, нравится тебе это или нет, но ты сейчас в железной банке посреди океана с капитаном, у которого мозги всмятку. — Он говорил быстро, отрывисто, словно боялся, что его прервут, что время уйдёт, что она не успеет понять самого главного. — Капитан... Ханс...

Он замолчал на мгновение, подбирая слова, которые могли бы передать то, что невозможно передать, — всю чудовищность, всю абсурдность, всю трагедию человека, стоящего во главе этой стальной тюрьмы.

— Представь шторм в банке с консервами. Гений тактики и психопат в одном флаконе. — Его ладонь с тяжёлым, скребущим звуком легла на медный клапан, вжимаясь в холодный металл. — В семнадцатом году его U-43 британцы отправили ко дну как вскрытую консерву. Глубинные бомбы... — Палец нервно выстукал ритм на металле. — Они оставили дырки вместо переборок. Трое суток в трюме. Вода по пояс. Воздуха нет... — Голос сорвался, превратившись в шёпот. — Говорят, он вспорол глотки своим же. Выбрался через торпедный аппарат, прижимая к груди мешок с кислородом...

Он не договорил, но Анна поняла. Картина, вставшая перед её внутренним взором, была такой чудовищной, такой невыносимой, что она невольно качнулась назад, наткнувшись спиной на холодную трубу. И в то же время — странное дело — она невольно поддалась вперёд, ловя каждый слог сквозь грохот машин, сквозь вой турбин, сквозь этот адский концерт, который был единственным свидетелем их разговора. В ней боролись два противоположных импульса: бежать, спрятаться, закрыть уши — и слушать дальше, впитывать каждое слово, потому что эти слова могли стать ключом к выживанию.

— Короче, Ханс, которого мы знаем сейчас, родился не в Любеке. Он родился там. На дне.

Девушка резко вдохнула. Воздух обжёг горло, смешанный с парами солярки и горячего масла. Язык прилип к нёбу, став вдруг большим и неповоротливым, как кусок сырой кожи. Она внезапно осознала, в какой позе стоит: плечи поданы вперёд, подбородок дрожит, спина сгорблена — поза жертвы, поза того, кто уже сдался. Эта мысль ударила сильнее, чем любые слова о безумном капитане. С усилием, потребовавшим всей её оставшейся воли, Анна распрямила спину. Позвонки хрустнули, отозвавшись тупой болью в пояснице, но она выпрямилась — назло ему, назло себе, назло этому железному гробу, в котором они оказались.

— Зачем мне это? — выдохнула она, но Кристофф уже шагнул ближе. Его запах — металл, порох и что-то животное — ударил в ноздри.

— Затем. — медленным, почти томным движением офицер поднёс ладонь к её лицу и провёл по щеке, ещё хранившей след от удара Ханса, словно осматривая свежее покраснение на бледной коже. — Ваше выживание зависит от того, насколько хорошо вы осознаете, кто перед вами.

Анна дёрнулась, как от удара током. Рука её взметнулась сама собой, прежде чем мозг успел отдать команду, и она швырнула его ладонь прочь, отбросив от своего лица с такой силой, что сама чуть было не покачнулась.

— Не смей меня трогать.

Кристофф замер. Секунду. Бесконечно долгую, наполненную только гулом машин и бешеным стуком двух сердец, он смотрел на неё с каким-то новым выражением. А затем странно усмехнулся — криво, почти по-детски, и в этой усмешке вдруг исчезло всё: и жёсткость офицера, и тяжесть пережитого, и та звериная настороженность, что читалась в его глазах мгновение назад. Он вдруг стал похож на смущённого юнца, которого застали за чем-то неприличным и теперь не знают, как наказать.

— Твоё имя. Как тебя зовут? — внезапно спросил он, поправляя расстёгнутый воротник.

— Анна. — ответила она через силу, отмечая, как его глаза вспыхнули.

— Оберлейтенант Бьоргман. — Он щёлкнул каблуками с преувеличенной, почти карикатурной чёткостью — жест, совершенно неуместный здесь, в этом аду из металла и масла, и оттого особенно странный. А затем тут же сгорбился, словно устыдившись собственной выправки, и надвинул фуражку ниже на лоб, пытаясь спрятать внезапную краску, залившую скулы.

Анна смотрела на него и не верила глазам. Этот человек, только что пугавший её историями о безумном капитане, только что трогавший её лицо своей грубой ладонью, теперь стоял перед ней, ссутулившись, как провинившийся школьник, и прятал глаза под козырьком.

— Ваша сестра... — Голос внезапно охрип. — Эльза, кажется? Вам нужен суп. Вы обе... — Он замолчал, пытаясь отчаянно придумать куда можно деть свои собственные руки. — Чёрт.

Взгляд его метался по отсеку, не находя опоры, и Анна вдруг поняла: он не знает, что делать. Он, офицер, привыкший отдавать приказы и командовать людьми, стоит здесь, в машинном отделении своей собственной лодки, и не знает, как говорить с ней, с этой чужой, пленной девушкой, которая смотрит на него с такой смесью страха, ненависти и да, она не могла этого скрыть — любопытства.

— Просто постарайтесь не попадаться капитану на глаза до завтра.

Анна фыркнула. Звук вырвался сам собой — нервный, сгоняющий непрошеную дрожь в сжатые кулаки, готовый к очередному парированию. Однако Кристофф уже развернулся к железной двери, спиной давая понять, что разговор окончен.

— Мы не просили вашей опеки, оберлейтенант.

— А я не спрашивал разрешения её оказывать. Поверь, это в ваших интересах.

***

Прошло уже больше суток с тех пор, как сестры оказались заложницами на борту немецкой подводной лодки, которая неуклонно удалялась от берегов Англии, направляясь к порту Вильгельмсхафен. Время тянулось медленно, каждая минута казалась вечностью. Вокруг царила суровая тишина, нарушаемая лишь приглушёнными звуками механизмов и редкими голосами немецких моряков, занятых своим привычным делом. Анна и Эльза сидели молча, пытаясь собраться с мыслями и хоть немного успокоиться после пережитого шока. Их взгляды были устремлены в одну точку, словно они пытались найти ответы там, где их никогда не было. Немцы продолжали своё привычное существование, будто ничего необычного не произошло. Матросы проходили мимо полок, на которых находились девушки, иногда бросая на них хмурые взгляды, а порой отпускали язвительные замечания, видимо, чтобы ещё сильнее подчеркнуть своё превосходство над пленницами. Но несмотря на всё это, никто из экипажа не пытался подойти ближе или начать разговор – казалось, что они получили строгий приказ держаться от сестёр подальше.

Анна и Эльза не могли знать наверняка, исполнил ли Кристофф своё обещание или же это просто случайность, но за весь этот долгий день никто из экипажа, ни капитан субмарины так и не подошли к ним. Капитан проходил мимо, сосредоточенный на своих служебных обязанностях, то направляясь в кормовую часть лодки, то возвращаясь обратно, к носовому отсеку. Его взгляд был холоден и отстранён, словно он даже не замечал присутствия двух молодых девушек на своей лодке. В отсеках же царил особый мир, замкнутый и холодный, наполненный запахом машинного масла и сыростью металла и морской воды вперемешку с табачным дымом. В этом тесном пространстве, окружённом стальными стенами, время текло медленнее обычного, растягиваясь до бесконечности. Каждая минута казалась часом, каждый час — днём. Сестрам приходилось привыкать к этому новому ритму жизни, к постоянной сырости и отсутствию свежего воздуха. Анна и Эльза старались не думать о том, что ждёт их впереди. Они знали, что их судьба теперь полностью зависит от воли капитана и экипажа этой подводной лодки.

К полудню напряжение немного спало. Одни матросы ушли выполнять свои дневные обязанности сменив на койках отдыхающую смену. Лодка продолжала двигаться вперёд, в надводном положении, то и дело разбивая корпусом налетающие на нее атлантические волны. Монотонные звуки дизелей нарушающие тишину, удивительным образом совершенно не мешали новоиспеченным "морячкам" погружаться в сон. Видимо качка на морских волнах тоже делала свое скромное дело. Анна закрыла глаза, всё больше погружаясь в сон. Она понимала, что дальше будут новые трудности и вызовы, но сейчас ей хотелось лишь одного – немного отдохнуть и восстановить силы перед предстоящими событиями. Однако спокойствие длилось недолго...

— ALAAARM!!! — крик на немецком языке мгновенно нарушил умиротворенную обстановку на подводной лодке, превратив ее в нечто похожее на потревоженный муравейник. Сирена взвыла, заполнив своим механическим звоном весь корпус судна, предупреждая экипаж о том, что ситуация изменилась. Сёстры инстинктивно вскочили от неожиданности, прикрывая уши руками, чтобы хоть немного приглушить, летящий оглушительным эхом, звон.

— ТРЕВОГА! ТРЕВОГА! СРОЧНОЕ ПОГРУЖЕНИЕ!! ПО БОЕВЫМ ПОСТАМ, СТОЯТЬ! — команда прозвучала резко и властно. Матросы, оставив свои текущие занятия, бросились занимать боевые посты, стараясь двигаться как можно быстрее. Все вокруг закрутилось в бешеном ритме, будто реальность ускорилась в несколько раз. Тихий ход был разрушен тысячами мелких звуков, эхом отражающихся от металлических стен. Металл корпуса начал вибрировать, передавая эту дрожь всему судну. Голоса моряков, еще недавно звучащие уверенно и размеренно, сменились на короткие приказы и нервозные выкрики. Скрип металла над головой прозвучал как предупреждение о грядущих неприятностях. Лодка начала медленно наклоняться, и сестры почувствовали, как их тела начинают сдвигаться в сторону, подчиняясь мощному воздействию. Анна и Эльза рефлекторно сжали руки, цепляясь за окружающие предметы, чтобы удержать равновесие. Сердца у обеих девушек колотились так сильно, что казалось, готовы были вырваться наружу. Смесь страха и тревоги захлестнула их, проникнув в каждую клетку организма. Однако Эльзе удалось взять себя в руки первой. Ее рука молниеносно протянулась к Анне, крепко сжимая запястье сестры. Тепло ее ладони моментально передалось через кожу, словно наполняя тело уверенностью и надеждой. Взгляды сестер встретились, и без слов стало ясно: «Мы справимся». В этот момент они осознали, насколько сильна та невидимая нить, связывающая их с самого детства. Независимо от того, какие испытания выпадали на их долю, они всегда поддерживали друг друга, будь то радость или беда. Сейчас тоже не стало исключением.

В отсеках царил хаос. Моряки, ещё недавно спокойно выполняющие рутинные задачи, вдруг ожили, будто кто-то включил невидимый рубильник. Они метались туда-сюда, занимая боевые посты, согласно заранее утверждённому расписанию. Синие пилотки и шапки, которые обычно украшали головы, в суматохе слетали прочь, а инструменты, лежавшие на полу, звенели, добавляя лишнего шума к общей суете. Каждый стремился выполнить свою работу максимально точно и быстро, понимая, что от этого зависит жизнь всех членов экипажа.

Капитан, опытнейший моряк, стремительно спустился вниз по узкой вертикальной лестнице, на центральный пост. Взгляд его был сосредоточен, движения решительны, и казалось, что даже воздух вокруг него становился плотнее от напряжения. Лицо капитана оставалось невозмутимым, хотя в глазах читалась готовность к любым неожиданностям. Лишь тонкие линии у губ слегка дрожали, когда он отдавал чёткие и лаконичные приказы. Несмотря на нарастающую тревогу, капитан выглядел абсолютно собранным, будто всё происходящее давно входило в привычный распорядок дня.

— Перископ! — коротко произнёс капитан, мгновенно подходя к прибору наблюдения. Вокруг него кипела работа, каждый знал своё дело, но атмосфера оставалась напряжённой, как натянутая струна.

— Быстрее! Вы что там, спите? — раздражённо бросил старпом, наблюдая за действиями подчинённых. В его руках блеснул хронометр — главный инструмент, без которого он никогда не обходился. Время на борту подводной лодки имело особую ценность, каждая секунда могла быть решающей.

— Глубина пять метров! — раздался голос старпома. Все движения экипажа были настолько синхронными, что создавалось ощущение, будто они работали вместе долгие годы, образуя единый механизм. Внутри лодки напряжение росло, но дисциплина и слаженность оставались непоколебимыми. Каждый понимал, что нельзя допустить ни малейшей ошибки.

— Погружение на перископную глубину, перейти на электромоторы, — распорядился капитан, продолжая внимательно следить за поверхностью через окуляр перископа. Лодка медленно погружалась глубже, её корпус почти беззвучно прорезал толщу воды.

— Десять метров, рули на ноль, — докладывал Кристофф, старший помощник капитана, чётко выполняя указания командира и сверяя каждое действие с показаниями своего секундомера. Для него точность была не просто принципом работы, она была основой выживания на этом судне.

Вдруг капитан замер, словно пытаясь разглядеть что-то важное сквозь густой туман. Его глаза прищурились, а пальцы крепче сжали ручки перископа.

— Вижу! — прошептал он, словно боясь спугнуть призрак, возникший перед ним. — Португальский торговец. Вооружения практически нет.

Кристофф поднял бровь, глядя на капитана с вопросом в глазах:

— Забираем? — Капитан на мгновение задумался, затем оторвался от перископа и посмотрел на своего старшего помощника. Его лицо стало серьёзным, но в глазах загорелся огонёк решимости.

— Обе машины полный вперёд! Подходим поближе. Боцман, готовьте абордажную команду!

Атмосфера на лодке мгновенно изменилась. Теперь вместо подготовки к бою началась подготовка к захвату. Матросы начали собирать оружие и снаряжение, готовясь к тому, чтобы вновь взойти на борт вражеского судна. Они торопливо передавали друг другу оружие и амуницию, проверяли узлы верёвок-кошек и карабины, готовясь к предстоящему штурму. На лицах некоторых читалась лёгкая нервозность, смешанная с предвкушением, другие же сохраняли каменное спокойствие, как будто участвовали в подобных операциях ежедневно. Капитан тем временем продолжал наблюдать за португальским торговым судном, оценивая расстояние и выбирая наилучшую позицию для атаки.

— Держать курс. — произнёс он тихо, но твёрдо, не отрывая взгляда от поверхности океана. — Подводная лодка плавно скользила вперёд, приближаясь к намеченной цели.

Анна и Эльза, прижавшись друг к другу, смотрели на разворачивающиеся события с затаённым дыханием. Их сердца колотились так сильно, что казалось, готовы были вырваться наружу. Страх, который до сих пор скрывался где-то глубоко внутри, теперь стал явным и ощутимым. От незнания происходящего, до понимания того, что эту посудину, в любую секунду, могут начать бомбить, чувства заставили их нервы напрягаться до предела. Каждые звуки, каждый скрип металла казались предвестниками неизбежной катастрофы.

Эльза, всегда более решительная и сильная духом, изо всех сил старалась сохранять самообладание. Хотя, после последних нескольких суток, её сила духа изрядно пострадала, она знала, что если поддастся панике, то потеряет возможность контролировать ситуацию. Её рука инстинктивно сжала ладонь Анны, передавая ей частичку своей уверенности. Внешне она выглядела спокойной, но внутри неё бушевал настоящий шторм эмоций.

Анна, напротив, не могла скрыть своего страха. Её глаза широко раскрылись, а дыхание стало прерывистым. Она цеплялась за руку Эльзы, как за спасательный круг, надеясь, что сестра сможет защитить её от ужасающей реальности. Вся её жизнь пронеслась перед глазами, и она вспомнила все те моменты, когда они с Эльзой были счастливы и беззаботны. Сейчас эти воспоминания казались такими далёкими и нереальными.

— Чего сидите, девочки? Айда с нами, на штурм! – засмеялся в лицо сестрам, пробегающий мимо вооруженный офицер. Тот самый, что встречал их у перископа, когда их приволокли на подлодку.

— Идиот! – пробурчала себе под нос Анна, встретившись с красными от усталости и слёз глазами сестры, которая одобрительно улыбнулась в ответ.

Подлодка бесшумно скользила в темных глубинах океана, приближаясь к своей следующей цели. Внутри центрального поста царило напряжение, все ждали команды капитана. Внезапно тишина нарушилась резким голосом командира:

— Продуть цистерны! Расчёт, при всплытии, к орудию!

Насосы заработали, заполняя балластные цистерны воздухом и вытесняя воду. Подлодка начала медленно подниматься вверх, преодолевая сопротивление толщи воды. Механические звуки наполняли пространство, добавляя ощущение неотвратимости происходящего. Анна и Эльза, находясь внутри лодки, ощутили изменение направления движения. Вместо привычного давления вниз, теперь лодка устремлялась вверх, словно невидимая рука тянула ее к поверхности. Это было странное чувство, будто гравитация изменила свое направление. Девушки крепко держались за полку, стараясь сохранить равновесие.

Все вокруг ожило: матросы занимали свои посты, проверяли оборудование и готовились к предстоящей атаке. Атмосфера накалялась с каждой секундой, ведь успех операции зависел от точности и скорости действий каждого члена экипажа. Капитан, глядя в перископ, пристально смотрел, анализируя ситуацию и принимая решение. Кристофф продолжал смотреть на хронометр. Подлодка продолжала всплывать, приближаясь к поверхности.

— Внимание! Всплываем! — раздался легкий баритон старпома и легкий толчок оповестил экипаж о том, что лодка словно нож пробила водную толщу и с расплетающейся белой пеной показалась на поверхности под вечно серым небом Атлантики.

— Перейти на дизель. Расчет к орудию. По ватерлинии, один снаряд — огонь! Начнут огрызаться, добавьте. – отдал приказ капитан, и злостно хихикающие матросы поспешили вверх по лестнице. Открывшийся люк, тут же запустил в лодку холодный морской воздух, в миг разлетевшийся между отсеками.

— Подходим в плотную и высаживаем десант. Всех сразу на тот свет.

— Jawohl. — нехотя проговорил Кристофф, наблюдая как командир поднялся вверх по лестнице вслед за расчётом.

Сёстры с нетерпением ждали, чем же закончится внезапно объявленная тревога, но в один момент до них тут же докатился раскат орудийного выстрела, заставивший девушек вздрогнуть! Они не знали, что происходит наверху, но были уверены в одном. Экипаж лодки снова пиратствовал и убивал. И снова кто-то там, на большой земле не дождется своих родных из моря. Непонятно сколько прошло с момента начала боя, но в какой-то момент, по коридору лодки донеслись чьи-то быстрые шаги со стороны центрального поста. В отсеке показался тот самый рыжий офицер, на этот раз в чёрном кожаном плаще и такой же чёрной фуражке, которую обычно носил Кристофф.

— Обе наверх! Капитан требует вашего присутствия! – голос офицера звучал с насмешкой, но безапелляционно. Автомат, висевший у него на плече, служил молчаливым подтверждением серьёзности приказа. Девушки не стали испытывать судьбу и, подавив страх, поднялись с мест. Они двинулись вслед за офицером по узкому коридору, направляясь к лестнице, ведущей на мостик. Металл холодил босые ступни, воздух становился всё более спёртым и одновременно пронизывающе холодным, пробираясь сквозь тонкую ткань одежды и заставляя дрожать каждую клетку тела. Сердца обеих сестёр колотились в унисон, этот глухой ритм ускорялся с каждой ступенью, ведущей в неизвестность.

Когда они наконец поднялись на мостик, их встретила обманчивая, почти стерильная тишина, странный островок спокойствия в эпицентре бушующего хаоса. Но стоило перевести взгляд на соседнее судно, медленно дрейфовавшее в серой мгле, как реальность обрушивалась всей своей чудовищной тяжестью. Его палуба была настоящим адом, сошедшим с полотен старых мастеров: сухой треск выстрелов, пронзительные, нечеловеческие крики ужаса и отчаяния, сливающиеся с гулкими, лязгающими ударами металла о металл. Это был кошмар, воплощённый в реальность.

Капитан стоял в окружении ещё двух своих офицеров, оперевшись локтем на зенитное орудие, и внимательно всматривался вверх. За его спиной уже во всё полотно развивался тот самый чёрный флаг "Весёлый Роджер", закрепленный на флагштоке мостика. Взгляд капитана был устремлён куда-то вдаль, словно он видел нечто, скрытое от глаз остальных. В этот момент он казался отстранённым, почти сомнамбулическим, погружённым в бездонный колодец своих мыслей, где не было места ни жалости, ни сомнению. Однако стоило девушкам приблизиться на несколько шагов, как капитан резко обернулся, и в его глубоко посаженных глазах вспыхнул странный, болезненный огонь — ядовитая смесь азарта, холодной решимости и давно пережитого ужаса, ставшего привычкой.

— Ну что ж, дорогие мои — произнёс он низким, чуть хриплым голосом, который звучал как шелест старых страниц книги. — Сегодня вам выпала редкая возможность стать свидетельницами нашей маленькой победы. Он широким жестом обвел рукой захваченное судно. — Этот корабль теперь наш. Экипаж умирает, а весь груз — наше законное вознаграждение. Ну как вам?

Эти слова прозвучали как приговор. Потому что в этот самый момент, с палубы корабля, двое подводников, с жутким криком, сбросили человека. По всей видимости кого-то из захваченного экипажа. Громкий всплеск воды, глухой и окончательный, в миг оборвал его крики, но лишь для того, чтобы тишина тотчас сменилась сухим треском автоматных очередей, хлеставших по воде вокруг того самого бедолаги. Пули вспарывали поверхность, вздымая фонтанчики, и вода, омывающая борта лодки, на глазах меняла цвет, наливаясь тёмной, багровой мутью, расползающейся пятнами, точно ржавчина по металлу.

Девушки стояли, окаменев от ужаса, но не в силах отвести взгляд от происходящего. Воздух, пропитанный пороховой гарью и солью, казался густым, почти осязаемым. Он обжигал лёгкие и лип к коже, как невидимая плёнка. Анна вдруг вздрогнула всем телом, почувствовав, как по её спине пробежал ледяной ручеёк страха будто чья-то холодная ладонь провела вдоль позвоночника. Она посмотрела на капитана, потом медленно, словно преодолевая сопротивление, перевела взгляд на соседнее судно, где всё ещё раздавались приглушённые выстрелы и сдавленные крики, сливавшиеся в монотонный хор агонии. Её глаза наполнились слезами, мир подёрнулся дрожащей пеленой, но она сдержалась, сжав зубы до боли, пытаясь сохранить хотя бы внешнее подобие спокойствия.

— Ради чего всё это? — удивляя своей смелостью, вдруг спросила Эльза, бросив быстрый, точно укол, взгляд на стоящих позади офицеров. Её голос слегка дрожал, как натянутая под ветром струна, но лицо оставалось бесстрастным, холодным, будто высеченным из бледного камня.

Капитан ухмыльнулся, обнажив желтоватые, словно вываренные временем зубы. Улыбка его была лишена даже тени тепла. Лишь гримаса, растянувшая кожу на лице, напоминающем старую, потрескавшуюся маску.

— Мы ждём, дорогая. Просто ждём, пока те, кто ещё дышит, не сдадутся или не перестанут дышать. А после заберём то, что принадлежит нам по праву.

— Это вы называете «по праву»? — сдвинув брови вверх бросила своему тюремщику Эльза, на что капитан лишь быстро покивал ей головой. Он снова посмотрел вдаль, будто видел перед собой невидимые горизонты, которые никто больше не мог разглядеть. Девушкам стало не по себе от этого взгляда, полного уверенности и одновременно безумия.

Вдруг раздался громкий взрыв, прокатившийся над водой тяжёлым, раскатистым эхом, подобным удару гигантского сердца. Капитан мгновенно развернулся, пристально глядя в сторону источника звука. На палубе корабля вспыхнул яркий огонёк, который быстро, с пугающей неумолимостью превратился в огромный столб пламени, взметнувшийся к небу, словно джинн, выпущенный из долгого заточения. Взрывная волна докатилась до их судна, заставляя металлический пол под ногами слегка вибрировать, дрожать, словно живое существо, охваченное конвульсией.

Стоявшие за спиной капитана офицеры вздрогнули, но быстро взяли себя в руки. Один из них восхищенно присвистнул, провожая взглядом тающий в воздухе огненный гриб. Сёстры же инстинктивно пригнулись, вжимаясь в холодный борт, и замерли, широко распахнув глаза и судорожно цепляясь друг за друга.

— Кажется, наши ребята немного перестарались, — усмехнулся капитан, пожимая плечами. — Но ничего страшного. Главное, чтобы товар не пострадал.

— Вы сумасшедший! — бросила Анна ухмыляющемуся офицеру.

— Я в курсе! — громким противным гоготом, вместе с сослуживцами ответил ей капитан. Смех офицеров позади прозвучал натужно, словно они пытались заглушить им собственный страх. — Всё, подышали и хватит. Проваливайте вниз. Скоро товар понесут, и мы свалим отсюда.

Анна с ненавистью посмотрела на капитана, но сдержала себя от дальнейших оскорблений. Она знала, что сейчас лучше всего просто уйти и не провоцировать их ещё больше. Сжав кулаки, она развернулась и направилась к лестнице, ведущей вниз. Капитан и его люди остались наверху, продолжая хохотать над своими пленницами.

Спустившись, Анна увидела, что оставшийся на борту экипаж, носился по лодке готовясь принимать добычу. Все выглядели напряжёнными и усталыми после долгого ожидания. Рулевые в ожидании сидели тихонько переговаривались между собой, деля друг на друга одну сигарету. И лишь стоящий у стола с картой Кристофф, что-то внимательно старался нанести на неё карандашом. Заметив что девушки спустились обратно в лодку он кинул взгляд сначала на дрожащую от холода и измотанную Эльзу, которая кинув на офицера укоризненный взгляд, молча пошла в сторону их полки, а затем на спустившуюся вслед за сестрой Анну..

— Что там было? — спросил Кристофф, заметив её мрачный вид.

— А то ты не знаешь, — ответила Анна, ехидно. — Они просто издеваются над нами. А он. он просто… агр.. – не сумев подобрать слова Анна, в сердцах топнула ногой и направилась вслед за сестрой.

Кристофф кивнул, глядя вслед удаляющейся женской фигуре, пока из легкого оцепенения его не вывел голос одного из сидящих рядом рулевых:

— Видели бы вы сейчас своё лицо, лейтенант, — с лёгкой, почти неуловимой улыбкой произнёс, курносый, светловолосый матрос. Кристофф бросил на подчинённого короткий, но выразительный взгляд, полный скрытого предупреждения. Однако тот, будто вовсе не заметив этой немой угрозы, продолжал невозмутимо наблюдать за своим, сидящем напротив товарищем, слегка щурясь от дыма его сигареты.

— Жалко девчонок, правда, Свен? — добавил он, слегка прищурившись. — Совсем не туда они попали…

В ответ Свен лишь молчаливо кивнул. Старпом собирался вмешаться в этот разговор, но тут же передумал, когда неожиданно появился один из радистов подлодки.

— Герр лейтенант, радиограмма от адмиралтейства! — прошептал он, протискиваясь сквозь тесный проход центрального поста и вручая офицеру блокнот с записями.

Кристофф мгновенно взял блокнот и, пробегая глазами по строчкам, замер, задумчиво хмурясь. Затем он поднял взгляд на радиста.

— Хорошо, иди. — кратко ответил он, возвращая блокнот.

Глава 4 - "75 метров над уровнем жизни"

— Так, побыстрее. Через 15 минут мы должны убраться отсюда. Рыжебородый капитан, стремительно спускаясь по вертикальной лестнице центрального поста лодки, с силой ударил ботинками об пол, подавая знак всем присутствующим. Очередная партия награбленных богатств, перевязанных грубой верёвкой, находилась в процессе передачи через живую цепь матросов. Каждый из них работал молча, сосредоточенно выполняя свою задачу, стараясь не упустить ни единого ящика. Несмотря на усталость, лица их выражали удовлетворение от успешно проведённой операции. Один из молодых парней, с усмешкой на губах, тихо шепнул соседу: "Ещё немного, и наша посудина пойдёт ко дну". Капитан невольно ухмыльнулся, осознавая правдивость этих слов. Лодка и вправду была уже почти загружена сверх меры, но такова была цена успеха.

В этот момент, пробираясь сквозь толпу, к капитану сумел подойти Кристофф. Его лицо было серьёзно, и в глазах читалась тревога. Он протянул капитану лист бумаги, аккуратно переписанный его собственной рукой.

— Герр капитан, радиограмма от адмиралтейства, — отчётливо произнёс старпом, стараясь говорить чётко и уверенно, хотя что-то внутри всё же не давало молодому офицеру покоя.

Капитан вырвал бумагу из рук лейтенанта и сразу углубился в чтение. Каждое слово, каждое предложение он буквально впивал в себя, стараясь уловить малейшие нюансы. По мере чтения выражение его лица мало как изменилось, разве что вечно нахмуренные брови казалось стали чуть более нахмуренными.

— Прибыв в указанный квадрат, — начал читать вслух капитан, — поднять шифровальную машину «Энигма» с борта затопленной U-110… Побережье Шотландии... Что у нас с топливом?

— Пока достаточно, но с учетом загрузки – Кристофф кивнул на передаваемые на корму ящики – расход может быть выше расчётного. Теоретически, если не будем ввязываться в бой, нам с запасом хватит до назначенного квадрата и потом до дома.

Молчаливо кивая головой, еще пару секунд, не отрывая глаз от написанного, капитан тут же отдал приказ на мостик:

— Всё что осталось наверху сбросить в воду. Экипажу вернуться на лодку. – смяв листок в кулаке, капитан взглянул на Кристоффа. — Курс в назначенный квадрат. Разбудишь меня как прибудем. Хлопнув лейтенанта по плечу, капитан протиснулся в круглое дверное отверстие переборки, напрямую ведущее к его маленькой, открытой, но всё же личной каюте. Кинув вслед капитану укоризненный взгляд, Кристофф вздохнул и повернулся к глядящим на него во все свои недоуменные глаза матросов, всё еще державших награбленные ящики в руках.

— Заканчиваем погрузку. Лево на борт, курс 10 градусов. Обе машины полный вперед!

***

Тем временем, Анна и Эльза вернулись на своё место на их подводной тюрьме, наблюдая как расхаживающие по лодке матросы таскают и раскладывают добычу пытаясь запихнуть её во все возможные места, которые и так уже были набиты битком награбленными ящиками с печатью Эренделла. Девушки сидели в своём небольшом, тёмном уголке, наблюдая за происходящим вокруг. Металлические стены, пропитанные запахом ржавчины и сырости, продолжали нагнетать атмосферу холодного отчаяния. Анна нервно теребила край своей порванной одежды, глядя на суету матросов, которые сновали туда-сюда, перекладывая ящики и коробки. Её сердце билось учащённо, и она пыталась понять, что происходит. Рядом с ней Эльза выглядела более собранной, но в её глазах читалась тревога.

— Что они делают? — прошептала Анна, обращаясь к сестре.

Эльза равнодушно пожала плечами.

— Не знаю, Анна. Но, похоже, они очень спешат. — Анна нахмурилась. Она слышала, как матросы между собой говорят о чём-то важном, но не представляла, насколько это может касаться их с Эльзой. Ей хотелось спросить у неё, что она думает обо всём этом, но сестра выглядела совершенно равнодушной ко всему этому, что Анна решила просто не отвлекать её.

Немного времени спустя корма ожила. Сначала по переборкам прокатилась едва уловимая дрожь, будто в глубине судна проснулся огромный, усталый зверь, затем раздался резкий, механический гул, перераставший в оглушительный лязг поршней. Воздух в отсеке мгновенно сгустился, пропитавшись едкой, удушливой вонью соляры, смешанной с запахом раскалённого металла, машинного масла и сырого человеческого пота, въевшегося в одежду и кожу. Лодка неспешно, словно нехотя, качнулась и начала ход, отзываясь в животе Анны тошнотворной слабостью. За бортом уже вечерело и белый свет в проходах сменился на приглушенный красный, что казалось настолько тёмным и угнетающим, будто вокруг осталась только тьма, пронзённая слабым светом единственной лампы. Анна почувствовала, как её сердце начинает биться ещё быстрее. Она крепко сжала руку Эльзы.

— Эльза, мне страшно, — призналась она, пытаясь сдержать слёзы. Эльза постаралась мягко улыбнуться, хотя её глаза оставались отстраненными. — Ты думаешь, мы выберемся отсюда? — тихо спросила Анна, смотря на сестру с надеждой в глазах.

Эльза вздохнула, пытаясь сохранить спокойствие.

— Конечно, выберемся — ответила она, стараясь звучать убедительно. — Мы всегда находили выход из трудных ситуаций, правда?

Анна кивнула, но ее лицо оставалось озабоченным.

— Но ведь это совсем другое… Мы даже не знаем, куда нас везут! — произнесла она, нервно кусая губу.

Эльза задумчиво посмотрела на нее, но не смогла найти для сестры больше ни единого слова.

Анна глубоко вдохнула, стараясь успокоиться. Она прекрасно понимала, что самой Эльзе, сейчас гораздо хуже, после того что ей уже пришлось пережить на этой лодке, но сестра не только старалась не показывать своих истинных чувств.

— Может быть, нам стоит попытаться поговорить с кем-то из этих людей? Узнать, что происходит? — предложила она. – Хотя бы этот Кристофф…

Эльза внимательно осмотрелась вокруг, проверяя, не подслушивают ли их прежде чем успела ответить. Шаги заскрипели по металлическому полу, и к их полке приблизился тот самый, светловолосый матрос. Не слишком высокий, худощавый парнишка с мягким выражением лица, остановился рядом с полкой девушек, тут же взгромоздив на своё койко-место очередной ящик, и бросил на них короткий взгляд.

— Вам лучше отдохнуть — сказал он, с легкой улыбкой на губах. — Впереди долгий путь.

Анна и Эльза обменялись тревожными взглядами. Фраза матроса ничего не проясняла, но, судя по его тону, это был один из немногих на этой посудине, кто не воспринимал их как каких-то портовых девок с низкой социальной ответственностью.

— Ты можешь нам сказать, куда мы направляемся? – набравшись смелости, поднявшись чуть ли не вплотную к матросу, спросила Анна.

Моряк медленно перевел взгляд на нее, словно взвешивая каждый свой следующий шаг. Его губы едва заметно задрожали, но вместо того, чтобы дать прямой ответ, он лишь неопределенно пожал плечами:

— Если бы я знал, с удовольствием поделился бы, милая барышня. Но простым матросам не всегда всё рассказывают. — с легкой ноткой грусти в голосе, светловолосый юноша вернулся к своим делам на верхней полке, что-то старательно упаковывая.

— Нет, подожди. Ты же наверняка знаешь, куда нас везут. – Анна продолжала стоять на своём вопросе, оставив без внимания попытку Эльзы одернуть её за истрёпанный рукав ночного платья. — Ты ведь точно знаешь хоть что-то! Скажи нам!

Матрос обернулся, и в его взгляде промелькнуло нечто похожее на сочувствие.

— Послушай, — начал он, смягчая тон. — Всё, что я знаю, — это то, что наш маршрут особо не разглашается для простых матросов. Куда скажут, туда и плывём. Капитан держит всё под контролем, и, честно говоря, я тоже предпочитаю оставаться в стороне от подобных дел. Моя работа — выполнять приказы, а не задавать лишние вопросы.

Анна нахмурилась, чувствуя, как её надежда постепенно угасает.

— Значит, мы просто должны сидеть и ждать, пока нас привезут неизвестно куда? — Её голос звучал обиженно и растерянно.

Матрос вновь отвёл взгляд, пытаясь найти подходящие слова.

— Да, пожалуй, так оно и есть. Но поверь, на этой лодке есть люди, которым не всё равно. Просто имейте терпение и поддерживайте друг друга. Всё обязательно наладится, — ответил он наивным, почти детским голосом, но глаза его беспокойно шарили по отсеку, словно боясь, что его речь услышит кто-то ещё, кроме девушек. Заметив приближающихся со стороны центрального поста других членов команды, морячок поспешил завершить свои дела:

— Мне пора. Надеюсь, ещё сможем позже поговорить.

Не дождавшись ответа, парень быстрым шагом направился в противоположную сторону, стараясь как можно быстрее покинуть кубрик.

— Странный он какой-то. — повернулась рыжеволосая к сестре, но Эльза вновь лишь пожала плечами — слабо, устало, почти безразлично.

Не получив ответа, Анна почувствовала, как усталость и качка снова начинают брать верх. Веки налились свинцом, тело ломило от холода и напряжения. Сёстры легли на жёсткую койку, тесно прижавшись друг к другу, и холод металлической поверхности проникал сквозь тонкую ткань платьев, смешиваясь с дрожью уходящего страха. Где-то в глубине лодки продолжал гудеть дизель, убаюкивающий их в тревожный, рваный сон.

***

Жизнь на подводной лодке в походе была действительно тяжёлой и непростой. Каждый час для экипажа проходил в замкнутом пространстве металлического корпуса, где каждое движение сопровождалось монотонным шумом работающих механизмов, низким гулом двигателей и непрерывным звоном металла. Воздух был насыщен влагой, смешанной с запахами машинного масла, солёной морской воды и табака создавая ощущение удушья. Пространство было крайне ограниченным, и каждый член экипажа вынужден был приспосабливаться к условиям постоянной тесноты, которая становилась почти невыносимой.

Но для Анны и Эльзы всё осложнялось ещё больше. Помимо физических трудностей, им приходилось сталкиваться с неприятными ситуациями, вызванными поведением некоторых членов экипажа. Насмешливые и злобные шутки, направленные в их адрес, стали привычным явлением. Большинство матросов вели себя грубо и вызывающе, добавляя девушкам лишнего стресса.

Благо этой ночью их обеих оставили в покое и не тревожили их, и без того беспокойный, сон. Всю ночь лодка шла по заданному курсу не сбавляя ход. Анна проснулась среди ночи, когда часы на переборке показывали около четырёх утра. Отдыхающая смена экипажа, громко храпела, в такт шуму работающего дизеля, не давая Анне спокойного сна. С удивлением подметив, что в отличии от неё, Эльзе каким-то удивительным чудом удалось заснуть в этом звуковом кошмаре, Анна, села на их полке, опустив босые ноги на холодный, металлический пол и огляделась. В тёмно-красном свете отсека были различимы лишь туши храпящих на полках немцев в окружении тесно составленного, в тесном жилом отсеке, награбленного добра. Решительно не понимая, что капитан собирается делать со всем этим. Анна встала, и метнув взгляд через проход, медленно шагнула в сторону центрального поста. Заглянув за переборку, девушка отметила, что на командном пункте, находилось всего двое. Один из матросов, сидящий за рулями, сосредоточенно листал книгу, пытаясь разглядеть хоть что-то в слабом красном освещении. Во втором человеке, склонившимся над штурманским столом, Анна узнала Кристоффа.

Офицер, казалось, был погружён в свои мысли, едва замечая окружающий мир. Его лицо выражало глубокую задумчивость, а глаза внимательно следили за, заполненной перед ним пометками, картой. Параллельно он делал записи в журнале, иногда останавливаясь, чтобы обдумать очередную мысль или произвести расчёт. Анне казалось, что за всей этой показной исполнительностью внутри Кристоффа скрывается нечто больше, чем простой инструмент для ведения войны на море. Но сейчас она заметила в нём нечто новое – напряжение, которое обычно скрывается глубоко внутри, теперь проступило наружу. Это насторожило её. Анна тихо подошла ближе, стараясь не привлекать внимания. Она хотела поговорить с ним, узнать, что происходит, ведь атмосфера на борту лодки становилась всё более напряжённой. Но прежде чем она успела открыть рот, Кристофф поднял голову и заметил её. Его взгляд стал холоднее, чем обычно, словно бы он был готов отразить любую угрозу.

— Что тебе нужно? — спросил он, даже не попытавшись скрыть раздражение в голосе.

Анна почувствовала, как её сердце сжалось. Она ожидала хоть какого-то понимания, но вместо этого столкнулась с отчуждённостью. Всё же она решила попробовать:

— Я просто... мне кажется, что-то не так. Ты выглядишь обеспокоенным. Может, я могу чем-то помочь?

Кристофф нахмурился, глядя на неё с недоверием. Затем он отвёл взгляд, снова устремившись к журналу.

— У нас всё под контролем, — ответил он сухо. — Возвращайся спать. Тебе нельзя здесь быть.

Матрос, листавший рядом книгу, на секунду повернул голову, украдкой наблюдая за происходящим. Анна почувствовала, как внутри неё нарастает разочарование. Она понимала, что её присутствие здесь нежелательно, но почему-то сейчас ей было важно убедиться, что с Кристоффом всё в порядке. Он всегда казался таким уверенным и собранным, но сегодня в его глазах читалась тревога, которую невозможно было игнорировать.

— Мне показалось, что ты... — начала она, но осеклась, заметив, как взгляд офицера вновь стал жёстким.

— Я сказал, возвращайся. — повторил он уже громче, но без агрессии, скорее с каким-то скрытым напряжением. Анна почувствовала, как комок подкатывает к горлу. Ей хотелось сказать ему ещё что-то, добиться хоть каких-нибудь ответов. Её взгляд на секунду упал на штурманскую карту, с которой работал старпом, и в очертаниях материков и проложенном карандашом курсе, Анна поняла их направление:

— Мы идем в Англию? – тихо спросила она, чем вызвала раздраженное негодование у лейтенанта. Кристофф тут же поспешил прикрыть свои труды первыми попавшимися под руку журналами и повернулся к девчонке:

— Это не твое дело. — произнес он холодно, едва сдерживая раздражение. — Лучше иди спать и оставь меня в покое.

Анна чувствовала себя уязвимой, словно её отвергли. Однако, несмотря на это, любопытство не покидало её. Почему они направляются в Англию? Зачем скрывать от неё маршрут? Эти вопросы крутились в её наивной голове, пока она молча отступила назад, стараясь не выдать своего замешательства. Анна медленно отошла от стола, где работал Кристофф, пытаясь справиться с противоречивыми эмоциями. С одной стороны, она была разочарована тем, что он не пожелал поделиться своими мыслями, с другой — её мучило желание понять, что именно заставляло его так напрягаться. Англия. Этот курс означал что-то важное, но что именно? Возможно, они отправлялись туда для выполнения секретного задания, о котором никто не должен был знать. Или, может быть, дело было в чём-то другом, менее очевидном?

Она остановилась возле двери, бросив последний взгляд на Кристоффа. Тот снова углубился в работу, будто ничего не произошло. В этот момент матрос, который до сих пор сидел неподалёку, снова оторвался от своей книги и с легкой улыбкой подмигнул Анне одним глазом, не проронив больше ни единого слова. Улыбнувшись в ответ, Анна кинула последний взгляд на стапома и специально хмыкнув как можно громче, удалилась обратно в каюту экипажа через открытый люк переборки. Едва силуэт девушки исчез в проёме, деревянный карандаш с характерным звуком упал на стол, а Кристофф потёр ладонями уставшие глаза. Словно почувствовав на себе прищуренный взгляд, офицер обернулся, застав рулевого с ухмыляющимся взглядом.

— Что? — удивленно спросил лейтенант. — Не смотри на меня так, Свен. И вообще, лучше ничего не говори! — Матрос было открыл рот, но передумал, снова ухмыльнулся и вернулся к книге.

***

Утро следующего дня выдалось таким густым и туманным, словно сама природа решила испытать терпение команды. Лодка уверенно продвигалась сквозь воды Атлантики, будто игнорируя все признаки надвигающейся бури. Но не только снаружи сгущались тучи. Внутри подводной лодки напряжение нарастало с каждым часом. Кристофф едва успел поприветствовать появившегося на центральном посту капитана, как уже получил от последнего серьёзный нагоняй. Причина была проста: он допустил ошибку, позволив пленнице слишком много свободы. Возмущённый тем, что вместо того, чтобы сразу надеть на Анну цепи, как только она оказалась на центральном посту, офицер дал ей возможность перемещаться по отсекам. Почему-то это казалось капитану серьезным промахом, особенно учитывая тот факт, что дверь между отсеками оставалась открытой, и каждое слово, сказанное на центральном посту прошлой ночью, долетело до ушей командира. Капитана буквально вывел из себя этот факт. Его гнев рос с каждой минутой и, хотя Кристофф попытался вступить в словесную дуэль, отчего то больше защищая Анну, нежели себя самого, вскоре понял, что ситуация выходит из-под контроля и это только больше злит командира. Видя, как лицо капитана краснеет от ярости, он решил отступить, понимая, что дальнейшее противостояние может привести к непредсказуемым последствиям. Он проглотил свою гордость и сказал лишь одно: «Виноват, больше не повторится». Казалось, инцидент был исчерпан, и командир уже собирался переключиться на другие задачи, когда внезапно замер, услышав легкий скрип открывающейся двери у себя за спиной. Повернувшись, он увидел, как Анна, бледная и взволнованная, стояла на пороге центрального поста. Её глаза были полны страха, но в них читался и вызов. Она знала, что сделала нечто непозволительное для пленницы, но её решимость говорить была сильнее страха перед наказанием.

— Знаете! У меня тоже есть что вам сказать, КАПИТАН! - начала она, пытаясь сохранять спокойствие, несмотря на дрожащий голос, и смотрела прямо в глаза стоявшему рядом со старшим помощником офицеру-нацисту, чья физиономия выражала нескрываемое изумление.

— Лейтенант, скажи мне, я сплю? Или она издевается надо мной? – спокойным тоном, не отводя взгляда от застывшей в проходе девчонки спросил капитан. Кристофф, словно абсолютно не удивленный сложившейся ситуацией, лишь обреченно вздохнул.

— Ты, дорогая, видимо, совсем потеряла чувство самосохранения, раз решила вернуться сюда снова. — холодно добавил капитан, пронзая Анну своим ледяным, голубым взором.

— Анна! — послышался испуганный, срывающийся крик Эльзы откуда-то из глубины прохода, но девушка, словно парализованная, продолжала стоять на месте, осознавая всю безрассудность своего поступка. Ее решительность сменялась ужасом при виде холодного взгляда капитана, который словно прожигал ее насквозь. Сестра, позвавшая её издалека, теперь находилась вне поля зрения, и вся реальность сжалась до размеров этого небольшого отсека, наполненной напряжённым молчанием.

Капитан сделал несколько шагов вперёд, его шаги гулко раздавались в мёртвой тишине. Он остановился всего в паре метров от Анны, настолько близко, что она почувствовала запах табака и металла, исходивший от него. Его глаза сузились, внимательно исследуя каждую черту её лица, словно ища уязвимое место, которым можно воспользоваться.

— Что ж, кажется, ты хочешь мне что-то сказать. — начал он тихо, почти шепотом, но его голос резонировал в ушах Анны, как удар грома. — Я слушаю.

Анна собралась с духом, чувствуя, как ноги под ней начинают предательски дрожать. Ей нужно было говорить, иначе зачем она вообще пришла сюда?

— Я… я хочу сказать, что… — начала она, но голос сорвался.

Её слова повисли в воздухе, натолкнувшись на тяжёлую тишину. Капитан придвинулся ближе, впиваясь в неё пронзительным взглядом, словно пытаясь приковать к полу. Напряжение стремительно нарастало, и стоящий позади Кристофф машинально потянулся к кобуре пистолета. Но капитан, казалось, не замечал ничего вокруг, всё сильнее давя на Анну. Мостик окутывала мертвящая тишина. Каждая секунда тянулась для девушки бесконечно долго, а решимость постепенно таяла под тяжестью его ледяного взора. Она знала, что должна что-то сказать, но слова цепенели в горле, словно камень, перекрывающий доступ воздуха.

Руки Анны дрожали, и она сжала их в кулаки, отчаянно пытаясь удержать остатки самообладания. Внезапно капитан протянул могучую руку и крепко схватил девушку за плечо, сжимая его так, что боль пронзила тело. В его глазах вспыхнул огонь, способный испепелить любого. Слова словно застряли в её груди, и больше что-либо произнести она не смогла.

— Ты думаешь, можешь просто так шататься по лодке туда-сюда? — процедил он сквозь стиснутые зубы, его дыхание стало тяжёлым и неровным. — Подумай хорошенько, прежде чем делать столь безрассудные шаги. Ледяной ужас пробежал по спине Анны. Пальцы капитана вонзились в её плоть, вынуждая её едва сдержать крик. Но тут за спиной капитана раздался холодный и уверенный голос:

— Отпусти её, — спокойно произнёс Кристофф, пристально смотря на капитана и неспешно расстегивая кобуру. Это простое движение будто парализовало капитана. Он медленно ослабил хватку, отпустив плечо Анны, и медленно повернулся к своему старшему помощнику. Лицо капитана исказилось от злости. За спиной Кристоффа тут же послышался металлический щелчок: боцман и один из матросов из экипажа вышли со стороны носовых отсеков, держа автоматы наготове. Хотя стволы MP-38 пока ещё смотрели вниз, их появление недвусмысленно давало понять, что на лодке у капитана есть серьёзная поддержка. Командир медленно сделал шаг вперёд, не сводя глаз с Кристоффа. На мгновение между ними повисло напряжённое молчание, которое разрывалось лишь тяжёлыми вздохами Анны он нанесенной ей, никак не прекращающейся боли. Затем капитан вдруг усмехнулся, показывая ряд жёлтых зубов.

— Ну что ж, похоже, тебе нужна помощь, чтобы справиться с одной девчонкой — сказал он, делая еще шаг. — Но помни, Кристофф, это — капитан развел руками в стороны — мой дом, и здесь мои правила. А правила эти просты: никто не уходит отсюда живым, если я того не пожелаю.

— Я это помню. — Кристофф, не отрываясь, смотрел на капитана, не позволяя себе даже малейшего движения. Его рука всё ещё лежала на рукоятке пистолета, в готовности в любой момент пустить его в ход. Анна стояла неподвижно, ощущая холодную сталь автомата, в руках у моряков. Её сердце бешено колотилось, но страх уже уступал место гневу. Как она могла позволить этому человеку диктовать свои условия? Внутри неё росло желание противостоять ему, несмотря ни на что, совершенно не понимая правда, каким именно образом. Напряжение продолжало нарастать, как вдруг со стороны мостика раздался крик:

— Мачта на горизонте!

Капитан мгновенно отвлекся от их противостояния, будто только-что на центральном посту вовсе ничего и не произошло. Он стремительно бросился к лестнице, ведущей наверх, специально задев плечом своего старпома. Лейтенант, казалось, бросил на Анну мимолетный взгляд, полный скрытого сочувствия, прежде чем тут же последовал за своим командиром. Анна осталась стоять одна посреди центрального поста чувствуя, на себе пристальные взгляды остальных оставшихся в отсеке, но никто не посмел проронить ни слова, пока вооруженный боцман, с сигаретой в зубах, не подошел в девушке и тут же развернув на месте, грубым толчком автомата направил её обратно на корму.

На мостике лодки царило оживление. Поднявшись из недр судна, капитан и старпом тут же схватились за бинокли, всматриваясь вдаль по направлению указанному вахтенным офицером. Сквозь призму тумана и серости, через окуляры бинокля стали видны очертания береговой линии, на фоне которой маячили два небольших силуэта, которые давали понять, впереди стояли два британских корабля. Средних размеров эсминец, и небольшой корвет.

— Флаги видишь? – не отрываясь от бинокля задал вопрос капитан.

— Да. Британцы.

— Именно так. Британцы. – продолжал рассматривать туманную дымку капитан. — И что же они здесь забыли?

— Мы в заданных адмиралтейством координатах. Как раз осталось около пятнадцати кабельтовых к северо-востоку.

Капитан кинул быстрый взгляд на установленный на мостике магнитный компас, стрелка которого указывала ровно на северо-восток, и снова припал глазами к биноклю. Очертания противника становились всё отчетливее. Оба судна стояли на волнах неподвижно, совершенно не проявляя активности.

— Значит бриташки нас опередили. — в сердцах прорычал капитан, указывая на корабли пальцем. — А наша U-110 c «Энигмой» прямо под ними!

Старший помощник метнул тревожный взгляд на капитана, но сдержал свои эмоции. В воздухе нависла тяжелая тишина перебиваемая лишь порывистым, северным ветром. Капитан еще некоторое время пристально наблюдал за противником сквозь линзы бинокля, постепенно превращаясь в ледяной комок злобы. Наконец, его голос прорезал тишину, наполненный холодной яростью:

— Утопим этих подонков! Все вниз!

По отсекам подводной лодки снова пронесся уже знакомый Анне и Эльзе звон сигнальной тревоги. Матросы в очередной раз забегали по коридору сбивая друг друга на своём пути, под непрекращающиеся крики с центрального поста.

— Боевая тревога! Срочное погружение! По боевым постам - стоять!

Матросы, не теряя ни секунды, бросились выполнять приказы. Каждый знал своё место и задачу до мелочей. Лодка начала медленно уходить под воду, оставляя над собой лишь рябь от всплесков волн. Внутри царила суета, смешанная с холодным спокойствием и приглушенным дыханием экипажа, под раскатистые команды и шум воды в трубах. Снаружи наоборот гул становился всё тише, пока наконец не исчез совсем, уступив место полной тишине подводного мира. Лампочки на приборных панелях мерцали мягким светом, освещая сосредоточенные лица моряков.

— Глубина пять метров. — прозвучал голос Кристоффа, занявшего свой боевой пост. Его уверенная интонация добавила уверенности остальным членам экипажа. Каждый понимал, что от точности действий каждого зависит успех миссии. — Перейти на электромоторы.

Капитан стоял у перископа, всматриваясь в мутную даль, пытаясь разглядеть очертания британских кораблей. Туман вокруг становился всё гуще, и ему приходилось напрягать зрение, чтобы различить хоть какие-то контуры противника.

— Руль вправо десять. Обе машины средний вперед. — приказал капитан, не отрывая глаз от перископа. Его голос звучал твёрдо и уверенно, как будто он полностью контролировал ситуацию.

— Вправо десять. Обе средний вперед. — дублировал за капитаном команду рулевой, изменяя вектор направления. Подводная лодка плавно поворачивала, стремясь занять наиболее выгодную позицию для удара.

— Глубина 10 метров. - продолжил информировать Кристофф, глядя на бегущую секундную стрелку хронометра. Он внимательно следил за показаниями приборов, чтобы убедиться, что лодка идёт точно по заданному курсу.

Атмосфера изменилась со скоростью самого быстрого северного ветра. От только что гремящей вокруг, непреодолимой суеты не осталось ни единого следа. На её место пришло спокойствие, внимательность и расчетливость. Экипаж словно подменили, и теперь это были не суетливые носящиеся туда-сюда мужики, а дисциплинированные, образцовые подводники, знающие своё дело. Именно это подметила Анна, больше не рискующая покинуть выделенную ей с сестрой полку. Тем более, судя по изменившейся обстановке, заявить о своем присутствии сейчас где бы то ни было на лодке было равносильно самоубийству. Поэтому сёстры продолжали оставаться в маленьком, жилом отсеке, только гадая, что именно происходит сейчас вокруг.

— Одерживай.

— Есть одерживать.

— Торпедные аппараты 1 и 2, товсь!

Кристофф передал команду на носовой отсек, и тут же нагнулся к круговой двери переборки, за которой, рядом с каютой капитана, находился пост гидроакустика. Молодой матрос, увенчанный тяжелыми наушниками, переключил диапазон частот и крутил круглую ручку эхолокатора, прослушивая окружение.

— Есть что-нибудь? – спросил Кристофф глядя на сосредоточенного акустика. Тот молча отрицательно покачал головой.

— Самих целей не слышно. Машины похоже заглушены. – матрос сделал паузу. – Но по курсу слышу шумы.

— Шумы? – нахмуренно переспросил Кристофф.

— Пока не пойму.

— Продолжай. Будет что — доложи.

— Есть, герр лейтенант.

Кристофф вернулся на пост, сделав пометки на карте обстановки. Капитан тем временем не отлипал от перископа, однако его действия стали более расслабленными. Положив руки предплечьями на ручки перископа, он, опираясь на свой многолетний опыт, умело продолжал рассчитывать данные для стрельбы. Со стороны командирского столика раздался звук зажегшейся спички и стоящий около него худощавый, рыжеволосый боцман, всё в той же засаленной коричневой форме с имперским орлом на груди, прикурил помятую сигарету, вызвав к себе толику внимания со стороны экипажа.

— Приближаемся. Две цели. Кристофф, помечай. Атаковать будем обе одновременно. — Старпом, молчаливо принялся проводить расчёт атаки получая данные.

— Пеленг на цели, ноль пятьдесят шесть.

— Пеленг, ноль пятьдесят шесть - дублировал слова капитана Кристофф.

— Курсовой угол… первая цель… левый борт шестьдесят два градуса. Вторая… правый борт, восемьдесят один.

— Курсовой угол. Первая, левый, шестьдесят два. Вторая, правый, восемьдесят один. – Кристофф подвернул целеуказание на счётно-расчетном приборе устанавливая параметры. – Курсовой угол установлен.

— Дистанция, двенадцать кабельтовых.

— Двенадцать кабельтовых — установлено.

Оба корабля находились прямо перед ними, словно на ладони, абсолютно неподвижные и, казалось бы, полностью беззащитные. Сложности экипажу добавлял лишь тот факт, что характер целей был разный, и если в длинный эсминец, загнать торпеду было тяжело, то в его собрата поменьше прицелится было еще сложнее, с чем и собирался справиться капитан. Нужно было всего лишь провести правильные расчеты.

— Слышу движение! — прошептал акустик, хотя его голос прозвучал достаточно громко, чтобы отчетливо услышать на центральном посту. Капитан и Кристофф молниеносно обменялись взглядами, а затем старпом сделал шаг вперед, приближаясь к переборке.

— Что именно? — Его карие глаза остановились на акустике, который вращал ручку сонара. Тот внимательно вслушивался в звуки моря, его лицо выражало полную концентрацию.

— Похоже на всплески. Но они очень слабые. Пока ничего точно сказать не могу. — Кристофф оглянулся на капитана, который продолжал наблюдать за целями через перископ.

— Скорость целей — ноль! — капитан прорычал сквозь свою широкую улыбку, обнажая желтые зубы.

— Скорость целей – ноль! – старпом продолжал уточнять данные, передавая их в торпедный отсек.

— Торпедные аппараты?

— Аппараты товсь!

— Снова слышу шумы. Как будто что-то под воду спускают! – внезапно декларировал акустик информацию на центральный пост.

— Они "Энигму" поднимать собираются.

— Ждём пока поднимут? – держа наготове хронометр задал вопрос Кристофф, но ответом последовало лишь ёмкое:

— ЗАЛП!

В следующее мгновение поршневые механизмы торпедных аппаратов ожили, наполнив пространство резким металлическим скрежетом. Лодка слегка вздрогнула, словно живое существо, ощущающее каждое движение своих механизмов. Первая торпеда, словно выпущенная стрела, стремительно вырвалась из лодки, устремившись к своей цели. Едва успела она покинуть пределы субмарины, как вторую торпеду уже выбросило из ее стального чрева, и она понеслась вдогонку за первой. Внутри подводной лодки установилась гробовая тишина, которую нарушало лишь слабое, почти незаметное тиканье часов, неожиданно ставшее таким громким, что казалось, его могли расслышать даже на далёкой поверхности океана. Кристофф, стоявший рядом с капитаном, чувствовал, как сердце колотится в груди. Он смотрел на циферблат хронометра, считая каждую секунду, словно только от них зависел исход всей совершенной атаки. Время тянулось бесконечно долго, но никто не осмеливался прервать эту напряженную тишину. Никто кроме старпома:

— Двадцать секунд до цели.

Тишина, тяжёлая и плотная, словно туман, обволакивала экипаж, хотя такие моменты они переживали уже не впервые. Но всякий раз это было как в первый: напряжение, трепещущее внутри, смешанное с предвкушением.

— Десять секунд до цели.

— Молитесь, чтобы все "угри" попали в цель. Иначе будет веселье. – негромко произнёс капитан, отвлекшись на мгновение от перископа. Его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась некая усталость. Хронометр неумолимо отсчитывал последние секунды, растворяющиеся в витающем повсюду табачном дыму, словно напоминание о том, что время летит быстрее, чем кажется. Но ожидание было вознаграждено:

— ПОПАДАНИЕ! – воскликнул капитан под доносящийся до самой лодки взрыв боеприпаса, ударившего аккурат в левый борт и притопив «длинного британца». Матросы мгновенно откликнулись на возглас своего командира, их лица озарились радостью. Они переглянулись друг с другом, едва сдерживая улыбки, понимая, что удача наконец-то оказалась на их стороне. Но дисциплина взяла верх над эмоциями, и спустя всего несколько секунд после того, как эхо взрыва утихло, каждый из них вернулся к своему посту, вновь сосредоточившись на выполнении своих обязанностей.

— Какого чёрта? — раздался озадаченный голос на центральном посту. Хронометр продолжал отсчитывать секунды, а старпом, недоумевая, смотрел на циферблат. Капитан, крепко сжимавший ручки перископа, вглядывался в окуляр, надеясь, что вот-вот, буквально сейчас...

— Торпеда прошла мимо, герр оберлейтенант! — проговорил гидроакустик, обращаясь к переборке.

— Не попали? – раздался на посту один из обреченных голосов матроса, за что тут же был одёрнут товарищем. Капитан, наконец-то оторвался от перископа и со злостью в глазах глянул на старпома. Его лицо становилось всё мрачнее, словно тёмная туча, наполненная сдерживаемой яростью от сознания, что здесь нет вины кого-то конкретного — просто удача сегодня оказалась не совсем на их стороне.

— Ну и? – негромко начал он, глядя Кристоффу прямо в глаза.

— Торпедный аппарат 3, товсь! – скомандовал Кристофф, но его слова тут же перекрыл громкий возглас гидроакустика.

— Шум винтов! Пеленг пятьдесят шесть! Корвет начал движение! – капитан мгновенно бросился обратно к перископу, всматриваясь в мутный туман, пытаясь разглядеть маневры противника. Шумы винтов становились всё отчётливее, нарастая в ушах экипажа, словно тревожный набат. Маленький британский корвет, потерявший своего, уже почти полностью завалившегося на левый борт, собрата теперь сам стремился уйти от очередной угрозы. Капитан, приникнув к перископу, видел как, на фоне тонущего корабля, вражеское судно медленно поворачивает, начиная движение.

— Всё. Теперь мы его не достанем. – обреченно вздохнул капитан сложив ручки перископа. — Убрать перископ. Меняем курс. Лево на борт, курс 010. Обе машины малый вперед.

Лодка плавно меняла курс, подчиняясь чётким командам капитана. Экипаж действовал слаженно и без лишних слов, несмотря на тяжесть разочарования, нависшего над каждым членом команды. Однако, никто не осмеливался выразить свои чувства открыто, особенно сейчас, когда ситуация кардинально изменилась: дичь превратилась в охотника. Капитан не сомневался, что британский экипаж, движимый жаждой мести за подбитый эсминец, теперь сам выйдет на охоту. Каждое движение лодки сопровождалось лёгким скрипом металла, отдававшим эхом в тесных коридорах. Хоть по отсекам и прошла чётко выраженная команда: «Заткнуть всем рты», опытные матросы и без того сохраняли полнейшую тишину, позволяя лишь троим в данную минуту произносить что-либо:

— Цель разворачивается! – вслушиваясь в глубину комментировал услышанное акустик. — Серьезная кавитация. Они набирают ход.

Капитан и Кристофф, оба глядящие на акустика сквозь круглый проём переборки, переглянулись.

— Идут искать. Сейчас они используют гидролокатор, и быстро найдут нас.

— Может уйдем на полном ходу?

— Нее. Мы не сможем под водой развить достаточную скорость, чтобы уйти от этого крепыша. Он нагонит нас в любом случае. – Капитан обошёл старпома, устремив взгляд вверх, словно пытаясь услышать, где в данный момент находился корвет. Снова раздался шум зажённой спички, и заметно побледневший боцман прикурил вторую сигаретку.

— Обе машины стоп.

— Обе машины стоп! Есть стоп!

— Право на борт, курс 040. Пусть попробует немного поискать нас.

***

Анна и Эльза сидели в угрюмой тишине жилого отсека, снова находясь в уже привычном им состоянии непонимания происходящего и ожидания даже им самим непонятно чего. И хотя по расписанию отдыхающая смена экипажа могла спать, в жилом отсеке подлодки было на удивление пусто, как предположила Анна как раз из-за объявленной на борту тревоги. Что именно значили эти тревоги для них, сестёр, оставалось загадкой. Они лишь наблюдали за тем, как бородатые моряки, многие из которых давно не мылись, внезапно вскакивали с мест, метались по узким коридорам субмарины, а затем всё замирало, словно мир вокруг замер в ожидании. Всё это казалось Анне нелепым и бессмысленным. Вот очередной раз, по отсекам прошел сигнал тревоги. Немцы по суетились туда-сюда, лодку снова качнуло и наступила тишина. Даже шума мотора больше было не слышно. Анна взглянула на Эльзу, прислонившуюся к деревянной переборке положив голову на подушку. Та, как всегда, оставалась бесстрастной. Её взгляд был устремлён куда-то в одну точку, а бледные ноги были подтянуты под себя.

— Хоть бы одежду нам какую-нибудь дали. — печально вздохнула Анна, нервно теребя край своей потрёпанной ночной сорочки. Эльза едва заметно кивнула, но ничего не ответила. В её глазах читалась усталость, смешанная с безразличием. Все недавно пережитые события всё же оставили в её душе неизгладимый отпечаток, да такой, что окружающий мир как будто перестал существовать для неё. Анна понимала это, но старалась быть рядом с сестрой, с опаской нарушая хрупкую тишину:

— Думаешь, нас спасут? — спросила она, глядя на Эльзу с надеждой, которую сама едва осознавала.

Эльза медленно перевела взгляд на Анну, её глаза слегка сузились, будто пытаясь сосредоточиться на вопросе сестры. Она молчала несколько секунд, потом тихо произнесла:

— Я не знаю... — Анна вздрогнула от тихого голоса сестры, который прозвучал почти как шёпот. Эти слова, сказанные так просто и безэмоционально, заставляли сердце Анны биться быстрее. Она попыталась проглотить комок в горле, но он застрял там, вызывая неприятное ощущение сдавленности. Ей хотелось закричать, выплеснуть все свои страхи наружу, но она знала, что этого делать нельзя. Вместо этого она вновь повернулась к сестре, пытаясь поймать её взгляд, но Эльза снова уставилась в стену перед собой.

— Мы должны верить. — сказала Анна, стараясь придать своему голосу уверенность, которой у неё самой не было. — Помнишь, мама всегда говорила, что вместе мы справимся со всем?

Эльза слабо улыбнулась, но эта улыбка была скорее похожей на гримасу боли, чем на выражение радости. Анна почувствовала, как слёзы начинают жечь ей глаза, но решила не показывать своих слабостей. Она крепче сжала руку сестры, надеясь передать ей хоть немного тепла и уверенности.

— Ну или же я буду верить за нас обоих. — слегка обречённо проговорила Анна не отпуская руки Эльзы.

Время казалось, тянулось совсем медленно, и мысли Анны начали блуждать. Редкие возгласы и приглушённые звуки, долетавшие откуда-то издалека, едва различимые сквозь грохочущий шум, наполняли воздух вокруг. Немецкий язык, столь знакомый обеим сёстрам, звучал отрывисто и резко, но смысл слов ускользал, оставляя лишь ощущение беспомощной неопределённости. Всё, что оставалось им – это ждать. Ждать неизвестно чего, без надежды на понимание происходящего. Холод постепенно проникал внутрь, сковывая движения, а голод потихоньку терзал их тела. Но ни Анна, ни Эльза не позволяли себе показать слабости. Анна старалась держаться ради своей сестры, находя силы в её присутствии. А Эльзе, было уже всё равно. Однако, внезапно донёсшийся, до ушей обеих девушек, совершенно новый для них звук, заставил обоих сестёр насторожиться.

— Ты слышала? – побледнев еще сильнее перед очередным неизвестным посмотрела на сестру Анна. Эльза снова молчаливо кивнула, но на этот раз её взгляд казался более озабоченным. Низкий, почти неразличимый гулкий тон, услышанный в первый раз, снова повторился приобретая очертания монотонного эхо, которое пульсировало в тишине подводных глубин, подобно сердцебиению огромного металлического существа.

— Эльза, что это такое? — Голос Анны дрогнул, когда она произнесла эти слова, ее глаза расширились от беспокойства. Эльза медленно подняла голову, её глаза сузились, словно пытаясь проникнуть взглядом сквозь толщу металла и воды, чтобы увидеть источник этого нового, непривычного звука. На мгновение она замерла, внимательно прислушиваясь к тому, как этот звук, словно холодное лезвие, разрезает тишину, проникая в самую глубину их сознания.

— Я… не знаю. — прошептала она, не отводя взгляда от металлической перегородки, за которой скрывался источник этого необъяснимого шума. — Никогда прежде не слышала ничего подобного.

Этот звук, как незримый провод, соединял их с внешним миром, который теперь казался таким далеким и враждебным. Он проникал в их души, обвивая их плотной тканью тревоги. Каждое новое эхо отзывалось мурашками на коже, заставляя сердца биться быстрее, а дыхание становиться поверхностным и прерывистым. Каждое эхо, отражаясь от стенок корпуса, казалось, проходило прямо через тело Анны. Она чувствовала, как вибрация проникает в каждую клеточку её организма, заставляя сердце биться быстрее. Звук то усиливался, то ослабевал, но никогда не исчезал полностью, напоминая о постоянной угрозе. Рыжеволосая девушка снова схватила руку сестры, словно надеясь обрести в этом жесте защиту от нависшей угрозы. Ей отчаянно хотелось узнать, что означает этот звук, но слова застревали в горле, подавленные страхом, который сковал её голосовые связки, оставив лишь беззвучный крик отчаяния в голове. Звук продолжал пульсировать, проникая глубоко в их сознание, как зловещий посланец неизвестности. Каждая новая волна приносила с собой не только напряжение, но и хрупкую надежду на то, что этот кошмар скоро закончится. С появлением и нарастанием этого непонятного, всюду проникающего звука, засуетились и немцы.

***

Монотонное звучание работы «Асдика» слышали и на центральном посту. Однако в отличии от пленниц, Кристофф, равно как и весь остальной экипаж, прекрасно понимал, что означает это монотонное эхо. Капитан, всё еще вглядываясь в металлический потолок, также вслушивался в низкочастотную работу сонара, стараясь у себя в голове предположить местонахождение вражеского корвета.

— Обе машины, малый вперед. Право руля, десять градусов. – почти шёпотом дал команду капитан, обойдя перископ, приблизившись к рулевым.

— Есть право руля, десять градусов. Обе машины, малый вперед.

Экипаж ждал дальнейших указаний находясь в тотальном напряжении. Однако, отдавать еще каких-либо приказов капитан не спешил. Он стоял неподвижно, вперив взгляд в металлический потолок, словно пытался увидеть сквозь него ту угрозу, что пряталась в бескрайних глубинах океана. Его пальцы слегка дрожали, но выражение лица оставалось спокойным и сосредоточенным. Вокруг него экипаж замер в ожидании, каждый член команды был готов мгновенно исполнить любое распоряжение своего командира.

Монотонный гул сонара заполнял пространство, проникая в каждую клеточку тела, заставляя сердца биться в унисон с его пульсом. Этот звук был для экипажа не просто механическим шумом — он говорил о приближающейся опасности, о необходимости принять решение, которое могло стоить всем жизни.

— Цель сменила курс. Пеленг пятьдесят два. Приближается. – слова акустика тут же были подтверждены нарастающим эхом гидролокатора.

Кристофф сделал шаг вперёд, его шаги эхом отдавались в узких коридорах подводной лодки. Он подошел к переключателю, и двумя щелчками сменил яркий белый свет, на приглушенное синее освещение, означающее полную и безоговорочную тишину во всех отсеках. Атмосфера накалялась мрачной тишиной. Рулевые, где два матроса сидели навытяжку, вместе со смолившим уже четвёртую сигарету, боцманом, вытирали выступивший на лбах под синими пилотками, пот.

— Глубина тридцать метров. Лево руля, двадцать градусов, — приказал капитан, не отрывая взгляда от приборов. Матросы мгновенно выполнили команду не забыв продублировать её, и лодка начала плавно менять курс, уходя в сторону от предполагаемого местоположения врага. Стрелка глубиномера медленно поползла вверх. Внутри лодки стало еще тише, если это вообще возможно. Все ждали, затаив дыхание, слушая, как меняется частота звуков сонара.

Капитан снова повернулся к потолку, словно обращаясь к невидимому противнику:

— Так, дружище, посмотрим, кто кого перехитрит, — прошептал он, чувствуя, как адреналин начинает закипать в крови.

Экипаж продолжал следить за показаниями приборов, каждый из которых мог стать решающим в этой смертельной игре. Никто не смел говорить, боясь нарушить эту хрупкую тишину, в которой решалась судьба всей команды. Воздух был наполнен напряжением, и каждый вдох казался последним.

— Что там, Венц? — стараясь говорить как можно тише, Кристофф снова обратился к акустику. Тот сосредоточенно продолжал крутить ручку, его глаза были прикованы к приборам, а пальцы нервно двигались по панели.

— Не совсем пойму… как будто стоит на месте. — акустик лишь сильнее нахмурил брови, пытаясь разобраться в сигналах, поступавших с глубин океана.

— Мы его провели? – раздался голос одного из матросов, но ответа он не получил. Экипаж продолжил слушать бездну, каждый звук казался им угрожающим. Глаза всех членов команды были прикованы к акустической станции, где Венц продолжал работать, пытаясь расшифровать сигналы.

Капитан, взглянув на показания приборов, обернулся к старпому, достав из кармана ярко-оранжевый апельсин. Он вгрызся в него зубами так, что весь сок стал стекать по его рыжей бороде.

— Отойдем на два – три кабельтовых и всыплем ему как следует. — сказал он, продолжая жевать. — Через один кабельтовый готовь «угрей». Поднимемся на перископную и…

Но его речь прервал возглас акустика, который заставил всех вернуться в реальность.

— Цель разворачивается, пеленг Пятьдесят градусов! Приближается! – воскликнул Венц, и его голос прозвучал как набат.

— Какого чёрта? – оба офицера подбежали к переборке, взглядывая на обескураженного акустика. Шум работы сонара резко возрос, сменившись с монотонного эха на постоянную, чуть ли не барабанную дробь.

— Герр капитан, нас обнаружили! – выкрикнул акустик сквозь переборку, его голос был насыщен паникой, словно электрический разряд, пробежал по всему кораблю.

— ТВОЮ МАТЬ! ПОГРУЖЕНИЕ!!! ГЛУБИНА СОРОК ПЯТЬ МЕТРОВ! ОБЕ МАШИНЫ ПОЛНЫЙ ВПЕРЁД!!! — проревел капитан, и атмосфера на лодке моментально изменилась. Синий свет мгновенно переключили обратно на белый, снова зазвенел звонок тревоги. Из монотонной, напряжённой тишины она превратилась в хаос, где каждый звук и движение приобрели остроту и значимость.

— ВСЕ НА НОС!! ЖИВЕЙ ЖИВЕЙ!!! – старпом и боцман кричали, энергично размахивая руками, подгоняя экипаж, который, словно бурный поток, мчался через отсеки, стремясь увеличить дифферент для максимально быстрого погружения. Металлический пол сотрясался под ногами, голоса перекрывали друг друга, сливаясь в единый поток тревоги. Лодка начала стремительно опускаться, двигатели ревели на полную мощность, толкая корабль глубже в темные воды.

— Право руля двадцать! — Капитан подошел к посту рулевых, крепко схватившись за поручень, его взгляд был устремлён на приборы. Он знал, что каждый миг имеет значение, и любая ошибка может стоить им жизни. Лодка продолжала погружаться, погружаться всё глубже и глубже, словно пытаясь укрыться от корвета в глубинах океана.

— Есть право двадцать!

— Глубина сорок пять метров! — отрапортовал Кристофф, повернувшись к капитану.

— Рули в горизонт.

— Есть рули в горизонт, — ответил рулевой, сохраняя спокойствие, несмотря на нарастающий стресс.

— Как он нас обошёл? – задал себе под нос вопрос капитан, его голос был едва слышен сквозь общий шум. Взглянув на стоящего рядом Кристоффа, он увидел в его глазах тот же вопрос.

— Думаете, ушли? — командир лишь отрицательно покачал головой. — Держитесь. Англичане над нами.

Стоило командиру произнести фразу, как с поста акустика тут же донеслось:

— Глубинные бомбы!!!

Эти слова обрушились на экипаж, как ледяной душ. Вся команда замерла, осознавая, что началась игра на выживание. Капитан, не теряя ни секунды, принял решение:

— Полный ход! Лево руля, тридцать градусов! — прорычал он, его голос звучал твердо и уверенно, несмотря на нависшую угрозу.

— Есть полный ход, лево руля тридцать! — откликнулись рулевые, моментально исполняя приказ.

Лодка начала маневрировать, уходя в сторону от падающих с поверхности металлических бочек, несущих всем подводникам смерть. Вдруг первый взрыв прогремел неподалеку, сотрясая корпус подводной лодки. Вибрации прошли по металлу, как удары молота, заставляя экипаж цепляться за любые доступные поверхности, чтобы удержаться на ногах. Следующий взрыв последовал сразу за первым, ещё ближе, и на этот раз лодка сильно качнулась, едва не сбрасывая людей с ног.

— Держитесь! — крикнул старпом, пытаясь сохранить контроль над ситуацией, стараясь держаться за металлическую лестницу, ведущую на мостик. Двигатели работали на пределе возможностей, толкая лодку всё дальше в тёмные воды. Но бомбы продолжали падать, каждый раз разрываясь всё ближе и ближе, создавая адский оркестр взрывов вокруг корпуса. Каждый новый взрыв был как удар молнии, и никто не знал, как близко рванёт следующая.

— Задраить отсеки… — команда боцмана растворилась в очередном взрыве, отбросившего его ударной волной так, что тот пролетел почти пол отсека, врезавшись в других матросов, оказавшихся на его пути. Вода вокруг лодки оживала, словно взбешённый зверь, вырвавшийся на свободу. Вибрации, пробежали по корпусу, заставляя членов экипажа цепляться за любую доступную поверхность, чтобы удержаться на ногах. Лодка резко качнулась, и несколько человек упали на колени, но никто не осмеливался отпускать руки от поручней и вентилей, зная, что следующая атака может быть ещё ближе. Следующий взрыв произошёл ещё ближе, и на этот раз лодка буквально подпрыгнула, словно рыба, попавшая в сети. Воздух наполнился металлическим скрежетом и звонкими ударами. Где-то посреди хаоса раздался крик боли — кто-то из экипажа получил травму, но времени на помощь не было. Капитан, крепко ухватившийся за тросы перископа, отдавал приказы, стараясь сохранять контроль над ситуацией, несмотря на дикую тряску. Разрывы снарядов казалось не прекращались ни на секунду. Послышался звук разбивающихся стёкол приборов и металлический скрежет, сразу за которым, с глухим грохотом, в отсек хлынула ледяная вода.

— Задраить люки! Заделать течь! Осмотреться в отсеках! — прокричал капитан, его голос был твёрд, несмотря на происходящее вокруг. Матросы, старались действовать слаженно, несмотря на панику и хаос пытались остановить воду, заливающую внутренности лодки, но каждый новый взрыв приносил новые разрушения.

— Мы упали на 75 метров, капитан! — еле еле удерживаясь на ногах, доложил Кристофф. Внезапно, атака корвета прекратилась так же неожиданно быстро, как и началась. Взрывы словно их никогда и не было, сошли на нет, и экипаж наконец-то смог подняться на ноги.

— Продуть цистерны! Право на борт, двадцать! Доложить о повреждениях! - рявкнул капитан приводя экипаж в чувство. Матросы, кто не был контужен или не получила травму мгновенно вернулись на свои посты. Другие же продолжали ликвидировать течи.

— Течь в машинном отделении! - передали по селектору связи с кормы. Услышав это, Кристофф, внезапно, будто вспомнил о чём-то важном, рванул через весь центральный пост к кормовым отсекам. Отперев металлическую дверь переборки и проскочив камбуз, офицер ворвался в безлюдный жилой отсек, который к этому моменту уже был затоплен почти по щиколотку. Обежав быстрым взглядом отсек, Кристофф застал двух пленниц экипажа, в одних мокрых, ночных рубахах, отчаянно пытавшихся закрыть прохудившуюся трубы подушками. На голове Анны алело пятно крови — взрывной волной её отбросило в сторону, ударив обо что-то тяжёлое. Но даже с этой раной девушка продолжала помогать своей сестре сдерживать поток морской воды, неумолимо заполняющей отсек, однако её силы уходили гораздо быстрее, чем поступала вода. Кристофф, без промедления, бросился к девушкам. Эльза, заметив офицера, вскрикнула от неожиданности, но тут же вернулась к своему делу, сжимая как можно сильнее руками подушки, которыми они пытались затыкать пробоину. Вода продолжала прибывать, угрожающе поднимаясь выше ботинок.

— Держитесь! — бросил Кристофф, сбрасывая фуражку и хватая другую подушку, чтобы прижать её к трубе. Эльза стонала от напряжения, но продолжала удерживать другой край импровизированного «пластыря», несмотря на то, что ткань подушки, пропитываясь влагой, становилась скользкой и ненадежной. Анна, которой становилось всё хуже после удара, с помутнением сознания опустилась на соседнюю полку, ощущая приближающийся приступ тошноты.

— Анна! Зови матросов! Нужен пластырь! – пытался докричаться до нее Кристофф, но та не реагировала.

— Она ранена и не слышит тебя! — в сердцах, со слезами на глазах, бросила старпому Эльза, с силой продолжая сражаться с потоком воды.

— Нам нужен пластырь! Иначе тут всё к чёрту затопит!

В этот момент, из-за шума воды послышались шаги, и в отсек вбежали двое. Обернувшись Кристофф облегченно выдохнул.

— Свен, помогай! – двое уже знакомых матросов тут же подбежали на помощь. Эльза тут же отошла, позволяя Кристоффу и Свену залатать течь как следует, и бросилась к теряющей сознание сестре, около которой пытался сладить с аптечкой, светловолосый матрос с верхней полки.

— Вот дьявол! Я держу давай, закручивай! — процедил Кристофф, наваливаясь всем весом на импровизированный упор, чтобы сдержать напор ледяной воды. Струя била ему в лицо, разбиваясь о плечи и грудь, солёные брызги оседали на губах, оставляя на языке вкус ржавого металла. Поток постепенно сходил на нет, превращаясь в жалкое сочащееся пятно, но в ушах ещё стоял глухой, утробный рёв пробоины.

Эльза склонилась над Анной, нежно касаясь её лица, пытаясь привести её в чувство. Светловолосый матрос наконец нашёл необходимые бинты и антисептические средства. Руки его слегка дрожали, когда он наконец выудил оттуда антисептик и бинты. Ему ещё никогда не приходилось обрабатывать настоящие раны, только царапины на собственных ладонях после снастей. Стараясь подражать действиям взрослых матросов, он неуверенно смочил ватный тампон.

— Я... я сейчас, — пробормотал он, скорее для самого себя, чем для Эльзы. Та осторожно приподняла голову Анны, чтобы парню было удобнее. Словно боясь сделать больно, он начал промакивать рану на макушке девушки так аккуратно, словно прикасался к тончайшему фарфору. Каждое движение давалось ему с трудом, будто он впервые держал в руках нечто живое, и малейшее неверное усилие могло разбить это хрупкое создание.

— Олаф, как она? — спросил Кристофф светловолосого матроса, когда стало ясно, что вода больше не угрожает. Олаф посмотрел на него серьёзно, но глаза его излучали уверенность:

— Порядок, герр лейтенант. Немного зацепило. Очнется, — ответил он, намеренно стараясь звучать грубее и увереннее, но предательски покрасневшие кончики ушей выдавали его волнение. — Ничего страшного, просто шишка будет.

Эти слова, произнесённые уверенным голосом, вселили в Эльзу спокойствие. Она глубоко вздохнула, выпуская накопившийся страх и тревогу. Эльза знала, что её сестра — сильный человек, способный справиться с любыми трудностями. Этот внутренний стержень помогал ей самой оставаться стойкой в такие моменты.

Тем временем, Свен завершил установку временной заплаты и внимательно осматривал результат своего труда. Вода больше не проникала внутрь, и это вселяло надежду на благополучный исход ситуации. Каждая деталь была проверена дважды, чтобы убедиться, что работа выполнена качественно.

— Готово, герр лейтенант, — отрапортовал Свен, но договорить не успел.

— Рад, что вы нашли себе занятие по душе, идиоты! — Насквозь промокшая пятёрка, с недоуменным видом уставилась на протиснувшегося сквозь переборку капитана. — Если вы ещё забыли, оберлейтенант, сверху нас ждёт этот чёртов корвет.

Кристофф, услышав это, напрягся. Голос его, обычно спокойный и уверенный, в ответ внезапно приобрёл оттенок холодной злобы:

— Ваши приказы, капитан?

Ответ последовал мгновенно, но со спокойной злобой в голосе:

— Живо на пост, топить этих ублюдков!

Глава 5 - "Jawohl, herr Kaleu!"

— Jawohl, herr Kaleun!

Холодный гнев, словно нож, вонзился в сердце Кристоффа, разом погасив едва пробившиеся, сквозь подавленные в душе, искры надежды. Слова капитана, острые, как порывы зимнего ветра, обрушились на него, будто холодный душ, возвращая к реальности. Исчезло недавнее облегчение от того, что пробоину наконец-то заделали, а Анна, хотя и получила легкую травму, все же жива и ничего более сейчас ей не угрожает. На их место пришла злость и ненависть. Нет, вовсе не к девушкам. К командиру. Всё больше и больше капитан начинал переходить невидимые границы, что отзывалось в сердце старпома молчаливой ненавистью. Пока что скрытой, но уже готовой вырваться наружу. Но сейчас перед их экипажем вновь встала та же проблема - вражеский корвет, маячивший на поверхности, словно маятник в огромных часах, в попытке отыскать в серых, туманных водах, узкий силуэт подлодки. Несмотря на то, что отсеки субмарины всё ещё напоминали о недавнем наводнении, а мораль экипажа была слегка подорвана, им предстояло мобилизоваться и вновь вступить в бой. Кристофф, чье лицо, еще недавно выражавшее заботу и напряжение, теперь исказила гримаса нахмуренности и сосредоточенности. Пора было вернуться к делу. Его глаза, казавшиеся до этого, глядящей всё это время на него Эльзе, такими мягкими и добрыми всего несколько мгновений назад, снова стали жесткими и холодными, как закаленная сталь. Надев на свои светлые волосы мокрую чёрную фуражку, старший помощник бросил быстрый взгляд на тех, кто оставался возле Анны.

— Олаф, останешься здесь. Присмотри за ними. Свен, ты со мной. — тихо проговорил Кристофф обводя взглядом сидящих на полках сестёр. Его голос звучал хрипло, выдавая пережитый стресс. Не сказав больше ни слова, Кристофф решительно шагнул через переборку в сторону центрального поста, где уже во всю кипела работа.

— Глубина? — раздражительно прошипел вопрос капитан, откидывая в стороны ручки перископа.

— 20 метров, поднимаемся.

— Перископная глубина, лево на борт, курс 370. Обе средний вперед!

— Есть лево на борт, курс 370. Обе средний вперед!

На центральном посту, не обращая внимания на подтопление, уже шли манёвры. Кристофф прошел мимо суетящихся матросов, их лица, слегка бледные от пережитой бомбежки, снова были полны решимости. Он почувствовал, как тяжесть ответственности снова ложится на его плечи, давящая, но уже не пугающая. Подойдя к своему боевому посту, и взявшись за свой привычный хронометр, старпом, привычными движениями проверил показания, мысленно представляя себе обстановку на карте. Сбросив большим пальцем значения циферблата, он глубоко выдохнул, пытаясь прийти в себя. Забежавший вслед за старпомом Свен, быстро занял свое место рулевого, тоже приступив к своим обязанностям.

— Глубина 15 метров! — доложил Кристофф кинув взгляд на глубиномер.

— Акустик, что слышишь?

— Цель меняет курс. Пеленг 186, дистанция 30 кабельтовых.

— Разворачиваются, ублюдки! — прохрипел себе под нос капитан, выжимая руками ручки перископа.

— Глубина 10 метров! Перископная глубина, капитан!

— Рули на ноль. — отдал приказ Кристофф, ожидая дальнейших команд.

В воздухе центрального поста ощущалась наэлектризованная тишина, нарушаемая лишь монотонными звуками труб и шепотом членов экипажа. Капитан, казалось, был поглощён своими мыслями. Стоя неподвижно у перископа, его взгляд устремлён вдаль, туда, где в сером тумане, на волнах скрывался враг. Кристофф внимательно следил за показаниями приборов, чувствуя, как пульсирует кровь в венах.

— Лево руля, — внезапно раздался голос капитана, прервав затянувшееся молчание. — Курс 288 градусов.

Кристофф машинально выполнил команду, чувствуя, как лодка начинает медленно поворачивать. Все вокруг замерли, ожидая следующего приказа. Никто не осмеливался говорить лишний раз. Враг был близко, слишком близко, чтобы позволить себе ошибку.

— Вот он! Свинья! — сквозь зубной скрежет прорычал капитан, сильнее вжимая ладони в ручки перископа. — Туманом прикрывается. Матросы замерли с интересом наблюдая за происходящим.

— На взгляни! — капитан отошел, уступая окуляр старпому. Отложив хронометр, Кристофф схватился за ручки, вглядываясь в небольшой, но такой опасный силуэт, мелькающей в сером тумане, на не менее серой воде.

— Скорость узлов 12, не меньше.

— Да, эти твари проворные… — капитан, словно нетерпеливый мальчишка, несколько раз хлопнул старпома по куртке, и подобно магниту, вновь припал к окуляру. — прогревай торпеды!

— Не попадем! — резко возразил Кристофф, тут же замечая на себе раздраженный взгляд капитана. — С такой скоростью, качкой и при такой видимости, без шансов.

Хоть злость и терзала командира изнутри, словно морское чудовище, он был неглуп, и прекрасно понимал, что старпом прав. Напряжение на центральном посту сгустилось, словно грозовая туча, готовая разразиться шквалом. Капитан, отлепившись от перископа, глубоко вздохнул, пытаясь привести свои мысли в порядок в поисках лучшего решения.

— И что предлагаешь? — прорычал он. Голос его хрипел, словно старый механизм, забитый песком. — Плыть, как безмозглые кретины, пока нас не потопят?!

Кристофф не дрогнул под тяжелым взглядом командира. Его лицо оставалось непроницаемым, словно маска из закаленной стали. Он понимал, что сейчас нужно действовать быстро и хладнокровно, подобно хирургу во время операции.

— Сменим тактику, — ответил он, голос его был ровным и спокойным, контрастируя с бурей, бушующей в душе командира. — Слишком рискованно атаковать в лоб при такой скорости и видимости. Предлагаю уйти на глубину, оторваться, а затем попробовать подкрасться с фланга, воспользовавшись акустическим преимуществом.

Капитан молчал, сверля Кристоффа тяжелым взглядом, словно обдумывая что-то, что могло стать альтернативой словам старпома. Он снова прильнул к перископу. Корвет, уже на всех парах шел бортом к подлодке, продолжая прожектором пытаться осветить серую мглу. Повернувшись снова к Кристоффу, он тихо, чтобы его мог слышать только оберлейтенант проговорил:

— У них только одна 4-х дюймовка. Остальное всё глубинное и противолодочное. — слова капитана уже не понравились старпому. Тот в свою очередь приподнял одну бровь, глядя на меняющегося в лице офицера. — Воспользуемся погодой. Когда эта тварь будет разворачиваться, всплываем и всажаем в него из палубного.

И без того мокрого Кристоффа бросило в холодный пот. Было очевидно, что идея командира – чистой воды авантюра, которая может очень выйти экипажу боком. Предложение капитана было, если нее безумным, то уж точно просто рискованным. Оно скорее граничило с безумием, подобно прыжку с высокой скалы в бурлящее море. Он понимал, что спор с капитаном сейчас может стоить ему очень много, но и промолчать он не мог.

— Капитан, это самоубийство — произнес Кристофф, его голос звучал тихо, но в нем чувствовалась стальная решимость. — Если мы не успеем всплыть и точно выстрелить, они нас заметят раньше, чем мы даже успеем перезарядить орудие. Если они смогут быстро пристреляться, нас разнесут на части, даже не моргнув глазом.

Капитан повернулся к нему, его лицо исказила гримаса, в которой смешались раздражение и презрение. Он словно выплевывал слова, произнося каждое как удар ножом.

— Не думай что умнее меня, Кристофф! — прошипел он. — Я это прекрасно понимаю. — его глаза горели нездоровым блеском. — Ты думай наперед, сынок. Пока мы будем мотаться под водой туда-сюда, здесь будет весь чертов британский флот. И тогда мы не то что «Энигму», мы себя из-под воды достать не сможем. — капитан тяжело дышал, пересказывая Кристоффу свою тираду. — Утопленники в трюмах набухнут!

Кристофф на мгновение замолчал, взвешивая сказанное. Он знал, что сейчас не время для споров, но и соглашаться на самоубийство совершенно не хотелось. Он понимал, что их единственный шанс на выживание — это действовать умно и расчетливо, а не полагаться на слепую удачу и авантюризм.

— Я не пытаюсь тебя учить, капитан. — ответил Кристофф, стараясь сохранять спокойствие и твердость в голосе. — Я лишь предлагаю использовать более разумный подход. Мы можем подобраться к ним на глубине, выждать момент и нанести удар. Так у нас будет больше шансов на успех, чем пытаться разыграть из себя мишень.

Он понимал, что его слова могут вызвать еще большую ярость у капитана, но он был готов пойти на этот риск. Он верил в свой план, он знал, что это их единственный шанс выжить. Капитан молчал, его грудь тяжело вздымалась, словно он пытался сдержать бурю эмоций. Он снова посмотрел в перископ, словно ища там ответа на свой внутренний конфликт. Корвет всё-также рыскал вокруг да около в поисках притаившейся субмарины.

— Хельмут! Хельмута ко мне! — прорычал капитан, его голос разорвал напряженную тишину.

— Jawohl! — козырнул один из матросов и скрылся за переборкой носового отсека.

— Корвет меняет курс. Пеленг 220. Приближается! — голос акустика Венца звучал, как похоронный звон, напоминая о нависшей угрозе. Все замерли, ожидая решения капитана.

— Унтерлейтенант Хельмут, herr kaleun! — раздался на посту голос потрепанного рыжеволосого боцмана, получившего лёгкую травму головы после бомбежки. На его мокрой, форменной рубашке с имперским орлом теперь помимо рабочих пятен были видны еще и пятна недавно запекшейся крови.

— Ты как? — коротко поинтересовался капитан, оценивающим взглядом окинув боцмана. Тот в ответ лишь кивнул, прижав ладонь к носу и рту, словно пытаясь остановить кровотечение. — Нам нужен точный выстрел.

— С 88-ого? — капитан молча кивнул, его взгляд был полон мрачной решимости.

Боцман, словно загнанный зверь, забегал глазами по отсеку, словно ища щель, в которую можно было бы провалиться, лишь бы не выполнять приказ. Но, не найдя спасения, он снова взглянул на капитана.

— Jawohl, kaleu. Я с-с-делаю! — было видно, что боцман еще не совсем отошел после первой бомбежки и лезть теперь под свистящие снаряды у него желания не было. Но выбора ему не оставили.

— Готовь расчет. У вас будет очень мало времени.

Козырнув к непокрытой голове, рыжеволосый мужчина, поспешил обратно в носовой отсек готовиться выполнить задачу.

— Значит, всплываем? — спросил Кристофф, его пальцы скользнули по цепочке хронометра.

— Подойдем ближе, тогда всплывем! — отрезал капитан снова вернувшись к перископу.

***

В затопленном жилом отсеке, где ледяная вода, словно змеиные объятия, сковывала щиколотки, витал гнетущий покой, нарушаемый лишь тихим плеском и утробным гулом механизмов подлодки. Анна, закутанная в мокрый плед, сидела, привалившись к холодной металлической переборке. Ее лицо, по-прежнему бледное, прорезал болезненный румянец, словно отголосок внутреннего жара. Её глаза, обычно полные жизни, то тускнели, погружаясь в полумрак, то вновь вспыхивали тревогой. Она то и дело нервно сжимала край одеяла, словно пытаясь успокоить постоянно пульсирующую головную боль.

Рядом, как изваяние из мрамора, сидела Эльза, являя собой образец кажущегося спокойствия, хотя напряжение, пронизывавшее её тело тонкой нитью, выдавало бурю внутри. Она сидела, поджав под себя ноги, но спина её была пряма и непоколебима даже в этом сыром, мрачном пространстве. Руки покоились на коленях, но пальцы, как невидимые струны, то и дело сжимались в кулак, выдавая клокочущие в душе переживания. Её взгляд, обычно пронзительный, сейчас был прикован к Анне, с тревогой следя за каждым её вздохом, каждым дрожанием ресниц. Она чутко прислушивалась к натужным звукам подлодки, ощущая, как напряжение нарастает с каждой секундой, как давление океана, жаждущего раздавить их в своих безжалостных объятиях, стучит по тонким металлическим бортам субмарины. Сердце Эльзы разрывалось от бессилия и страха за сестру, но показать это она не смела.

Олаф, юный матрос-подводник, примостился на полке, подтянув к груди промокшие ботинки, дабы хоть немного уберечь их от сырости. Тонкие руки обхватили колени, а взгляд, сосредоточенный и напряженный, ловил каждый звук. На смену юношескому румянцу пришла бледность, выдававшая его неподдельное беспокойство. Этот испуганный паренек не имел ничего общего с тем собранным моряком, который еще недавно, с холодной расчетливостью, оказывал первую помощь Анне. Страх, словно незримый туман, вновь окутал их, и Олаф, словно не до конца осознавая всю глубину беды, но все же пытаясь справиться с гнетущей тишиной, на ломаном немецком предпринял робкую попытку успокоить девушек.

— Все будет хорошо, девушки! Не волнуйтесь! Однажды, мы все снова будем дома! — пробормотал он. Его голос звучал неуверенно, но искренне. В какой-то момент Эльзе показалось, что этот матрос — еще совсем мальчишка. Скорее всего чей-то единственный ребенок, также угнанный войной, и, кажется, еще совсем не познавший её жестокую суть.

— Сколько тебе лет? — обратилась к Олафу Эльза, не сумев сдержать своего любопытства. Олаф, словно очнувшись от оцепенения, вздрогнул от неожиданного вопроса. Его голубые глаза, расширившись от удивления, устремились на Эльзу. Он на мгновение замялся, не ожидая, что кто-то обратится к нему в этой мрачной атмосфере, словно забыв о своем присутствии. Тишина, казалось, набрала еще большую плотность, нарушаемая лишь тихим плеском воды и монотонным гулом механизмов.

— Восемнадцать… — пробормотал он, его голос звучал неуверенно, словно он сам сомневался в своем возрасте. — Мне восемнадцать…

Эльза, слушая его неуверенный ответ, не могла отделаться от ощущения, что перед ней сидит совсем ребенок, которого война безжалостно вырвала из уютного гнезда. Восемнадцать лет — это, конечно, еще мальчишка, что было видно в его глазах, полных растерянности и страха. Она перевела взгляд на Анну, которая, казалось, снова погрузилась в забытье, но, по крайней мере, дышала ровнее, чем несколько минут назад. Этот факт, хоть и мизерный, все же дал Эльзе немного призрачного покоя.

— Это очень мало… — прошептала она, скорее себе, чем Олафу. Слова ее были наполнены горечью и пониманием того, как бессмысленно война ломает жизни, не делая скидку на возраст. Она вспомнила своего отца, которому пришлось взять бразды правления государством еще моложе Олафа, и в горле встал ком, не давая говорить дальше. Матрос, казалось, понял ее грусть. Он потупил взор, рассматривая свои мокрые ботинки, сжимая коленки еще сильнее. В его глазах плескалась печаль, которая, казалось, накладывала тень на его светлое лицо. Он не был готов к этой войне, к этому затопленному отсеку, к этим страдающим девушкам, которых он должен был зачем-то охранять. Он был простым парнем, мечтавшим о мирной жизни, о семье и уютном доме, но вместо этого попал в ловушку ужаса и отчаяния.

— Я ... я не хотел этого… — пробормотал он, его голос был еле слышен. — Я, я просто... я боялся попасть на фронт в пехоту, когда нас всех призывали. Вызвался идти сам в Кригсмарине. — матрос сделал едва различимый вдох, больше похожий на всхлип. — Я не знал, что всё будет так.

Слова его, подобно свинцовым каплям, повисли в затхлом воздухе, пропитанном сыростью и тревогой. Эльза, проникшись его смятением, хотела найти слова утешения, но тщетно. Как можно было объяснить юноше, попавшему в водоворот войны, что его выбор имел смысл? Как было возможно развеять мрак отчаяния словами, когда вокруг царила лишь боль и страх? Она лишь молча кивнула, принимая его исповедь без осуждения. Кто мог знать, какие мысли и страхи терзали его, когда он, в поисках защиты от ужасов фронта, выбрал путь на флот? Возможно, он действительно думал, что там будет безопаснее, что море защитит его от судьбы пехотного солдата, жизнь которого невыносимо коротка. Но вот они оказались здесь, в этой тёмной, сырой «консервной банке», где каждый звук может стать последним.

Словно пробудившись от тяжелого забытья, Анна приоткрыла веки. В ее мутном взоре читалась усталость, но сквозь туман проступало понимание — она тоже знала вкус страха, бремя необходимости выбирать между двумя безвыходными дорогами. Она медленно приподнялась, опираясь на холодную стену, и обратила взор на Олафа. В нем не было ни тени презрения, лишь усталое сочувствие, подобное тому, что испытывают друг к другу товарищи по несчастью. Она видела в нем не воплощение врага, а такую же жертву неумолимой войны, чья судьба, как и их собственные, была обречена на растерзание. И не имело значения, что на его груди, в отличие от их собственных, красовался имперский орел с ненавистной свастикой – символ, пропитанный кровью и ложью, но под этой эмблемой скрывалось израненное сердце такого же человека, как и они.

— Всё хорошо…, — прохрипела она, ее голос был слабым и охрипшим. — Мы понимаем тебя…

Эльза благодарно взглянула на сестру. Всё-таки уроки немецкого и для сестры не прошли даром. Слова Анны, произнесенные с такой искренностью, словно принесли в отсек немного тепла. Они не могли изменить их положения, но, по крайней мере, они больше не были одиноки в своем отчаянии. Теперь их трое, запертых в этой железной ловушке, связанных общей бедой и общей надеждой. Олаф поднял на девушек свои голубые, глаза которые явно были на мокром месте. Он казался растерянным, словно не ожидал такого понимания. Легкая дрожь пробежала по его телу, и он вновь опустил взгляд, стараясь скрыть свои эмоции.

Внезапно, словно разорвавшая тишину молния, гул подлодки изменился. Усилились вибрации, нарастая в мощный, оглушительный рев. Окружение, казалось, само приняло участие в этом хаотичном движении, увлекая пассажиров в свой водоворот. Эльза вздрогнула, инстинктивно прильнув к Анне, пытаясь незримой стеной защитить сестру от надвигающейся опасности. В груди заколотилось сердце, а холод, сковывавший ее, сменился липким, удушливым жаром. Словно рой пчел, члены экипажа метались по отсеку, не замечая мешающуюся под ногами воду. Олаф, вздрогнув от резкого перепада звуков, замер на полке, пригвоздивший взгляд к переборке, ведущей в центральный пост, словно жадно ожидая оттуда каких-то объяснений. Страх, ледяной хваткой, вновь сдавил его сердце. Сглотнув с трудом подступивший к горлу ком, он, стараясь придать голосу уверенности, прошептал:

— Кажется плохо дело.

***

Корвет, подобно хищной птице, выслеживающей добычу, продолжал кружить где-то вдалеке, винтами своими разрывая водную гладь, и создавая мощный гул, который, словно громким эхом, отдавался в ушах подводников. Капитан знал, что каждый лишний метр сближения с противником приближает их к успеху атаки, но и риск быть обнаруженными возрастал пропорционально. Он бросил быстрый взгляд на Кристоффа, заметив, как тот, словно заколдованный, нервно теребил цепь хронометра, подобно узнику, отсчитывающему последние минуты перед смертью. Выражение его лица не выражало ничего, кроме откровенного презрения к авантюрному замыслу капитана, но он молчал, понимая, что его слова уже не смогут изменить ход событий. Капитан же, словно одержимый идущей охотой, просто фыркнул и продолжил наблюдать за целью в окуляр перископа, с нетерпением ожидая, когда расстояние сократится до критической отметки.

— Дистанция? — прорычал он. В его голосе слышался стальной скрежет.

— Цель прямо по курсу, в двадцати кабельтовых от нас, — откликнулся акустик, словно произнося приговор. — Пеленг 010.

— Где там Хельмут?

— Я здесь, herr kaleun! – в ответ на его зов на центральном посту, словно тень, появился боцман, уже облаченный в чёрный кожаный плащ. – Расчет к стрельбе готов.

Капитан тут же отлепился от перископа, и, положив руку на спину боцмана, подвел его к окуляру, показывая тому свою добычу.

— Взгляни – приказал капитан, и в его голосе прозвучал холод, словно прикосновение смерти. Рыжеволосый боцман, заглянул в окуляр.

— Они не знают где мы.

— Верно! – подтвердил командир, и в его голосе прозвучала торжествующая нотка, словно он уже предвкушал победу. — Франс, значит, слушай, — капитан развернул перед ним рабочую тетрадь и, подобно чертежнику, принялся за карандаш. — Мы попытаемся как можно незаметнее подобраться к ним на пять-шесть кабельтовых, а может быть, и ближе, полагаясь на туман. Как только мы поднимемся на поверхность, — капитан провел карандашом жирную линию вверх, словно рисуя траекторию их подъема. — эти ублюдки сразу же обнаружат нас и начнут поворачивать в нашу сторону. Ты, должен, пока они не сориентировались, всадить им снаряд прямо в четырехдюймовку на носу, – и обвел кружком предполагаемое место попадания на грубо нарисованном кораблике.

Боцман, слушал капитана, нервно скрежеща зубами, но задачу понимал.

— Если все сложится удачно, стреляй по капитанской рубке, — командир провел еще одним кругом на кораблике, ставя на нем ещё одну метку, — а затем огонь по ватерлинии. Бум. Лучше и не придумаешь. — его голос звучал так, словно они собирались провернуть какой-то глупый розыгрыш, а не отправить на дно около полусотни людей. Хельмут внимательно разглядывал художества капитана, пытаясь отыскать в них ответы на бесчисленные вопросы, но понимание того, что капитан не ответит ни на один из них, тут же отбило у него всякое желание их задавать.

Кристофф, наблюдавший за происходящим, не мог поверить своим ушам. План капитана был безумным, но в то же время имел свои плюсы. Если им удастся подойти настолько близко, что корвет не успеет среагировать, то у них действительно появится шанс. Однако вероятность успеха зависела от множества факторов, включая мастерство боцмана, качку и ветер. Уж слишком много капитан ставил на кон. В рубке воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь тихим шумом винтов и мерным гудением работающих механизмов. Тишина была столь плотной, что можно было услышать, как бьются сердца, как сжимаются кулаки от напряжения, как пересыхают губы в ожидании неизбежного.

Капитан, словно зачарованный, вновь вперил взгляд в окуляр перископа, стремясь запечатлеть в памяти каждую деталь вражеского силуэта. Корвет, беспечный и наивный, продолжал рассекать хмурые воды, оставляя за собой шлейф пенного кружева. Он был дьявольски близок, маняще близок, словно до него можно дотянуться кончиками пальцев. Но капитан ощущал эту близость как обманчивую грань, зная, что единственная оплошность может обернуться катастрофой.

— Приготовиться к всплытию, — прозвучал его голос, и в нем явственно ощущался тот стальной скрежет, который заставлял подчиняться без единого слова. Расчет 88-го, словно призраки, уже поднимался по лестнице, стремясь занять свои боевые посты, как только лодка окажется на поверхности.

— Дистанция двенадцать кабельтовых! — отчеканил акустик, словно произнося приговор.

— Продуть балласт!

— Jawohl, Kaleu! — отозвались матросы, и их руки, четкие и уверенные, принялись за работу, открывая вентили и впуская сжатый воздух в цистерны, изгоняя оттуда тяжелую морскую воду. Подводная лодка содрогнулась, словно разбуженный от векового сна зверь, и начала свое медленное восхождение из глубины, пробиваясь сквозь мрачную толщу воды, навстречу серому небу и своей предначертанной судьбе. С каждой секундой подъема напряжение в рубке нарастало, словно сама лодка, подобно натянутой струне, готова была лопнуть от перенапряжения. В воздухе повисла зловещая тишина, предвещающая бурю, и в этот момент, словно повинуясь невидимой команде, из чернильной мглы вырвался верхний край рубки. Еще одно, короткое мгновение – и подводная лодка, словно исполинский морской монстр, вырвалась из пучины, являя миру свою серую, угрюмую палубу навстречу хмурому небу. Густой туман, словно саван, обволакивал ее со всех сторон, до последнего мига скрывая их зловещий силуэт от ничего не подозревающих британцев, беспечно идущих впереди.

— Перейти на дизель! Белое освещение! Обе машины полный вперед!

— Есть капитан! Обе дизель, вперед! — прозвучал хор голосов, и в них чувствовалась напряженная готовность.

Кристофф, не произнося ни слова, щелкнул переключателем, и мертвенный синий свет, царивший в отсеках, сменился резким, непривычно ярким светом ламп. Словно погруженная в летаргический сон, подводная лодка вдруг ожила, наполнившись шумом и движением. Бесшумный ход сменился оглушительным лязгом поршней дизельных двигателей, а приглушенный шепот переговоров уступил место крикам, звучавшим почти на пределе голоса. Теперь они не были призраками в глубине, они были охотниками, вырвавшимися на поверхность, готовыми к смертельной схватке.

Капитан, мгновенно вынырнув из люка, замер на мостике, тут же схватившись за бинокль. Экипаж корвета, застигнутый врасплох и оказавшийся почти что кормой к внезапно всплывшей субмарине, закипел на палубе, словно муравейник, разворошенный чьей-то ногой. Крики, призывы, спотыкающиеся команды - всё смешалось в единый звон тревоги. Пока что, словно коварная судьба сдерживала их, у англичан не было ни малейшего шанса для точного выстрела по нацистской подлодке. Расчет Хельмута уже занял свои позиции расчехляя орудие. Ствол медленно, но неумолимо наводился на цель, а Хельмут, припав к прицелу, впивался взглядом в силуэт корвета. Его пальцы, казалось, слились с холодным металлом, ощущая каждый изгиб, каждую шероховатость. В этот момент он был не просто моряком, он был воплощением смертоносной точности, инструментом возмездия. Внезапно корвет начал разворачиваться, пытаясь выровнять позицию для нанесения удара. Маневр был резким, почти отчаянным, но в нем чувствовалась ярость загнанного в угол зверя.

— Хельмут?! — перекрикивая ветер глядя в бинокль воскликнул капитан.

— Орудие готово к выстрелу, herr Kaleu!

— Огонь! — выдохнул капитан, и его голос прозвучал как удар грома, раскалывающий тишину. Орудие содрогнулось, выплевывая из своего жерла бронебойный снаряд. Сердце подводной лодки замерло на мгновение, словно в преддверии неминуемого. Но чуда не случилось. С диким свистом, снаряд пролетел совсем немного выше от уже поворачивающейся в сторону подлодки 4-х дюймовки. За доли секунды, пока снаряд, пронзая воздух, летел мимо, время на мостике корвета сжалось до тугой пружины. Британский капитан, вцепившись побелевшими пальцами в бинокль, сквозь зубы прошипел команду наведения орудий. Словно по мановению невидимой руки, комендоры с лихорадочной поспешностью вертели маховики, прицеливаясь в грозную тень, идущую на поверхности. Свист пронесшегося мимо снаряда еще отдавался в ушах, когда с палубы корвета раздался ответный оглушительный залп. Окутанный клубами порохового дыма, их собственный снаряд, выпущенный с точностью, отточенной долгими годами учений, помчался навстречу субмарине. Этот залп был не только актом отчаяния, но и вызовом, брошенным прямо в лицо смерти. Корвет, словно загнанный зверь, на мгновение замер, затаив дыхание, наблюдая за траекторией своего снаряда. Взгляд капитана, прикованный к приближающейся смерти, был абсолютно без эмоционален и сосредоточен. Казалось, что в эти мгновения вся вселенная сосредоточилась в этой точке противостояния, где две силы, не на жизнь, а на смерть, сошлись в смертельном танце. Исход этого поединка должен был стать ответом на вопрос, кому сегодня будет сопутствовать удача, а кому - забвение.

— Мать твою! Хельмут! — попытался докричаться до расчета капитан, которого только что обдало мокрыми брызгами ледяной воды, от вошедшего чуть дальше от правого борта лодки снаряда.

— Качка капитан! — боцман, стиснув зубы, вновь впился взглядом в прицел, его лицо исказила гримаса ярости. — Перезаряжай!

Не выдержав более ни секунды в ожидании, на мостик вслед за капитаном поднялся Кристофф и поправляя съехавшую на светлых волосах фуражку окинул взглядом разразившейся прямо перед ним как на ладони морской бой.

— Feuer! — Выстрел прогремел, разорвав звенящую тишину морского простора. Снаряд, выпущенный с яростью из орудия боцмана, подобно стальной птице, взмыл к горизонту, оставив за собой дымный след. Но в этот раз капризная Фортуна отвернулась от корвета, словно обидевшись на его дерзость. Снаряд подводной лодки, вырвавшийся из ее 88-ого, словно злой рок, настиг свою цель. Он вонзился в основание четырехдюймовой пушки, словно ядовитый клык, пронзая плоть. Мощный взрыв обрушил свою ярость на корабль. Орудие в мгновение ока превратилось в груду искореженного металла, а расположенный рядом боекомплект, словно извержение вулкана, выпустил на волю пламя и смерть. Огненный столб взметнулся к небу, а затем, обрушился на палубу раскаленными обломками и яростным пламенем. На мгновение воцарилось оглушительное безмолвие, будто само море, содрогнувшись от ужаса, затаило дыхание. До ушей, находящихся на палубе лодки, тут же донеслись, прорвавшиеся из преисподней, истошные крики перемешались с треском ломающейся конструкции. Корвет, как раненый исполин, содрогался в предсмертных муках, окутанный плотной пеленой дыма и огня. Дым от пороха, взрыва и пожара, смешавшись с едкими солеными брызгами, создал хаос, сквозь который невозможно было различить живых от мертвых. В этот миг каждому на борту стало ясно, что победа, казавшаяся столь близкой, ускользает, словно песок сквозь пальцы. Теперь борьба шла уже не за триумф, а за жалкое выживание в этом кромешном аду. И лишь ветер, словно безучастный свидетель трагедии, невозмутимо продолжал играть с британским флагом, развевая его на мачте подбитого судна. Оправившись от неожиданно мощного взрыва на борту противника, капитан и старпом, выглянув из-за рубки подлодки, удивленно глядели на охваченный огнем, но все еще идущий по курсу корабль. Капитану потребовалась всего секунда на размышление:

— Перезарядить орудие! — рявкнул его голос, хриплый от напряжения. Глаза, до этого момента расширенные от изумления, сузились, в них вспыхнул холодный, расчетливый огонь. Внутри его, казалось, в одно мгновение переключился тумблер, отбросив в сторону секундное созерцание трагедии и вернув к ледяной сосредоточенности на боевой задаче. Он наблюдал, как корвет, словно раненый зверь, продолжал извиваться в дыму и пламени, не желая признавать своего поражения. Запах гари и пороховой дым, разнесенные ветром вплоть до подлодки, щекотали нос, напоминая о том, что война продолжается и не прощает ни секунды промедления. По рукам матросов пробежала лихорадочная суета. Механизмы орудия заскрежетали, словно в агонии. Гильза от предыдущего выстрела звякнула о металлическую палубу, как отголосок только что свершившегося кошмара и утонула в серой морской пучине. В мгновение ока, тяжелый снаряд был заряжен, и казенник защелкнулся с глухим лязгом, обещая новую порцию смерти.

Старпом, ухватившись за перила мостика, стараясь удержаться на ногах от качки, с волнением в голосе произнес:

— Нам повезло, капитан. Он горит, но еще не сдаётся! — словно в подтверждение слов Кристоффа, с борта корабля был открыт огонь из зенитных пулеметов, заставляя экипаж пригнуться. Стараясь не отрывать взгляда от тонущего в дыму корабля, капитан кивнул. Лицо его оставалось бесстрастным, словно выточенным из камня, хотя в глубине глаз, если приглядеться, можно было заметить легкий отблеск восхищения. Он не мог не признать их отвагу и неукротимость.

— Точно, он горит, но не сдаётся, — проговорил он с мрачной интонацией. — Значит, нужно помочь ему окончательно уйти на дно. Хельмут, наведи прицел чуть ниже ватерлинии. Это их добьёт. Они показали нам свою решимость, а мы покажем свою.

— Огонь! — подхватил команду боцмана холодный морской ветер растворяясь в туманной серости. В этот раз приказ прозвучал спокойнее, увереннее, но от этого не менее властно. Казалось, сама сталь корабля содрогнулась от предвкушения. Миг напряженного ожидания, казавшийся вечностью, взорвался грохотом выстрела. Подводная лодка дрогнула, как зверь, наносящий смертельный удар. Все замерли, наблюдая за результатом своей работы. Тяжелый снаряд пронесся по воздуху, оставляя за собой след дыма, словно черту, подведенную под судьбой обреченного корвета. Он угодил точно в цель, пробив корпус ниже ватерлинии по центру, оставляя на месте разрыва снаряда огромную дыру с отогнутыми листами металла. Корвет от удара накренился еще сильнее, начиная зачерпывать в свои отсеки забортную воду. Сопротивление зенитным огнем тут же сошло на нет, ибо на борту британца был отдан приказ об эвакуации. Судно не спеша начинало уходить под воду.

— Готово, капитан! — радостно произнес боцман, отрывая взгляд от прицела. Голос его теперь же источал веселье, а в интонации все же слышалось облегчение. Капитан медленно выдохнул, его плечи немного опустились, словно бремя, которое он нес на себе, наконец-то ослабило свою хватку. Он окинул взглядом команду, на их лицах читались усталость и напряжение, но также и гордость за проделанную работу.

— Хорошая работа, парни. Обе машины малый вперед! — произнес он команду в недра подлодки, переводя взгляд на стоящего рядом старпома. Лицо Кристоффа являло собой маску бесстрастности, лишь карие глаза были прикованы к тонущим фигурам в спасательных жилетах, безнадежно борющихся за жизнь в ледяной воде. До ушей доносились их вопли, полные животного ужаса, в которых не было ни намека на былой героизм или гордость. Лишь леденящий душу страх перед неминуемой кончиной. Капитан фыркнул, наблюдая за невозмутимым лицом Кристоффа.

«Жалость? Да быть такого не может!» — пронеслось у него в голове, впрочем, вслух он этого не произнёс. Эта маска непроницаемости бесила его не меньше, чем крики тонущих. Ненависть к врагу, которую он так тщательно пестовал в себе, не позволяла ему тратить время на сочувствие. А Кристофф… Кристофф, со своей якобы «задумчивостью», лишь раздражал. Сентиментальность на войне – это роскошь, которую они не могли себе позволить, и уж точно капитан не собирался потворствовать слабости своих подчиненных.

— И даже не смей заявить мне, что в тебе проснулась жалость. — Кристофф, казалось, не слышал. Его глаза, по-прежнему прикованные к кренящимся обломкам и барахтающимся людям, казались пустыми. Капитан скривился.

«Хорошо прячет свою мерзость», — подумал он. «Но не от меня». — Ему нравилось видеть, как ломаются люди, как их гордость превращается в пепел. Это давало ему чувство превосходства, ощущение власти над жизнью и смертью. Он считал, что эта жестокость — необходимое условие для выживания, как его, так и экипажа. И это молчание Кристоффа, это его «отсутствие» в столь важный момент, казалось ему чем-то вроде саботажа. Он подошел еще ближе, грубо толкнув старпома плечом. В его глазах плескалась злость, готовая вспыхнуть, как порох. Он хотел видеть не отблеск вины, а страх. Страх перед ним, перед его авторитетом, перед его яростью.

«Смотри в глаза!» - хотел он сказать, но сдержался. Он знал, что сломить Кристоффа будет не так просто, но удовольствие от этой победы будет особенно сладким. Подумав немного капитан усмехнулся.

— Флаг на мостик! — полетела в недра лодки команда капитана, не сводящего пристального взгляда со старпома. — Хельмут!

— Капитан! — взобравшийся к этому моменту на мостик боцман, тут же предстал перед командиром. Рыжеволосая шевелюра его ерошилась, как грива потревоженного льва, а зубастая улыбка, обычно столь широкая, была лишь робким намеком на себя.

— Матроса к орудию, — отчеканил капитан, кивком указав на зенитку, мрачно возвышавшуюся рядом. — И два автомата сюда принеси. — Его слова были отрывистыми, словно выстрелы, не терпящими возражений. Боцман, рыжий бестия с душой простодушного паренька, на мгновение застыл, тщетно пытаясь постичь замысел капитана. Но, привыкший подчиняться без лишних вопросов, он козырнул и, проворно юркнув в люк, скрылся в утробе лодки.

— А ты, — вернулся к старпому командир. — тащи-ка сюда наших подружек. — Упоминание «подружек» резануло по нервам старпома, как лезвие. Каждая мышца его тела невольно напряглась, отзываясь на это циничное прозвище, словно струны потревоженной арфы. — Время немного проветриться. — слова прозвучали с издевкой, как удар хлыста, обжигая кожу Кристоффа. Он знал, что «проветриться» означало не свежий морской воздух, а очередное издевательство, участником которого он, по прихоти капитана, должен будет стать.

— Кристофф?! Что-то не так? — ехидно расхохотался капитан, наблюдая за смятением подчиненного. — Неужели жалость опять проснулась?

— Я солдат, капитан. А не палач. И ваших увеселений не разделяю от слова совсем.

— Я приму к сведению. А сейчас тащи девок на мостик!

Кристофф, сглотнув ком в горле. Стараясь скрыть бурю, бушующую в его груди, он молча, с нарочитой медлительностью, спустился вниз по лестнице, выполняя приказ. Каждый его шаг был размеренным, словно он неторопливо прогуливался по палубе, наслаждаясь солнечным днем, а не направлялся к двум невинным девушкам, обреченным на очередное унижение.

В жилом отсеке царил полумрак из-за нескольких разбитых ламп. Пахло затхлостью и страхом. Анна и Эльза, сидели на койках в обнимку, как затравленные птицы устало прислонившись головами друг к другу. Напротив, на нижней полке, с не менее жалким видом сидел Олаф, вопросительно устремив взгляд на подошедшего старпома. В их глазах, некогда полных жизни и надежды, сейчас плескалась усталость и отчаяние. Анна сжимала в руках то самое, все еще влажное одеяло, которым старалась укрыть ее Эльза. Кристофф подошел к ним, медленно, словно нащупывая путь в лабиринте отчаяния, царившего в его душе. Он знал, что сейчас, как никогда, нельзя показывать свою слабость, свою боль. Капитан наслаждался каждым проявлением их унижения, смакуя его, как терпкое вино. Старпом взглянул на них, ища в их глазах хоть искру понимания, поддержки. Но они лишь смотрели на него с осторожностью, смешанной с немым укором.

— Идёмте, — промолвил он тихо, избегая их взглядов. Голос его звучал ровно, но внутри все дрожало от напряжения. — Капитан приказал.

К удивлению старпома, возражений не последовало. Анна, с помощью Эльзы, первой поднялась с койки. Рыжеволосая девушка была словно тенью самой себя. В её глазах плескалось такое бездонное отчаяние и усталость, что казалось, она уже перешагнула грань, за которой остается только смирение и безразличие к собственной судьбе. Ей было все равно, что с ней там собираются сделать. Эльза, с каменным выражением лица, скрывающим бурю страстей, последовала за сестрой, неся на себе тяжесть невысказанных страданий, словно обреченная на немое соучастие. Кристофф, не сказав больше ни слова, повел их к лестнице, словно на эшафот.

На мостике капитан встретил их победоносной улыбкой, словно ему принесли желанный трофей. Боцман уже установил на флагштоке зловещий пиратский флаг. Холодный атлантический ветер с громким шумом развевал «Веселого Роджера», добавляя еще больше мрака в и без того тяжелую атмосферу.

— Ааа... вот и славно, — прорычал капитан, обводя взглядом поднявшуюся на мостик скованную троицу, словно хищник, предвкушающий кровавую трапезу. Его глаза, большие и бегающие, поблескивали нездоровой, почти маниакальной радостью, распаляемой видом двух беззащитных девушек, одетых лишь в жалкие остатки ночных рубашек, которые едва прикрывали их дрожащие тела. — Развлечемся, пока море к нам благосклонно. Сегодня у нас будет особый спектакль, не так ли, оберлейтенант?

— Уже перегибаешь, Ханс. Тебе не кажется? — неожиданно для всех проговорил, глядя капитану в глаза Кристофф, за что тут же получил резкий удар прямо в живот. Кристофф согнулся пополам от боли, но продолжал смотреть на капитана, словно бросая ему вызов. В воздухе повисло напряжение, которое становилось все ощутимее с каждой секундой. Море шумело вокруг, напоминая о том, что они находятся в полной власти стихии и этого человека, который теперь был их единственным хозяином.

Капитан приподнял старпома за грудки, приблизив свое лицо к лицу Кристоффа. Он впился глазами в его взгляд, будто пытаясь проникнуть внутрь души. В его голосе звучала угроза:

— Ты думаешь, я не вижу, кто ты на самом деле? Ты наивно полагаешь, что способен меня перехитрить? Нет, мой друг, нет… Здесь я — закон и порядок! — резко встряхнув руками, он отпустил Кристоффа, грубо оттолкнув его, словно ненужную вещь. Отступив на шаг, он, словно хищник, окинул взглядом своих пленников, после чего небрежно оперся локтем о край мостика и щелкнул пальцами, подавая зловещий сигнал своей команде. Боцман, растянув рот в хищной усмешке, кивнул и, грубо подтолкнув девушек, вывел их к краю мостика, чтобы они могли воочию лицезреть корму подводной лодки. На палубе уже разворачивалась жуткая процессия. Немецкие матросы, подгоняя пинками, с садистской жестокостью выталкивали наверх измученных, едва живых людей, выловленных из ледяной пучины после потопления британского корвета. Их мокрая одежда, словно саван, прилипла к телам, а лица выражали лишь ужас и безысходность перед неминуемой смертью.

— Ну-с, девчонки, — протянул Ханс, с наслаждением смакуя каждое слово, словно глоток яда, — уверен вы же обожаете спектакли! Сегодня мы увидим представление, которое навсегда врежется в вашу память. Старпом, наблюдай, учись, как надо мотивировать команду! — Его слова были пропитаны садистской насмешкой.

Кристофф с трудом сдерживал рвущуюся наружу ярость, глядя на эту дьявольскую сцену. Он видел, как Анна отшатнулась, закрыв рот ладонью, словно пытаясь зажать крик ужаса, а Эльза, в отчаянной попытке защитить сестру, обняла её, словно хрупкий щит против наступающего кошмара. Выстроенных в шеренгу британских моряков, этих бледных теней, тут же пронзили невидимые взгляду, но смертельно точные очереди из двух немецких автоматов. Немцы, словно хладнокровные мясники, расстреливали почти в упор по несколько человек за раз, превращая их тела в безжизненные мешки, которые тут же валились за борт, окрашивая воды Атлантики в зловещий алый цвет. Это было не просто унижение, это было бесчеловечное зверство, призванное сломить их дух, превратить их в невольных свидетелей хладнокровной расправы, посеять в их сердцах семена отчаяния и ужаса, отравив их души ядом бессилия. Кристофф сжал кулаки до побелевших костяшек, но старался сохранять спокойствие, понимая, что любое его действие будет расценено как слабость и лишь подстегнет капитана к дальнейшей жестокости. Ярость клокотала внутри, грозя вырваться наружу, но он понимал, что сейчас не время для открытого противостояния.

— Здорово, правда? — расхохотался Ханс, словно безумец, глядя на обернувшуюся к нему Эльзу, словно упиваясь её страхом и отчаянием.

— По-вашему это… смешно? — прошептала Эльза, с трудом сдерживая рвущиеся наружу слезы и пытаясь удержать равновесие, держа в узде охваченную истерикой сестру.

— Погоди, — прорычал Ханс, и в его голосе прорезалась ледяная злоба, — сейчас будет по-настоящему «смешно», - кивком головы отдавая жестокий приказ боцману, стоящему за их спинами, словно палач, ожидающий сигнала. Тот, оскалив свои необычно крупные передние зубы, грубо схватил их за шиворот, и, выволок на правый край мостика, словно на плаху. Отсюда открывался чудовищный вид на уходящие под воду обломки британского корвета, словно могилы поверженных, и две надувные шлюпки, одиноко дрейфующие на волнах. В каждой из них, словно загнанные в ловушку, находилось не менее десятка спасшихся британцев. Они были немыми свидетелями кровавой драмы, разыгравшейся на корме, видели, как палуба лодки и волны вокруг неё обагрились багровой кровью, поэтому ни криков, ни отчаянной мольбы о помощи из дрейфующих шлюпок не доносилось, лишь тишина, зловещая и тягучая, словно предвестие неминуемой беды, нависшей над ними, как дамоклов меч. Тишина, в которой крик ужаса тонул и растворялся, как капля крови в бездонном океане.

Ханс обвел взглядом шлюпки, а затем снова посмотрел на Эльзу, его глаза горели зловещим огнем.

— Ну что, принцесса, наслаждаешься видом? — промурлыкал он, словно кот, играющий с пойманной мышью. — Видишь этих маленьких человечков? Они думают, что спаслись, что в безопасности. О, как же они ошибаются!

Он снова щелкнул пальцами, и боцман с омерзительной ухмылкой выхватил из-за спины здоровенный морской бинокль. Поднеся его к глазам, он что-то пробормотал на немецком и передал прибор Хансу. Тот лениво взял бинокль и, не спеша, принялся разглядывать шлюпки. Лицо его исказила гримаса презрения, а затем, хищно оскалившись, он отдал бинокль обратно боцману.

— А ну-ка, дружище — проворковал он, не отводя взгляда от девушек, — покажи им, как мы умеем шутить.

Боцман с радостным повизгиванием дал команду, и один из матросов, в таком же сером дождевике и синей пилотке повернул в сторону несчастных на лодках длинный ствол зенитки. Кристофф, не отрывая взгляда от Ханса, понял, что сейчас произойдет нечто ужасное. Он чувствовал, как кровь закипает в венах, но не мог ничего сделать, кроме как наблюдать за разворачивающимся кошмаром. Он боялся даже представить, что ждет этих несчастных, дрейфующих в шлюпках. Матрос, с лихорадочным блеском в глазах, наводил зенитку на ближайшую шлюпку, досылая патрон в патронник. Холодный ветер, казалось, застыл вместе с кровью в жилах, когда капитан, с довольной усмешкой наблюдая за бледными, задыхающимися от всхлипов Эльзой и Анной, не спешил отдавать свой жуткий приказ. Тишина, до этого нависшая над морем, теперь звенела от ужаса, предвещая нечто непоправимое. Нутро Кристоффа сжималось от смеси отвращения и бессильной ярости, но слова, словно скованные цепью, не могли прорвать этот вакуум отчаяния. Зенитная установка, подобно хищной змее, замерла в ожидании, нацелившись на обреченную шлюпку. Матрос, чья воля, казалось, была порабощена тёмной силой, медленно вращал орудие, внося последние поправки, и в круглом прицеле уже маячил силуэт дрейфующего плота. Его лицо, искаженное маниакальным восторгом, словно отражало всю черноту грядущего. Кристофф знал, что сейчас прольется не просто кровь, а разлетится на осколки последняя надежда, потонет в пучине бессмысленной жестокости. Капитан, словно зачарованный злым колдовством, следил за зловещей подготовкой, его глаза сверкали дьявольским огнём. Он был словно дирижёр оркестра смерти, наслаждающийся каждым тактом, каждым мгновением грядущей трагедии. Эльза, обнимая сестру, пыталась укрыть её от ужаса, сама же не отрывала глаз от разворачивающегося акта насилия. Напряжение нарастало с каждой секундой. Смерть витала в воздухе, осязаемая и неизбежная, как солёная горечь на губах. Кристофф чувствовал, как его мускулы напрягаются до предела, словно он сам стоял на мушке этого смертоносного орудия. Он знал, что скоро разразится ад, и ничто не сможет его остановить. В этой мгле отчаяния и бессилия он мог лишь наблюдать, как зловещая машина войны готовится обрушить свой смертоносный удар на беззащитных людей, чьи жизни висели на тончайшем волоске, в руках безумного садиста.

— Feuer! — команда прозвучала так обыденно и тихо, что казалось, будто это всего лишь реплика в повседневном разговоре, а не смертный приговор. Кристофф лишь слегка содрогнулся, словно от ледяного ветра, пронзившего его насквозь. В это мгновение время, казалось, замерло, каждая деталь запечатлелась в памяти с пугающей ясностью: как напряглись мышцы матроса, с какой механической точностью он нажал на спусковой крючок, как дрогнула от предвкушения победы губа капитана. И затем грянул оглушительный выстрел. Огненная вспышка на мгновение озарила бледные лица девушек, их глаза, полные ужаса и отчаяния, отразили пламя как зеркала. Кристофф неподвижно смотрел на расстрел глядя как пулеметная очередь словно раскаленные когти, врезается в черную, надувную лодку поднимая в воздух клочки ткани, столбы воды и крики. Водяной вал всколыхнулся вокруг шлюпки, вздымаясь и опадая, словно раненое чудовище. Свинцовый дождь пронзал ее бока, с хрустом ломая каркас, рвал резину, словно бумагу. Клочья материи, как раненые птицы, взлетали в воздух, подгоняемые ветром и огнем. Крики людей, теперь перешли в агонизирующий вой, заглушаемый треском пулеметных очередей. Кровь, темная и густая, растекалась по воде, смешиваясь с соленой пеной, окрашивая ее в зловещий багровый цвет. Капитан, не отрывая глаз от истерзанной лодки, расплылся в довольной улыбке, словно наслаждаясь созерцанием разрушения. Он был полон триумфа, как победитель в жестокой игре. Эльза, прижав к себе Анну, закрыла ей глаза ладонью, ее лицо исказила гримаса отчаяния. Она чувствовала, как внутри нее что-то ломается, разрывается на части под тяжестью бессилия и ужаса. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем матрос убрал руку со спуска и зенитное орудие замолчало, выпустив из ствола едва заметный, серый дымок, мгновенно рассеивающийся на холодном атлантическом ветру.

Устав от всех этих капитанских выходок, Кристофф отвёл взгляд от места недавней бойни и молча спустился вниз в лодку, под издевательский свист капитана и боцмана, наблюдающих за результатами своей работы. Теперь там, на зыбких волнах, лишь медленно расползалось багровое пятно, словно чернильная клякса на сером полотне моря. Останки шлюпки, израненные и бесполезные, покачивались на поверхности, напоминая о том, что ещё недавно были обителью человеческих жизней.

Эльза, словно очнувшись от кошмара, медленно убрала руку от глаз Анны, но та, подобно затравленному зверьку, цеплялась за неё. Подкашивающиеся ноги девушки не выдержали тяжести, и Эльза едва не уронила рыдающую Анну на холодный, мокрый пол мостика подлодки. Она обняла Анну крепче, пытаясь передать ей хоть немного тепла и защиты, но понимала, что никакие объятия не смогут исцелить раны, нанесённые жестокостью этого мира.

— Ich habe es satt. Schafft sie hier weg! — слова капитана, словно хлёст плети, донеслись до Эльзы. Затем грубые руки матросов, схватив их обеих, поволокли их в нутро подлодки, как и в тот злополучный день, когда они впервые ступили на её борт.

Загрубевшие ладони, пахнущие гарью и морем, стиснули девичьи плечи, грубо разрывая их зыбкие объятия утешения. Лишь только прикоснулся матрос к Анне, она вскрикнула, словно раненая птица, и забилась в его руках в бешеном визге страха, тщетно пытаясь вырваться из стальной хватки. Эльза, видя это, собрала волю в кулак, и удержала сестру, опасаясь за ее жизнь. Она вступила в словесный поединок с немецким конвоиром, пытаясь усмирить и трепещущую сестру, и жестокого матроса который уже успел вскинуть автомат на изготовку, прицеливаясь прямо в голову Анны. Стерпев еще несколько ругательств на немецком в свой адрес, со скорбным смирением Эльза позволила грубой силе втащить их обратно в мрачное чрево подлодки, зная, что любое сопротивление – лишь тщетное биение сердца обреченного. Ступеньки лестницы под босыми ногами были холодными и скользкими от влаги. Каждый шаг отзывался глухим, обреченным эхом, лишь усиливая гнетущую атмосферу подводного плена. Снова, словно приветствуя их возвращение в преисподнюю, раздалось злорадствующее хихиканье и похотливые выкрики, будто хищные звери учуяли запах крови, и некоторые попытки омерзительных прикосновений, когда наглые руки пытались пробраться под их изорванные подолы рубах, вызывая дрожь отвращения и ужаса. Снова тот же тусклый, белесый свет, пробивающийся сквозь лабиринт труб и вентилей, словно саван, заливал все вокруг, словно был пропитан предчувствием неминуемой беды, которая вот-вот должна была обрушиться на их головы. И снова тот же Кристофф, чьё лицо превратилось в каменную маску, не выражающую ничего, кроме застывшей апатии, словно он сам был пленником этого кошмара. Он лишь отворачивался, потупив взгляд, и принимался с маниакальным упорством изучать штурманскую карту, словно пытаясь найти спасение в бессмысленных схемах, боясь встретиться глазами с девушками, которых уводили обратно в их тесный жилой отсек, словно в могилу. Его молчание кричало о бессилии, о невозможности хоть что-то изменить в данный момент. Следом за девушками, на центральный пост, словно дьявол, сошедший в ад, спустился и капитан, чьё присутствие нагоняло ещё больший страх и отчаяние. Оглядев быстрым взглядом экипаж, его внимание остановилось, на тяжело дышавшем у штурманского стола старпоме, на что Ханс, тут же довольно ухмыльнулся. Проведя ладонью по короткой, рыжей бороде, он подошел к Кристоффу и хлопнул последнего по спине, хотя этот «дружеский» хлопок был скорее похож на еще одну стальную хватку командира:

— Мне хочется верить, оберлейтенант. Что это последний раз, когда я вижу ваши сопли. Мы поняли друг-друга?

Кристофф вздрогнул, словно от удара, но не повернулся, продолжая вглядываться в карту, словно ища в хитросплетениях линий спасение или, может быть, забвение. Его плечи напряглись, но губы остались плотно сжаты, не желая выдавать ни страха, ни гнева, ни, тем более, отчаяния. Он знал, что любое проявление эмоций в присутствии капитана было признаком слабости, а слабость в этом подводном аду была равносильна смерти.

Ханс, однако, не собирался упускать случая поиздеваться. Его глаза, холодные и серые, как зимнее небо, сверлили спину Кристоффа с нескрываемым удовольствием. Его ухмылка стала шире, обнажая ряд крепких, белых зубов, словно клыки хищника, предвкушающего легкую добычу. Он наклонился ближе, и его голос, пропитанный цинизмом и превосходством, прозвучал громче, словно желая донести свои слова до каждого уголка подлодки:

— Ну же, оберлейтенант, не стесняйся. Расскажи своему старому товарищу, что ты думаешь о наших маленьких гостьях. Они ведь такие… хрупкие, правда? Как фарфоровые куколки, которые так легко разбить.

Он намеренно сделал паузу, словно смакуя тишину, воцарившуюся на центральном посту. Матросы, словно по команде, перестали шуметь, впившись взглядами в капитана, ожидая дальнейших его действий. Кристофф чувствовал их взгляды, словно ледяные иглы, впивающиеся ему в затылок, но продолжал молчать, вцепившись пальцами в край штурманского стола, пытаясь хоть как-то обуздать ярость, которая разгоралась внутри, как пламя в печи. Ханс, видя его реакцию, или, скорее, ее отсутствие, расхохотался, грубым и резким смехом, который эхом отдавался в тесном пространстве подводной лодки. Он отступил на шаг, и его глаза с нескрываемым презрением скользнули по лицу Кристоффа, словно оценивая его, как неисправную деталь механизма.

— Ладно, хватит с тебя, мой юный романтик, - выплюнул капитан, словно смакуя каждое слово. — Займись-ка делом, а не грей сопли. Надеюсь, вы не собираетесь снова играть в благородство, пока я этого не позволю, верно? Или может быть, ты хочешь стать следующим балластом на дне морском?

Его слова прозвучали как откровенная угроза, и Кристофф, наконец, заставил себя повернуться. Его глаза, обычно спокойные и задумчивые, были полны ненависти и презрения. Он смотрел на капитана с такой яростью, что Ханс, на миг, даже засомневался в своей власти. Но тут же, самодовольная ухмылка вновь вернулась на его лицо.

— Если мне не изменяет память, у нас с вами есть работа. Где-то тут, наша «Энигма», заждалась, когда же мы к ней притронемся. Поднимаем её, и уходим отсюда к чертовой матери.

Не проронив больше ни слова, капитан сверкнул молчащему в ответ Кристоффу глазами и скрылся за круглой дверью переборки, ведущей в его отдельную каюту. Кристофф остался стоять на месте, прожигая взглядом закрывшуюся дверь, за которой скрылся Ханс. Тишина на центральном посту стала еще более напряженной, словно воздух наэлектризовался. Затем, медленно, Кристофф перевел взгляд на остальных матросов, и его губы тронула легкая, почти незаметная усмешка.

— Уйти к чёрту, говоришь? — прошептал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к остальным. — Ну что ж… Это тоже возможно.

Глава 6 - "Бунт на U-Boot"

Ровно тридцать минут Кристофф, сгорбившись над картами, записывал в расчёты всю ярость Атлантики и всю бесполезность своих усилий. Каждый штрих его карандаша тонул в рвущихся с гидролокаторов сигналах, в скрежете металла о ледяную пучину, в шепоте погибшего экипажа U-44, чьи тени, казалось, витали в отсеках. Его рука, сведённая судорогой, вывела крест на карте — кроваво-красный, поверх координат, где теперь ржавела их подлодка. Неглубоко — милость судьбы, столь редкая в этой бойне. До их прибытия британские корабли уже начинали прочесывать это место, как стервятники. Удалось ли им найти затонувшую лодку, оставалось загадкой. По команде старпома двигатели замолкли, и тишина накрыла отсеки тяжелым саваном. Их посудина замерла, покачиваясь среди дрейфующих обломков и груды мусора, оставшихся после затопленного эсминца, словно призрак среди руин. Над палубой клубился туман, пропитанный гарью и солью, а матросы, будто призраки в промасленных робах, готовили снаряжение. Их движения были резкими, механическими — как у автоматов, заведённых на убийство. Кристофф усталым взглядом с мостика наблюдал за суетящимися подчиненными, периодически всматриваясь в серые волны, надеясь заглянуть за пелену. Морская пена и чернота пучины оставались для него единственным ответом. Холодный атлантический ветер усиливался, поднимая ещё большее волнение на, и без того неспокойных, водах. Кристофф поёжился от пробирающего ветра, сильнее укутавшись в плащ и поправив черную фуражку на голове. Матросы продолжали работать. Каждое их действие здесь, в этом проклятом квадрате, лишь повторяло старую притчу: «Люди, как безумные могильщики, роют ямы друг для друга». Вот он, цинизм войны. Они спускали водолаза не за телами погибших моряков, а за куском железа в деревянном футляре. Один шифровальный ящик оценили в триста трупов, два эсминца и подлодку. Цифры, которые Берлин сочтёт победой. А Кристофф? Он видел лишь лица: молодых матросов, которые по-настоящему ещё не видели. Ни жизни, ни войны. Кто-то из них останется в этих водах навеки.

Люк на мостике скрипнул, словно стон замурованного в стальных недрах призрака. По лестнице поднялся водолаз — не человек, а грузная пародия на живого: прорезиненный скафандр обвисал складками трупной кожи, шлем тускло отсвечивал, как доспехи давно сгнившего в траншее рыцаря.

— Готов, герр оберлейтенант.

Голос матроса прозвучал из-под металла глухо, будто доносился сквозь толщу океанского дна — из тех глубин, где ржавели кости U-44. Ветер впился в лицо лезвиями, смешав туман с ледяной крошкой. Море пахло солью и смертью. Водолаз, механический великан с пустыми глазницами шлема, спустился к борту. Его движения были точны, бездушны — словно заводная кукла, заведённая для последнего представления. В стеклах отразилось не свинцовое небо, а лицо Кристоффа: измождённое, с тенями под глазами, как у тех, кто слишком долго смотрит в бездну.

— Фолькер, — Кристофф сглотнул, — радиорубка. Там. И не задерживайся.

Тот молча кивнул. Матросы толкнули его за борт с той же ритуальной бесчувственностью, с какой сбрасывают в море мешки с балластом. Водолаз исчез мгновенно — будто сама пучина жадно втянула его в глотку. Эхолот показывал мелководье, но цифры лгали: здесь, среди обломков эсминца, глубина измерялась не метрами, а сотнями неупокоенных душ. На мостике затихли. Волны бились о борт, ветер выл в такт — то ли насмехаясь, то ли оплакивая. Кто-то из матросов пробормотал:

— А если не вынырнет? Кристофф не ответил. Он смотрел на чёрную воду, где растворился Фолькер, и думал о том, как хрупок их шанс. Как хрупка их жизнь.

Где-то внизу, среди ржавых переборок, лежал их «трофей» — ящик с шифрами, за который Берлин готов сожрать собственных детей. Море хранило секрет, и теперь всё зависело от одного человека в металлической броне, который боролся с тьмой, пока они ждали. Фолькер погружался сквозь слои тьмы, словно падая в бездонный колодец. Луч фонаря дрожал в мутной воде, пока окончательно не растворился в бездне.

— Будем ждать. — Кристофф снова глянул на хронометр, отсчитывающий время от начала погружения. Секунды сливались в минуты. Минуты тянулись, как смола. Часы тикали громче. Кристофф стоял у перил, впиваясь ногтями в обледеневший металл, будто пытался вцепиться в само время. Хронометр на цепочке тикал в его кармане — метроном, отсчитывающий часы до чьей-то гибели. Матросы сбились у лебёдки в беспокойное стадо: кто-то теребил трос, другой беззвучно шевелил губами, тихо повторяя молитву, которой научился ещё в приюте. Их дыхание вырывалось белыми клубами, растворяясь в тумане — мимолётные души, готовые улететь вслед за Фолькером. Море дышало. Медленно. Глубоко.

Каждый вдох — всплеск у борта, каждый выдох — стон ветра в натянутых тросах. Кристофф ловил эти звуки, как заключённый ловит шаги надзирателя. Где-то под килем, в чёрной пустоте, Фолькер боролся с давлением, с мраком, с собственной дрожью. А если трос порвётся? — пронеслось в голове. Старпом резко обернулся, будто кто-то окликнул его, но это был лишь голос с U-44 — шёпот из глубин, смешанный со скрежетом железа.

Один из матросов, юнец с лицом подростка, вдруг непростительно звонко чихнул выводя из себя остальных, нервничавших матросов. Звук разорвал тишину, как выстрел. Все вздрогнули. Кто-то зашипел, заматерился, но тут же замолк, словно испугался, что море услышит. Парнишка, покраснев, прижал ладонь ко рту — его глаза блестели, как у загнанного зверька. Кристофф отвернулся. Он вспомнил, как этот мальчишка неделю назад смеялся, разглядывая фотографию сестры. Теперь же его смех казался призрачным, как эхо из несуществующего прошлого.

Волна ударила в борт, обдав палубу ледяной водой. Капли застыли на лице Кристоффа — слёзы, которых он не мог позволить себе пролить. Сколько их уже утонуло? — давила мысль. Двадцать? Тридцать? Берлин требовал цифры, но здесь, в проклятом квадрате, цифры имели имена. Ганс. Эрих. Тео. Те, чьи койки теперь занимали новобранцы с тем же пустым взглядом.

— Сигнал! — крикнул тот самый мальчишка, но голос его сорвался на фальцет.

Матросы бросились к механизму, толкаясь локтями, спотыкаясь о перила. Их движения были лихорадочными, неровными — не надежда, а животный ужас гнал их вперёд. Кто-то закричал: «Тяни, чёрт возьми!», другой забормотал: «Только бы не порвалось…». Кристофф не шевелился. Он чувствовал, как подлодка кренится под его ногами.

Чугунный шлем Фолькера вынырнул внезапно, будто сама пучина выплюнула ненужный хлам. Матросы замедлили подъём, словно боялись, что из воды всплывёт не человек, а его обглоданный остов. Трос скрипел и визжал, будто живой. Фолькер поднимался медленно, как труп на верёвке палача. Давление отпускало его рёбра по миллиметру, обнажая детали кошмара: слепых рыб, лижущих ржавчину на обломках; блики на металле, похожие на крики, застывшие в кривизне волн; тень подлодки над головой — огромную, изъеденную солью стрекозу, готовую рухнуть в бездну.

Его выволокли на палубу. Тело водолаза шлёпнулось о металл, как мокрая тряпка. «Энигма» грохнулась рядом — глухо, будто на палубу уронили кирпич. Кристофф замер, глядя на устройство, обёрнутое в ткань защитного цвета. Его обветренное лицо, казалось было совершенно безэмоциональным.

— Там… ад… — Фолькер выхаркнул слова сквозь рвотные спазмы. Голос его скрежетал, как цепь, волочащая по дну якорь.

Старпом медленно провёл ладонью по ящику. Ткань защитного цвета пропиталась не солью — страхом, слезами, всем тем, что осталось на затопленной лодке. Матросы замерли, не дыша. Даже море притихло — не из благоговения, а от пресыщения.

***

Кристофф, словно иллюзионист, демонстрирующий свой главный трюк, бережно опустил «Энигму» на шершавую поверхность штурманского стола. Металлическая окантовка прогнулась под весом устройства, издав приглушённый стон. Старпом замер на мгновение, пальцы дрогнули на краю маскировочного полотна, будто он колебался, стоит ли открывать этот ящик Пандоры. Но уже в следующее мгновение ткань соскользнула вниз волной шепота, обнажив неприметный ящик с потёртыми углами.

— Герр капитан… — начал Кристофф, но Ханс резким жестом прервал его, впиваясь взглядом в находку.

Деревянный корпус, испещрённый царапинами, будто шрамами, дышал историей. Каждая трещина на латунных петлях шептала о ночных переходах через минные заграждения, о шифровках, написанных дрожащими руками под шум сонара. Ханс провёл ладонью по крышке, ощущая под пальцами неровности выцветшего лака. Его рыжие брови, похожие на спутанные канаты, сомкнулись над переносицей.

— Вы понимаете, что это значит? — пробормотал он, больше себе, чем окружающим. — Это не просто машина. Это ключ к победе!

Кристофф нервно сглотнул, наблюдая, как капитан щелчком открывает уже начинающую ржаветь, металлическую застёжку. Внутри, на бархатной подкладке, поблёскивали круглые клавиши — холодные, бездушные, как зрачки механического зверя.

— Herr Kaleu, может, стоит проверить… — попытался вставить старпом, но Ханс уже нажимал на кнопки, заставляя шайбы вращаться с металлическим щелчком.

— Тише, — прошипел капитан, и в его голосе зазвучала странная нота — смесь благоговения и одержимости. — Слышите? Это музыка будущей победы. Каждый щелчок — смертный приговор для вражеского флота.

Его пальцы слегка подрагивали, когда он извлёк из кармана смятую шифровку. Поднесённый к тусклой лампе листок зашелестел, будто смеясь над их попытками.

— «S...», «E…» — бормотал Ханс, нажимая клавиши машинки. Внезапно он замер, и по каюте поползла тишина, густая, как нефть. — Да… Да! — он ударил кулаком по столу, заставив письменные принадлежности подпрыгнуть. — Они даже не догадываются, что мы уже почти в Лондоне!

Кристофф отступил на шаг, столкнувшись с внезапной вспышкой капитанского безумия. Но Ханс уже вскакивал, опьянённый триумфом. Его фуражка, когда-то белоснежная, а теперь жёлтая от пота и солевых брызг, съехала набекрень, открывая лоб, перечеркнутый глубокой морщиной.

— Господа! — рёв капитана заставил содрогнуться даже заклёпки в переборках. — Сегодня мы выпьем за то, что враги будут гадать, откуда пришёл удар. А завтра… — он обвёл команду горящим взглядом, — завтра они будут молиться, чтобы мы остановились. Хельмут! Тащи шнапс!

Наблюдающий за постепенно сходящим с ума, от эйфории успеха операции, капитаном, Кристофф решил попробовать переключить внимание последнего.

— Капитан, мы всё еще у берегов Шотландии. Может, сначала уберемся отсюда, прежде чем...

Ханс резко обернулся, и старпом отпрянул, наткнувшись на его острый, как гарпун, взгляд.

— Ты что решил стать голосом разума? — тембр капитана стал опасным, словно скрип льдины под ногами.

— Нет, просто не хочу раньше срока присоединиться к нашим товарищам с U-44. Англичане в любой момент могут подойти и от нас ничего не останется. — капитан аргумента не оценил. Посмотрев на Кристоффа с головы до ног, капитан приблизился к старпому, глядя тому в глаза практически не моргая. В нос лейтенанта тут же ударил стойкий и отвратительный запах алкоголя.

— Вот как мы заговорили. Смотрю голосок то у тебя прорезался, да-а. Уже забыл, какой тряпкой был когда-то? И кто тебя выцарапал из трюма, полного крыс и дерьма. Я сделал тебя человеком, Кристофф. Ты должен быть благодарен за это.

Кристофф сглотнул, чувствуя, как старые шрамы на сердце начинают ныть.

— Сначала... мы отметим победу! Тем более все ресурсы у нас для этого есть. — яростный огонек в глазах Ханса затрепетал с такой силой, что Кристофф без слов понял о каком именно праздновании и "ресурсах" идет речь.

— Капитан, девушки не имеют отношения к «Энигме».

— Они — на моей лодке! А значит мои! — Ханс впился пальцами в плечи старпома, сдвигая к лицу, пока их дыхание не смешалось в ядовитой смеси курева, алкоголя и безумия. — Ты думаешь, я не видел, как ты пялишься на ту рыжую? Молчи и слушай! Cегодня мы подарили тысячелетнему рейху победу. И потому… — он облизал пересохшие губы, — …награда должна быть соответствующей.

Старпом замер. В ушах зазвучал давний шёпот матросов из портовых, офицерских кабаков: рассказы о «трофеях», которые каплей Ханс записывал на свой счет в виде портовых девиц с низкой социальной ответственностью. Перед глазами мелькнули Анна и Эльза… Их испуганные взгляды...

— Капитан, это...

Ханс казалось уже не слушал Кристоффа. В его глазах вспыхнуло что-то животное. Узкие зрачки, дрожь в скулах.

— Они могут сломаться, — выдавил он, ненавидя себя за слабость.

— Сломаются — выбросим за борт, — капитан приблизил лицо, и Кристофф почувствовал кислый запах его дыхания. — Но сначала они узнают, какая честь быть частью моего триумфа.

На центральном посту показался скалящий свои передние зубы боцман Хельмут с тремя бутылками шнапса в руках.

— Герр капитан... — начал было засаленный боцман, но тот молча просто выхватив бутылку у него из рук направился в жилой отсек подлодки.

***

В жилом отсеке ослабевшая Анна облокотилась головой о деревянную обшивку игнорируя любые насмешки и возгласы, отдыхающих на остальных полках, матросов. Эльза, сидевшая рядом, резко подняла голову при звуке скрежетавших петель. Дверь с визгом распахнулась, впуская волну спёртого воздуха. Капитан замер на пороге, его силуэт искажался в дрожащем свете керосиновой лампы.

— Мои прелестные… — прошипел Ханс, проводя пальцем по ржавой трубе над головами сестёр. Анна вжалась в переборку, ощущая, как мурашки побежали по спине. — Вы ведь любите праздники? Или у норвежских овечек другие обычаи?

— Держись подальше! — Эльза вскочила, закрывая собой дрожащую сестру. Её голос дрожал, но руки были сжаты в кулаки. Ханс, резко рассмеявшись, шагнул вперёд протискиваясь в этом захламленном, и без того узком, помещении.

— Да ладно вам, милая фройлейн. Радуйтесь. Вы станете свидетелями истории. Или её жертвами. Тут уж как получится.

За его спиной, словно призрак из тумана, возник Кристофф. Его рука дрогнула у кобуры под курткой, но опустилась, когда капитан обернулся.

— Присоединишься, старпом? — Ханс протянул бутылку шнапса, не отводя глаз от девушки. — Выпей. Не позорься перед командой.

Кристофф взял бутылку, чувствуя, как холодное стекло слипается с потом на ладони. Глоток обжёг горло, но боль была ничто по сравнению с тяжестью ослабевшего взгляда Анны. Лежавшие на полках, словно тюлени на берегу, вымотанные долгой сменой, матросы тут же затихли, как по команде, ожидая, что последует дальше. Воздух в каюте словно сгустился и наполнился напряжением. Глаза капитана горели каким-то нездоровым, лихорадочным огнём, мечась из стороны в сторону, словно выбирая жертву, то на Анну, то на Эльзу. Его лицо, покрытое сетью морщин и шрамов, исказила безумная гримаса, а зелёные зрачки пылали смесью лихорадки и садизма.

— Ну что, старпом — слова капитана, произнесенные с какой-то зловещей медлительностью, не предвещали ничего хорошего. — Кого посоветуешь первой? Рыжую… или её серую мышку? — Он кивнул на Эльзу, и кто-то из матросов глухо захихикал. Голос Ханса был пропитан темным, зловещим предвкушением, и это предвкушение было хуже любого проклятия, хуже смерти. В нем слышался не только триумф, но и какая-то чудовищная, извращенная похоть. Кристофф не совсем отдавал себе отчет, что именно сейчас происходит. Он побледнел еще больше, но стараясь не показывать своих сомнений проговорил:

— Капитан… это безумие. Мы должны доставить Энигму в Вильгельмсхафен, а не… — начал старпом, но Ханс врезал кулаком в переборку. Гул металла заглушил слова.

— Должны? — Капитан резко повернулся к подчиненному. — Мы уже победили! И теперь никому, ничего не должы! — Его палец ткнул в сторону сестёр. — Мы только берём своё!

— Мы военные, а не пираты! Ты заигрался, капитан. — вырвалось у Кристоффа с такой интонацией, что Анна ахнула, прижав ладонь ко рту, зная что сейчас произойдет нечто ужасное. Эльза, бледная как парус, прошептала сестре: «Не двигайся…».

— Пираты... — удивительно спокойно побубнил себе под нос Ханс и сделал шаг ближе, отчего Кристофф снова почувствовал запах спирта и дешевого табака. — Будем считать, что это наш маленький пиратский клад. — Он кивнул на сестёр. — А выбор-то какой!

Кристофф почувствовал, как кровь отлила от лица, оставляя его кожу холодной и бледной. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, пытаясь вырваться на свободу. Он судорожно сглотнул, пытаясь вернуть контроль над своим голосом, но слова застревали в горле, словно ком. В каюте повисла зловещая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием капитана и сдавленным шепотом заинтригованных матросов. Взгляд Ханса, впился в Кристоффа, выжидая ответа, который казался ему очевидным.

Анна поднялась и встала рядом с Эльзой плечом к плечу. Обе девушки, не сводили глаз с капитана. Их лица, до этого бледные от страха, отражали еще больший ужас от упроисходящего. Младшая тут же крепко сжала руку сестры.

— Ну же, старпом — прошипел Ханс, приближая свое лицо к лицу Кристоффа. — Не заставляй меня ждать. Или предлагаешь мне выбирать самому? В голосе Ханса прозвучала угроза, от которой по спине побежали мурашки.

Кристофф, стиснув челюсти, поднял глаза, встречаясь взглядом с мерзким оскалом Ханса.

— Ты не посмеешь! — слезно пролепетала вдруг Анна, ее голос дрожал, но в нем звучала и нотка отчаяния. Эльза дёрнула руку сестры в ответ, не отводя глаз от стоящих перед ними мужчин.

— Рот закрой! — рявкнул Ханс, не отрывая своего взгляда от Кристоффа. — Ну что, старпом? Что решил?

— Ничего! — голос старпома прогремел, словно удар меча по щиту. — Оставь их!

Он расправил плечи сбрасывая с себя путы сомнений, и, несмотря на внутреннюю дрожь, которая била его, словно ледяная лихорадка, он встретил взгляд капитана, не отводя глаз, не дрогнув ни единым мускулом, бросая ему открытый вызов.

Тишина сгустилась в отсеке, словно тяжёлый полог, заглушающий каждый звук. Казалось даже море, обычно яростное и необузданное, замерло, будто древний дух, наблюдающий за смертной битвой. Ханс окаменел, поражённый дерзким вызовом. Здесь, в этом прокопчённом страхами склепе, подобная наглость казалась немыслимой. В его глазах вспыхнула первобытная ярость загнанного хищника, а оскал обнажил желтизну табачных клыков.

Игра переменилась: хрупкие правила рассыпались, как песок меж пальцев. Уже не травля беззащитных, а схватка титанов, где на чашу весов брошены жизни, справедливость и сама человечность. Мерзкий смех Ханса, словно скрежет ржавого металла, разорвал напряженную тишину, повисшую в отсеке. Он растягивал слова, словно смакуя их гнусное звучание.

— Ого! — капитан фальшиво рассмеялся, словно скрип ржавых петель. — Наш тихоня-то оказывается рыцарь!

Ханс демонстративно шагнул к сёстрам за спины. — издевательский матросский хохот взорвался в пространстве, отвратительной волной прокатившись по всему отсеку. Ханс, словно паук, играющий со своей добычей, обвел взглядом бледных, дрожащих девушек.

— Решил спасти прекрасных дам от неминуемой участи? — спросил он, выдержав короткую паузу, словно наслаждался моментом, смакуя их страх, словно редкое вино. В его взгляде не было и следа сочувствия, лишь мерзкое, хищное удовлетворение.

Старпом молчал, сжимая кулаки до хруста. Гнев кипел в нём, как лава, но разум твердил: «Не поддавайся».

— Неужели я и вправду такое чудовище? — проворковал Ханс, его голос стал мягким и вкрадчивым, как у коварного искусителя, плетущего свои сети. Он приблизился к девушкам, приобнял их за плечи, его грубые пальцы сжали их нежную плоть, словно тот держал в руках безвольных марионеток. Затем он повернулся к Анне, одарив её фальшивой улыбкой, которая скорее походила на гримасу, будто желая вытянуть из неё подтверждение своих извращений. Его взгляд хищника изучал её, выбирая самый лакомый кусок.

— Ты же не боишься меня, милая? — он повернулся к ней, искривленная улыбка обнажила желтые зубы. — Или боишься?

Анна отшатнулась, но его рука резко дернула её назад.

— Я… — голос сорвался, превратившись в шепот. — Пожалуйста…

— Пожалуйста? — Ханс фальшиво сокрушенно вздохнул, подмигнув матросам. — Слышали? Наша прелестная роза говорит "пожалуйста"! А ты как думаешь, Кристофф? — он резко поднял взгляд на лейтенанта, смакуя каждое слово. — Может, тоже хочешь присоединиться к нашей… беседе?

Кристофф шагнул вперед, кулаки сжались до хруста.

— Отпусти их, Ханс. Это не игра.

— О, это лучшая из игр! — капитан улыбнулся, проводя пальцем по шее Анны. — А ты в ней — скучный моралист.

Капитан захохотал, резко дернув Анну за волосы. Она застонала, слёзы брызнули из глаз.

— Смотрите, ребята. Наш праведник готов вспыхнуть, как порох! Жаль только… — он провел пальцем по щеке девушки, оставляя красную полосу, — что святые не стреляют.

Его слова были ядовитыми, как укус змеи, проникая в душу и оставляя после себя незаживающие раны, отравляя и без того мрачную атмосферу тесного отсека. Матросы на полках, словно завороженные, с напряженным и извращенным интересом продолжали наблюдать за жестокой перепалкой двух офицеров, Кто-то пробормотал: «Держись, лейтенант!», но тут же умолк под резким взглядом каплея. Кристофф безуспешно пытался воззвать к разуму и порядочности чудовища, но это было всё равно, что пытаться погасить пожар бензином, или заставить слепого увидеть свет.

Кристофф шагнул вперед, и в тот же миг Ханс со словами:

— Лови трофей! — с силой толкнул Анну прямо Кристоффу в объятия. От сильного толчка и неожиданности она вскрикнула, едва не потеряв равновесие на скользком, пахнущем машинным маслом и солью полу. Инстинктивно схватившись за черный мундир, Анна буквально упала в руки лейтенанта, дрожа всем телом. Кристофф вовремя подхватил её за плечи, чувствуя, как холодная и влажная ткань все того же, ночного платья прилипла к его ладоням.

— Успокойся, — сквозь зубы процедил Кристофф, едва удерживая её. — Никто тебя не тронет.

— Ох, благородно! — Ханс расхохотался, не выпуская из другой руки зажавшуюся Эльзу. Его пальцы нервно барабанили по её плечу. — Ну что, герой? Ты же обожаешь спасать недотрог. Может, прямо здесь покажешь нам… свою доблесть?

Снизу, из полумрака, раздался хриплый голос матроса:

— Капитан, да он и штаны-то снять побоится!

Лейтенант резко обернулся, всё еще прижимая Анну за плечи:

— Заткнись, крыса!

— О-о, закипел! — Ханс поднял руку, останавливая гул толпы. — Слышали, ребята? Наш «рыцарь» готов драться за честь девы. — Он потянул за собой Эльзу, медленно приближаясь. — Ну так докажи, что ты не тряпка. Отведи её в кормовой отсек… или я прикажу матросам развлечься с ней здесь.

Кристофф шагнул вперёд, закрывая Анну своей спиной.

— Попробуйте только.

— Интересно… — капитан остановился в сантиметре от его лица. — Всё-таки, влюбился? Или просто хочешь быть первым? — Он обернулся к матросам, разводя руками. — Может, устроим голосование, а? Ты или матросы? Кто за то, чтобы лейтенант снял с неё это мокрое тряпье?!

— Первый вариант! — взревел кто-то сзади.

— Второй! — загрохотали другие, и смех, как волна, накрыл отсек.

И во всём этом происходящем гуле мужских голосов, Кристофф едва едва смог разобрать тихое, девичье:

— Не дай им…

— Молчи, — резко оборвал он, но его рука сжала её ладонь, а взгляд оглядел всех присутствующих в этом тесном, забитом барахлом, отсеке.

— Любому кто посмеет тронуть девушек — я выбью зубы.

— Да что ты? — произнёс капитан, натянуто засмеявшись, словно подавившись чем-то. Но в его смехе проскользнула неуверенность, легкая нотка настороженности, которую не могли не заметить собравшиеся. — И что же ты собираешься делать если это будет весь экипаж? Рапорт напишешь? – спросил он с наигранным любопытством, словно это было для него забавной шуткой, но его глаза выдавали истинную тревогу.

— Если ты еще не забыл, Ханс, лодка — это не твоя собственность, — ответил Кристофф, его голос звучал всё более твердо, — Ты офицер Кригсмарине. Точнее, был когда-то! — добавил он с презрением. — Я долго закрывал глаза на все твои выходки. Довольно!

Капитан вскинул голову, как раненый бык. Жилы на шее пульсировали под грязным воротником.

— Ох как ты пожалеешь об этом, Кристофф!

Заметив, что обстановка накаляется всё сильнее и сильнее, матросы-марионетки, из числа наиболее лояльных капитану, словно по негласному сигналу, медленно поднимались со своих полок, не отводя взгляда от напряженного старпома и рыжеволосой девушки, стоявшей за ним, пытаясь вычислить их следующие шаги. Извращенный смех сменился на напряженное молчание, а взгляд Кристоффа забегал по сторонам, оценивая ситуацию. Он понимал, что теперь это уже не игра, а настоящая битва за выживание. Эльза стояла рядом с капитаном отчаянно старалась сохранять самообладание не отрываясь глядя на сестру. Но дрожь во всем теле предательски выдавала ее.

— О-о, дрожит! — Ханс лизнул пересохшие губы, наблюдая за девушкой. Его рука метнулась вперёд, впиваясь в её запястье. — Может, устроим экзекуцию для поднятия боевого духа? А то у некоторых членов моего экипажа мозги уже набекрень оказались. Не находишь, лейтенант? — он уставился на Кристоффа, ожидая его реакции, словно бросая ему перчатку.

Кто-то за спиной капитана хихикнул. Пахнущий табаком матрос выкрикнул:

— Капитана слушать надо!

— Прекрасно! — Ханс выхватил пистолет, прижав ствол к виску Эльзы. Девушка вдохнула резко, но крика не последовало. — Видишь, лейтенант? Они хотят крови.

Кристофф замер в полушаге. Капитан водил дулом "вальтера" по лицу девушки, оставляя красную полосу на бледной коже и сильнее прижимая её к себе.

— Не посмеешь, — выдохнула Эльза, кусая губу до крови.

На миг в глазах Ханса вспыхнуло что-то узнаваемое, почти человеческое. Затем он дёрнул её за волосы, вырвав стон.

— Спорим, мышка?

— Отпусти! — рёв Кристоффа слился с гулом стоящем в этом крошечном отсеке. Его рука потянулась к кобуре.

Выстрел тут же эхом разлетелся по остальным отсекам лодки вгоняя в ступор обе стороны.

— Один неверный шаг, и её мозги разлетятся по всему отсеку. — прошипел Ханс, наслаждаясь страхом, который он вызывал.

Эльза, хоть и старалась сохранить самообладание, не могла скрыть дрожи, пробежавшей по её телу:

— Ты... трус. Бьёшь беззащитных.

Ханс рассмеялся, будто услышал анекдот.

— Ох, милочка, я просто практик. Хочешь убедиться? — проговорил Ханс с притворной мягкостью, словно пытаясь замаскировать свою жестокость под маской учтивости. — Интересно, закричишь ли ты так же сладко, как сестрёнка? — добавил он, словно издеваясь над ее беспомощностью. Его глаза, как у безумца, с маниакальным увлечением изучали ее лицо, будто она была редким экспонатом в его коллекции, пытаясь найти в ней изъян, чтобы сломить ее волю. Кристофф стиснул зубы до скрежета. Каждый нерв в теле кричал действовать, но пистолет у виска Эльзы парализовал волю.

— Что же ты скажешь на это, рыженькая? — спросил он глядя на Анну, наклонившись к Эльзе, словно хищник, играющий со своей добычей. — Готова пожертвовать собой ради неё?

— Я не позволю тебе причинить ей вред! — ответила Анна, выскочив из-за спины Кристоффа едва не спотыкаясь о всевозможный награбленный хлам под ногами. Она знала, что Ханс способен на всё, и что сейчас от её действий зависят не только её жизнь, но и жизнь сестры.

Капитан, наслаждался реакцией, словно палач, смакующий страх своей жертвы.

— Ханс... хватит! — отчаянно произнес Кристофф, предпренимая последние попытки убедить чудовище. В ответ лишь жестокий, колющий своей длиной щетиной, поцелуй на шее Эльзы, сопровождаемый мертвящим взглядом зелёных глаз, устремленных на старпома, и пистолет, по-прежнему угрожающий её жизни.

— Кормовой торпедный аппарат готов? — рявкнул Ханс, не отрываясь от лейтенанта. — Тащите рыжую на погрузку!

— Нет! — Анна попятилась назад к лейтенанту не веря в услышанное. — Я не...

— Молчи, шлюха! — Грубые руки вновь схватили её и чей-то пьяный голос проворчал:

— Давно пора этих ведьм...

Эльза дёрнулась вперёд, но дуло впилось глубже:

— Смотри, сестрица, как твоя кровиночка потонет. Представила? Атлантика ледяная... ледяная вода разорвёт ей лёгкие раньше, чем...

Кристофф бросился вперёд, но двое матросов тут же оттолкнули его к переборке успев сорвать с брючного ремня увесистую кобуру с пистолетом.

Капитан, не отрывая от него взгляда, словно наслаждаясь его отчаянием, смакуя его беспомощность, с садистским удовольствием приказал матросам, чьи лица выражали смесь согласия и покорности, открыть кормовой торпедный аппарат, отдавая прямой приказ о казни, отправляя Анну на верную смерть, в ледяную, безжалостную пучину бездонного океана. Сразу несколько “неравнодушных” к происходящему матросов, с довольными, извращенными возгласами, словно падальщики, учуявшие добычу, схватились за Анну, потащив её на корму. Их руки, грубые и мозолистые, сжимали её хрупкое тело, причиняя боль и вызывая отвращение.

Происходящее дальше было сравнимо с каким-то безумием, спустившимся на землю, словно темные силы вырвались из своих цепей, и обрушились на этот несчастный отсек. Воздух наполнился грязными ругательствами, сальными шутками и отвратительным смехом. И в этом безумном хаосе, Анна, словно хрупкая кукла, не могла ничего противопоставить своим обидчикам, лишенная сил, воли и надежды на спасение.

— Нет! — закричала она, но её голос потонул в общем гуле. — Пожалуйста, не трогайте меня!

Капитан медленно повернулся, наслаждаясь картиной: матросы-марионетки волокли Анну к зияющему жерлу аппарата. Их пальцы впивались в её плечи, оставляя синяки на бледной коже.

— Ребята, да она дрожит как зайчишка! — захихикал появившийся среди процессии боцман Хельмут, шаря рукой по её талии. Ханс прошелся пальцем по контуру лица Эльзы, наблюдая как старшая сестра тяжело дышит глядя на это безумие:

— Люблю, когда благородные дамы пачкаются. А ты сейчас похожа на уличную кошку, знаешь ли.

— Ваше место в помойной яме! — выплюнула она, но капитан уже отшвырнул её к оставшемуся в жилом отсеке матросу с блестящим, острым ножом в пальцах.

— Забавляйся, Герхарт. Только не порть — ещё пригодится.

Эльза вцепилась в одну из верхних полок на стене, когда пьяное дыхание матроса обожгло её шею.

— Слышала, ледышка? Меня даже ледяные королевы согревают...

— Руки... убери! — Она попыталась ударить его рукой, но лезвие скользнуло по горлу, оставив алую нить.

Сам Ханс, словно довольный своей жестокой игрой, направился вслед за процессией, потащившей Анну к судьбоносному торпедному аппарату, словно к алтарю, где совершится жертвоприношение. Его походка, до этого вальяжная, теперь стала спешной. Отсеки подлодки, до этого скованные тишиной и напряжением, теперь наполнились криками, смехом и плачем, сливающимся в единую какофонию безумия. Слова, полные сальных шуток и грязных ругательств, переплетались с рыданиями и приглушенными стонами, создавая атмосферу хаоса и безнадежности, словно ад разверзся прямо в недрах этой подводной лодки.

— Прощай, милая! – крикнул один из матросов, издевательски помахав Анне рукой, когда та, сопротивляясь, была уже почти у аппарата.

Кристофф, словно зверь, загнанный в угол, оставался в жилом отсеке, тяжело дыша, словно после изнурительного марафона, его грудь вздымалась и опускалась с такой силой, что казалось, будто легкие вот-вот разорвутся. Он не сводил своих горящих от ярости и отчаяния глаз с оставшимися с ним Эльзой и матросом с ножом, которые оба сверлили его взглядом в ответ. Матрос, чье лицо, было искажено гримасой презрения и жестокости, сжимал в своей мозолистой руке нож, лезвие которого поблескивало в тусклом свете каютного освещения, пытался внушить Кристоффу всю серьезность своих намерений.

— Дёрнешься ещё раз, пущу твои кишки на швартовы. — шепнул матрос на ухо Эльзе не сводя глаз с лейтенанта.

— Эй, Герхарт... — Кристофф медленно развёл руки, будто собирался обнять. — Ты же не трус, да?

— Не подходи, ублюдок! — лезвие метнулось в его сторону.

И тогда он рванул вперёд. Ладонь с размаху ударила по запястью матроса — нож с лязгом отскочил об металлический пол.

— В сторону! — крикнул Кристофф, блокируя удар коленом в живот. Герхарт рухнул навзничь. Кулаки обрушились на него — глухой стук костей о металл. Хруст носа. Эльза, наблюдая за этой ожесточенной схваткой, с ужасом отпрянула к стене, прикрыв рот рукой, словно пытаясь сдержать крик. Она понимала, что сейчас он борется не только за жизнь Анны, но и за свою собственную, и что любая его ошибка может стоить им всем жизни. Герхарт, получал очередной удар. Кристофф, не давая ему опомниться, навалился сверху, продолжая наносить удары, пока матрос, словно тряпичная кукла, не перестал сопротивляться. Его тело, безвольно распластавшись на полу, хрипело и содрогалось, словно пытаясь вдохнуть остатки воздуха, но его взгляд, устремленный в потолок, был пуст и безжизнен. Кристофф, тяжело дыша и весь в крови, откинулся назад, его грудь вздымалась и опускалась, словно кузнечные меха, и его кулаки, окровавленные и разбитые, дрожали от напряжения. Он, как зверь, переполненный адреналином после схватки, огляделся по сторонам, словно проверяя, все ли в порядке, и его взгляд, наполненный яростью и одновременно – облегчением, остановился на Эльзе, и он, словно проснувшись от кошмарного сна, осознал, что он еще не проиграл, что у него еще есть шанс спасти Анну. Тяжело вздохнув он подобрал с пола выпавший из руки матроса немецкий нож, надел на голову фуражку и со словами:

— Стой здесь! – ринулся к стальной двери жилого отсека.

Массивная переборка, отделявшая жилой отсек от камбуза и моторного отсека, в воспалённом сознании Кристоффа казалась жалкой преградой. Сердце бешено колотилось, накачивая тело адреналином, который бурлил в жилах, словно расплавленная лава. С рёвом отперев дверь — та поддалась с металлическим скрежетом — он открыл узкий коридор к кормовому торпедному аппарату. Из прохода неслась какофония безумия: визги, проклятия, хлюпающие звуки борьбы.

В тусклом свете белых ламп у аппарата клубилась плотная масса тел. В центре — Анна. Бледная, как морская пена, она металась в кольце матросов, чьи лица искажали звериные гримасы. Ханс наблюдал за этим, опираясь на левый электромотор, с ухмылкой дьявола-кукловода. Четверо матросов во главе с боцманом, под бдительным хищным взглядом капитана, словно стая волков, терзали добычу. Они с отчаянным остервенением пытались затолкнуть Анну в холодную зияющую пасть торпедного аппарата. Её хрупкое тело, белое как полотно, сопротивлялось, но силы были неравны.

Словно разъярённый зверь, ведомый слепой яростью, Кристофф с гортанным криком ворвался в толпу. Фуражка слетела с его головы. Не сбавляя хода, он нанёс короткий тычковый удар ножом в бедро капитана. Тот вскрикнул от неожиданной боли и согнулся, хватаясь за рану. Не тратя ни мгновения, Кристофф ворвался в самую гущу. Клинок в его руке метнулся вперёд, глубоко вонзившись под ребро ближайшему матросу. Тот захрипел, выпустил Анну и беспомощно сложился на палубу, зажимая сочившуюся кровью рану. Кристофф не давал никому опомниться: молниеносно развернувшись, он резким рассечением ударил лезвием по горлу второго. Алый веер брызнул на стены, электромоторы и остальных матросов. Немец рухнул с хрипом, словно подкошенный дуб, его кровь растекалась по полу радужными потёками.

Пользуясь секундным замешательством, Кристофф, не вынимая клинка, рванул его на себя и локтем с размаху ударил в лицо второго матроса, который тянулся за Анной. Раздался глухой хруст, мужчина отшатнулся с залитым кровью носом. Парализованные внезапностью, остальные замерли. Кристофф, тяжело дыша, продолжал движение: видя, что пучеглазый боцман пытается схватить его, он сделал быстрый режущий взмах лезвием по воздуху перед собой, не стремясь попасть, а лишь чтобы отсечь. Расчёт сработал. Хельмут струсил и отпрянув с нечеловеческим воплем, развернулся и бросился прочь из отсека. Преследовать было некогда. Следующий матрос тщетно пытался с рывка снять с плеча зацепившийся ремень автомата. Кристофф резко пнул его в колено, и тот, ругаясь, рухнул на железный настил.

Капитан, пришедший в себя, видел, как рушатся его планы. Марионетки не справлялись с разъярённым старпомом. Ханс зарычал и вытащил пистолет. Дуло, чёрное и безжалостное, нацелилось на Кристоффа. Его лицо, искажённое безумием, напоминало лик дьявола. Старпом несколько раз полоснул ножом под рёбра последнего матроса попытавшегося прикрыться Анной. Тот взвыл и отпустил её. Девушка, словно перепуганная лань, пошатнулась, но Кристофф ловко оттолкнул её в сторону, с рёвом ярости, швырнув раненого матроса в капитана. Грянули два выстрела, прозвучавшие подобно раскатам грома. Пули настигли несчастного уже в полете, впившись в его спину, и бездыханное тело рухнуло на Ханса, похоронив под собой его последний шанс на точный выстрел.

Оглушительная тишина, наступившая после выстрелов, длилась лишь мгновение — словно короткая передышка перед бурей. Затишье взорвалось какофонией звуков: звонкий лязг металла, скрежет покорёженного железа, крики боли, перемешанные с яростной руганью. Где-то над головами послышался резкий шипящий звук — сброс давления из пробитой трубы. Казалось, подводная лодка, словно раненый зверь, кричала от ужаса, выпуская пар, будто кровь, из своих металлических жил. Этот шум наполнял каждый закоулок атмосферой хаоса и обречённости.

Ханс, придавленный обмякшим телом матроса, яростно извивался, будто зверь в капкане. Багровые потоки крови сочились из ран, растекаясь по палубе, а его лицо исказила гримаса боли и ярости. Пистолет, выскользнувший из дрожащих пальцев, с глухим стуком укатился в сторону. Тени вокруг сжимались, словно голодные хищники, готовые поглотить добычу. В глазах Ханса плескался страх, смешанный с жаждой мести.

Кристофф, не раздумывая, рванулся к капитану. Его нож, с которого ещё капали алые капли, отвратительно сверкнул в тусклом свете ламп. Внезапно позади раздался хриплый вой — оставшийся в живых матрос, с лицом, перекошенным первобытным страхом, набросился на него с окровавленным разводным ключом. Старпом, будто опытный хищник, увернулся в последний момент. Схватив атакующего за запястье, он стальными тисками сдержал занесённую для удара руку, а левой вонзил нож в печень противника. Матрос хрипло захрипел, будто лопнувший мех, и рухнул на палубу. Тёмная лужа быстро расползалась вокруг его тела.

Анна, прижавшись к запасной торпеде и дрожала, как лист на ветру. Ледяной ужас ещё сковывал её, но во взгляде внезапно вспыхнула решимость. Она метнулась к пистолету у капитана, спотыкаясь о кровавую палубу, словно птица в тенетах. Но цепкие пальцы Ханса оказались быстрее. Вырвавшись из-под тела, он, словно демон из преисподней, уже сжимал рукоять оружия. Его безумный взгляд метался между парнем и девушкой, как взгляд хищника, загнавшего жертву в угол. Лицо искажала злоба, а глаза метали молнии.

— Вы заплатите за это! — прошипел он, стиснув зубы до хруста, и каждый слог дрожал от сдавленной ярости. — Ты думал, сломаешь меня, Кристофф? — голос Ханса зашипел, словно ядовитый гнев гремучей змеи перед броском. Его слова сочились ненавистью, смешанной с горечью бессилия. — Эта лодка станет моей могилой… И твоей тоже! — Пистолетный ствол резко взметнулся в сторону Кристоффа, палец капитана белел на спусковом крючке.

— Но сначала она! — «Вальтер» рывком развернулся к Анне, став роковой ошибкой Ханса. В этот миг Кристофф, действуя на чистом рефлексе и уповая лишь на удачу, со всего размаха швырнул нож. Воздух кормового отсека взорвался животным воплем, когда клинок с глухим чавканьем вонзился капитану в бок. Тело выгнулось неестественной дугой, лицо исказила гримаса, словно плоть плавилась от внутреннего огня. Ханс рухнул на колено, его пальцы скользнули по скользкому полу.

— Чёрт... чёрт, чёрт, чёрт! — булькал он, выплёвывая слюну с примесью крови. Пистолет дрожал в его руке, будто живой. — Мразь! — прошипел он в пустоту, обращаясь к старпому. — Все... все вы... — Грохот выстрелов слился с рёвом его голоса.

— Вниз! — Кристофф рванул Анну за собой, их тела слились в падении. Пули жужжали над головами, высекая снопы искр. Воздух пропитался едким запахом пороха, каждый вдох обжигал лёгкие. Прикрывая девушку плечом, Кристофф потащил её к укрытию. Сердце колотилось так, будто рвалось из груди, мышцы горели адским огнём.

Ханс, корчась в луже воды и крови, напоминал подстреленного шакала. Алая жидкость расползалась по его свитеру, как предрассветная заря по чёрному небу. С хриплым стоном, похожим на скрип ржавых петель, он рванулся к выходу, спотыкаясь о трупы матросов. Дверь захлопнулась за ним с гулким эхом, словно захлопнулась крышка гроба.

— Жива? — Кристофф тряс Анну за плечи, но её взгляд блуждал где-то за гранью реальности. Он шлёпнул её по щеке — нежно, насколько позволяла ярость внутри него. — Проснись! Или я оставлю тебя гнить здесь с этими тварями.

Дым стелился по отсеку удушающим саваном. Лучи фонарей, словно окровавленные скальпели, резали тьму, выхватывая фрагменты кошмара: тела в неестественных позах, лужи, подёрнутые радужной плёнкой мазута. Стоны раненых сливались в жуткую симфонию, будто сама субмарина стонала, истекая соляром. Один из матросов, с лицом, напоминающим смятую папиросную бумагу, судорожно дёргался у пистолета. Его пальцы скользнули по оружию, оставив на металле алый отпечаток.

— Ты бы… лучше… прикончил… — булькающее дыхание матроса оборвалось, когда Кристофф подошёл и наступил ботинком на его запястье. Хруст кости смешался с воплем раненого.

— Жалко вас, черти подводные, — прошептал он, и в его голосе прорвалось что-то, что могло бы стать состраданием, если бы не война.

Он пнул лежавшего матроса, перевернув его навзничь, и поднял автомат, валявшийся в липкой луже. Стук по магазину, щелчок затвора — ритуал, отточенный до автоматизма. Каждый выстрел — короткий, безжалостный — резал гулкую тишину. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Анна вжалась в стену рядом с верстаком, ладони прижаты к ушам так сильно, что в висках застучало. Но звуки пробирались сквозь пальцы, впивались в мозг, как ржавые гвозди. Слёзы текли по её щекам, смывая копоть и оставляя белые дорожки, словно следы призраков.

— Перестань! — крикнула она, но голос сорвался в шёпот. — Они же уже…

— Умирают, а не умерли, — перебил старпом, швырнув пустой магазин в темноту. Его тень, искажённая на стене, напоминала спрута. — Каждый из них, принцесса, может всадить пулю в спину, пока ты нюни распускаешь. Хочешь гуманизма? Иди в монастырь. Здесь ад, а не свидание у фонтана.

Кристофф повернулся к ней. В его глазах, холодных как арктический лёд, вспыхнула искра чего-то невысказанного. Анна встала и шагнула вперёд, спотыкаясь об окровавленную тушу.

— Эльза там! — её голос взлетел, как раненная птица. — Ты слышишь?! Он её убьёт, как этих… как этих…

— Если он ещё не сделал этого… — Кристофф резко схватил её за плечо, оттягивая от двери, из которой в любую секунду мог появиться автоматчик, — …то только потому, что она нужна живой. Для переговоров. Или пыток. Не знаю, что у него в голове.

Он толкнул её назад, и она едва удержалась, ухватившись за трубу. Лейтенант продолжал обирать трупы, подбирая всё, что могло пригодиться в бою.

— Значит слушай меня. Останешься здесь — выживешь. Пойдёшь за мной — станешь мишенью. Выбирай, принцесса: геройская смерть или гадкая, мерзкая и противная жизнь.

Старпом усмехнулся чувствуя какое-то странное облегчение на душе. Будто какой-то тяжелый груз наконец-то свалился с его плеч. И точного объяснения старпом этому пока не находил. Сорвав с пояса последний магазин он щёлкнул затвором. Звук этот, металлический и окончательный, словно захлопнувшаяся крышка гроба, повис в воздухе.

— Ты… ты же даже не знаешь, где она! — выдохнула Анна, но Кристофф уже перешагивал через трупы, осторожно приближаясь к металлической двери. Где-то вдали, за лабиринтом труб, грохнула очередь, и эхо прокатилось по отсекам, словно стая крыс, испуганная светом. Анна сжала кулаки до хруста костяшек. Ноготь впился в ладонь, оставляя полумесяц боли. Она не молилась — считала паузы между выстрелами. Раз-два-три… Чей это автомат? Друга или врага?

Воздух гудел от вони: смерть, смешанная с запахом солярки, словно подлодка превратилась в гигантскую урну для крематория. Но где-то в этой вони витало иное — слабый, едва уловимый аромат надежды. Как цветок, проросший сквозь трещину в асфальте.

— Жди здесь! — бросил Кристофф, даже не обернувшись, и осторожно дулом автомата приоткрыл дверь переборки. Машинное отделение встретило их ледяным дыханием. Заглушённые дизели, покрытые инеем ржавчины, напоминали окаменелых чудовищ. Лужи на полу отражали свет ламп, как глаза спрута в глубине. Стены, обшитые изоляцией, потели чёрной слизью, а с потолка капала просочившаяся из труб вода. Осторожно пропустив вперёд сначала автомат, лейтенант шагнул за переборку, осматривая отсек. На удивление, в этом пропитанном соляркой помещении не оказалось ни души. Впереди был камбуз, а за ним — жилой отсек, где, по логике, должна была оставаться Эльза.

— Если он забрал её… — начал он, но тут же замолчал. Из-за двери жилого отсека донёсся звук. То ли падали ящики, то ли чьи-то шаги. Кристофф прижался к переборке; сердце колотилось, как мотор подлодки перед погружением. Его ладонь легла на рукоять замка, а из-за двери донеслись обрывки фраз:

— …erschieß sie… — мужской голос, хриплый.

— Nein, ich bitte… — женский, сдавленный.

Стрекот очереди оглушил тишину. Пули, словно град, ударили в дверь, оставив вмятины в сантиметре от лица Кристоффа.

— Эльза!!! — позади взорвался крик. Анна, спотыкаясь босыми ногами о гильзы, рванула вперёд. Кристофф едва успел перегородить ей путь локтем:

— Стой, чёрт возьми! Пристрелят! — не успел прокричать старпом, как дверь переборки резко распахнулась, ударив в глаза ярким светом. Машинально вскинув оружие, лейтенант присмотрелся. Из проёма, тяжело дыша, аккуратно выглядывая показался Свен — его лицо, измазанное копотью, исказилось в оскале. Автомат дрожал в руках, но, узнав Кристоффа, матрос опустил ствол показав большой палец вверх.

— Где он? — Кристофф задал вопрос прекрасно понимая, что Свен поймет о ком речь. Как обычно, не проронив ни слова, матрос опустил МП-38 и кивнул головой на пол перед собой. Протиснувшись обратно в жилое помещение Кристофф увидел картину маслом, а именно несколько трупов некогда своих матросов, распластавшихся почти по всему отсеку от пола до полок, среди которых было и изрешеченное тело Ханса, скатившееся на пол прямо по стенке переборки в которую секундой ранее влетели те самые пули. Лицо изрешечено, руки вцепились в переборку, как в последней попытке удержать жизнь.

— Твоих рук дело? — старпом обернулся к Свену. Тот кивнул, безжалостно щелкнув затвором. — Приказал стрелять...— прошептал он неожиданно. — Говорил: «Предатель».

— ЭЛЬЗА!

Анна ворвалась в отсек, сбивая Свена с ног. В углу, около той самой полки, стояла Эльза — бледная, с распущенными волосами, но живая. Сестра влетела в девушку со всей силы заключая ту в крепкие объятия.

— Ты… ты пахнешь кровью… — всхлипнула Эльза, вцепляясь в сестру.

— Это не моя, — Анна отстранилась, заметив шрам на ее шее. — Что они с тобой сделали?

— Ничего, — Эльза прикрыла рану ладонью. — Пытались запугать. Ты же знаешь — я крепче, чем кажусь.

Кристофф наблюдал за ними, перезаряжая автомат.

— Хорошо, когда есть ради кого в ад бежать, — пробурчал он швырнув Свену запасной магазин, заметив его ухмылку. — Не завидуй. Тебе бы тоже не помешало…

— Мне? — Свен фыркнул, вытирая лицо рукавом. — Романтика подождет. Выжить бы.

Анна уже не слышала ничего. Она обнимала Эльзу, шепча одно слово, снова и снова, как мантру:

— Жива… ты жива…

Очередь ударила по переборке, осыпая всех градом искр. Кристофф вжал голову в плечи, выругавшись сквозь стиснутые зубы:

— Какого чёрта? Свен? — вопросительно глянул на матроса Кристофф, но тот всё также не проронив ни слова сменил позицию засев у переборки, ведущей на центральный пост. Кристофф поспешил за ним.

— Вы обе в сторону! — махнул он отпрянувшим друг от друга от неожиданности девушкам. — Ты можешь внятно сказать, что там?

— Там еще Олаф. Отстреливается. — выдавил из себя матрос, перехватывая в руках автомат.

— Олаф?!

— Когда все началось, он побежал на нос и прихватил два автомата. Мы спрятались в рубке мостика, а когда все рванули на корму, мы поняли, что вас там прижали.

Внезапно из переговорной трубки вырвался хриплый голос:

— Verfluchte Schweine! Ihr werdet alle ersaufen!

Кристофф подскочил к округлому люку, жестом показывая Свену сделать то же самое с другой стороны. Легонько толкнув дверь от себя, старпом заглянул на центральный пост.

— Олаф, ты там? — в ответ раздалась целая очередь автоматных выстрелов с характерным скрежетом пуль о металл. Секундная тишина тут же прервалась громким и испуганным:

— Д-д-да! Я тут!

— Вытаскиваем его. Ты — слева, я — справа, — бросил он Свену, но тут раздался шепот за спиной.

— Мы поможем… — Анна сделала шаг вперед, но старшая сестра резко дернула ее за рукав:

— Ты с ума сошла?

— Эльза! Если не мы, то кто…

Кристофф прервал спор, встав между ними:

— Ваша помощь — не шевелиться. Поняли? Ни звука.

Убедившись в готовности, Кристофф кивнул товарищу, и оба тут же ловко влетели на центральный пост отскакивая с линии огня, укрывшись за лестницей и клапанами. Рядом с рулями глубины, сжимая в руках дрожащий автомат, сидел бедный как смерть Олаф, зажмурившись, периодически отстреливая последние патроны в магазине в сторону носовых отсеков.

— Эй, матрос! — окликнул того Кристофф, подбираясь поближе.

— Лейтенант?! — он ахнул, узнав Кристоффа. — Я… я почти…

— Почти кончились патроны? Вижу. — Кристофф швырнул ему свой магазин. — Держи. А теперь — в сторону.

— Но…

— Сейчас же!

Пока Олаф отползал, старпом занял позицию у переборки. За стеной снова раздалась стрельба.

— Есть идеи? — Кристофф кинул взгляд на союзников. Те отрицательно закивали.

— Тогда я пошёл. Свен, прикрывай!

Мерцание поврежденных ламп бросало дрожащие тени и без того мрачные отсеки, глубиномеры и клапана. Воздух гудел от треска переговорного устройства — кто-то настойчиво ругался и проклинал бунтовщиков на немецком. Но без ответа. Дождавшись удобного момента, Кристофф выглянул из-за укрытия расстреливая вперед по три патрона из магазина, заставляя держащих впереди оборону матросов засесть в укрытиях.

— Du bist ein verdammter Verräter! Die Flotte wegen zwei Huren verraten... — до боли знакомый Кристоффу голос раздался со стороны торпедного отсека. В ответ, Свен молча полоснул коридор огнем, давая возможность лейтенанту проскочить вперед, завалившись на койку капитана. Не успев опомниться, старпом с удивлением впился взглядом в сидящего как ни в чем не бывало напротив койки радиста Венца, который с растерянным видом, не снимая с головы наушников отстукивал передаваемое сообщение. Рядом с ним, в радиорубке стояла и злополучная "Энигма". Глаза моряков встретились в секундном порыве растерянности, после чего Кристофф вскинул оружие, прицелившись в Венца. Тот медленно поднял обе руки вверх.

— Снимай! — с глухим шумом, гарнитура рухнула на стол. Улучив момент, под прикрытием Свена, Кристофф, подскочил к радисту прижав Венца лицом к столу, выкручивая ему руку за спину. Тот хрипел, повторяя:

— Эй... эй... эй... полегче! Больно! Они приказали...

— Потом расскажешь! Давай на центральный! Schnell! — Кристофф с силой пнул под зад радиста, выгнав того на командный пост. Вернувшись обратно, Свен занял оборону в переборки, а Кристофф оттолкнул радиста к перископу.

— Рассказывай, что передавал?!

— Герр оберлейтенант, я... — договорить оправдания Кристофф не дал, направив автомат Венцу в пах. Секунду поразмыслив, радист вздохнул:

— Хельмут влетел весь в крови, приказал отправить передачу что на лодке бунт...

— И ты её естественно благополучно передал. — опуская автомат и закатывая глаза, закончил за него Кристофф.

— Я лучший радист на лодке. Естественно отправил.

— Вот лучше бы ты сейчас оказался худшим. — Кристофф ткнул ему пальцем в грудь. Венц, будто бы соглашаясь лишь пожал плечами.

— Сколько их еще там?

— Человек может пять - шесть осталось. Точнее не знаю.

— Сядь! — старпом указал на места рулевых. — Олаф, пока сторожи его. Потом решим что с ним делать.

Наблюдающий за всем происходящим у открытого люка Свен, молчаливо ухмыльнулся. Кристофф аккуратно обошел перископ присоединяясь к матросу, осторожно заглядывая за переборку. В ответ, люк снова полоснула автоматная очередь.

— Бесполезно, — пробормотал Кристофф, присоединившись к нему. — Либо ждать, пока патроны кончатся, либо лезть под пули. Что выберешь? — Свен молча пожал плечами.

— Вот и я о том же…

— Оберлейтенант! — раздался сзади голос Венца. Троица бунтовщиков тут же перевела взгляд на радиста, отчего глаза у всех троих приобрели формы фарфоровых блюдцев. В руках Венц держал неизвестно откуда у него взявшуюся ручную гранату и демонстративно покачивал ей будто дирижируя невидимым оркестром.

— Ты с ума сошёл, идиот? Уронишь — всех нас на куски порвёт! — голос Олафа был необычно громким и уверенным.

— Венц, давай без… — начал Кристофф, но тот усмехнулся:

— Вы не поняли… — Он швырнул гранату. Не взведенную. Кристофф поймал ее, и отсек застыл в тишине, будто сама подлодка перестала дышать. Венц стоял с засунув руки в карманы форменной куртки и все той же кривой ухмылкой, словно играл в шахматы, где все ходы были предсказаны. — Это вам поможет!

— Герр оберлейтенант, вы что-нибудь поняли? — с неподдельным непониманием в голосе спросил Олаф, все еще держа радиста на мушке.

— Более чем. — не сводя с Венца глаз сказал Кристофф, схватившись за рукоятку гранаты. — Как только рванет, залетаем туда и сразу же в укрытие. Я к спальным полкам, ты в радиорубку.

— А если не рванет? — выслушав план поинтересовался Олаф, его голос был сух, как порох.

— Тогда умрем от смеха. — Кристофф открутил крышку на рукояти.

Свен кивнул, сжимая автомат так, что костяшки побелели. Его взгляд скользнул к Венцу, который теперь прислонился к перископу, напевая что-то под нос.

— А этого сумасшедшего пристрелить нельзя?— спросил Олаф, целясь в висок радиста.

— Поздно, — ответил Кристофф, выдергивая шнур взрывателя. Звонкий клик прокатился по отсеку, громче любого выстрела. — Берегись!

Граната отскочила от перфорированного стального пола с лязгом, подпрыгнув, как бешеная блоха. Первая секунда длилась вечность: из носового отсека донеслись паникующие голоса и шевеление в тесноте трубопроводов, после чего...

Взрыв.

Оглушительный хлопок разорвал замкнутое пространство, отбросив ударную волну на заклепки переборки. Грохот ударил по барабанным перепонкам, смешавшись с визгом осколков о рифленые стенки отсека. Едкий дым от тротила заполнил проход, но Кристофф уже рванул вперед, поливая из MP-38 слепые зоны за дымовой завесой. Где-то у торпедных аппаратов послышался вопль — то ли от боли, то ли от ярости.

— Verdammt! — рявкнул он, вытирая ладонью пот с век. — К радиорубке!— прохрипел он Свену. Ответа не было. Только дым, едкий и густой, полз по коридору, цепляясь за трубы. Кристофф рванул вперед, прижав к груди автомат. В сизой пелене мелькнула тень.

— Halt! — крикнул он, но очередь ушла в пустоту. Пули цокнули о сталь, осыпав пол искрами.

— Чисто! — донеслось справа. Голос Свена, глухой, будто из-под воды.

Кристофф привалился к переборке, сглотнув ком в горле. Стены подлодки, словно рёбра гигантского стального зверя, сдавили его в своих объятиях. Воздух гудел от напряжения, пропитанный гарью и солёной горечью страха. Из клубов дыма, словно призраки из преисподней, проступили очертания тел: матрос Шульце, распластанный в луже мазута, его лицо слилось с чёрной жижей, словно восковая маска; юнга Ганс, прижимавший к вспоротому животу окровавленные лоскутья формы — пальцы его судорожно сжимали что-то невидимое, будто пытаясь удержать утекающую жизнь... А дальше, в зловещем контрасте, груда ящиков с французским вином и шоколадом, награбленным с потопленного транспорта. Блеск позолоты на этикетках отсвечивал алым, как кровь. «Бессмысленно», пронеслось в голове Кристоффа, ударив осколком в виски. Умираем из-за этого капитанского барахла, из-за жадности.

Выше, у переборки торпедного отсека, метались силуэты — выжившие отчаянно тянули рычаг люка. Сердце старпома ёкнуло.

Рывок. Бросок. Стальная дверь с рёвом начала смыкаться, её скрежет напоминал скрип костей под прессом. Щель — не шире ладони. MP-38 впился в проём, словно клык в горло зверя, холодный блеск ствола слился с мраком. Очередь — короткая, точная, как удар скальпеля. Хруст костей, приглушённый стон. Хватка на рычаге ослабла. Свен возник рядом, как тень из ниоткуда, его автомат жадно дрожал в руках, готовый изрыгнуть огонь. Молчаливый кивок — и люк распахнулся, обнажив ад в миниатюре: груды награбленного капитаном добра, остатки торпед, и последних трёх матросов, застывших в немом ужасе, будто восковые фигуры из ночного кошмара. Среди них — раненый боцман Хельмут. Его ладони, залитые кровью, дрожали у груди в пародии на «хэнд э хох». Дыхание хрипело, как у загнанного зверя. А самого боцмана трясло. Взгляд Кристоффа тяжелел, наполняясь расплавленным свинцом. В сознании, словно на киноплёнке, замелькали кадры: Хельмут, ликующий на палубе после расстрела пленных, его смех, режущий уши; Хельмут, издевающийся над Анной, её крики, которые не выветрились из памяти...

— Герр лейтенант... — послышался его дрожащий голос.

— Молчи тварь. — вырвалось у Кристоффа, слова обожгли горло кислотой ненависти.

Стволы заговорили. Свинец заплясал в тесном отсеке, высекая снопы искр из металла. Каждая очередь — симфония разрушения: звон гильз, хрипы, треск костей. Пороховая гарь смешалась с медным душком крови, создавая адский аромат. Когда тишина упала, как саван, бунтовщики вошли, шагая через тела. Ни звука, ни движения — только дым, медленно оседающий на окровавленную сталь и несколько контрольных выстрелов. Все было кончено.

— Это ад на земле. — лицезря представшую в отсеке картину, опустив автомат проговорил Кристофф.

— Pss, оberleutnant! — стоящий позади Свен, внезапно, кивнул на приоткрытую сзади дверь гальюна. За ней шевельнулась тень.

— Тише… — Кристофф приложил палец к губам, сигнализируя жестом аккуратно продвигаться ближе. Резким движением ботинка он распахнул дверь, ствол нацелен в темноту.

— Nicht schiessen! — хрип вырвался из угла, а измазанные копотью, огрубевшие руки, дрожаще взметнулись вверх.

— Фолькер? — старпом прищурился, словно пытаясь разглядеть в закопченном силуэте черты знакомого механика. Сажа стекала по его лицу жидкой вуалью, смешиваясь с потом, а глаза бегали как мыши в капкане.

— Расстрелять? — тихим змеиным шипом прозвучал вопрос Свена. Автомат взметнулся, но Кристофф рубанул ребром ладони по стволу, заставив ствол отпрянуть.

— Подожди. Он не стрелял…

Фолькер сидел на полу, поджав ноги, руки над головой. Его лицо, испачканное сажей и кровью, исказилось от страха.

— Ich bin auf deiner Seite… — прошептал он. — Они обезумели. Я отказался… клянусь, не стрелял.

— Врешь! — Свен шагнул вперёд, прицеливаясь в лоб механика. — Ты хоть знаешь, что они сделали с девушками?

— Свен! — рявкнул Кристофф, придавив автомат вниз. — Заткнись.

Кристофф всегда питал добрые чувства к этому, уже не молодому, но достаточно крепкому матросу со своим кодексом чести. Фолькер был одним из немногих кто не участвовал в капитанских грабежах, несмотря на постоянное давление. — Что с тобой произошло?

Кряжистый механик попытался встать, судорожно нашаривая рукой опору на скользкой стене.

— Я в суматохе просто бросил автомат и закрылся тут. Я не собирался стрелять в своих.

— Осталось только понять, где они, "свои", да? — с усмешкой подхватил Свен, обводя взглядом трупы матросов в соседнем отсеке.

— Вставай Эрих. — Кристофф щелкнул предохранителем, опуская оружие. Его рука, грубая как канат, впилась в плечо механика, поднимая того с грохотом опрокинутой канистры. — Все закончилось. Иди на центральный пост.

— Danke… — Фолькер вытер лицо рукавом, превратив кожу в абстрактную картину из сажи и запекшейся крови. Плечи, ещё минуту назад сгорбленные, распрямились, будто с души свалился камень. Свен проводил его взглядом до люка и проворчал:

— И вы правда ему поверили? Почему?

— Потому что худшее, ещё впереди, Свен. — Старпом повернулся, и в его глазах Свен увидел отражение нарастающего пожара где-то в глубине их подводной лодки. — И поверь, он нам ещё пригодится.

Глава 7 - "Подводная лодка U-232"

Кристофф втиснулся в центральный пост, втянув носом воздух, пропитанный гарью, соляркой и кислым коктейлем пота со следами крови. Автомат в его руке был направлен стволом вниз — тяжелое продолжение ладони, липкое от пороховой сажи. Подняв голову, он поймал взгляды выживших: лица мерцали в сизом свете плафонов, будто призраки в подводном мареве.

Олаф, сидящий у руля направления, теребил подол куртки дрожащими пальцами. Его глаза — некогда блестящие, как полированная медь — теперь напоминали закопченные иллюминаторы, затянутые пеленой паники. Каждый скрежет гидравлики заставлял его вздрагивать, словно током.

— Слышали? — шепот разорвался в тишине, обращенный в пустоту. — Стучат. По обшивке. Будто кувалдами...

— Зашей глотку! — Венц стоял рядом облокотившись на перископ и скрестив на гуди руки. Его ухмылка — кривая, как шрам от осколка — дрогнула. — Это твои мозги о череп бьются. Или крысы трупами пируют — гляди, скоро до твоих ботинок доберутся.

Фолькер, прислонившийся к балластным клапанам, тоже дав волю эмоциям задрожал, будто его костяшки стучали в такт глубинным ударам. Сажа стекала по щекам черными слезами, смешиваясь с кровью из рассеченной брови. Его хихиканье прозвучало, как треск лопнувшей пружины.

— Крысы... — голос сорвался на фальцет. — А мы? Тоже грызем глотки друг другу. Скоро и до кишок доберемся...

Удар кулака Кристоффа по переборке эхом отозвался в стальном чреве лодки. Даже Свен, окаменевший у штурманского стола, вздрогнул.

— Слушайте вы! Мы выжили не для того, чтобы с ума тут сходить. Свен! — старпом повернулся к товарищу, чья спина напоминала натянутый трос. — Ты вообще дышишь там?

Матрос кивнул, не отрывая ладоней от стола. Капли конденсата скатывались по его затылку, но он оставался недвижим — еще один сломанный клапан в этой железной утробе. Лишь только радист казалось был через чур невозмутим. Его ухмылка, кривая, как трещина в стекле, застыла в лучах тусклого света, а дыхание было необычно ровным, словно так всё и должно было быть.

Позади всех, у переборки, ведущей на корму, притаились Анна и Эльза. Сестры стояли плечом к плечу, как две березы в шторм — хрупкие, но не сломленные. Пальцы Эльзы впились в рукав Анны, оставляя морщины на ткани. Ее шрам на шее, багровый и свежий, пульсировал в такт глубинным ударам сердца лодки. Анна же смотрела вперед, не мигая, — в ее взгляде горел огонь, который не могла погасить даже всепоглощающая тьма океана.

Кристофф провел ладонью по лицу, стирая кристаллы соли. Он видел самое страшное — не пробоины в обшивке, а пустоту в глазах команды. Они ждали приказа, чуда, искры надежды. А он находил в их взглядах лишь отражение собственного износа — бескрайнюю серость Северной Атлантики.

— Ну что, герр оберлейтенант? — сорвал тишину Венц всё также не расцепляя рук. — Теперь-то куда поплывем? Сразу в Вальхаллу?

Кристофф, перехватив последние слова, кинул взгляд на глубиномер. Стрелка прыгала, как обезумевшая постоянно возвращаясь к отметке ноль.

— Слушайте все, — старпом обвел взглядом присутствующих. — Сейчас, для начала, нам надо убраться отсюда, пока «Томми» не налетели. Они наверняка уже на пути в этот квадрат. Будем справляться теми силами, которые у нас есть. Иначе никак.

Венц фыркнул:

— Как трогательно. Герой-старпом, матросы-смертники и две куклы в придачу. — кивнул тот в сторону девушек. — Прямо как в кино.

— Заткнись, — Олаф вскочил, впервые подняв глаза. В них вспыхнула искра ярости, которой от молодого матроса совершенно никто не ожидал. Тишина повисла, густая, как масло в трюме. Даже Венц замолчал, ухмылка сползла с его лица, словно смытая волной. Кристофф еще раз провел ладонью по лицу, стирая ненавистный пот. Его взгляд скользнул к сёстрам. Эльза прятала лицо в ладони, Анна же встретила его взгляд — не прося, не умоляя, а словно напоминая:

«Ты обещал.»

— Свен, возьми Фолькера и проверьте аккумуляторы, — приказал он, даже не оборачиваясь. — Если зальёт электролит — превратимся в свинцовый гроб. Потом запускайте дизели и полный вперед отсюда.

— Jawohl… — оставив на столе свой автомат, едва слышно пробурчал Свен и кивнул Фолькеру приглашая следовать за ним.

Когда оба скрылись в люке, Венц внезапно заговорил с усмешкой:

— Знаешь, старпом, что самое смешное? — Его пальцы сжались вокруг троса перископа так, что побелели костяшки. — Я понял, что я очень сильно ненавижу море. А теперь еще и умру в этой стальной кишке...

— Ненавидь молча, — Кристофф щелкнул предохранителем. — И умрешь, только когда я разрешу. А пока что, остальные… — Кристофф глянул на оставшихся в отсеке. Приведите себя в порядок для начала. Через час все снова здесь. Как уберёмся отсюда нам будет что обсудить.

Окинув еще раз взглядом, ёжившихся от холода девушек, Кристофф обреченно вздохнул и нагнувшись к Олафу тихо произнес:

— Помоги им привести себя в порядок. Пусть идут в кают-компании младших офицеров. Найди воды и сухую одежду. Понял?

— Так точно, оберлейтенант.

Кристофф в благодарность хлопнул матроса по плечу и скрылся за переборкой.

***

Олаф, бледный, но собранный, провел Анну и Эльзу в кают-компанию, петляя между ящиками с капитанским скарбом и телами тех, кому не суждено было пережить бой. Его сморщенное от напряжения лицо выдавало попытки сохранить спокойствие. Стиснув зубы, матрос оттащил погибших подальше от гальюна и полок, чтобы сестры могли привести себя в порядок, не упиваясь видом смерти. Было видно, что мальчишке самому не по себе от окружающего хаоса, потому что дрожащие пальцы едва удержали жестяной таз с пресной водой — бесценной, как глоток жизни в этом металлическом аду. Две потрепанные мочалки, покрытые въевшейся грязью, дополняли «гостеприимство».

Сестры прижались друг к другу, их ночные рубахи, некогда белоснежные, теперь походили на промасленные тряпки: выгоревшие, с рваными подолами, пятнами крови и копоти. Эльза инстинктивно прикрыла грудь ладонью, но Анна остановила ее резким жестом — гордым, почти дерзким, словно брошенным в лицо самой судьбе.

— Вот... вы пока это… а я сейчас! — Олаф выдохнул и избегая взглядов, ловко перескочив через груду барахла, скрылся за круглым переходом переборки, оставив девушек с тазиком наедине. Сёстры лишь удивленно переглянулись.

Анна первой подошла к предложенной ёмкости, оголяя свое изнуренное морским походом тело. Вода была ледяной, но она окунула ладони с такой яростью, будто смывала не грязь с кровью, а страх. Анна умыла лицо и промыла полученное во время бомбежки рассечение на голове. Благо царапина оказалась не серьезной. Черные грязи и копоти стекали по ее лицу, обнажая бледную кожу. Шрам на шее Эльзы пульсировал, пока та, дрожала, повторяла движения сестры: трижды провела мокрой губкой по рукам, вытерла шею, отжала мокрые волосы. Их движения синхронны, как в детстве — когда мать учила их умываться в холодной реке Эренделла. Их давняя традиция.

— Как тогда правда... — прошептала Анна, но голос оборвался.

Эльза застыла, словно статуя, устремив взгляд на свое отражение в потускневшем, треснувшем зеркале. Трещина, словно тонкая нить, разделяла ее образ на две части: вверху — усталые глаза с синяками, губы, изъеденные трещинами, словно запечатанные болью; внизу — волосы, длинные, но сухие и растрепанные, будто отголоски былой свободы. Прошлое и настоящее сплелись в одном мгновении.

— Ich entschuldige mich… — послышался со стороны переборки голос Олафа. Девушки обернулись инстинктивно прикрывая наготу, в чем на самом деле не было никакой нужды. Тактичный молодой матрос, отвернувшись, положил на ближайшую полку несколько тканевых свертков. — Всё, что нашел. Будет впору... надеюсь.

— Спасибо, — Анна кивнула, отмечая, как он борется с искушением взглянуть. Ее улыбка была усталой, но теплой. Она взяла один из комплектов одежды и протянула его Эльзе. Анне досталась не только давно видавшая виды, но даже чуть-чуть стирального порошка, выцветшая зеленая клетчатая рубашка, шерстяная, местами пробитая серая куртка и плотные матросские серые штаны, которые девушкам были слегка великоваты. Тела, исчерченные синяками и царапинами, дрожали от холода. Анна втянула воздух, когда плотная, серая ткань штанов коснулась её ног. Хлопковый серый свитер с высоким воротом, Анна любезно уступила сестре, который девушка без споров поспешила надеть, застегнув воротник до конца, будто доспехи. Рукава были слишком длинные — она аккуратно подвернула их, как когда-то делала с платьями в школе.

— Спасибо, — Анна кивнула Олафу. Тот, краснея, протянул им две пары носков и пару плотных ботинок:

— Ноги должны быть в тепле. И... вот. — В его ладони лежала заколка, найденная среди награбленного Хансом барахла. Эльза, впервые за дни, чуть улыбнулась. Заколка была простой, стальной — как всё на этой лодке. Анна собрала волосы в тугой пучок, Эльза же, уступив находку сестре, сплела тугую, длинную косу до плеча скрепив её найденой в радиорубке резинкой для документов.

— Готовы? — крикнул Олаф.

— Как ты думаешь? — ответила Анна, появляясь в проеме. В казенной робе и с волосами, собранными в тугой пучок, она напоминала юнгу-бунтаря. Эльза последовала за ней, кутаясь в свитер.

— Ну, более-менее... — Олаф выдавил улыбку.

— Это ужасно! — проговорила Анна всё еще осматривая на себе "обновки". — Ну что, стали на фашистов похожи? — спросила она, и матрос замер, словно наткнувшись на торпеду.

— На членов экипажа, — пробормотал он, суя им в руки две, аутентичные, темно-синие пилотки. Орёл на тулье холодно сверкнул. — Так положено.

Анна нахлобучила свою, криво, с вызовом. Эльза же медленно с презрением повертела головной убор в руках, словно взвешивая его тяжесть — не ткани, а символа. Потом надела, пряча выбившиеся волосы. Орёл впился в лоб, как клеймо.

***

Лодка, сотрясаясь конвульсиями изношенного корпуса, медленно выползала из проклятого квадрата, будто раненый зверь, уползающий с места засады. Рычащий скрежет гидравлики сливался с прерывистым рокотом дизелей, напоминая хриплое дыхание механического исполина. Даже глухие удары волн, методично хлеставших по обшивке, казались теперь странным утешением — ритмичный стук словно подтверждал, что судно всё ещё на плаву, вопреки ярости моря и законам тяжести.

Свен с Фолькером, покрытые машинной смазкой и потом, совершили невозможное. Запредельно перегруженная посудина, скрипя всеми заклепками, натужно рвалась вперёд. За кормой, в кипящей пене, качались силуэты с раскинутыми руками — дрейфующие трупы в пропитанных водой мундирах казались пародией на плавающих отдыхающих. Берега, напоминавшие теперь зубчатые, тени на горизонте, постепенно растворялись в свинцовом мареве. Ветер швырял в открытые люки солёные хлёсткие пощёчины, выдувая из отсеков тяжёлый коктейль гари, крови и страха — матросы нарочно не закрывали их, надеясь, что вместе с вонищей уйдёт и привкус смерти на языке.

Кристофф, сидя на капитанской койке, перебирал свой скарб дрожащими руками. Из прорванного вещмешка вывалились замызганная парадная рубаха, потёртая Библия с пометками на Псалмах, да портрет какой-то немецкой девушки с надорванным уголком. Забавно. Он совершенно не мог вспомнить откуда у него эта карточка и как зовут эту девушку с черно-белого снимка. Смяв бумажку в кулаке, он отшвырнул ее в сторону возвращаясь к вещам. Чёрная шерстяная куртка, снятая с плеч с мокрым чавканьем, шлёпнулась на решётчатый пол, открыв тело, испещрённое синяками — фиолетовые пятна вдоль рёбер напоминали о многочисленных пропущенных, но не являющихся смертельными, ударах. Синий офицерский свитер врезался в шею грубой вязкой, будто пытаясь задушить воспоминаниями: вот он, юнкером, марширует по плацу Готенхафена; вот принимает присягу под ливнем из бумажных лент; вот последнее рукопожатие отца — сухое, как пергамент. Каждая застёгнутая пуговица давалась ценой сдерживаемого стона: пальцы не слушались, будто чужие, а мышцы горели кислотой. Адреналин, до этого жужжавший в висках навязчивой осой, отступил, обнажив пугающую ясность: они сожгли мосты. Всё. Но старпом лишь сильнее сжал челюсть — слабость была роскошью, которую не мог себе позволить командир, чьи люди краем глаза ловили каждое его движение.

Когда девушки, бледные как паруса, покинули гальюн, Кристофф втиснулся в кабинку, где стены, обитые потёртым дерматином, сжимались с каждым вдохом. Струйка ледяной воды, тонкая как слеза, поползла по затылку, но не смыла главного — ощущения, будто под ногтями до сих пор застряли кусочки чужой плоти. Он яростно тер лицо, пока щёки не вспыхнули жгучим румянцем, но ржавая щетина лишь подчеркнула мертвенную бледность кожи. В зеркале, покрытом кристаллами соли как инеем, на него смотрел не бравый оберлейтенант Кригсмарине, а измождённый дезертир с запавшими глазами, в которых плавала тень того, кто остался на причале — мальчишки, верившего в рыцарские ордена и честь флага.

Возвращаясь на центральный пост, он споткнулся об очередной ящик с награбленным. На пол выкатилась серебряная пепельница в форме лебедя, окровавленный офицерский жетон и пачка писем, перевязанных розовой ленточкой, отдающие французскими духами. Кристофф пнул ящик ногой, но боль в пальце лишь вернула его в реальность: лодка, кряхтя всеми швами, ползла на запад, увозя не победителей, не героев — всего лишь живых, которым повезло чуточку больше чем тем, чьи тела теперь качались в кильватерной струе.

На центральном посту к удивлению, Кристоффа дышалось гораздо легче. Сказывался не задраенный люк на мостик. Сверху, через него, сочился бледный луч света, выхватывая из полумрака черного орла на циферблате часов. Когтистая птица впивалась в свастику — 13:15. Удивительно, хотя старпому казалось, что за всеми этими событиями прошла уже целая вечность. Единственный матрос за рулями направления Олаф, непрестанно глотал свежий воздух, будто пытался надуть лёгкие до взрыва.

— Пеленг? — Кристофф бросил вопрос в пространство, не глядя на вахтенного.

— Двести двадцать... нет, двести... — голос сорвался в фальцет. Юнец тыкал пальцем в запотевшее стекло гирокомпаса, пытаясь разглядеть точное показание миниатюрной стрелки.

— Соберись, — тихо сказал Кристофф, удивляясь собственному спокойствию.

—Jawohl, herr Kaleu! — на автомате ответил Олаф, слегка смутив этим старпома — титул капитана, пока что, был для него словно чужой мундир. Но поправлять было некогда.

— Пеленг двести двадцать пять. Направление... юго-запад, — на этот раз юнец выдохнул чётко, будто отбарабанив заученный урок.

— Держи курс. Уйдём от берега на пушечный выстрел, — Кристофф глянул в сторону люка, где солнечный луч пытался пробить едкий туман. — Потом... — он замялся, глядя, как пылинки танцуют в свете, — потом решим, что дальше.

***

Центральный пост дрожал, подчиняясь вибрации от работающих дизелей. Стальные переборки стонали, как живые, а с потолка, усыпанного каплями конденсата, стекали слезы ржавчины. Кристофф, опираясь о картографический стол, ощущал на себе взгляды, впивающиеся в спину как штыки. Сводчатый потолок, покрытый каплями конденсата, напоминал плачущий склеп.

Первыми вошли Анна и Эльза. Их новая форма, мешковатая и чуждая, не скрывала хрупкости, но в глазах Анны по-прежнему пылал огонь. Эльза прятала шрам под воротником, словно пыталась навсегда застегнуть в нём и воспоминания. Венц, прислонившись к перископу, язвительно цокнул языком:

— Куклы в мундирах. Только бантиков не хватает.

— Заткнись, — бросила Анна, кинув на радиста нахмуренный взгляд, но Венц только улыбнулся колкости девчонки.

— Далеко пойдешь… — Венц скривил губы в ухмылке, но замолчал, встретив ледяной взгляд Свена.

Постепенно собрались все. И даже более-менее в нормальном виде: Свен, сменивший серую куртку на синий свитер с тем же орлом на груди; Фолькер, измазанный мазутом словно дикарь с боевой раскраской; Олаф, сидевший за рулем направления рядом с Анной и Эльзой. Даже Венц притих, сунув руки в карманы брюк — в воздухе висела неопределённость гуще машинного масла.

— Итак. — Кристофф скрестил руки на груди. — Нас осталось семеро. Из опытных — пятеро. — Его взгляд утяжелился, остановившись на Олафе. — Ну может четыре с половиной.

Тихий смешок прокатился волной, но захлебнулся у Венца. Тот резко выпрямился:

— И офицеров нас только двое. Капитана-то, кто заменит? — Слово «капитан» он выплюнул, глядя на люк кормового отсека, где лежало тело Ханса.

Тишина. Только гидравлика выла, будто лодка сама ждала ответа. Эльза коснулась шрама — тонкие пальцы дрогнули, словно вспоминая хватку мёртвой руки на горле. Анна подняла зеленые глаза на Кристоффа. Её пилотка съехала набекрень, обнажив рыжий локон:

— Он. — Все повернулись к Кристоффу. — Кто вытащил нас всех из огня? Кто не дал вам стать животными?

— Девочка решает... — начал Венц, но Свен перебил, ударив ладонью по переборке:

— Она права. Мы не банда мародёров. По уставу — старший по званию командует. — Его голос, обычно глухой как подводный гул, звенел сталью.

Фолькер заёрзал, переминаясь с ноги на ногу. В его глазах мелькнуло что-то человеческое — не страх, а стыд:

— Я... за старпома. Ханс... — Он кивнул в сторону кормы, — ...он нас всех в могилу вгонит. Даже мёртвый.

Олаф вдруг выпрямился во весь рост, вжимая пятки в решётчатый пол:

— Herr Kaleun! — Лицо его пылало, будто он только что выпил залпом весь спиртовой запас лодки. Уголки губ Свена дёрнулись, но улыбки остальных были жёсткими — как будто скованные льдом.

Кристофф сжал веки, впиваясь пальцами в переносицу так, будто пытался выдавить из себя решение. Под кожей пульсировало, как будто в череп заполз электрический скат, разряжающийся ударами по вискам. Гул лодки — привычный, как собственное дыхание — вдруг стал невыносимым. Казалось, стальные ребра корпуса сжимаются вокруг него, требуя ответа.

«Не делай этого, — шептал голос, похожий на отцовский. — Ты не капитан. Ты мальчишка, который верит в сказки о чести». Он видел их всех — тех, кто погиб из-за его решений. Матрос с эсминца "Грайф", протягивающий руку из нефтяной плёнки когда их лодка исчезала во тьме. Юнга с горящего танкера, кричащий на непонятном языке, пока потопленный ими транспорт уходил под воду. Теперь Эльза, стискивающая зубы при виде свастики на пилотке у неё в руках.

— Нет. — он открыл глаза. — Я не...

— Ты обещал, — прошептала Анна. Не прося — напоминая. В углу рта у Кристоффа задрожала мышца. «А если не смогу? Если выбор будет между их жизнями и совестью?» Он посмотрел на Венца — тот уже открывал рот, чтобы вонзить очередную колкость, — и вдруг понял: страх командира хуже страха смерти. Все ждали взрыва, насмешки, плевка. Но радист лишь с улыбкой развел руками:

— Ладно! Я с вами, капитан-лейтенант!

Кристофф посмотрел на него, пытаясь понять, была ли это искренность или просто ещё одна маска. Но в глазах радиста он увидел что-то, что заставило его слегка расслабиться. Оберлейтенант провёл рукой по лицу, словно стирая маску старпома. Когда пальцы опустились, осанка изменилась — плечи расправились, подбородок приподнялся. Даже тень на стене за его спиной казалась больше.

— Хорошо. Фолькер, что с дизелями?

— Дизеля походят еще. Но электромоторы… — Он качнул головой, словно взвешивая каждое слово. — Правый сломан. Три пробоины от пуль. При запуске заискрило — и встало колом. Если нырнём... — Взгляд скользнул к сёстрам, прижавшимся к штурвалу глубины, — …будем на одном винте.

— Топливо? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Если избавится от балласта — механик пихнул ногой один из стоящих рядом ящиков. — До Ла-Рошеля хватит.

— Не можем мы идти в Ла-Рошель. — тихо отрезал Свен, подняв взгляд на Венца. — Как и в любой наш порт. Благодаря стараниям герра фельдфебеля.

Венц, прислонившийся к перископу, закатил глаза так, что видны стали желтоватые белки.

— О, святоша заговорил! Выжигали бы вас англичане — горели б тихо, как монашки в исповедальне.

— Ты ещё смеешь языком молоть? Из-за твоей сводки в адмиралтейство нас теперь как крыс в трюме потравят свои же! Я до сих пор не пойму почему ты вообще стоишь тут, а не барахтаешься вместе с остальными за бортом.

— Ищет, где сытнее кормят. Только и всего. — включился в разговор, стоящий дальше всех, Фолькер.

— Мессир инженер изволил встрять! — Венц щёлкнул зажигалкой, осветив усмешку. — Прелестно! Вы, по локоть в соляре и кишках, и вдруг о морали...

Свен резко провернулся. Его кулаки сжались:

— Ты стучал в адмиралтейство, пока нас резали свои! Это твоя чёртова "мораль"?

— Я просто выполнил приказ. Хельмут оказался старшим в отсеке. По уставу...

— Устав?! — Свен ударил кулаком по переборке, заставив звякнуть инструменты в ящике. — Они залили кровью палубу, пока мы спасали этих девушек! Какой устав это разрешает?! Нашёл чем прикрыть свою трусость.

Венц закатил глаза, будто объяснял детям азбуку:

— Потому что это война! А в войне выживают крысы, которые грызут первыми. Тиран Ханс сгнил, сейчас этот… — его рука указала на Кристоффа. — …играет в благородство — кто-то же должен держать связь с реальностью.

— Реальность? — Свен перехватил взгляд. — И в чём же твоя реальность? Отправить нас всех на дно? Выбросить бы тебя за борт, а то не дай бог еще раз сообщишь про нас кому-нибудь.

Радист нервно засмеялся, поправляя ворот куртки:

— Ну давай, герой-праведник! Выброси за борт — и через пару часов вы слепые и глухие потоните от первых же глубинных бомб.

— Он прав. — Вставил неожиданно Фолькер. — Без радиста мы слепы. Но... — Механик бросил гаечный ключ на стол с лязгом. — ...сегодня адмиралтейство, а завтра продаст сестёр гестапо за пачку сигарет.

Олаф, ёжась у перископа, пробормотал:

— Может... запереть его в торпедном отсеке? Пока не доплывём...

— Отличный план, юнга! — Венц хлопнул в ладоши. — А когда понадобится радист, будете ломиться в люк с криками: «Венц, милый, выручи!» Я сохраню вам место в аду.

— Заткнись! — неуверенно бросил офицеру Олаф, всё еще опасаясь его фельдфебельских погон на плечах.

— А то что, матросик? За оружие опять схватишься?

Кристофф ударил костяшками по столу. Звук, как выстрел, заставил всех вздрогнуть:

— Хватит! — Его голос заполнил отсек, как вода пробоину. — Да, он стучал. И, мы все сейчас в дерьме. — Взгляд скользнул к Эльзе, которая до сих пор была бледнее смерти. — Но его уши — единственное, что слышит эсминцы раньше, чем их бомбы услышат нас.

Олаф, ёжась у штурвала, пробормотал:

— А если… он снова…

— Тогда я сам выброшу его за борт к чертям собачьим — перебил Кристофф не сводя взгляда с радиста. — Теперь, куда бы не пошли, его навыки — нам нужны.

Венц ухмыльнулся, но не проронив ни слова благодарно кивнул.

— Что ж посмотрим. Кстати о походе. Герр капитан, а куда ж мы пойдем теперь? — включился в разговор Свен.

Тишину разрезал голос Анны. Звонкий, юный, несущийся напролом:

— В Эренделл!

Центральный пост разорвал несдержанный смех Венца.

— Куклы решили в «Кукляндию» вернуться? И где это? Страна из сказок твоей бабушки?

— Южное побережье Скандинавии. — скрестив руки на груди посмотрел на Венца Кристофф. Было видно, что идея Анны ему показалась скептической.

— А! Ага… — в голове Венца похоже шла какая-то важная работа. Обдумав предложение фельдфебель со смехом глянул на сидящих рядом девушек.

— Контрпредложение, герр капитан! Не будем тратить время и просто сразу нам всем вместе застрелиться!

— Да ты достал уже! — взревел стоящий рядом Свен, напугав всех остальных. — Всё тебе лишь бы пошутить.

— Расслабься, придурок! Какие тут шутки? Вы матросня небось и не в курсе, что вся Скандинавия в немецкой морской блокаде! И даже если мы каким-то чудом пройдем через шныряющих туда-сюда «Томми», в Эренделл на одном винте нам точно не пройти!

Пять пар глаз тут же уставились на Кристоффа, который утвердительно кивнул:

— Он прав. Прорыв будет чудом.

Было видно, что глаза Анны становились всё мокрее и мокрее с каждым словом, но показывать этого она не спешила.

— Но ведь есть же шанс! — резко вставила девушка. — Хоть какой-то, но есть!

— Да, прекрасный шанс оказаться на дне.

— Твои предложения? — резко оборвал фельдфебеля молчаливый Свен. — В отличии от тебя они хоть что-то предлагают.

— Идём в Виго! — плюнул в ответ Венц, но тут же был осажен:

— Ага, а чем Виго будет отличаться от Ла-Рошеля? — вставил Фолькер. — Ах да, испанцы нас сначала арестуют и отправят в Гестапо, а не просто расстреляют на подходе.

— Поэтому надо идти в Эренделл! — вскочила Анна. Нам там помогут. Эльза скажи!

Сидящая рядом Эльза устало подняла взгляд на сестру.

— Хорошо, даже если в теории предположим, что мы пойдем в Эренделл. А с чего такая уверенность что нас там встретят с распростёртыми объятиями, а не отправят нас также на дно? М? — Венц продолжал нагонять жути. — Мне еще с самого начала было интересно, на какой черт вы понадобились Хансу, что он притащил вас с той посудины на лодку? Что в вас двоих такого особенного?

— Венц заткнись. — не разжимая скрещённых рук проговорил Кристофф с такой интонацией, будто ему самому было интересно узнать ответ на этот вопрос. Вопрос поставил девушек в эмоциональный тупик смешавший страх и непонимание в одно целое.

— То есть вы даже не знаете? — голос Анны дрожал, но не от страха. — Вы даже понятия не имели в кого стреляете? А все немецкие подводники такие тупицы?

— Хватит Анна! — раздался напряженный голос Эльзы.

Но было поздно. Фолькер и Свен стояли в проходе наблюдая за взведенной девушкой, пожар которой похоже начинал разгораться. Пальцы механика нервно перебирали в руках медную проволоку. Венц замер у перископа, покручивая пальцами сигаретку всем видом показывая, что он весь во внимании, когда в разговор неожиданно вмешался Олаф:

— Ханс приказал поднять вас на борт, — пробормотал матрос, потирая вспотевшие ладони. — Я… я нес вахту тогда на руле. Он говорил, вы… ценный груз.

Эльза внезапно усмехнулась — звук был ледяным, как треск ломающегося льда.

— Ценный? — она подняла взгляд на Анну. — Он хотел продать нас гестапо. Ему слава и почёт, а Берлину козырь в рукаве против отца. Его бы шантажировали нашими жизнями, чтобы он сдал Эренделл нацистам.

Все в отсеке резко посмотрели на девушек.

— Ваш отец…? — Кристофф нахмурил брови. — Ваш отец Агнарр Разенграф? Король Эренделла?

Тишина взорвалась гулом волн за обшивкой. Анна сорвала с головы пилотку и уставилась в решетчатый пол. Рыжие волосы, слегка выбившиеся из прически, создавали в ней весьма комичный образ, ничем не ассоциирующийся с юной принцессой из Эренделла.

— Вы потопили «Нордлинг» с флагом Эренделла на мачте! — Посмотрела в глаза Кристоффу Эльза. — Там были люди. Они плыли от войны. — её голос начинал дрожать с каждым словом всё сильнее и сильнее. — Теперь ваша очередь бежать. Англичане и немцы расстреляют нас, как бешеных собак. Но мы… — её голос сорвался, — …мы сможем дать вам убежище. Если вы отвезёте нас домой.

Венц смял и швырнул так и не подкуренную сигарету на пол, выдавая свою явную нервозность.

— Сказки! — зарычал он, но его глаза метались между девушками и бледным лицом Кристоффа. — Ханс бы давно…

— Ханс мёртв, — перебил оберлейтенант осадив фельдфебеля. Остек накрыла секундная тишина. Поразмыслив новоиспечённый капитан повернулся к девушкам:

— Даже если это правда, — Кристофф с силой упёрся ладонями в стол, — может что-то подтвердить ваши слова?

Анна всё еще вертела в пальцах пилотку пытаясь придумать что-нибудь в доказательство.

— У Эльзы на левом плече королевская татуировка — Эрендельский крокус, — её голос дрожал от волнения. — Её наносят только наследникам в день шестнадцатилетия. Проверьте. Эльза, покажи!

Сестра гневно посмотрела на Анну, будто та только что рассказала всему миру все государственные тайны Эренделла. Фолькер невольно шагнул назад, будто её предстоящая нагота была опаснее пулемёта. Венц приподнял одну бровь, а Олаф неловко заёрзал на месте.

Глубоко вздохнув Эльза закатила рукав свитера, обнажив плечо — маленький крокус в элегантном узоре вокруг.

— Видите! Я же говорила! — Анна была явно довольна собой.

Все присутствующие внимательно рассматривали маленький, чёрный узор на бледной коже девушки.

— Точно такой же на печати ящиков с Эренделла! — констатируя факт воскликнул Олаф.

— Чёрт возьми. Мы себе смертный приговор подписали. — Фолькер отшатнулся, будто татуировка была заряжена током. Кристофф закрыл глаза, снова сжимая ладонью лицо, в мыслях о том, как Хансу до последнего удавалось сохранить всё в тайне.

— В день когда вы атаковали Норвегию, отец закрыл порты, — голос Эльзы звучал как скрип льда под килем. — Но договор с Красным Крестом остался. Тот, кто доставит нас живыми… — она посмотрела на Кристоффа, — …получит статус интернированных. Не пленных. Отец в долгу не останется.

Венц засмеялся, но смех превратился в кашель.

— Интернированных? Блеск! А если ваш папаша узнает, что пароходик ваш тоже мы потопили, его просто разорвет от счастья. — усмехнулся радист, сминая в ладони лицо. — Значит, будем гнить в вашем подземелье, пока фюрер не разнесет вашу страну в клочья? Мы все умрём из-за ваших сказок!

— Это ты живёшь в сказке! — Анна повернулась к нему, слёзы блестели, но не падали. — Где немцы — непобедимы, где вы — хозяева морей! Посмотри вокруг! Твоя подлодка — стальная могила! Твой капитан и команда — трупы! И только мы... — указала рукой на сестру, — ...мы предлагаем жизнь.

Речь оказалась впечатляющей. Тишина снова повисла, как туман над холодными водами. Даже гул дизелей казался приглушенным, будто сама лодка затаила дыхание. Кристофф медленно поднял голову, его взгляд скользнул по каждому лицу: Венц, скрестивший руки на груди; переминающиеся с ноги на ногу Свен и Фолькер; Анна, сжавшая руку Эльзы так, что суставы побелели. Все ждали решения капитана будто на страшном суде.

— Берем курс на Эренделл, — произнес он тихо, но сталь в голосе заставила всех выпрямиться, а Анну чуть не взвизгнуть от радости. — На текущий момент, лучшего решения пока нет. Нравится кому это или нет. — его взор коснулся Венца. — И погибать мы тоже не собираемся, всем ясно?

— Что ж. — Венц, оттолкнувшись от станины перископа, усмехнулся и швырнул Анне красную обёртку с шоколадом:

— Держи, огнегривая. Приказ капитана — «дышать и не кашлять».

Плитка неловко шлёпнулась в её ладони. Пальцы невольно сомкнулись вокруг обёртки, хотя всё внутри рвалось швырнуть подарок обратно в наглую физиономию радиста. Анна резко дёрнула подбородком, словно отгоняя слабость, но шоколад остался в руке, тёплый от человеческого тепла, первый росток жизни в этом стальном склепе. Исподлобья бросив взгляд на Венца, она сжала плитку так, что фольга хрустнула, и глухо процедила:

— Твоей бы заботы…

— Полезно для здоровья. Как судовой врач говорю! — Анна закатила глаза.

— Мы обречены, — прошептала Анна сестре, но уголки губ предательски дрогнули. Эльза фыркнула, выпуская смешок, который эхом раскатился по нервным окончаниям экипажа заставляя всех остальных также расплыться в улыбке.

— Кстати об обреченных. — вставил снова Венц. — Трупы гниют, herr kaleun. Надо что-то делать.

Кристофф стоял у открытого люка, откуда действительно начинало тянуть солёным гниением. Тела Ханса и остальных матросов лежали в отсеках, некоторые лица, даже в смерти, сохранили оскал хищников. Анна, кинув взгляд на сокрытую воротником свитера, шею Эльзы снова вспомнила события минувших часов:

— Пусть сгниют в море.

Свен, скрестив руки, произнес:

— По уставу каждый заслуживает погребения. Даже... — он бросил взгляд на Эльзу, сжимавшую воротник, чтобы скрыть шрам от ножа Герхарда, — ...даже они.

Венц фыркнул:

— О, святой Свен! Может, ещё свечки зажжём?

Фолькер, вытирая ладонью потный лоб, заёрзал.

— Может... просто выбросить без церемоний?

— Без церемоний?! — Олаф вскочил, краснея. — Это же... как животные!

— Они и были животными! — внезапный голос Эльзы снова обдал отсек холодом. Звон металла заставил всех вздрогнуть. Анна поддержала сестру:

— Вы все видели, что сделало с Эльзой это чудовище. Вы хотите петь ему гимны?!

Тишина повисла, как гарь после взрыва. Кристофф медленно повернулся к Свену:

— Устав писан для людей. Они выполнили свой долг?

— Они... — Свен потупился, вспоминая, как матросы ставили ставки, сколько девушки продержаться на борту, — ...нет.

— Тогда решаем голосованием, — Кристофф устало провёл рукой по лицу. — Кто за то, чтобы с почестями?

Поднялась только дрожащая рука Олафа. Свен, стиснув зубы, опустил глаза.

— Против?

Руки Анны, Эльзы и Венца взметнулись вверх. Фолькер, кряхтя, присоединился к ним через паузу.

— Значит, выносим как балласт, — Кристофф кивнул Венцу. — Венц, возьмешь Свена и Олафа. Перетащите трупы в носовой отсек, уйдем под воду и выбросим через торпедные аппараты.

— Jawohl, Herr Kaleun, — глухо отозвался радист, избегая прямого взгляда. Его пальцы сжали потрёпанную капитанскую фуражку, когда-то белую, а теперь покрытую желтоватыми разводами от пота и морской соли. Он протянул её новому командиру, словно передавая не просто головной убор, а груз негласного соглашения.

Старпом нахмурился, изучающе вглядываясь в лицо радиста, но Венц, упрямо стиснув челюсть, уже разворачивался к корме. Его шаги глухо отдавались в узком коридоре, растворяясь в гуле работающих дизелей.

Кристофф замер на мгновение, ощутив под подушечками пальцев шероховатую вышивку орла на тулье. Птица, некогда гордая и чёткая, теперь походила на расплывчатый силуэт — нити поблёкли, а темный козырёк был весь в белёсых разводах от морской соли. Он резко надел фуражку, будто пытаясь придать себе тяжести, которой не чувствовал.

— Фолькер. Ты в машинном. Дизеля нам нужны на ходу.

— Так точно.

— Герр капитан. А вещи?

Кристофф кинул взгляд на награбленное Хансом.

— Осмотрим и оставим только съестное и предметы первой необходимости. Остальное за борт.

***

Тела плыли по узким коридорам лодки, словно немые призраки, зацепившиеся за стальные стены. Венц тащил Ханса за шиворот, его пальцы впились в мундир, пропитанный морской солью и кровью. Капитанское лицо, искаженное в последнем оскале, билось о выступы труб, оставляя на металле мазки черной запекшейся крови. Каждый удар эхом отдавался в тишине, будто сама лодка отторгала своего бывшего хозяина.

— Держи крепче, святоша! — крикнул радист, спотыкаясь о ящик с барахлом, который кто-то забыл убрать. — Я не собираюсь его в одиночку тащить!

Свен, бледный как парус, молча подхватил ноги Ханса. Его пальцы слегка дрожали, но не от тяжести — от воспоминаний творившегося хаоса в этих отсеках всего несколько часов назад. И это разрывало. Осознание причастности к военным преступлениям терзали душу этого матроса еще достаточно молодых лет. Его молчание было громче любого крика. Капли конденсата падали на лицо мертвеца, морской влагой на висках, — слезы, которых никто не пролил. Чувствовал ли Свен что-либо к мертвому капитану? Отнюдь нет. Равно как и к остальным. Уже не в первой на борту этой лодки проходили траурные церемонии сразу в море, и начало этого похода не было исключением. Ирония была лишь в том, что теперь, на месте тех самых погибших матросов, которых «отпевал» Ханс, оказался он сам. Суровые реалии ведения войны на море.

Кристофф впился взглядом в панель с приборами, где стрелки манометров дрожали, как испуганные звери. Его пальцы скользнули по вентилям балластных цистерн — холодный металл отдавал сыростью.

— Задраить люки! Эрих, перекрывай выхлопные клапаны! — его голос отдавался в переговорном устройстве машинного отсека. Дождавшись утвердительного доклада Фолькера, Кристофф скомандовал:

— Погружение. Глубина 20 метров. Дифферент на нос — десять градусов! — Кристофф опустил взгляд к Олафу, вцепившемуся в штурвал глубины. Юнга кивнул, облизывая пересохшие губы. Его ладони побелели от напряжения, а синяя пилотка краями впитывала матросский пот.

— Спокойно сынок, — пробормотал Кристофф, зная, что спокойствия здесь не найти и провернул вентиля. Характерный гул раздался в отсеках начиная с носовой части. Забортная вода с шумом вытесняла воздух, увеличивая массу лодки, заставляя ту медленно уходить в холодную черноту Атлантики. Лодка завибрировала, будто вздохнула перед прыжком.

— Держи стабильно, пока не уйдём под волну! — отдал команду капитан, наблюдая за стрелкой на глубиномере.

Фолькер метнулся к дизелям, крича через гул:

— Переключаю на электромотор! — Рычаги с лязгом опустились, и лодка вздрогнула, как загнанная лошадь. Свет погас на мгновение, оставив их в зловещей синеве аварийных ламп.

Анна прижалась спиной к холодной переборке, пытаясь слиться с тенью. Её пальцы судорожно сжимали край медного вентиля — так крепко, что суставы побелели. Эльза стояла рядом, пригнув голову, словно пыталась уловить ритм гула сквозь сталь. Её глаза, расширенные от напряжения, скользили по стрелкам манометров, словно повторяя маршрут Кристоффа. Сестра шептала что-то — то ли молитву, то ли подсчёт глубины, — но слова терялись в рёве машин. Впервые с момента их попадания в эту стальную утробу, они наблюдали погружение находясь на центральном посту, а не с края выделенной им одной полки на двоих.

— Глубина 10 метров… — Кристофф следил за стрелкой, чувствуя, как давление сжимает уши. Скоро вибрации корпуса сошли на нет, а забортный шум словно приглушили, будто громкость на радио. — Погружение 30 метров!

Анна вздрогнула, когда лодка содрогнулась, и инстинктивно схватила Эльзу за руку. Та не отстранилась — лишь слегка повернула ладонь, позволяя сестре вцепиться в свои пальцы. Холодное прикосновение впилось Анне в кожу, но та не отпускала: этот крошечный укол холода был для неё самым теплым прикосновением на свете.

— Глубина 20 метров…

— Глубина 30 метров. Рули на ноль.

— Есть рули на ноль. — дублировал Олаф, как учили. Лодка выровнялась, зависнув в подводной мгле. Теперь только гул электромотора и потрескивание корпуса под напором толщи напоминали, что они ещё живы.

Эльза осторожно высвободила руку и провела ладонью по влажному лбу, оставляя за собой блестящий след. Её взгляд упал на термометр — ртуть ползла вниз, словно повторяя их путь. Анна же, словно заворожённая, смотрела, как капли конденсата стекают по потолочным трубам, рисуя на металле узоры, похожие на руны. «Сколько времени у нас есть, прежде чем сталь не выдержит?» — мелькнуло у неё в голове, но вслух она не произнесла ни слова.

Схватив переговорное устройство, Кристофф шепнул в микрофон:

— Фолькер, машина стоп.

Через пару секунд слабый шум сошёл на нет. Лодка затихла, будто затаив дыхание. Трупы скользили на руках, выживших по узким коридорам, их ботинки цокали о решетчатый пол, как марионетки, ведомые невидимыми нитями. Венц, Олаф и Фолькер волокли приспешников Ханса, оставляя на полу кровавые полосы.

— Тяни, давай! — бросил он Олафу, когда одно из тел застряло в люке торпедного отсека. — Небось, в аду ему уже пиво наливают!

Олаф, бледный как парусина, впился пальцами в плотный материал форменных штанов. Свен молча подхватил труп под мышки, и избегая смотреть в остекленевшие глаза протащил мертвеца в отсек. Губы матроса шептали что-то неслышное — то ли молитву, то ли проклятие.

Анна и Эльза стояли у переборки, прижавшись спинами к деревянной вставке. Когда тело Ханса протаскивали мимо, Эльза резко отвернулась, впившись взглядом в ржавый болт на стене. Её пальцы сжали воротник свитера, прикрывая шрам, будто лезвие снова впивалось в шею. Анна же не моргнув следила за тем, как голова капитана билась о сталь, и в её зрачках плясали отблески дневного освещения — два крошечных адских огонька.

— Готово, герр капитан, — Венц швырнул Ханса в общую кучу окровавленных тел. Тело ударилось о стенку с глухим стуком, заняв позу пародийного эмбриона. — Прикажете запускать фейерверк?

Кристофф, не разделяя скрещенных на груди рук, кивнул. Его тень на стене дрожала, повторяя движения стрелки глубиномера.

— Торпедные аппараты товсь.

Воздух с шипением вырвался из аппарата и первые несколько тел дернувшись в руках матросов, будто пытаясь вдохнуть в последний раз, и исчезали в черной пасти. Свен хлопнул люком с таким звоном, что Эльза вздрогнула, прикусив губу до крови.

— Аппараты товсь! — с одышкой пробормотал радист, но Кристофф поднял руку.

— Подождите.

Он шагнул к аппарату, его ботинки прилипли к полу, словно сам корабль пытался его удержать. Пальцы сжали краешек Библии в кармане — потёртый переплет, шершавый как его совесть.

— «Herr, vergib ihnen, denn sie wissen nicht, was sie tun...» — его голос сорвался на первом же слове. Венц замер, бровь дернулась в насмешке, но смех застрял в горле. — „… und nimm das Meer ihrer Seelen in Deine ewige Ruhe auf.“

Тишина стала гуще масла в трюме. Даже гул насосов стих, будто море замерло в ожидании. Олаф перекрестился украдкой, смазывая движение рукой по пилотке. Свен уронил голову, его плечи содрогнулись разок — единственная дань тем, кого он когда-то звал «братьями», прежде чем нажать на красные рычаги пуска.

Анна наблюдала за Кристоффом, её ноздри раздувались от учащённого дыхания. Когда он произнёс «Amen», она резко выдохнула, будто вытолкнув из лёгких весь отравленный воздух лодки. Эльза же подняла руку к шраму, но вместо этого схватила запястье сестры — их пальцы сплелись в замок, холодный и мокрый от пота.

— Затопить..., — Кристофф отошёл, уступив место Венцу. Его тень на стене распрямилась, став острее, чем клинок. Несколько оборотов кремальеры и торпедный аппарат захлебнулся забортной водой слегка нарушая балласт.

— Свен... — матрос с бледным лицом обернулся на голос капитана. Его взгляд был решителен. — Товсь, залп.

Механизмы взвыли. Четыре трубы выплюнули свой жуткий груз — тела кружились в потоке, будто пытаясь в последний раз вдохнуть, прежде чем океан расправит их в бесформенные тени.

Под конец, когда Свен с Олафом подхватили последнего убитого — изрешеченное выстрелами в упор тело Ханса, — Анна обернулась к сестре, ожидая ярости или слёз. Но Эльза стояла неподвижно, будто её приковали к переборке. Лишь пальцы, вцепившиеся в воротник свитера, выдавали внутреннюю бурю: суставы побелели, ткань морщилась, как кожа на лбу мертвеца.

— Он больше никогда... — начала Анна, но Эльза резко встряхнула головой. Её голос прозвучал глухо, будто из-под толщи льда:

— Не надо.

Ханс скользнул в чёрный зев торпедного аппарата, его рука на мгновение зацепилась за край, будто пытаясь удержать мир живых. Эльза не моргнув наблюдала, как матросы засовывают сопротивляющегося мертвеца. Ни крика, ни содрогания — только легкая дрожь в уголке глаза, словно под кожей билась пойманная муха.

— Ты в порядке? — Анна коснулась её плеча, но сестра отстранилась, будто обожглась.

— Да. — Ответ был слишком быстрым, слишком чётким. Эльза стояла неподвижно. Её взгляд упал на лужицу воды у ног — в мутном отражении мерцало лицо, которое она больше не узнавала: бледное, с синяками под глазами и царапинами, но безупречно спокойное.

Свен захлопнул люк с металлическим лязгом. Звук эхом прокатился по отсеку, и Эльза невольно сглотнула, будто осколок стекла застрял в горле. Она прикрыла рот ладонью, делая вид, что поправляет воротник, но Анна заметила, как дрогнули её ресницы. Еле сдерживая себя, чтобы не разреветься в голос, Эльза развернулась в сторону люка, ведущего прочь из носового отсека, заставляя остальных лишь проводить её взглядом.

— Эльза! — бросила вдогонку Анна и не раздумывая шагнула вслед за сестрой.

— Корми торпеду, ваше величество! — поправляя на голове чёрную фуражку съязвил наблюдающий за происходящим Венц. — А чего ждал? На подлодке с двумя королевами — либо влюбишься, либо станешь балластом. — Не обратив внимания на колкость Кристофф отдал команду:

— Аппараты товсь.

***

Часы на центральном посту, увенчанные железным орлом с распростертыми крыльями, отсчитывали 15:21. Когтистая птица впилась в циферблат, словно пытаясь удержать время, которое утекало сквозь стальные швы лодки. Кристофф, протискиваясь через люк, мельком поймал взгляд хищника — символ рейха теперь казался ему пародией на свободу. За ним, серый и бесформенный, как сама подлодка, прошмыгнул Олаф. Его роба, пропитанная потом и мазутом, сливалась с переборками, будто матрос сам был частью механизма

— Лейтенант. — Голос Венца прозвучал из-за спины, словно скрип ржавого люка. Радист стоял, сгорбившись под переборкой, и его ухмылка, кривая, как трещина в иллюминаторе, резала воздух острее ножа. — Я прослушаю море, потом давай всплывать. Нам всем не помешает проветрится.

Кристофф молча кивнул. Венц исчез в темноте коридора, его сапоги шаркали по решетчатому полу.

— Перископ! — зенитный инструмент наблюдения с механическим скрежетом поднялся вверх, приглашая нового капитана заглянуть в его окуляр. Вцепившись пальцами в рукоятки, Кристофф, выглянул на поверхность. Оборот вокруг своей оси и линзы показали ему мир, которого они лишились: горизонт, прошитый бледными, едва пробивающими облака, лучами солнца, волны, лениво лижущие небо. Ни дыма, ни силуэтов кораблей — лишь бескрайняя пустота, словно океан наконец-то выдохнул. Погода на поверхности быстро налаживалась.

— Ну что там?

Внимательно вслушиваясь в гарнитуру, Венц проворачивал ручку гидрофона, пока наконец-то не выдал:

— Тишина вокруг. Как в часовне перед расстрелом.

— Тогда всплываем! — сложив рукоятки отдал команду Кристофф.

Лодка рванула вверх, как ракета, выброшенная из пучины. Корпус вздрогнул, сбрасывая тонны давления, — стальные ребра скрипели, будто кости великана, ломаемые невидимой рукой. Солнце висело над горизонтом, среди облаков, словно белесый шар, пробивающийся сквозь пелену тумана. Внутри отсека воздух всё еще гудел, как раскалённая проволока — смесь выхлопов дизеля, человеческого пота и металлической пыли.

— Вентиляция отсеков! — крикнул Кристофф в переговорное устройство. — Все люки открыть. Проветрить каждый отсек.

Экипаж, словно голодные тени, бросился к люкам. Олаф, спотыкаясь о ящик с барахлом, первым поднялся по лестнице в рубку. Кремальера люка поддалась с трудом — будто сама смерть цеплялась за них, не желая отпускать. Поток свежего воздуха ворвался внутрь, смешавшись с ледяными брызгами. Анна, стоявшая под люком, вскрикнула — соленая вода хлестнула ей за шиворот.

— Все наверх! — скомандовал Кристофф, пропуская подчиненных вперед. Холодный ветер Атлантики был свеж и колюч, но после нескольких часов в закрытой консервной банке, подняться наконец-то из чрева на мостик, где казалось дышалось так легко и свободно, было сродни счастью. Олаф протянул руку Эльзе, помогая ей подняться. Девушка, едва ступив на палубу, вцепилась в поручни — ее пальцы побелели от напряжения, будто боялись, что мостик вот-вот рухнет в пучину. Анна же шагнула к краю, запрокинув голову. Ветер рвал рыжие пряди из-под пилотки, превращая их в огненный шлейф.

— Боже, как же хорошо! — Она вдыхала полной грудью, а в глазах, впервые за эти дни на лодке, не было страха — только дикий восторг вырвавшегося на волю зверя.

— Как мало оказывается человеку надо … — Венц, прислонившись к перилам, чиркнул зажигалкой. Пламя осветило его лицо — желтое, как пергамент, с тенями под глазами, похожими на синяки. — …после пары часов в стальной кишке. Хочешь счастья? Подыши и всё пройдет, — он махнул сигаретой выпуская из лёгких мгновенно растворившийся на ветру серый дым. Но Анна не слышала. Она смотрела на горизонт, где солнце, пробив туман, рисовало путь к Эренделлу — призрачному спасению в мире, где даже небо стало полем боя.

— Обе машины средний вперед! — крикнул оставшемуся внутри Фолькеру Кристофф, желая поскорее начать движение. Всего пара минут, и подлодка, взревев движками и выплевывая из кормы клубы чёрного дыма, устремилась вперед разрезая волны перед собой.

— Странные они у себя там в машинном. — затягивая дым снова вставил Венц. — Боится, что свежий воздух сожжёт ему жабры.

Солнце, словно разорванное облаками на лоскуты, бросало на воду блики, превращая океан в гигантскую мозаику из света и тени. Волны, холодные и свинцовые, бились о стальной корпус U-232, оставляя на нем пенные узоры. Духота пропитанная резким запахом солярки, смешанная с соленым потом, равно как и гул дизелей, низкий и назойливый, остались внутри. На мостике был лишь порывистый ветер и свежий морской, опьяняющий воздух.

Эльза, вцепившись в поручни до побелевших суставов, всматривалась в горизонт, где небо сливалось с водой в серо-голубую бездну. Ее светлые волосы, выбившиеся из-под темной пилотки, трепетали на ветру, как паруса. В глубине, под пенными гребешками, мелькали тени — то ли акулы, то ли отражение страха, что в любой момент из пучины всплывут силуэты вражеских эсминцев или завоют сирены авианалёта.

— Ты как будто ждешь, что из воды сейчас кто-то вынырнет, — голос Анны пробился сквозь шум, мягкий, но натянутый, как струна. Она прижалась плечом к Эльзе, пытаясь согреть ту дрожь, что не была вызвана холодом. Ее пальцы, тонкие, но всё такие же нежные, легли поверх руки сестры. — Мы в безопасности.

— Безопасность — иллюзия, — Венц, прислонившись к ограждению рубки, выпустил струю дыма в ветер. Его лицо, иссеченное морщинами и щетиной, напоминало лик уличного карточного шулера. Сигарета дрожала в пальцах, но взгляд, желтоватый, молодого хитреца, оставался неподвижным. — Они найдут нас. Всегда находят. Просто сегодня не их день.

Подлодка, резко клюнув носом в волну, обдала мостик ледяными брызгами. Эльза вскрикнула, инстинктивно пригнувшись, но Венц даже не моргнул. Капли стекли по его коже, словно по броне.

— Бодрит, не правда ли? — засмеялся радист, глядя на мокрых девушек.

— Перестань, — Анна резко шагнула вперед, закрыв Эльзу от радиста, словно от ветра. Ее голос, обычно звонкий, перекрывали порывы усиливающегося ветра. — Мы уже далеко от зоны патрулей. Кристофф знает, что делает.

Капитан стоял во главе мостика, и чуть сдвинув белёсую фуражку на затылок, тщательно осматривал в бинокль горизонт. Анна наблюдала, как его широкие, могучие плечи тихонько содрогаются от пронизывающего до костей, порывистого ветра, но капитан казалось совершенно не предавал этому никакого внимания.

— Надо рассчитать оптимальный для нас курс. — сказал он, глядя на Анну. — Напрямки в Эренделл мы точно не попадем. Олаф, несешь вахту на мостике, гляди в оба. Передав, немного опешившему матросу, бинокль, Кристофф не обратив больше ни на кого внимания спустился обратно в утробу подлодки.

— Пойдем ночью, при свете звёзд… — пропел сам себе под нос Венц, глубоко вздохнув.

— Звёзды… — Анна закрыла глаза, подставив лицо солнцу. — В Эренделле они ярче. Там небо не пахнет порохом.

— И снег не тает от взрывов, — добавила Эльза тихо, словно говоря сама с собой. Олаф нахмурился:

— Снег? Сейчас-то май.

— В Эренделле снег иногда бывает даже летом, — Анна улыбнулась, впервые заговорив о доме без горечи. — Он покрывает всё, как белое покрывало. А в лесу тишина… такая, что слышно, как падают хлопья.

— Звучит как сказка, — проворчал Венц затягиваясь сигаретой, но в его голосе не было насмешки. — У нас в Баварии снег хрустит под сапогами. А не шепчет.

— У нас дома… — начала Эльза тихо, глядя на свои руки, все еще сжавшие поручень, — снег глушит звуки. Даже шаги. Здесь же… каждый шум как выстрел.

Анна кивнула, проводя пальцем по облупившейся краске на перилах. Где-то под ними, в стальных кишках лодки, глухо звякнул клапан, и кто-то из экипажа прокричал ругательство. Даже в относительном покое лодка жила словно раненый зверь — кряхтя, скрипя переборками, выдавливая из себя последние силы.

— Ты слышала, как падают звезды? — внезапно спросил Венц, разминая затекшую шею. — В пустыне, под Мерса-Матрух, они шипели, входя в атмосферу. Как снаряды. А здесь… — он махнул сигаретой в сторону неба, где сквозь облака проглядывала первая вечерняя звезда, — здесь они молчат. Может потому что знают, какой конец нам уготован.

Анна втянула в легкие свежий морской воздух, но прежде чем бросить очередной выпад циничному радисту, мостик U-232 содрогнулся. Океанский вал, поднятый штормовым норд-вестом, с грохотом вкатился на рубку, обдав дежуривших ледяной пеной. Солёная хватка Атлантики впилась в кожу, заставив рыжую прядь на виске Анны превратиться в ледяной шип. Она судорожно вцепилась в поручень, едва удерживаясь на скользком настиле.

— Господи, это... это всегда так?! — её голос перекрыл вой ветра в растяжках перископа. Смахивая ладонью потоки солёной воды с ресниц, Анна сквозь стиснутые зубы процедила: — Как вы вообще не сходите здесь с ума?

— У нас два правила, фройляйн, — Венц усмехнулся, проводя языком по сколотому зубу, будто пробуя на вкус её недоумение. — Первое: не валиться с ног на мостике… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — и второе: не задавать глупых вопросов. Оба вы уже нарушили. — Сигарета в его руке вычертила в воздухе дымный крест. — За первое обычно топят в море. За второе… — он резко лёг локтём на поручни мостика так, будто сам желал свалиться за борт, — я рассказываю анекдоты. Хотите историю о лейтенанте, который молился балластной цистерне?

Его хриплый смех потонул в рёве ветра, но прежде чем диалог успел продолжится, люк снова скрипнул, и на мостик, снова поднялся Кристофф:

— Коли решили маячить тут вместо тёплой кубрицы, — прохрипел он, швыряя девушке ком промёрзшей ткани, — хоть обмотайтесь, как следует.

Из кармана его кожаной куртки мелькнули две чёрные шапки с помпонами — нелепые, как танцующая свинья на палубе линкора. Анна фыркнула, но тут же вжала голову в плечи: порыв ветра ударил по щекам, словно оплеуха.

— Коллекция «Зимнее безумие» от нашего дорогого каплея! — просипел Венц, переместившись к зенитному пулемёту. Его сигарета, зажатая меж двух пальцев, тлела в такт завывающему ветру. — Рекомендую модель «Ушастый тюлень» — идеально для романтических прогулок под глубинными бомбами.

— Тебе заняться нечем? Давай вниз к Свену. Надо разобрать лишнее барахло и выкинуть его за борт. У нас и так перегруз бешеный.

— Как раз поищу себе новый портсигар. — съязвил Венц лениво отталкиваясь от зенитного пулемёта.

— Олаф, ты здесь на вахте. А вы обе, вниз. Надо чтобы вы взглянули на карту. — Его рука на мгновение задержалась на плече Анны — жест, в котором угадывалось что-то большее, чем просто приказ.

***

Сдавленный гул дизелей сотрясал стальные переборки, когда ящик с серебряными канделябрами грохнулся об пол центрального отсека. Осколки хрусталя, вспыхнув под тусклым светом ламп накаливания, рассыпались по решетчатому полу, словно слепые алмазы. Фолькер, сгорбившись с силой рванул ломом ржавый замок сундука. Изнутри выплеснулась волна шелка — платья, пропитанные едким запахом соли и солярки, осели на металл, словно выброшенные на берег медузы.

— Боже мой! Это же Bruuns Bazaar! — Анна прижала к груди синее бархатное полотно, где вышитые лилии сливались с узором ее дрожащих пальцев. — Их шили лучшие портные Копенгагена…

Голос оборвал скрежет тряпичного разрыва в её руках.

— Теперь это ветошь для подшипников. — Венц вырвал ткань, швырнув её к остальным уже заготовленным тряпкам, вызывая гневливый взгляд со стороны девушки. В углу, где тень сливалась с конденсатом на стенах, Свен методично рылся в ящиках. Кожаные переплеты книг, слипшиеся от сырости, падали на пол с глухим шлепком. Между страниц «Фауста» мелькнули банкноты — британские фунты, норвежские кроны, словно закладки в романе о безумии.

— Зачем Ханс тащил это на лодку? — Анна поймала летящий из темноты том Ницше, обернутый в кальку с картой Ла-Манша.

Фолькер хрипло рассмеялся, вытирая лоб рукавом робы:

— Geschäftemacherei. Он планировал открыть антикварный салон в Атлантике. Продать англичанам канделябры… перед тем как отправить их ко дну.

Где-то в носовом отсеке захлопал клапан, и подлодка, кренясь на левый борт, будто подавилась добычей акулы. Серебряный подсвечник покатился к торпедному аппарату, оставляя на металле царапины — словно невидимая рука чертила маршрут к гибели. Анна прикусила губу, наблюдая в двух шагах от штурманского стола, как Кристофф вместе с Эльзой склонились над картой. Их тени, сплетённые под дрожащим светом лампы, казались единым существом — гидрой с двумя головами. Эльза что-то показывала на карте, её бледные пальцы водили по бумаге так близко к руке Кристоффа, что Анна невольно сжала в руке бархатный лоскут.

«Они как будто говорят на тайном языке», — подумала она, глядя, как Кристофф кивает, а Эльза поправляет прядь волос, выбившуюся из-под чёрной шапки с помпоном. Сестра внезапно слабо улыбнулась — коротко, словно вспыхнувшая спичка, — и Анна почувствовала, как в груди зашевелилось что-то колючее.

— Смотри-ка, принцесса завидует картографам? — Венц, сидя на ящике с разбитым фарфором, бросил ей некогда прекрасный, испачканный чем-то тёмно-красным, песцовый воротник. — Не хочешь делом заняться?

Анна швырнула мех обратно, целясь ему в лицо, но промахнулась. За спиной грохнул ящик — Фолькер выворачивал очередной сундук, из которого посыпались серебряные чайные сервизы с вензелями.

— Mein Gott, Ханс! Ты серьезно? — Свен поднял слипшийся от морской воды блокнот, из которого сыпались марки с портретом Георга V.

Анна краем глаза ловила движение у карты: Эльза теперь что-то отмечала на карте карандашом около ладони Кристоффа. Он отодвинулся на полшага, взяв линейку, и Анна выдохнула, не осознавая, как задержала дыхание. Но когда Эльза, случайно, коснулась его плеча, указывая на что-то, та же незримая игла кольнула снова. Решив сбросить наваждение Анна резко отвернулась, наткнувшись взглядом на чехол от скрипки, летящий в её голову.

— Pass auf! — Венц, хихикая, указал на едва увернувшуюся девушку. — Хочешь присоединиться к оркестру Титаника? Держи! Анна поймала его дрожащими пальцами. Где-то в глубине чехла, помимо запылившейся скрипки, зазвенела стеклянная фотопластинка — на ней застыли пассажиры лайнера в вечерних нарядах, смеющиеся над шампанским, не ведая о льдах впереди.

— Странно... — девушка провела пальцем по холодному стеклу, оставив пыльный след. — Я столько читала об этом крушении, но никогда не думала, что окажусь так близко к нему.

— О, это только увертюра! — Венц вывернул наизнанку маленький саквояж, обрушив на пол дождь пузырьков. Ампулы с мутными жидкостями покатились под ноги, звеня, как разбитые стёкла айсберга. — К полуночи устроим реконструкцию. Со всеми деталями.

Вскоре, выстроив курс, к разбору завалов присоединились и Кристофф с Эльзой.

Свен, методичный как автомат, уже сортировал ящики у торпедного аппарата. Медные провода, аккуратно смотанные в кольца, полетели в стопку «полезного», а французские парфюмы в хрустальных флаконах — в мешок с лаконичным наименованием «за борт», не забыв сохранить один из, на его взгляд самых привлекательных, флаконов для девушек. Фолькер, сортировавший ящик с запчастями, вдруг замер. На дне, под слоем изоляционной ленты, лежала целая нераспечатанная бутылка Glenfiddich. Венц, тем временем, устроил охоту на серебряные ложки с вензелями. Одну — с британским гербом — сунул в карман, остальные швырнул в мешок «за борт». Его смех перекрыл звон разбивающегося хрусталя:

— Ханс идиот. Тащил сюда целый музей!

Разбор превратился в ритуал. Каждый предмет взвешивали взглядом: выжить или утонуть. Шкатулка с жемчужными серьгами — за борт. Набор хирургических инструментов в кожаном футляре — в судовую аптечку. Портрет датского короля в золоченой раме — Венц, хихикая, разбил деревянную рамку об стол, выковыривая из оборота спрятанные марки.

— Как будто тебе кто-то нашептал, где рыться,— Эльза приглушила голос. Её взгляд, острый как лезвие, скользнул по дрожащим в пальцах Венца купюрам.

— Ты явно не была в Марселе, — Венц усмехнулся, разглаживая смятый банкнот о край стола, будто раскладывал карты в пасьянс. — Там, где витрины борделей на площади Кур-Жюльен — это ширмы для шулеров. Каждая шлюха в кружевах — как засаленная карта: перевернёшь — а под ней печать с таможни со знаком качества.

Он сунул бумажки в задний карман брюк, будто фишки в казино и в уголке его рта заплясала тень ухмылки. — Правда, в «Черной королеве» — тамошнем притоне — картины вешают не для красоты. Это расписание для воров. Где рама — там дверь, где тень рамы — там сейф.

— Отвратительно! — Эльза швырнула в ящик серебряный подсвечник, заставив звякнуть остальное содержимое.

— В море! — рявкнул Кристофф, когда Свен попытался оставить китайский шёлковый халат с драконами.

Анна стояла у люка на мостик, принимая «дары» от Свена и безжалостно выбрасывая за борт, под любопытный взгляд, вцепившегося в бинокль, Олафа. Фарфоровая чашка с портретом Черчилля — взмах руки — всплеск и идущая по волнам подлодка, бортами перемалывала то, что летело ей под киль. Шкатулка с любовными письмами на незнакомом языке — полетела следом, распадаясь на лету, как душа, потерявшая адресата.

— Последний подарок от Ханса, — Фолькер вывалил в её руки коробку с фотопластинками. На ближайшей — сам Ханс в парадной форме обнимал какую-то неизвестную девицу на фоне подлодки. Анна задержала взгляд — секунда — и швырнула в черноту. Стекло звонко разбилось о волны, смешавшись со смехом Венца. Подлодка, облегчённая на тонну безумия, глубже осела в воду. В трюме остались лишь призраки былой роскоши: масляные ореолы на месте ящиков, клочья дорогих тканей в углу и заботливо спрятанный Эльзой под койкой футляр со скрипкой внутри.

***

Кристофф присел на одеяло перед массивным ящиком из морёного дуба, встроенным в переборку у капитанской койки. Замочная скважина, до этого казавшаяся бутафорской, с тихим щелчком отпустила затвор. Внутри, поверх аккуратной стопки навигационных карт и потертых чернильных флаконов, лежала тетрадь с надписью "Flugprotokoll". Под ней просвечивали уголки розовых конвертов — пожелтевшие треугольники, пропитанные ароматом французских духов и горькими обещаниями.

Он уже хотел захлопнуть ящик, когда заметил уголок кожи, прилипший к стенке. Потянул — и в пальцах оказался небольшой блокнот в переплете из темно-коричневой кожи. На обложке, вытисненные серебряной фольгой, поблёскивали инициалы: «A.R.».

«Агнарр Разенграф?» — мелькнула мысль, но приоткрыв страницы, он замер. Казалось будто бы детский почерк, постепенно превращающиеся во властные росчерки, вели диалог с самой вечностью:

«Глубокий сумеречный океан простирается перед нами, словно бескрайний лист бумаги, на котором мы сейчас пишем свою судьбу...»

Строфы пахли штормовым ветром и сталью, чуждой тесным отсекам субмарины. Кристофф машинально прижал ладонь к ледяной переборке, пытаясь уловить эхо волн сквозь броню. Пальцы скользили по записям о светящихся безднах, о «непоколебимом гиганте» — стальном левиафане, ныне кормящем рыб. Шаги со стороны прогремели как залп торпедных аппаратов.

Кристофф не услышал, как скрипнула дверь. Его пальцы замерли на странице, где девичий почерк сливался с кляксами: «Отец сказал, нарвалы защитят Эренделл. А сегодня немцы бомбили фьорд…»

Тень упала на пожелтевшую бумагу. Он поднял голову — и время остановилось.

Анна стояла в проёме, белизной соперничая с лунным бликом на перископе. Её глаза — два штормовых фронта — отражали дрожащий свет лампы. Рука судорожно вцепилась в косяк, будто пытаясь удержать рассыпающийся мир.

— Откуда он у тебя? — Голос сорвался на шёпот, хриплый от удушья. — Это не твоё.

Он вскочил, сжимая дневник. Обложка захлопнулась с глухим стуком, как захлопывается крышка гроба.

— Я не знал... — начал Кристофф, но она уже рванулась вперед.

Её пальцы впились в переплёт с такой силой, что кожаный корешок затрещал. Прижав дневник к груди, она отступила к радиорубке, спина ударилась о деревянную перегородку, но узкий проход подлодки всё равно оставлял между ними неимоверно небольшое расстояние.

— Ты... ты... — Дыхание Анны свистело, как ветер в такелаже. Она съёжилась, будто пытаясь спрятать книгу внутри себя — под рёбра, под кожу, туда, где больше никто не достанет. — Всё сожгли. Всё отняли. И это... это последнее...

Слеза упала на плотный переплёт, растворяясь на обложке. Кристофф шагнул к ней, но она вжалась в переборку, словно готовая провалиться сквозь сталь.

— Не подходи! — В её голосе звенели осколки разбитого зеркала. — Вы потопили мой корабль, убили всех, кто был на борту... Теперь хотите украсть и это?

Он застыл, ощущая, как горечь её слов разъедает кожу. Лодка в очередной раз подпрыгнула на волнах создавая качку на борту, напоминающую, что бежать здесь некуда — только вперёд, сквозь боль.

— Ты написала, что волны поют колыбельные. — Его голос прозвучал тише шума помпы. — Я... я слышал это. В гидрофонах. Когда слушал их впервые.

Анна вздрогнула, словно он дотронулся до открытой раны. Её пальцы разжались, обнажая смятую страницу: «Мама говорила, море заберёт все слёзы. Но сегодня оно плакало за нас...»

— Зачем? — Шёпотом вырвалось, будто последний воздух из балластной цистерны. — Чтобы понять, как лучше сломать меня? Или посмеяться? Назвать глупой девочкой, которая верила, что слова остановят торпеды?

Кристофф глубоко вздохнул, отводя в сторону взгляд. В глазах Анны бушевал шторм — тот самый, что она описывала в дневнике за день до гибели своего мира.

— Я не хотел... Просто на секунду вспомнил, — он протянул руку, не касаясь её. Ладонь дрожала, как стрелка глубиномера перед погружением. — Каково это — видеть просто океан, а не врагов на нём.

Она замерла. Капля конденсата упала ей на щёку, смешавшись со слезой. Где-то за центральным постом завыл Венц, очередной раз ругаясь о чем то со Свеном, но здесь, в этом маленьком отсеке капитанской койки, совмещенной с радиорубкой, существовали только они двое и хрупкий мост из бумаги между ними.

— Он пахнет... — Анна раскрыла дневник вглядываясь в, местами промокшие, страницы. — ...штормом и лавандой.

Кристофф видел, как её горло содрогнулось от глотка воздуха. Как будто она впервые за месяцы позволила себе вдохнуть полной грудью.

— Ты описала океан таким, каким его не видит ни один гидролокатор. А Ханс хранил это как трофей. — Она уронила голову на грудь, и рыжие волосы завесили лицо как занавес. Дневник мягко шлёпнулся на пол, раскрывшись на рисунке — смешной человечек на полях страницы.

— Я больше не могу, — выдохнула она, отвернувшись и закрыв лицо руками. — Играть в стойкую. Притворяться, что не вижу происходящего вокруг.

Его рука сама потянулась погладить её вздрагивающую спину, но замерла в сантиметре. Сталь между ними колебалась, как тонкий лёд.

Кристофф не сводя глаз со вздрагивающей девушки, поднял дневник с пола. Несколько раз перелистнув страницу, капитан произнес:

— Твой «гигант» не сгорел, — он махнул рукой в сторону переборки, за которой гудели дизели. — Он стал подлодкой. Ты чувствуешь?

Она подняла глаза взглянув на немца, прислушиваясь. Вибрация двигателей проникала сквозь сталь, наполняя каюту низким гулом.

— Сердцебиение, — прошептала Анна. — В дневнике я назвала так пароход.

— Оно бьётся. — Он осмелился сделать шаг вперед. — Даже когда все вокруг хотят его остановить.

Она резко повернулась, и их взгляды столкнулись. В полуметре от его груди дневник всё ещё был в его руках.

— Зачем ты мне это говоришь? — Глаза Анны блестели, как мокрые камни на солнце. — Чтобы я поверила, что мы выживем?

— Чтобы ты дописала историю. — Он захлопнул переплет, протягивая его Анне. — Я думаю это будет стоить того, чтобы прорваться в Эренделл.

Тишину снова разорвал скрежет люка. Чёрная фуражка Венца, ухмыляясь протиснулась внутрь:

— Герр kaleun! Фолькер нашёл ящик с норвежским грогом. Решайте — топить или тестировать?

Кристофф не отвел взгляда от Анны.

— Иди. — она вырвала дневник, прижав его к своей груди. — У вас есть дела поважнее, капитан.

Глава 8 - "Курс Nord-East"

24 мая 1940 года.

«Четвертый день в стальном чреве. Море сегодня играет в прятки: то чернеет, как уголь, то вспыхивает медью. В бинокль вижу, как волны рисуют узоры — будто руны, которые никто не сможет прочесть. Кристофф стоит на мостике, словно каменный идол. Он не смотрел в мою сторону. Или смотрел, когда я отворачивалась. Интересно, о чем он думает? Может, о том же, о чем я: как пахнет земля? Здесь всё пахнет железом и страхом. Даже воздух, который мы вдыхаем, будто пропитан ржавчиной. Но иногда, когда ветер дует с востока, мне кажется, я улавливаю запах сосен… или это просто сон?»

Майский вечер, словно старый зверь, вцепился в перископ ржавыми когтями, рассыпав по рубке призрачные блики — будто луну, разбитую на дне океана, собрали из осколков и бросили в темноту. Лодка, вздрагивая от каждого удара волны, продвигалась вперёд. Её обшивка скрипела, как нож, тонущий в студенистой плоти моря. Кристофф, прижавшись спиной к холодному металлу мостика, глубже укутался в дублёнку, будто пытаясь спрятаться не от ветра, а от собственных мыслей. Воздух, пропитанный гнилью водорослей и горькой солью, обжигал лёгкие, но он вдыхал его жадно — искал в этой смеси отголоски земли, тёплые ноты песка или хвои. Вместо этого нос щипало от металлической пыли, сочившейся из люков, отполированных до зеркального блеска руками тех, кто давно стал частью глубины.

Он закрыл глаза, позволив шуму волн проникнуть под веки, но через мгновение снова открыл их — будто магнит, невидимая нить потянула взгляд к корме, где Анна, привязанная страховочным поясом к перилам мостика, глядела в бинокль за горизонт, навстречу ярко-красному закату. Её рыжие волосы выбившиеся из-под вязаной шапки трепетали на ветру, как пламя сигнального факела в последних лучах заходящего солнца. Огненная спираль дрожала на ветру, будто пыталась вырваться — единственный яркий маяк в этом мире, где даже рассветы пахли смазкой и пороховой гарью. Кристофф замер, ощутив, как сердце сжалось в груди: каждый локон казался ему отдельной искрой, способной воспламенить этот промозглый мир. Он ловил ритм её дыхания — неспешный, вопреки порывам ветра, — и думал, что даже шторм не смеет нарушить её спокойствие.

«Спустись вниз. Пожалуйста.» — промелькнуло у него в голове, и он стиснул перила, подавив порыв подойти, обернуть её плечи своим тулупом из овчины, стереть пальцем эту слезу, ставшую частью океана. Но остался на месте, как заворожённый. Её профиль, очерченный багряным сиянием, напоминал ему старинные гравюры из морских легенд — недосягаемые, вечные. Она смотрела вдаль, а он — на неё, словно пытаясь разгадать, что она ищет там, за кромкой воды: берег, спасение или конец этого бесконечного плавания.

Он представил, как подошёл бы, коснулся её руки, всё ещё дрожащей от вчерашнего страха, и сказал... А что? Слова терялись в рокоте волн, растворялись в солёном воздухе. Вместо этого он лишь глубже втянул в себя запах ветра, надеясь уловить хоть намёк на её аромат — ваниль из далёкого порта, смешанную с порохом, — но море, ревнивое, не допускало даже этого. Анна повернула голову, и их взгляды встретились на миг, прежде чем она снова устремилась к горизонту. В этом мгновении он прочитал всё: усталость, упрямство, тихий вызов судьбе.

Где-то внизу грохнул люк. Венц вылез на мостик. Его карие глаза скользнули по ним, как масло по наклонной палубе. Снова затянувшись в улыбке, офицер, извлек из кармана смятую пачку, и зубами достав одну из сигарет, проговорил:

— Романтика на мостике, герр Kaleun? Только не забывайте — у принцесс в открытом море срок годности короче торпедного запала.

Анна резко выпрямилась, словно её дёрнули за косы, но Кристофф, не дав ей вскипеть, бросил сквозь зубы:

— На вахту, Венц. И глаза — на горизонт, а не на собственные остроты.

Он исчез в люке, так быстро, словно пытался сбежать от оставшихся на мостике, оставив за собой лишь звон металла. Венц, не меняя позы, выпустил дым колечком в сторону Анны. Кольца таяли в сумерках, как призраки его же сарказма.

— Интересно, — начал он, растягивая слова, будто разматывая канат с узлами, — сколько минут он простоял здесь, глядя на тебя, как чайка на брошенный паёк? Пять? Десять? Или с тех пор, как солнце начало падать в воду?

Анна намертво вцепилась в бинокль, будто он мог стать щитом.

— Ты бредишь, Венц. Он проверял горизонт. Как и я.

Офицер фыркнул, подмигнув темноте:

— Проверял горизонт? Ага. Только его горизонт — это твои веснушки. Видел я, как он сжимал перила, пока ты в бинокль кокетничала. Чуть железо не погнул.

Она резко повернулась к нему, и рыжие пряди, осветились в последних лучах заходящего солнца.

— Может, тебе пора к врачу? Галлюцинации — плохой знак в море.

— О, нет-нет, — Венц прищурился, уголки его губ снова поползли вверх. — Я просто наблюдатель. А наблюдатель видит: наш дорогой лейтенант тает, как айсберг в Гольфстриме. Ты не замечала, как он слова глотает, когда ты рядом? Уже не первый раз кстати.

Анна попыталась закатить глаза, но взгляд дрогнул в смущении, уперевшись в горизонт.

— Кристофф… он просто сосредоточен. Ему только нужно довести нас живыми.

— Ага. — кивнул чёрной фуражкой Венц, затягиваясь сигаретой. — А я тогда святой апостол Пётр.

Щёки Анны вспыхнули румянцем, слившись с закатом. Она потянула шапку ниже на лоб, словно пытаясь спрятаться.

— Он профессионал. Не то что некоторые, — бросила она, но голос дрогнул.

— Профессионал? — Венц фыркнул, прищурившись. — Да он ради тебя готов курс изменить на «Анна-компас». Север — твои глаза, запад — твои косы…

— Заткнись! — вырвалось у неё, хотя губы дрожали от сдерживаемой улыбки, а Венц, довольный, захихикав хрипловатым голосом затянул:

— «В море девушка — как шторм…»

— Венц!

— «…без неё и ром не пьётся!»

— ВЕНЦ!

— «А с ней — хоть волком вой…»

***

В тесном подводном камбузе воздух густел от тяжелых запахов — прогорклый шоколад смешивался с едким ароматом свиного жира, словно сама сырость океана пропитала стены. Свен, только что сменившийся с вахты, прислонился к плите, от которой исходил жар, будто от раскаленного сердца корабля. Его руки механически двигались: затупившийся нож со скрипом снимал с картофеля тонкие полоски кожицы, а ломтики падали в кастрюлю с глухим плеском, как камни в заброшенный колодец. Эрзац-кофе, больше похожий на жижу, булькал в жестяном ковшике, пуская пузыри, будто дыша ядовитой жизнью.

— Ну и дерьмо. — произнес появившийся в проходе Фолькер.

— Сегодняшний спец. выпуск: «Какао с нотками мазута».

— Я не про кофе, а солонину. Терпеть не могу.

— Тогда давай свою порцию, — Фолькер посмотрел на матроса так, будто тот только что вытащил у него из кармана кошелёк. — Девушки уже больше суток нормально не ели.

Эльза сидела на нижней полке офицерской кают-компании, обмотав плечи одеялом с выгоревшим орлом Кригсмарине и кутаясь в растянутый свитер, поджав под себя ноги. Мысли одна за другой метались в её голове, но ни одна не могла задержаться надолго. Впервые с момента попадания на лодку, девушка пыталась осознать всё произошедшее с ними в более-менее спокойной обстановке. Жестокость и смерть Ханса, благородство Кристоффа, цинизм Венца, наивность Олафа и окружающая её узкая, консервная банка именуемая подводной лодкой. Всё это казалось ей одним страшным ночным кошмаром. Кошмаром, который длился уже четвертые сутки. Ад, упакованный в стальной саркофаг. Даже скрип шагов Свена не вырвал ее из оцепенения — он возник внезапно, как призрак, с тарелкой и кофейником в руках.

— Ты должна поесть, — голос Свена перекрыл шипение воздуха из вентиля. Он поставил тарелку с солониной на столик, и жестяная поверхность задрожала, словно повторяя судороги дизелей. — Хотя бы немного… и отдохнуть не помешало бы.

Эльза вздрогнула, будто ее вырвали из иного измерения. Ее пальцы вцепились в край одеяла, когда взгляд медленно скользнул по лицу матроса.

— Спасибо, — она прошептала, но рука так и не потянулась к еде. — Ты… ты ведь тоже уже сколько не спишь. Зачем?

Свен отвернулся к кофейнику, наливая густую жидкость в кружку с треснувшим ободком:

— Если я усну, кто будет напоминать вам, что кроме консервных банок и ржавой воды в этом аду есть что-то съедобное? Хотя повар из меня конечно так себе.

Он протянул кружку, и Эльза машинально взяла ее, ощутив тепло.

— А где Анна? — спросил Свен, оглядывая тесное пространство.

— На мостике. Говорит, хочет «дышать, пока есть чем». — Губы Эльзы дрогнули, едва заметная трещина в ее ледяном спокойствии. — Она до сих пор верит, что скоро мы будем дома.

— А ты нет? — сорвалось у него.

— Я уже ни во что не верю, — ее смешок прозвучал, как щелчок предохранителя. — Нас либо расстреляют свои, либо потопят чужие.

— Оптимистка. — усмехнулся в ответ Свен. — А я ставлю на магнитные мины у берегов Эренделла.

— Эй, тут собрание клуба самоистязателей? — в проеме каюты возник Фолькер, держа в руке тарелку пустую алюминиевую тарелку. Его комбинезон был испачкан машинным маслом, оставившим на ткани узоры, похожие на кровоподтеки, явно не подходящий наряд для ресторана, но вполне подходящий для перекуса на подлодке. — Надеюсь на меня оставили?

— Твоя порция уже в помойном ведре, — огрызнулся Свен, но подвинулся, давая место. — Садись, если не боишься, что Эльза заставит тебя мыть посуду.

— Страшно, — механик фыркнул, втискиваясь на койку. — Предлагаю игру: кто проглотит солонину без гримасы — забирает мой паек.

—Проиграешь на первом куске, — парировал Свен, на что Эльза неожиданно улыбнулась. Ее улыбка была хрупкой, как лучик в трюмной мгле.

Фолькер сдался, подняв руки:

— Ладно, не велика потеря. Мой паек всё равно отдает соляркой.

Со стороны центрального поста послышался скрежет — Анна спускалась по лестнице напевая обрывок какой-то мелодии. Ее голос, звонкий и неуместно живой, разрезал тишину:

— Эльза! Ты должна видеть звезды! — ее голос звенел, как колокольчик в часовне. — Они… — Она замолчала, заметив уютно расположившихся матросов в компании сестры за импровизированным обеденным столом, и игриво прищурилась:

— Значит обед не для всех?

— Твоя порция, — Эльза подвинулась, дав сестре место. Анна схватила кусок мяса, и лицо её исказилось, будто она откусила кусок обшивки лодки.

— Шеф-повар явно перепутал камбуз с паяльной мастерской, — её голос звенел ядовитой сладостью, как сироп из испорченных персиков. Взгляды, словно щупальца, потянулись к Свену, уплетавшему картошку с видом человека, глотающего шрапнель. Тот лишь развёл руками, будто показывал: «Мои руки чисты — виновата плита».

— Знаешь, Эльза, когда мы вернемся, надо научить Свена готовить. Он явно путает соль с заклепками.

— Вернемся? — Эльза произнесла это слово так тихо, что его едва не заглушил гул вентиляции.

— Да. И мы купим тебе то платье с синими бантами, — Анна села рядом, прижавшись плечом к сестре. — Помнишь, из магазина на углу Зимней площади? Ты обещала за ним вернуться!

— Обещала, — Эльза устало кивнула, и ее пальцы нежно сжали руку сестры.

Фолькер вскинул вилку, словно это был абордажный крюк:

— А я вам обещаю! Если не доедите этот «подвиг кулинарного искусства», капитану доложу — сирены в камбузе пайки разбазаривают!

Свен фыркнул, и в его смешке прозвучало что-то вроде извинения. В этот миг, под аккомпанемент воя гидролокаторов и шипения клапанов, в стальных кишках подлодки зародилось нечто, напоминающее жизнь — хрупкая, как пузырёк воздуха под обшивкой, но цепкая, как щупальце спрута. Надежда.

«24 мая. Вечер. Ужин. Свен назвал это «рагу по-подводному». На вкус — будто жевала старую кожаную куртку. Эльза ела молча, словно принимала лекарство. Я спросила Фолькера, почему он не стал поваром вместо Свена. Ответил: Что такого греха на душу точно не возьмет. Кажется, это единственное, что объединяет весь экипаж. Кроме страха. Желание жить. Сегодня ночью услышала, как Олаф плачет в торпедном отсеке. Притворилась, что сплю. Иногда молчание — единственный способ сохранить достоинство…»

Отгородившись от мира потрепанной занавеской из грубой ткани Анна лежала на койке, продолжая вести карандашом свой дневник. Карандаш в её руке казался осколком иного мира — острого, ясного, где слова ещё имели вес. Дежурное освещение, марганцового цвета, сливалось с тьмой в удушливый компот, и фонарик, любезно одолженный Олафом, оказался как нельзя кстати, разместившись на подушке, рядом с лицом девушки. Луч выхватывал из темноты страницы, испещренные нервными строчками. Карандаш царапал бумагу, будто пытался пробить её насквозь. За переборкой заскрежетала лестница — кто-то поднимался на мостик. Анна прислушалась: шаги были тяжелыми, но ритмичными. Кристофф. Она представила, как он стоит у перископа, его профиль вырезан на фоне багрового заката, а глаза ищут в темноте не вражеские корабли, а проблеск земли. Карандаш замер на странице, оставляя размашистый штрих.

Он всегда искал землю, даже здесь, на глубине, где небо было мифом, а горизонт — сдавленной линией между металлом и тьмой. Может, в этом был его способ бороться с безумием — цепляться за призраки. Анна вздохнула, переводя взгляд на трещину в переборке. Та, как жила, ползла вверх от самого днища, напоминая о том, что даже дерево не выдерживает вечного давления. Где-то за шторкой послышался чей-то негромкий храп. Экипаж давно нуждался в хорошем отдыхе.

Внезапно фонарик дрогнул, и тень от карандаша метнулась по странице, словно испуганная мышь. Анна замерла. Тишина стала гуще, тяжелее, будто сама вода за бортом просочилась сквозь обшивку. Потом — глухой удар. Не сверху, не снизу, а изнутри, как будто сердце субмарины сжалось в судороге. Девушка прижала ладонь к холодной стали. Где-то вдали заскрипела дверь торпедного отсека, и сквозь сон послышался голос, лежавшего на противоположной полке Олафа, сдавленный, будто его рот прижимала подушка:

«Не открывай. Не смей открывать! Иначе всё!».

Карандаш выскользнул из пальцев, оставив на бумаге колючий росчерк. Анна поймала себя на том, что считает удары в такт собственному сердцу. Раз. Два. Тишина. Три. И снова — тишина, такая плотная, что её хотелось резать ножом. Кристофф на мостике, должно быть, тоже слышал. Но его шаги не сорвались в бег, не замерли. Их просто… не было. Лодка продолжала качаться на волнах, методично, как будто ничего не случилось. Или как будто всё уже случилось давно.

Она подняла карандаш, но слова вдруг потеряли форму. О чём писать, когда даже страх стал рутиной? О том, как они с Эльзой чуть не погибли в торпедном аппарате? О том, как Фолькер продолжает сражаться со сломанным электромотором на корме? Нет. Это уже было. Это неизменно становилось частью подводного быта, как ржавчина и скрип переборок от давления забортной воды.

Анна закрыла глаза, вдохнула воздух, пропахший машинным маслом и отчаянием, и дописала единственную фразу, которая ещё что-то значила:

«24 мая 1940 года. Мы всё еще живы!»

Фонарик погас.

***

— ALARM!!!! — раздирающий крик Венца с мостика, брошенный в люк, казалось, разлетелся по всей подлодке, цепляясь за каждую заклепку, как стальная щетина. Резкая тишина в центральном посту взорвалась визгом аварийной сирены. От внезапного крика, сменившегося отвратительным звоном механической сигнализации, находящиеся на центральном посту Анна и Олаф подскочили на месте. За секунду казалось всё пришло в хаотичное, но тем не менее имеющее осмысленный порядок движение. Анна, до этого с интересом изучавшая разложенные под стеклом штурманские карты, ударилась головой об прикрученный над столом медный обод светильника. Рядом Олаф, бледный, как матросский комбинезон после стирки в солёной воде, судорожно схватился за штурвал горизонтальных рулей, его пальцы дрожали, будто пытались вывинтить саму ось лодки. На камбузе звякнули банки консервов — Эльза, помогая Свену разбирать провиант, вскрикнула, рассыпав жестяные цилиндры по решетчатому полу.

— Срочное погружение! По местам стоять! — рявкнул появившийся на центральном посту Кристофф энергично прокручивая два вентиля главного балластного клапана. Венц слетел вниз по трапу, сдирая кожу с ладоней о поручни, и уже через мгновение его фигура, сгорбленная под низким потолком, как-то лениво метнулась к гидрофону. Его глаза, всегда ледяные, теперь горели синевой глубинных мин.

— Закрыть люки! Просыпаемся! Просыпаемся!

Свен, выронивший кастрюлю с остатками вчерашнего «рагу по-подводному», уже мчался по узкому проходу, спотыкаясь о болтающиеся тросы. Его ботинки скользили по луже конденсата, а в голове пульсировала единственная мысль:

«Люки. Закрыть люки!» — Рука автоматом потянулась к маховику боевой рубки. Металл обжигал пальцы, но он крутил, пока суставы не захрустели.

— Эльза! — Анна рванулась к сестре, но та стояла у помпы, прижав ладонь ко рту. Страх явно снова начинал овладевать девушкой. Её глаза, широкие и пустые, отражали мелькающие белые лампы и звон аварийной сигнализации. — Эльза, иди ко мне! — Анна схватила её за рукав потащив к противоположной переборке.

— Девки, с дороги! — влетая обратно на центральный пост Венц чуть было не врезался в них плечом, успев оттолкнуть Эльзу к переборке. Его лицо, искажённое гримасой, напоминало маску театрального злодея. — Здесь не детский сад! — Он рванул рычаг аварийного клапана, и воздух с шипением вырвался из баллонов, заставляя лодку содрогнуться.

Анна схватила Эльзу за плечи, пытаясь стащить её с пола:

— Бежим на нос! Быстро! — но сестра вырвалась, прижавшись спиной к переборке. Её глаза, расширенные, будто провалы в океане, смотрели в никуда:

— Они нашли нас… опять…

— Эльза, дыши! — Анна встряхнула её, но та лишь замотала головой.

Лодка затряслась. Где-то на корме, в электромоторном отсеке, Фолькер выругался на диалекте, понятном только машинам. Его руки двигались автоматически — годы службы превратили тело в продолжение машины.

— Чёртов балласт… Не успеваем… — сквозь зубы процедил он, чувствуя, как лодка кренится, словно раненый кит и продолжала падать.

— Глубина пять метров… — голос Кристоффа сквозь зубы по привычке отчеканил показания глубиномера. Он стоял, вцепившись в карту стола, будто пытаясь удержать равновесие между жизнью и смертью. — Прекратить шум! Все замерли! Машинное, малый вперед.

Воздух густел, пропитываясь запахом пота и смазки. Где-то капала вода, отсчитывая секунды. Олаф, пригнувшись у глубиномера, шептал молитву, слёзы смешиваясь с каплями конденсата на щеках. Фолькер, переключив режим электромотора, прильнул ухом к переборке, в попытке поймать звуки извне: шаги вражеского эсминца, скрип его винтов — как ножницы над шеей.

— Они нас слышат… — прошептал он сам себе под нос, и в тишине это прозвучало громче любого взрыва.

Анна прикрыла глаза. В ушах звенело, но сквозь шум она уловила хриплое дыхание Эльзы. Сестра сидела на полу, обхватив лицо руками, стараясь не шевелиться, но дрожь её тела не прекращалась. «Мы всё ещё живы», — вспомнилась последняя запись в дневнике. Но сейчас это звучало как насмешка.

— Пятнадцать метров… — Кристофф не отрывал взгляда от манометра. Его пальцы побелели на рукоятке перископа, давно убранного. — Тишина. Лишь тихое стрекотание хронометра быстро-быстро отсчитывало секунды на борту.

— Анна… они здесь… — Эльза указала на трещину в переборке, где тень от троса колыхалась, как щупальце.

— Это тень, глупышка! — Анна обняла сестру в попытке успокоить, но сама чувствовала, как ногти от напряжения впиваются в кожу. Она осмотрелась. На посту совершенно не было ощущения паники. Лишь только побледневшие лица Олафа и Свена, занявшие места у рулей глубины, нервно вслушивались в ухающие звуки за бортом. Кристофф, с невозмутимым видом смотрел на хронометр, и лишь бесячая ухмылка Венца, обнявшего лестницу на мостик, явно давала понять, что что-то не так.

— Стоп! — Кристофф поднял руку, щелкнув механизмом хронометра, сводя тихое стрекотание на нет. — На шесть минут хуже положенного.

Отсек замер. Даже появившийся в круглом проёме Фолькер удивленно вскинул бровь вверх. Все обернулись на капитана.

— Ч…что? — Анна прошептала, не выпуская Эльзу из объятий.

— Учебная тревога, — Венц, сияя ухмылкой поправил фуражку на голове. — Оценка: «удовлетворительно». Мышке — бонус за драматизм.

Кристофф, наконец, позволил себе усмехнуться, поправив фуражку:

— Норматив — четыре минуты.

Анна стояла, сжимая кулаки, её рыжие волосы, выбившиеся из-под пилотки, казалось, вот-вот вспыхнут.

— Это… шутка?! — её голос дрожал от ярости и незатухающего адреналина. — Вы знаете, что мы…

— Пережили? — Венц наклонил голову, еле сдерживаясь чтобы не засмеяться. — О да, я видел, как ты чуть не снесла Эльзу с ног. Браво!

Эльза, бледная, молчала. Её пальцы теребили край свитера, будто она пыталась понять, реально ли только что билось сердце в горле.

— Вы оба… — Анна сделала шаг к Кристоффу, но Свен перехватил её взгляд, покачав головой: «Не стоит».

— Учебные тревоги — часть службы, — капитан выпрямился, возвращаясь к роли «каменного идола». — Настоящий враг не предупреждает, когда нападает. Продолжаем. Погружение 90 метров.

— Всё ещё живы? — Венц подмигнул Анне, но та резко развернулась, толкнув его плечом.

— Тварь…

— Ого, искра! — он рассмеялся снова. — Herr Kaleun, твоя «сигнальная ракета» ещё и взрывоопасна!

Эльза, наконец, подняла мокрые от слёз глаза:

— Вы… проверяли нас?

Кристофф замер. На секунду в его взгляде мелькнуло что-то вроде вины.

— Проверяли всех.

— Вранье, — прошептала Эльза так тихо, что услышала только Анна.

Лодка стонала, будто живое существо в агонии. Каждый скрип заклепок отдавался в ребрах экипажа ледяными иглами. Стрелка глубиномера, подрагивая в маслянистой жидкости, напоминала теперь не пьяную муху, а раненую птицу, бьющуюся о стекло прибора. На отметке 58 метров латунный циферблат начал резко подёргиваться — а казавшееся призрачным дневное свечение выхватывало из полумрака лицо Венца, устроившегося поясницей на столе с морскими картами. Его длинные пальцы водили по изгибам норвежских фьордов, будто ощупывали шрамы на теле земли.

Эльза прижалась спиной к холодной переборке. Кончики ее пальцев, белые от напряжения, впились в рыхлую шерсть свитера, вытягивая петли, как струны арфы.

— Mäuschen, — протянул Венц, заставляя карандаш танцевать между суставами в макабрическом балете. — Твоя бабушка когда-нибудь объясняла, почему квашеная капуста взрывает банки? — Он щелкнул грифелем по лабиринту проводов над головой, где тени сплетались в движущиеся иероглифы. — Эти заклепки — как пробки в адском шампанском. На двухстах метрах... — Его зрачки расширились, отражая мерцание аварийной лампы. — Каждая превратится в шестидюймовый снаряд. Вообрази: стальной град, вспарывающий плоть прежде, чем ты услышишь хлопок.

Эльза резко вдохнула, прикусив нижнюю губу так, что выступила капелька крови. Анна, до этого молча наблюдавшая за сестрой сквозь дымчатое стекло компаса, рванулась вперед. Ее кожа, подернутая синевой от неоновой подсветки, вспыхнула жемчужной яростью:

— Ты совсем рехнулся?

— Просвещение — лучший фермент для пищеварения, — Венц откинулся локтем на стол с картами. — Инженеры божились, что 90 метров для нас как воскресная прогулка. Но ведь интересно, правда, где на самом деле...

Лодку вдруг качнуло, будто гигантская рука швырнула стальную сигару в каменную стену. Со скрипящего трубопровода сорвалась капля ржавчины — она упала на плечо Эльзы, оставив кровавый след, словно пулевое ранение. Гул от удара пополз по отсеку низким вибрато, заставляя дребезжать зубы.

— ...лежит предел, — Венц не сбавил тембра, хотя его ноготь впился в ладонь до белизны. — Давление — великий скульптор. Оно может слепить из нас... — он провел пальцем по воздуху, очерчивая невидимый саркофаг, — ...абстрактную композицию. Видишь стрелку? — Кивок на манометр, где алюминиевая игла дрожала в конвульсиях. — Сейчас нас сжимает как лимон в руке ребенка. Но на двухстах... — Его свист превратил похоронный марш в леденящий мотивчик из детской считалки. — Сталь запоет сопрано. Сначала тихо-тихо... — он приложил ладонь к переборке, где уже слышалось потрескивание, будто кто-то царапал сталь извне когтями, — ...а потом хор заклепок подхватит арию разрушения.

Анна вцепилась в сестру, пытаясь прикрыть ее ухо ладонью, но Эльза вырвалась, впервые подняв глаза на Венца:

— А вы... — ее голос сорвался на шепоте, — ...вы когда-нибудь видели, как это происходит? По-настоящему?

Тишина повисла гуще масляного тумана. Даже глубиномер замер, стрелка застыла на 72 метрах. Венц медленно повернул голову, и в его глазах, этих всегда насмешливых озерах, мелькнуло что-то черное и маслянистое — как нефтяное пятно на воде. Все остальные в отсеке кинули взгляд на радиста.

— Она тебя подловила, фельдфебель. — усмехнулся Кристофф.

Венц замер, затем медленно приподнял бровь, будто примерял Эльзу к невидимой рамке. Пальцы, вертевшие карандаш, вдруг сложились в теневое сердце.

— Видишь ли, Mäuschen, — голос его стал сладок, как испорченный коньяк, — в юности я помогал жене пиротехника. — Щелчок языком заставил Анну дёрнуться. — Она хранила соленья в ящиках от патронов. Когда одна рванула... — Теневое сердце рассыпалось чёрными брызгами. — Малиновый дождь расписал стены лучше Сикстинской капеллы. — Ноготь ткнул в потолок, где ржавые разводы и правда напоминали брызги акварели. — С тех пор предпочитаю быть зрителем, а не холстом.

Тишину разорвал скрежет обшивки, будто лодку выворачивали наизнанку. Переборки скрипели так, будто лодка подавилась собственной шуткой. Капля воды упала Венцу на фуражку, медленно сползая вниз.

— Это твой чёртов юмор такой, да? — Анна впилась в радиста взглядом-штопором.

— Естественно, — Венц увлёкся изучением заусенца, растягивая паузу. Остальные переглядывались, будто попали в абсурдный спектакль.

— Но, если серьёзно... — он внезапно швырнул на стол смятый конверт, из которого выпал пожелтевший рецепт квашеной капусты, — ...всё, что ты видишь вокруг — всего лишь плохая пародия на бабушкин погребок. Давление, глубина, эти жалкие заклёпки... — Его ноготь звякнул по серой трубе, и эхо прокатилось по отсеку, как пустая бочка по мостовой. — Идеальный рецепт для нервного расстройства. Но! — Он обвёл всех взглядом алхимика. — Пока крышка не слетела — будем танцевать кадриль.

Анна, всё ещё сжимавшая руку сестры, недоумённо фыркнула в ответ на этот несвязный бред. Звук получился странно двойным: полусмех, полустынь. Эльза же не сводила глаз с рецепта, где рядом с пропорциями соли и капусты кто-то аккуратно вывел: «При критическом давлении добавить ложку сахара и прочитать "Отче наш"!».

Лодка погружалась как закупоренная бутылка с проклятием. Стрелка глубиномера, преодолев 80-метровую отметку, забилась в истерике — её тень плясала на переборках, словно пьяный маятник. На 85 метрах в обшивке запела первая заклепка. Звук был тонким, пронзительным, будто расстроенная скрипка в руках призрака. Эльза прикрыла уши, но визг металла просачивался сквозь пальцы, вгрызаясь в барабанные перепонки.

— Девяносто! — крикнул Олаф с поста управления, так, будто все в отсеке были поголовно глухими.

— Глубже. — стоя за спинами рулевых отдал команду Кристофф, не отрывая глаз от глубиномера. Ответ последовал не сразу.

— Jawohl. — Свен с Олафом дружно повернули рули на погружение.

Трубопроводы в отсеках продолжали стонать под толщею пробегающего по ним давления, пугая экипаж. На 92 метрах свет аварийной лампы стал густым, как сироп. Тени на переборках ожили — извивающиеся силуэты тянули к экипажу крючковатые пальцы. Анна вцепилась в сестру, их дыхание сплелось в единый прерывистый ритм. Девушка была готова поклясться, что увидела, как по потолку поползла трещина, медленно выписывая иероглиф катастрофы.

— Сто метров. — выдохнул рулевой, солевые кристаллы пота жемчужинами висели на висках и под пилоткой. Кристофф поднялся во весь рост, его тень поглотила потолок, сплетаясь с пляшущими призраками. Капитанские глаза вспыхнули алым отсветом, когда губы высекли:

— Глубже. Погружаем до ста десяти. — Он бросил приказ как гирю на весы судьбы.

Тишина после приказа оглушила громче глубинной бомбы. Даже Венц замер — его карандаш застыл в воздухе, словно стрела на тетиве. Эльза первой нарушила молчание:

— Вы... — её голос раскололся на осколки. — Вы же слышите? Она уже...

Лодка ответила за неё. Глухой удар снизу, будто циклоп ударил кулаком по килю. Женский визг чуть было не оглушил остальных, на посту.

— Да, что ж ты так орёшь? — прижав ладонь к уху проворчал Венц. — В оперетте вам место, а не в стальной утробе.

Лодка погружалась, скрипя всеми швами, как старый сундук с проклятым золотом. На 100 метрах обшивка завыла басовито — звук напоминал скрежет зубов гигантской пираньи. Стрелка глубиномера ползла вниз, будто её тянули за невидимую нитку.

— Сто три... сто пять... — голос Олафа дрожал синхронно с тенями на потолке.

На 108 метрах мир взорвался какофонией. Переборки заскрежетали, будто стальные челюсти перемалывали гранит. Трубопроводы завизжали хором замурованных в металл душ. Эльза вжалась в угол, ощущая, как вибрация проходит сквозь рёбра, выбивая ритм похоронного марша.

— Интересно, — Венц перекрикивал грохот, крутя в пальцах карандаш как дирижёрскую палочку, — они в проекте писали «музыкальное сопровождение» или это бонус от...

Его слова утонули в леденящем скрипе. Весь корпус задрожал, будто субмарина пыталась стряхнуть с себя океанское бремя. Анна зажмурилась, ожидая, что вот-вот хлынет вода, но лишь капля конденсата упала ей на колено.

— Сто десять, — довольный Кристофф бросил фразу как гирю на дно колодца. Его пальцы впились плечи сидящего перед ним Свена, оставляя вмятины на его форменной куртке. — Рули на ноль.

— Есть рули на ноль. — одновременно отчеканили Свен и Олаф.

Тишина не наступила. Шум давления продолжал давить на барабанные перепонки — низкий, беспрерывный гул, будто сама бездна скрежетала зубами. Тени на стенах замерли в неестественных позах, словно загипнотизированные звуком.

— И? — Эльза выдохнула, осознав, что неосознанно задержала дыхание.

— И ничего, — Венц щёлкнул карандашом по столу. Звук получился жалким на фоне вселенского грохота. — Видимо, инженеры не соврали. Мы — банка тушёнки, которую забыли где-то в погребе.

Минута тянулась вечность. Скрежет то нарастал, превращаясь в визг циркулярной пилы, то стихал до шепота ржавых пружин. Анна, прислушиваясь, вдруг фыркнула нервным смешком:

— Думала, будет... громче.

— Поосторожней, огнегривая! — Венц притворно ахнул. — Ты только что оскорбила Атлантический океан. Он сейчас...

Лодка дёрнулась, будто в ответ на шутку. С потолка посыпались хлопья краски, смешиваясь с каплями конденсата в серую жижу. Глубиномер показал 112 метров — стрелка дрожала, как лист на ветру.

— Все ещё живы? — Кристофф спросил без интонации, проверяя показания манометров.

— К сожалению, — Венц достал из кармана латунную монетку и подбросил в воздухе. — Орёл — ныряем дальше, решка...

Он раскрыл ладонь. Монетка лежала между пальцев, впившись в кожу.

— Хм. Видимо, океан ещё думает.

— Auftauchen! Носовые 15, кормовые 10. — наконец-то отдал команду Кристофф, заставляя всех остальных в отсеке облегченно выдохнуть. — Неплохо поработали. — повернувшись, его взгляд задержался на девушках, а голос дрогнул едва заметно, когда его взгляд скользнул по Анне, словно возвращая старпома в реальность. — Но некоторым... — Взгляд снова метнулся к рыжим локонам, выбившимся из-под повязки, и он резко кашлянул, — ...стоит научиться держать нервы в узде.

Анна приподняла бровь, заметив, как раздавая свои замечания относительно проведенной тренировки, капитан вдруг избегает смотреть ей в глаза. Его обычно уверенные движения стали резкими. Не дав даже вставить что-либо, уже явно собирающейся открыть рот Анне, Кристофф, поспешил удалиться в сторону машинного отсека, с видом человека, спасающегося от пожара.

— Это он... про меня? — Анна выпрямилась, подбородок дерзко вздрогнул. Её палец вцепился в рыжий локон, будто готов был вырвать его с корнем, а покрытые царапинами щёки выдали лёгкий румянец. Сидящие за рулями Олаф и Свен с усмешкой переглянулись, а Венц, не теряя момента, подхватил нить, разыгрывая театр одним актёром:

— О, милая! — ловкие шулерские пальцы достали из кармана смятую пачку сигарет и щелчок зажигалки снова разнес едкий, табачный дым по всему душному отсеку. — Разве не видишь? Наш святой адмирал только что прочёл тебе сонет в пяти актах. Аж до глубины в 110 метров. Советую запомнить: мужчины, бегущие от женщины, обычно бегут... к ней.

Анна, всё ещё гладящая выбившийся локон, вдруг усмехнулась. Звук, колючий и звонкий, будто удар шпагой о лёд, разрезал тишину:

— Знаешь, Венц, твои шутки — как эти заклёпки. Чем глубже, тем противнее скрипят.

— Зато держат на плаву, золотце, — он затянулся привычно, держа сигарету между двух пальцев, выпуская едкий дым, который так возненавидела здесь Эльза. — В отличие от некоторых... — Взгляд его скользнул к круглой двери переборки, ведущей на корму, за которой недавно скрылась фигура капитана. — ...кто предпочитает тонуть молча. С героизмом. Идиотизмом. Ну, вы поняли.

Анне было сложно признать правоту радиста, ведь наэлектризованная атмосфера на центральном посту действительно пошла на спад, и лишь Эльза, несмотря на поддержку сестры, всё это время прижимала руки к груди. Её пальцы разжались лишь тогда, когда стрелка глубиномера дрогнула на отметке «50».

***

25 мая 1940 года. Вечер.

«Море сегодня не играет — оно затаилось. Даже сквозь сталь слышно, как океан прижимает ухо к обшивке, слушая наши шаги. После учебной тревоги Эльза не говорит. Сидит, свернувшись в углу, и рисует пальцем круги на запотевшем металле. Сказала только, что это помогает считать часы. Я не решаюсь спросить, сколько и до чего. Еще и заколку как назло во всей этой суматохе потеряла. Наверное уже с концами. Даже жалко немножко.

Кристофф снова на мостике. Иногда мне кажется, он ищет не вражеские мачты, а собственное отражение в черной воде. Сегодня, когда мы поднимались после погружения, он прошел мимо, не глядя. Но его рука дрогнула, едва коснувшись моей, будто обжегся. Венц, конечно, заметил. Шепнул: «Адмирал тонет быстрее лодки». Я бросила в него ложкой. Он рассмеялся так, будто это лучший комплимент за неделю.

Ужин — снова солонина с привкусом мазута. Фолькер сказал, что за такой провиант какого-то "Дёница" нужно "вздёрнуть на рее", а Свен швырнул в него гнилой картофелиной. Эльза жует, не моргая. Глаза ее пусты, как иллюминаторы на затонувшем судне. Иногда я ловлю ее взгляд на переборках. Она боится, что они окончательно треснут. Или может наоборот, надеется...

Олаф отлынивал от работы показывая, как изменять глубину подлодки рулями, а сам то и дело косился на Фолькера который пытался заставить его драить полы. Пишу, прикрыв страницы рукой — вдруг Венц подкрадется, как таракан в темноте. Он сегодня сказал, что дневники тонут быстрее людей. «Слова — это гири, золотце». Возможно, он прав. Но если я перестану писать, кто докажет, что мы были живы?

Снилось: мы с Эльзой бежим по дороге ведущей сквозь наш заснеженный перевал, а за спиной — стая чаек. Кричим, но голоса глохнут, будто рты полны воды. Проснулась от того, что кто-то гладил мои волосы. Думала, Эльза. Открыла глаза — никого. Только тень от лампы качалась на полу, как медуза в аквариуме.

Мы идем на север. На карте — петля вокруг Гебридских островов, в реальности — бесконечность серой воды. Хотя, возможно так даже лучше. Там, за кормой, осталась Ирландия — и всё, что случилось у её берегов. Море тогда покраснело. Не от заката. А после этого лодка взорвалась изнутри. Не торпедой — людьми. Теперь в отсеках пахнет не мазутом, а... Нет, не буду писать это слово. Пусть останется просто пустотой — как эти пять коек, на которых никто не спит. Очень страшно. Даже сейчас, когда мы с Эльзой вроде как стали частью экипажа, всё равно. Очень страшно. Хотя я продолжаю верить что всё будет хорошо.

P.S. Поймала его взгляд у рубочного люка. Всего миг. Он горел, как спиртовка в ледяном погребе. Может, это и есть надежда? Или опять просто отсвет от лампы...»

Носовой отсек, залитый мертвенным светом ламп, напоминал раненого зверя: облупившаяся краска обнажала ржавые швы, а пулевые отверстия в деревянной обшивке зияли, как оспины на лице великана. Анна сидела, уткнувшись в разрозненные страницы дневника, пальцы её ловко скрипели карандашом по плотной бумаге, выводя строчку за строчкой её личной истории. Перед ней дымилась кружка эрзац-кофе, запах которого напоминал горелую паклю. Эльза, поджав под себя ноги, наблюдала за сестрой сквозь вуаль спутанных волос. Её бледность казалась синеватой под фосфоресцирующим плафоном.

— Я слышала, как Олаф сегодня молился. — голос Эльзы прозвучал хрипло, будто ржавый гвоздь царапнул металл. — Просил Бога о тишине.

Анна прикрыла дневник, ощущая, как фраза сестры впивается в ребра.

— Мы все сходим с ума по-своему. Венц шутит, Свен молчит...

— А ты пишешь письма в никуда! — Эльза впервые повысила голос, и стальная коробка отсека усилила его, как рупор. — Эти страницы... они же тяжелее свинца.

Рыжие пряди, выбившиеся заплетённых кос, вспыхнули в луче света, когда Анна рванула руку к кружке. Жидкость вздыбилась волной, оставив на столе круглую кляксу, а несколько капель всё же расплескались, попадая на форменные головные уборы девушек, лежавших на столе. Синяя шерстяная ткань всё быстро впитывала в себя, не оставляя даже и следа.

— Если перестану писать, мы растворимся в этом железном брюхе! — её ладонь несколько раз прошлась по столу, ликвидируя последствия разлитого кофе. — Как Ханс... как те двое которые... — Голос сорвался, оставив фразу висеть обрубком. Эльза дотронулась до шрама на бледной шее — такого розового, словно след от раскалённой проволоки. Боль всё никак не хотела утихать. Отведя виноватый взгляд от сестры, Анна вернулась к дневнику.

— Ты хочешь, чтобы он прочитал, да? Ты цепляешься за него, как за спасательный круг, — голос Эльзы стал удивительно мягким, как шелест волн по обшивке. В коридоре раздались шаги — тяжёлые, размеренные. Анна инстинктивно прикрыла дневник ладонью, словно могла защитить слова от посторонних глаз и глянула за перегородку. В проёме на миг мелькнула тень — чёрная фуражка с выцветшим орлом склонилась, у радиорубки, но почти тут же исчезла, заставляя девушку облегченно выдохнуть.

— Если б хотела — оставила бы на штурманской карте, — она стиснула зубы, чувствуя, как предательский румянец жжёт щёки.

— Но ты прячешь их под подушку. Как письмо от возлюбленного. — Взгляд Эльзы впервые за долгое время начал меняться от равнодушного к настороженному. — Он немец, Анна. Как и все здесь. Даже если его глаза теплее, чем у других...

— Он спас нас, когда другие хотели выбросить за борт! — прошептала она, наблюдая, как фотографии неизвестных, немецких офицеров в рамках, повешенные на перегородке, качаются в такт качке подлодки на волнах. — В его глазах нет того... того голода, что был у остальных.

Эльза протянула руку, и её пальцы, холодные как морская глубина, коснулись Анниной ладони над дневником:

— Голод бывает разным. Одни грызут плоть, другие — душу. — Она резко дёрнула страницу, вырвав её с корнем. Бумага зашуршала, как парус в шторм. — Ты стала его компасом, сестра. Север — твои глаза, запад — твои косы...

Глаза Анны округлились, снова услышав уже знакомую фразу теперь из уст Эльзы, но секунду подумав постаралась не подать виду. Гулкий механический лязг эхом разнёсся по отсекам, и где-то по коридору заскрежетал люк. Лодка продолжала жить своей жизнью.

— Мы не пленники, Эльза! — голос Анны бился о стальные стены, как чайка о форштевень. — Он обещал. И дал слово...

— Слово офицера рейха! — Эльза отодвинулась от сестры, и тень от неё, искажённая кривизной переборки, упёрлась руками в потолок, словно пыталась разорвать лодку пополам. — Когда мы причалим где-нибудь в Киле, первое, что ты увидишь — гестаповцы с наручниками. А он... — Голос её сорвался, превратившись в шёпот и голубые глаза опустились вниз. — Он отведёт тебя к ним под конвоем. Это его долг.

— Он так не поступит. — Анна парировала, нахмурившись посмотрев на сестру. — И остальным не позволит. Мы, если помнишь с ними теперь в одной лодке…

— Лучше и не скажешь! — сестра выдавила смешок, делая акцент на точности ситуации. — Думаешь не позволит? После того, как загнал нас на сто метров, чтобы проверить, лопнем ли мы, как консервная банка? Он винтик в механизме. Выбора у него нет. — Эльза потянула рукав свитера, скрывая дрожь в пальцах. — А у нас и подавно.

Пауза повисла гуще масляного тумана. Где-то за стеной заскрипел насос, выкачивая страх по трубопроводам. Анна придвинулась ближе рядом, обняв сестру за плечи:

— Даже если так… Я не позволю им тебя тронуть, Эльза. Я почему-то уверена, что всё будет хорошо. Кристофф доставит нас домой, и сдержит слово вот увидишь! Я ему верю.

— Ты влюбляешься в тюремщика, — прошептала Эльза, отведя взгляд.

Рука Анны замерла. Где-то вдали по узкому проходу заскрипел пол. Гулко прокатились шаги — размеренные, безжалостные, как тиканье часов на мине замедленного действия.

— Что ты знаешь о любви? — хихикнула Анна, прижалась щекой к ее плечу, и Эльза почувствовала, как дрожит сестра — мелкой, птичьей дрожью.

— Ну уж побольше чем ты.

***

Утро следующего дня накрывало туманом. Лодка, разрезая острым носом волны, сражаясь с нарастающим Атлантическим валом продолжала идти на север, сопротивляясь ветру и серым облакам. Внутри лодки наоборот кипела жизнь. После раннего завтрака, Свен, постаравшись кое-как привести свою матросскую форму в порядок, получил специальную задачу от капитана и уже стоял посреди носового отсека перед Анной и Эльзой с видом профессора, готового прочесть лекцию о квантовой физике чайникам.

— Итак, капитан сказал приобщить вас к делу… — хихикнув он потянул ладони, хрустнув костяшками так, что казалось это было слышно на другом конце посудины, — поэтому «курсанты», сегодня вы узнаете, почему мы не тонем, даже когда очень хотим.

Эльза скрестила руки, прижимая к груди потрепанный свитер. Анна же, напротив, приподняла бровь, ухватившись за свой блокнот с карандашом.

— Торпедный аппарат. — Свен хлопнул по одной из четырёх труб ладонью. — С ним, к сожалению, вы уже немного познакомились.

— Здесь живут наши «угри», — матрос постучал носком ботинка по торпеде, отчего та глухо звякнула. — Загружаем, целимся и пшик! — Его руки изобразили взрыв, заставив Эльзу вздрогнуть. — Но если «угорь» застрянет...

Он скользнул по девушкам взглядом.

— Будет неприятно.

Анна замерла, чувствуя под пальцами шершавую поверхность торпеды. Где-то в трубе капнула вода, словно отсчитывая секунды до детонации.

— Она... послушная? — голос её по детски дрогнул.

— Послушнее немецкой овчарки, — Свен подмигнул, но его взгляд упёрся в фотографию над одной из полок: девушка в платье с васильками улыбалась сквозь прошедшую через всю карточку трещину. — Если знать команды. Идём дальше.

Минуя уже знакомый девушкам гальюн, от которого всё ещё несло морской солью с романтическими иллюзиями новичков, и жилой отсек младших офицеров — царство потертых мундиров, пустых бутылок под койками и фотокарточек с полуодетыми красотками, — «экскурсия» добралась до радиорубки. Половица негромко скрипнула, словно возмущаясь вторжением, и взору открылась картина, достойная кисти декадентского художника: фельдфебель Венц, развалившись на стуле, как римский патриций на пиру, листал журнал с обложкой, с полуголой девицей, кричавшей всеми оттенками красного. Ноги его, обутые в ботинки с отбитыми каблуками, красовались на столе рядом с «Энигмой», будто два неприличных памятника беспечности.

— Капитан, видимо, коллекционирует живые парадоксы, раз позволяет тебе околачиваться здесь, — процедил Свен, чьё лицо исказилось, будто он глотнул нашатыря вместо воздуха.

— О, мой дорогой педант! — Венц швырнул журнал в угол тесной каморки, где тот приземлился с выразительным шлёпком. — Без меня ты бы уже месяц назад умер от тоски, как кактус в бюро похоронных услуг. Неужели думаешь, что твои уроки светских манер заменят девчонкам пульс жизни? — Он погладил «Энигму», словно кота, готового выпустить когти, и заиграл на её клавишах похабный мотивчик из кабаре. — Слышишь? Моя версия «Лунной сонаты». Бетховен бы заплакал. Или повесился.

Свен, стиснув зубы, лишь закатил глаза и ткнул пальцем в соседний пустующий стул за перегородкой, рядом с массивным лимбом на 360 градусов, круглой рукояткой и наушниками:

— Пост акустика. Здесь мы слушаем, как англичане воспевают туман, а янки — свои жвачки с бейсболом…

— …а немцы? — перебила Эльза, не расцепляя сложенных на груди рук.

— А немцы, мышка, — Венц приподнял бровь, высунувшись из радиорубки, — молчат! Молчат тишину, которая звенит в ушах врага громче всех ваших «ах» и «ох». Представь: ты в темноте, а вокруг… — он нахлобучил на Анну наушники и резко повернул рычажок. В голове Анны раздались странные звуки, напоминающие больше чавканье, нежели что-то похожее на шум двигателя.

— Это эсминец?! — Анна вцепилась в наушники, глаза её стали размером с иллюминаторы.

— Нет, золотце, — Венц склонил голову, изображая трагического актёра. — Это твой сердечный ритм. Видишь, как он учащается при моём присутствии? — он забрал у закатившей глаза девушки наушники и снова усмехнулся:

— Я же говорил — тишина убивает.

— Вообще-то, здесь должны работать двое… — начал Свен, глядя в потолок, будто взывая ко всем святым мореплавателям.

— …но боги, увы, вышли на перекур! — Венц плюхнулся обратно на стул в радиорубке, расставив руки, как мессия, и чуть не снёс со стола кружку с кофе десятидневной выдержки. — А пока — я ваш пастырь, дирижёр эфира и единственный человек, знающий, как отличить морзянку от икоты того сопляка на мостике!

— Пойдемте. Пока его искрометный юмор окончательно не задавил нас.

— Ах, если б ваша серьёзность была валютой... — Он снова щёлкнул клавишей "Энигмы": — Мемуары назову: «Как я выжил, пока Свен учил зеркало улыбаться».

***

Центральный пост. Кристофф, будто вытесанный из айсберга, стоял у штурманского стола изучая Эрендельские фьорды. Когда Свен с девушками вошли, он не поднял головы, но тень улыбки мелькнула в уголках губ. Створки рубочного люка были распахнуты, впуская столб свежего воздуха и света, в котором плясали пылинки.

— Капитан! — Свен щелкнул каблуками. Улыбнувшись Кристофф просто кивнул:

— Продолжайте.

— Здесь он… — палец Свена указал на Кристоффа. — …превращается в циклопа, — матрос оперся рукой на зенитный перископ. — Один глаз видит всё…, — кивок на перископ, — другой... — он внезапно накрыл свой глаз ладонью, — ...ничего.

Эльза обернулась, услышав скрип вращаемого Анной штурвала. Стрелка глубиномера дёрнулась, показывая «0» — лодка, как довольный кит, покачивалась на поверхности.

— Начнем с лёгких, — Свен махнул рукой в сторону вентилей балластных цистерн. — Когда капитан кричит «Tauch!», мы крутим эти вентили, открываем клапаны цистерн и вдыхаем воду. — Его рука легла на красную рукоять клапана. — Двести тонн воды за тридцать секунд — быстрее, чем вы успеете перекреститься.

Анна ткнула карандашом в лабиринт труб на потолке:

— А всплываем?

— Выдыхаем! — Матрос рванул маховик, и шипящий воздух ударил по барабанным перепонкам. — Только вместо шампанского — обломки конвоя и крики чаек. А иногда... — он прищурился, глядя на Эльзу, — ...огни Ливерпуля на горизонте.

Эльза смахнула каплю пота, скатившуюся по виску. Влажность в девяносто процентов превращала кожу в пергамент.

— Здесь, фрейляйн, ваша линия жизни. — Свен пнул ногой помпу осушения. — Если воды в отсеке станет больше чем положено — крутите эту рукоять до кровавых мозолей. А это... — он провел пальцем по стеклу эхолота, — ...глаз, видящий дно. Анна торопливо записывала в блокнот, её карандаш выводил: «Помпа — сердце, эхолот — глаза». Эльза же стояла, будто статуя, её взгляд уткнулся в переборку, за которой начинался страх.

— Дальше.

Пролезть через люк — словно родиться заново. Теснота, запах немытого тела и прогорклого жира. Свен, протискиваясь между койками, жестикулировал, рассказывая о распорядке, но Эльза его не слышала. События недавних дней, когда сёстры еще были пленницами, угнанными насильно на лодку, всплыли в памяти стоило им перешагнуть из центрального в жилой отсек для матросов. Перед глазами снова встал лишь ужас. В памяти всплывали кадры, как кинопленка: дождь, хлеставший по стальной палубе и мостику, крики матросов, оружие и смерть. Руки, впившиеся в её плечи. «Шагай, шлюха!» — голос Ханса, хриплый от шнапса, когда он с силой пихал её заставляя идти.

— Эльза? Ты в порядке? — Анна сжала её руку, словно пытаясь удержать на краю пропасти.

— Да… просто душно, — соврала она, глотая ком в горле.

— Наше «кафе», — Свен пнул ногой массивную плиту с пятнами столетнего нагара, протиснувшись в самый узкий камбуз на свете, который только видела Анна. — Завтрак — в пять, обед — как получится, ужин... — он взглянул на одиноко брошенные кастрюльки со вчерашним варевом, от которого инстинктивно начинались рвотные рефлексы, — ...когда выживем. Да, надо бы тут прибраться.

Эльза не слушала. Её воспоминания снова не отпускали её. Герхард держит нож у её горла, пока Анну, с криками волокут на корму. В жуткой тесноте, Кристофф проливает первую кровь. Потом стрельба. Выстрелы, крики, кровь, брызнувшая на переборку. Ужас и страх. В отсек вернулись матросы, чуть не сбив её с ног. А с ними окровавленный Ханс. Его свитер побагровел алым, а в глазах ярость.

— Erschieß sie! — раздается приговор из его уст, а рука, вся в крови, указывает прямо на неё, но к исполнению его приказ привести не суждено. Автоматная очередь в упор сносит капитана Ханса и его подручных, пригвоздив пулями к металлической двери переборки. А сзади Свен. Испуганный взгляд, и дымящийся ствол автомата в его руках.

— Эльза? — Анна снова потревожила её оцепенение. Беспокойный взгляд младшей сестры молчаливо носился по бледному лицу девушки.

— Всё хорошо. — соврала девушка, потянув большими пальцами рукава свитера и шагнула следом обойдя сестру едва не задев плечом.

— Машинный отсек. — Перешел на крик Свен, ибо по другому его было не услышать. Жара стояла как в кузнечных цехах. Температура 55°C превращала воздух в сироп. Фолькер, в одной лишь майке, колдовал над дизелем, чьи поршни ходили ходуном, будто сердце гигантского робота.

— Эй Фолькер, у нас всё смазано? — механик, нехотя повернул голову и легонько улыбнувшись девушкам, вернулся к дизелю

— Как видите, Фолькеру приятнее общество пердящих моторов, чем милых дам.

Матрос, услышав, обернулся и плюнул на раскаленный коллектор. Слюна с шипом испарилась.

— А это наш старый «MAN», — Свен похлопал по вибрирующему металлу. — 1400 лошадей, 6 цилиндров, аппетит — 800 литров солярки в час. Гремит, воняет, но если погладить против шерсти... — Он резко дернул рычаг подачи топлива, и мотор завыл на тон ниже. — ...становится шептуном.

— Шептуном? — Анна перекрикивала грохот, записывая: «Дизель — зверь, любит ласку».

— Да. Но это только на поверхности. Когда ныряем... — Свен махнул рукой приглашая следовать за ним в следующий отсек. —… включаются электромоторы!

Зайдя в отсек, матрос хлопнул ладонью по огромным цилиндрам с рычагами. Лодка будет тише, а мы живее. Здесь уже воспоминания катком прошлись и по Анне. Хотя девушка старалась максимально скрыть это, но при виде кормового торпедного аппарата, в который всего пару дней назад её пытался засунуть Ханс, девушке стало, равно как и Эльзе не по себе.

— Вот и всё, — Свен швырнул гаечный ключ в ведро. Звон эхом пронесся по отсекам. — Запомните: техника любит три «М» — масло, матерщину и молоток. А люди здесь… — он посмотрел на Эльзу, — …выживают, пока помнят, зачем дышат.

Свен замолчал, его шутка повисла в воздухе, как дым от недокуренной сигареты. Губы Анны сжались в тонкую нить, а Эльза уставилась в ржавый шов переборки, будто надеясь раствориться в его изъеденной коррозией паутине. Даже фонарь над головой мерцал предательски, бросая на их лица мертвенно-зеленые блики — казалось, сама лодка насмехалась над его попыткой разрядить обстановку.

— Ладно, — он резко провел ладонью по куртке, счищая несуществующую пыль с облезлых пуговиц. Идёмте. Расскажу более конкретнее что вы должны будете делать, когда снова будет тревога.

***

«26 мая 1940 года.»

Сегодня утром Свен выдал нам «сюрприз» — консервированную капусту, которая пахла, как будто её мариновали в трюме старого траулера. Эльза, сидя на краю койки, разглядывала зелёные липкие комья на вилке и шептала: «Они шевелятся». Я засмеялась, но потом заметила, как по её щеке скатилась слеза и упала прямо в миску. Капли смешались с рассолом, будто море пробралось даже в наши тарелки. С этим надо было что-то делать.

Кристофф сегодня снова стоял у перископа. Я видела, как его тень падала на карту — длинная и острая, как клинок. Когда я проходила мимо, он обернулся, и на миг мне показалось, что его глаза ищут не вражеские корабли, а что-то во мне.

Фолькер постоянно что-то пытается починить. Его руки, постоянно чёрные от мазута, и копоти. Зато мы все точно знаем, что на него можно положиться. Хотя сломанный электромотор всё также ему сопротивляется. Я спросила, верит ли он, что мы вернёмся. Он лишь ткнул гаечным ключом в потолок: «Если эта банка не лопнет, то может, и выплывем». Очень напомнил нашего дворцового управителя Иена. Такой же простой и такой же мастер на все руки. Надеюсь с ним всё хорошо.

Эльза плохо спит. Сегодня ночью проснулась от её крика. Она металась в постели, бормоча: «Не открывай люк! Они войдут!» Пришлось разбудить — она вцепилась в мои руки так, будто я была якорем в шторм. Сказала, что видела Ханса. Его тень будто прилипла к переборке, и ржавая вода сочится из пулевых ран. «Он хочет забрать нас с собой», — прошептала. Венц, конечно, подслушал. Сказал, что призраков не бывает — только галлюцинации от тухлой капусты. На удивление это подействовало.

А потом… Мы чуть-было с ума не сошли, когда на всей лодке внезапно погас свет. Все бросились к постам, но Кристофф крикнул: «Не двигаться!» Оказалось, перегорела проводка. Фолькер и Свен ползали около неё, как сапёры по минному полю, а я держала фонарь, чувствуя, как дрожит луч света. Когда починили, Венц выдал: «Ну, рыжая, теперь ты наш маяк. Только не свети гестаповцам, а то взорвемся раньше времени».

Но самое странное — после всего этого Кристофф подошёл ко мне. Не сказал ни слова, просто протянул мою заколку, которую я потеряла утром. Его пальцы коснулись ладони — холодные, как металл, но в глазах… Будто вспыхнул тот самый маяк. Я хотела спросить его об этом, но он уже ушёл, растворившись в рубочном люке. Эльза говорит, что я глупа. Что он играет в спасителя, чтобы потом сдать нас гестапо. Но почему тогда, когда он смотрит на меня, я чувствую, будто дышу не ржавым воздухом, а ветром с тех сосен, что пахли у нас дома?

P. S. Венц подбросил в мой дневник записку: «Если я сдохну первым — обещай, что опишешь мой героизм. А лучше — мою улыбку». Сожгла. Но почему-то запомнила каждое слово…»

Тусклый свет старой лампы под потолком лениво раскачивался, отбрасывая тени по тесной кают-компании. Металлические стены дышали сталью и солью, в воздухе висел запах старого масла, мокрых сапог и дешёвого кофе.

Где-то за переборкой, в радиорубке, трещал динамик. Ленивая мелодия джаза расползалась по отсекам, как дым. Тёплая, неживая, оторванная от реальности. Здесь, на глубине, музыка звучала особенно чуждо — словно призрачный отголосок мира, который они давно оставили на поверхности.

Все собрались в офицерской кают-компании за небольшим деревянным столом, который был скромно, по-военному накрыт к обеду. Кристофф быстро прикончивший свою порцию, сложив руки на груди, тихо дремал, опускаясь лицом в ворот расстёгнутого свитера. Венц, развалясь на табурете, дирижировал ржавой ложкой в такт саксофону — его тень плясала на переборке, словно демон на шабаше.

— Спорю, если мы будем слушать это ещё минут десять, кто-то точно спустит шлюпку и сбежит.

Фолькер, ковыряясь в своей порции картошки, не отрывая взгляда от тарелки, буркнул:

— Если найдёшь шлюпку на подлодке — я сам грести начну.

— А надувные на что?

Свен усмехнулся уголком губ, намазывая густую коричневую массу на сухарь:

— Грести языком — твой талант. Воздух экономил бы, для всех полезнее бы было.

Анна, сидевшая ближе к Эльзе, откинулась на деревянную спинку перегородки, делая вид, что старается не подавиться очередной порцией пресного картофеля. Но на самом деле её взгляд всё время соскальзывал на сестру. Эльза сидела неподвижно, как статуя, но было заметно, что она чувствовала себя гораздо спокойнее.

— Слушай, святоша! — Венц приложил руку к сердцу. — Ты бы и в аду умудрялся читать проповеди. «Не кради, не убивай, не пей из моей кружки». Я кстати всё еще жду момента, когда мы наконец-то всем дружным экипажем отбросим коньки от твоей стряпни.

Эльза, молчаливо наблюдавшая за всем этим, лениво отодвинула от себя тарелку.

— Дай мне завтра камбуз. — сказала она Свену так тихо, что джаз едва не заглушил слова. — Научу тебя... не убивать еду.

Тишина упала внезапно, будто лодка провалилась в бездну. Даже динамик с нотами джаза казалось затих на общем фоне. От услышанного Анна внезапно перестала жевать, вместе с остальными уставившись на Эльзу. Свен приподнял бровь, заинтригованный, как кот у мышиной норы.

— Мышка решила сменить профессию? — первым оправился радист, разливая по кружкам жидкость, похожую на отработанное масло. — Значит завтра нас ждёт... что? Суп без гарни из солярки? Или может, — он театрально прищурился, — секретное оружие: штрудель из спасательных жилетов?

Эльза не ответила. Её ноготь царапал сталь стола, оставляя тонкую бороздку — как шрам на обшивке. Свен кивнул, и в его обычно каменном взгляде мелькнуло нечто человеческое:

— Попробуем. — Он аккуратно вытер ложку об рукав, будто готовясь к священнодействию. — Но предупреждаю: плита там злее глубинных бомб.

— Не знала, что ты умеешь готовить. — улыбнувшись проговорила Анна, не сводя глаз с сестры. Та ответила ей лишь молчаливой улыбкой.

Из репродуктора выползла мелодия «Лили Марлен», искажённая помехами до неузнаваемости. Скрипки звучали как крики чаек, а голос певицы тонул в статике, будто её тянули ко дну. Кристофф, молча сидевший в углу, вдруг поднял голову. Его пальцы в тесной хватке, разжались на секунду. — Анна поймала взгляд, промелькнувший между ними, как искра в темноте, тут же поспешив отвести его обратно к сестре.

«Она держится.» — подумала Анна. — «Всё будет хорошо».

Чтобы как-то заполнить эту гнетущую пустоту, Анна вслух, стараясь сделать голос бодрым, сказала:

— Когда всё закончится, построим дом на скале. С видом на море. И никакого оружия. Только чайки и ветер.

— И без этой тухлой музыки, — подхватил Венц, ухмыляясь. — Устроим конкурс: кто проживёт дольше без проклятого радио.

Фолькер отозвался, не поднимая головы:

— Я ставлю на себя. Я без музыки родился.

Анна усмехнулась, но улыбка тут же потухла, стоило ей мельком взглянуть на Эльзу.

Эльза не реагировала.

Внезапно эфир захрипел, мелодия рухнула, словно её перерезали ножом. Джазовые ритмы прервали громкие, величественные фанфары, а после из динамика вырвался чужой, возбуждённый голос диктора:

«Срочные сводки! Сегодня, двадцать шестого мая! Войска нашего великого фюрера продолжили давление на периметр обороны Дюнкерка. Англо-французские силы несут катастрофические потери! Более двадцати тысяч пленных! Союзники скоро будут разбиты!»

Отсек словно задрожал. Не от слов диктора — от того, как замерли люди за столом. Кристофф поднял голову, вытирая лицо ладонью. Его глаза были тусклы, как сталь на старом ноже. Фолькер медленно положил ложку на стол. Его рука дрожала. Свен тяжело выдохнул, глядя в пустоту. Венц фальшиво рассмеялся:

— Ну что, герры, вперёд, к победе! Больше трупов для музея славы!

Анна замерла, вцепившись в край стола. А рядом с ней Эльза словно съежилась — незаметно, почти незримо. Было видно, что напористый голос из радио ужасно действовал на неё. Диктор тем временем продолжал:

«На северном фронте в ходе операции «Везерюбунг» наши войска уже заняли Осло, Берген, Ставангер, Тронхейм и другие важные города! Германские войска ведут победоносные уличные бои за Нарвик! Силы Люфтваффе и Кригсмарине активно поддерживают действия Вермахта с неба и моря. Скоро Норвегия капитулирует! Наши знамёна развеваются над арктическими портами! Путь на север открыт!»

Анна почувствовала, как кровь ушла из лица. Впервые за долгое время она смогла услышать хоть что-то о родных берегах. И хотя в сводках диктора не было ни слова об Эренделле, тревожное чувство подкатывало с новой силой. — Осло... — выдохнула она. — Это совсем рядом с Эренделлом...

Эльза едва слышно прошептала:

— Они идут за нами...

Венц перестал улыбаться. Его лицо стало каменным. Фолькер глухо пробормотал:

— Они идут за всеми. За теми, кто ещё не сгорел.

Голос из динамика лился дальше:

«Скоро весь мир склонится перед новой Европой! Великой Германией!»

Эльза дёрнулась, пытаясь вскочить, но Кристофф, словно оживший бастион, неосознанно перекрыл ей путь, когда потянулся за кружкой. Его локоть мягко упёрся в её плечо — случайно, но этого хватило, чтобы пригвоздить её к месту. Все инстинктивно вздрогнули. Анна тут же подхватилась следом, обхватив её за плечи:

— Эльза... Всё хорошо. Мы здесь. Они нас не достанут. Я тебе обещаю.

Эльза дрожала. В её глазах плескался ужас — не ярость, не злость, а страх, старый, древний, как инстинкт.

— Они сожгут Эренделл, как они сжигают всё, — прошептала она.

Фолькер отвёл взгляд. Его губы сжались в тонкую, бледную линию. Свен тихо, почти не слышно сказал:

— Если бы это хоть что-то стоило... хоть одну жизнь.

— Выключи, — прошипел Кристофф, глядя на Венца. Его голос напоминал скрежет якорной цепи.

Венц, обычно едкий, на этот раз молча подчинился. Щелчок. Тишина. Только приглушённый скрежет металла, словно сама лодка стонала под тяжестью слов, которые не следовало слышать. Кристофф провёл рукой по лицу, оставляя на коже красные следы усталости. Его голос, когда он заговорил, был сиплым:

— Мы больше не для них. Мы сами по себе.

— Идём, Эльза. Тебе нужно прилечь.

Анна помогла сестре выбраться из-за стола и осторожно повела её к её полке, шёпотом что-то говоря ей на ухо, уводя её прочь от возможных обсуждений.

Лишь когда фигуры девушек растворились в узком коридоре, Свен уставился в мёртвый динамик, сжав кулаки так сильно, что побелели костяшки.

— И всё-таки, — хрипло сказал он, — лучше уж тут, чем с этими «победителями» там.

Фолькер тяжело вздохнул, продолжая чистить ножом апельсин.

— Они не победили, — сказал он глухо будто знал нечто большее, чем было сказано в радиосводке.

***

После того вечера, когда Эльза взяла на себя камбуз, жизнь на лодке будто сменила тональность. Еда стала сносной, а иногда даже напоминала о доме: в рассоле плавали ароматные травы, хлеб стали слегка подрумянивать на раскалённой плите, а картошка больше не была похожа на строительную смесь. Даже Венц, циник с ядовитым языком, капитулировал после третьей порции супа, бросив через стол:

— Готов обменять орден «Железного креста» на твой рецепт, Mäuschen.

Эльза отвечала на комплименты молчаливыми кивками, лишь изредка поправляя Свена:

— Морковь режут тоньше — так сладость раскрывается. — Матрос, склонившись над разделочной доской, внимал ей как оракулу. Остальные всё чаще заглядывали на камбуз — то под предлогом помочь, то просто чтобы послушать, как в кастрюле тихо булькает вода. Анна улыбалась, наблюдая за тем, как сестра возвращает себе контроль над этим крошечным миром — кастрюля за кастрюлей, ложка за ложкой. Повседневность заполняла пространство: Венц рассказывал безумные истории о своих различных путешествиях, которые порой отзывались такой бредятиной, что поверил бы в неё разве что сумасшедший. Фолькер предпочитал его болтовне заботу о механизмах подлодки и двигателей, напевая под нос песню про Рейн — мотив звучал так, будто его высекали зубилом по металлу. Олаф, окрепший и уверенный, ловко управлялся с приборами, а его смех, редкий и глуховатый, стал появляться чаще. И среди всего этого Анна начала чувствовать странное, почти забытое чувство... чувство жизни.

Поздно вечером, когда почти весь экипаж уже спал, Анна выбралась наверх. Холодный воздух обрушился на неё, остро пахнув солью и металлом. Туман висел над водой тугими полотнами, скрадывая границы между морем и небом. Подлодка, словно древний зверь, скользила в этой пустоте, разрывая, значительно, увеличивающиеся в размерах, волны Атлантики. На мостике стояли Олаф и Фолькер. Старый механик облокотился на перегородку, сигарета в уголке его рта едва теплилась в темноте. Анна нерешительно подошла. Ей хотелось говорить о чём угодно, лишь бы не слышать, как в голове вновь и вновь прокручиваются слова из радио.

— Можно? — спросила она тихо.

— В море всем можно, — буркнул Фолькер, но в голосе его не было ни злости, ни раздражения. Она встала рядом, вдыхая тяжёлый воздух.

— Свежеповато будет для одного свитерка. Вы бы оделись. — голос механика растворился на ветру, но Анна лишь сильнее укутала ладони в рукава подтверждая его правоту.

— Вы женаты, Эрих? — спросила она, больше для того, чтобы заполнить тишину.

Фолькер медленно вынул из кармана бумажник, откуда достал старую фотографию и протянул её ей. На снимке — двое детей. Мальчишка с задорной улыбкой и девочка, судя по всему, младшая, крепко обнимавшая плюшевого медведя.

— Славные сорванцы. Они… — Анна замерла, боясь сказать лишнее. Фолькер кивнул, выпуская струйку дыма.

— Может быть. Может, нет. Война... она как туман. Заблудишься — и всё, никто не найдёт. Анна подержала фото чуть дольше, чем следовало бы, и аккуратно вернула его.

— Они будут ждать, — твёрдо сказала она. Фолькер усмехнулся краешком губ, но промолчал. Они стояли так долго — просто дышали холодным воздухом, слушали, как глухо поскрипывает корпус под ногами. Наконец Анна подняла голову.

— А вы? — спросил он вдруг, косясь на неё. — Так странно осознавать, что вы, обе, из королевской семьи и сейчас здесь с нами.

Анна покачала головой, чувствуя, как в горле встаёт ком.

— Мой дом там же, где её. — кивнула она вниз, туда, где в каюте оставалась Эльза. — Я не знаю, живы ли еще родители, но в глубине души уверена, что это так.

Они замолчали. Сигарета догорела до фильтра, но Фолькер не заметил, пока пепел не обжёг пальцы.

— Надежда — она как пресная вода, — внезапно произнёс он, швыряя окурок в волны. — Кончается — начинаешь пить солёную. И притворяешься, что не тошнит.

***

Внизу, в красноте ночной подсветки, Кристофф в сотый раз склонился над картами в поисках более оптимального маршрута. Отметка лодки чёрным грифелем застыла на подходе к Оркнейским островам, готовясь поползти севернее по начертанной траектории. Анна, притаившаяся у лестницы, наблюдала, как тень капитана — гигантский спрут — поглощала переборку, щупальца теней цеплялись за ржавые трубы.

— Страшно спать? — его голос прозвучал неожиданно, без предисловий.

— Страшнее — проснуться и понять, что это последний рассвет, — Она присела на край стола, задев растрепанный журнал. На развороте мелькнули «А.Р.» — её инициалы, втиснутые между координатами и сухими пометками о давлении забортной воды. Кристофф отложил карандаш. В его глазах, обычно замкнутых как иллюминаторы, вспыхнуло что-то человеческое.

— Ты не сломалась. Даже когда…

— Сломалась, — перебила Анна. — Просто собрала осколки иначе. Как витраж.

Она посмотрела на него, всматриваясь в лицо, на котором усталость смешалась с каким-то странным внутренним светом.

— Твой дневник… — он замялся, вертя в пальцах циркуль-разделитель.

— Полон глупостей, — она щёлкнула страницами, где между строк о сменах вахт цвели карандашные зарисовки всего и вся.

— Полон жизни, — поправил он. — Мы здесь… — жест к переборкам, — … давно забыли, как это.

Он указал на раскрытые страницы судового журнала, где лишь обрывками ёмких фраз с привязкой ко времени описывалось происходящее вокруг. А точнее абсолютное ничего.

Тишина обволакивала их, как маслянистая плёнка на воде. Где-то капнуло, эхо раскатилось по трубам. Анна прислушалась — лодка гудела на низкой ноте, словно мурлыкала. Кристофф молчал, его пальцы замерли над картой. Воздух между ними сгустился, будто зарядился статикой перед грозой. Анна невольно приблизилась, её рука легла на край стола так близко к его руке, что она чувствовала исходящее от него тепло.

— Ты… — он начал, но голос сорвался, превратившись в шёпот.

— Я что? — она наклонилась ближе, ловя его взгляд, который метнулся в сторону, словно воришка пойманный на краже. Лейтенант резко выпрямился, отбрасывая тень на стену. Его дыхание участилось, но он сделал шаг назад, будто отталкивая невидимую преграду.

— Ты не должна… — он сглотнул, поправляя фуражку с нервным щелчком. — Здесь. Со мной.

— А где же мне быть? — её голос прозвучал с наивной усмешкой. — На палубе, где Венц сочиняет анекдоты про мои веснушки? Или на кухню к сестре меня сошлешь?

Он повернулся, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое, неконтролируемое — как огонь в трюме. Рука дрогнула, он не знал куда ему деться от взгляда её синих, как само небо глаз, а слова предательски закончились в самый ответственный момент, что конечно от неё не ускользнуло.

— Я пойду… — тихо произнесла она, оттолкнувшись поясницей от края стола. Кристофф кивнул, и его взгляд следил за её движением. Анна направилась к переборке на нос, но перед раскрытым круглым люком, замерла, обернувшись. Свет красного освещения выхватил из полумрака рыжие пряди, торчащие из-под вязаной шапки поджигая их еще сильнее.

— Мне кажется, я бы могла справится с ролью старпома. Когда чуть-чуть понатаскаешь. — хихикнула она, скрывшись за переборкой, ведущей на нос, не дав лейтенанту даже возразить и оставляя его наедине со странным желанием запустить в неё чем-нибудь потяжелее. Например подушкой.

28 мая 1940 года

«Каждое утро здесь похоже на предыдущее. Те же узкие коридоры, тот же холодный воздух, пахнущий соляркой и железом, те же лица, с каждым днём всё более уставшие, но упрямые.

И всё-таки мы меняемся. Эльза своим терпением вернула на лодку нечто большее, чем просто еду: тепло. Суп с травами из запасов Ханса, тёплый хлеб, шутки на камбузе — всё это стало нашим ежедневным спасением от безликой, серой пустоты вокруг. Даже Венц, всегда насмешливый, стал шутить мягче. Олаф улыбается чаще. А Фолькер бурчит, но следит за каждым из нас с каким-то тяжёлым отеческим вниманием. Всё это странно напоминает жизнь... ту, которую мы оставили далеко за кормой.

Иногда мне кажется, что наша лодка — последний уцелевший остров в этом море войны. Маленький, хрупкий, но живой.

Кристофф… Я учусь читать его тишину, как карту — по мельчайшим знакам. Его молчание больше не кажется мне холодным. Оно скорее похоже на тяжёлое ожидание: словно что-то важное рвётся наружу, но должно остаться внутри до поры. Его взгляд иногда говорит больше, чем слова. И в такие минуты мне хочется верить, что у нас есть шанс. И у него. И у всех нас.

Я пишу в этом дневнике, как будто стараюсь не дать себе исчезнуть вместе с этим миром из солёной воды и стали. Пишу урывками, между вахтами, когда пальцы дрожат от холода, а сердце — от страха.

Сегодня утром туман висит особенно густо. Лодка гудит в глубине, словно зверь, затаившийся в засаде. Свен говорит, что к северу может начаться шторм, но пока море слишком спокойно, и от этого ещё тревожнее. Мне хочется верить, что впереди ждёт не только холод и серый горизонт. Что за ними — всё ещё есть место для света. И для нас. И всё же, чем ближе мы к Оркнеям, тем сильнее ощущение, будто...»

— Капитана на мостик!

Анна вздрогнула, вслушиваясь в гулкий отголосок команды, прокатившийся по узким проходам лодки. Карандаш выскользнул из её пальцев, перекатился по тонкому матрасу и упал на металлический пол с коротким щелчком. Она замерла на своей койке, и несколько секунд прислушивалась, похолодевшими руками захлопнула дневник, пряча его под подушку, разогнулась и, натягивая куртку на плечи кинулась к лестнице, откуда уже доносились тяжёлые, торопливые шаги.

Глава 9 - "Волк среди овец"

— Шлюпка по правому борту!

Голос Олафа прорвался сквозь утро, как ржавый гвоздь сквозь парусину. Хриплый, пропитанный солью и страхом, он повис в воздухе, заставив даже туман сжаться от резкости. Капли с его промокшей пилотки упали на стекло компаса, разбиваясь на сотни радужных осколков — крошечные миражи в царстве свинцовой мглы.

Кристофф ворвался на мостик, машинально вдавливая фуражку на лоб — жест, отточенный до автоматизма, словно этим движением он мог пришпилить к реальности расползающийся мир. Его тень — длинная, изломанная — накрыла Венца, вцепившегося в бинокль так, будто это был спасательный круг, брошенный в океан безумия. Свен, безмолвный как призрак, уже стоял у зенитки, его пальцы сжимали рукоять наводки с такой силой, что суставы побелели, будто кости вот-вот прорвут кожу. Анна втиснулась между ними, вцепившись в обледеневший поручень. Её рыжие волосы бились на ветру, как окровавленные знамёна, броcившие вызов ледяному безмолвию.

— Что там? — выдохнула она, но вопрос растворился в вой ветра, смешавшись со скрежетом антенн.

— Обе машины стоп! — Кристофф бросил вниз команду, как нож в стену. Лодка замерла, подчиняясь, но в её стальном нутре что-то застонало — протяжно, словно пробуждаясь от векового сна. Волны шлёпали по борту, как плоские ладони мертвецов, а из тумана, медленно и неотвратимо, выползла шлюпка. Облупившаяся краска, расщеплённые вёсла, силуэты — не люди, а тени, выплеснутые океанской тошнотой на поверхность. Руки, больше похожие на корни вырванных деревьев, цеплялись за борт. Голоса плыли над водой, обрывочные, хриплые, как предсмертный хрип:

— Hey! Herr Captain! On the boat! Help! For God's sake! Help us!

— Форма флота. Без оружия, на первый взгляд. — Свен выдавил из себя, словно пережёвывал сухарь. Его взгляд уткнулся в замок пулемёта, где уже был заряжен магазин с патронами — пластмассовый коробок со смертью.

— Венц, взгляни. — Кристофф передал фельдфебелю бинокль. Радист прищурился в окуляры, его рот скривился в ленивой полуулыбке.

— Ага. Синие мундиры, вежливые жесты, умоляющие глаза. Чистая школа ВМФ Его Величества. Очаровательны, как всегда. Прямо как на параде в Портсмуте. Только слегка… подмоченные.

Он передал бинокль Кристоффу, пальцы на мгновение сцепились в борьбе за металл. Тот поднёс линзы к глазам. Лица британцев всплыли из дымки — потрескавшиеся губы, глаза, полные немого ужаса. Юнга, не старше восемнадцати, прижимал к груди окровавленный бинт, другой, чуть седой, с лицом, изъеденным морщинами, крестился, шепча что-то в кулак.

— Они нас заметили, — сказал Кристофф возвращая себе наблюдательное приспособление.

— Что они говорят, капитан?

На шлюпке стали видны очертания размахивающих руками нескольких человек пытающихся привлечь внимание экипажа подлодки.

— Они умоляют принять их. — оторвав взгляд от бинокля констатировал Кристофф.

Шлюпка дрейфовала примерно в двухстах метрах. Над морем висел туман, солнце еще не пробилось сквозь белёсую мглу. Из лодки действительно раздавались крики — выцветшие, хриплые, но понятные:

«Help! For God’s sake! Help us!»

Кристофф не отвечал. Он смотрел на шлюпку, а в голове всплывали обрывки: их лодка, захваченная толпой чужих голосов; руки, сжимающие горло Свена; Анна, прижатая к переборке… Или — вспышка сигнальной ракеты, рёв эсминцев, глухие удары глубинных бомб, сталь, скручивающаяся как бумага.

Анна опустила бинокль.

— Мы не можем оставить их.

— Почему нет? — весело поинтересовался Венц, словно в разговоре за столом. — Это не приказ свыше. У нас даже этого самого «свыше» нет.

— Это люди.

— Это двадцать британских матросов, — уточнил Венц. — Семь волков против двадцати овец. Математика, золотце. Овцы сожрут волков вместе с костями. Или ты всерьёз думаешь, что если мы поднимем их на борт, они отдадут честь и займутся уборкой кают?

Свен молчал, но подбородок его нервно подрагивал. Венц тем временем отвернулся от возмущенной девушки и снова вгляделся в бинокль. Поправив черную фуражку с орлом на тулье он удивительно спокойным тоном продолжил:

— Нас семеро, их двадцать, а то и более. Если они вооружены — мы мертвы. Да даже если и нет — все равно. Если поднимем их на борт — они возьмут лодку под контроль. Они голодные, злые, и считают нас фрицами. Если отпустим — рано или поздно их найдут, и они с радостью сообщат наши координаты. И это они еще не знают что на борту у нас есть "Энигма". Единственное безопасное решение — не поднимать. И больше — чтобы не кричали.

Венц стоял чуть позади Кристоффа, и выронив последнюю фразу он поднял взгляд на затылок капитана, который всё еще изучал внезапных «гостей». Ветер трепал его волосы, глаза не отрывались от дрожащей лодки. Он был бледен.

— И что ты предлагаешь? — тихо спросил он. Венц посмотрел на него внимательно. Потом перевел взгляд к поворотной тумбе зенитного орудия.

— Лейтенант, стреляй. Один проход, и проблема уходит вместе с пеной. Быстро, чисто, никто не подумает.

Анна обернулась к нему резко:

— Ты с ума сошёл?

— Я, милая фройляйн, очень даже в уме. Просто, в отличие от тебя, я умею считать. Нас — семь. Их — двадцать. Наше добро нам аукнется, вот видишь.

Олаф шагнул к Венцу, его лицо напряглось:

—Те, кто выжил не враги. Это такие же выжившие.

— Если они поднимутся на лодку — врагами они станут очень быстро, — жёстко, чуть ли не в плотную к его лицу, ответил Венц. — Кто-то из них обязательно подумает, что сможет перехватить управление. Или просто сдать нас. А потом уже будет поздно жалеть.

Англичане на шлюпке уже были достаточно близко, чтобы можно было различить лица. Молодые, обветренные, кто-то перевязанный, кто-то даже без частей форменной одежды. Один держал над собой выцветший спасательный круг, другой по-прежнему отчаянно махал руками, выкрикивая что-то. На мостике стояла тишина. Даже Венц замолчал. Кристофф отложил бинокль. Медленно, как будто движение само давалось с трудом, перевёл взгляд на Свена. Глаза их встретились. Свен чуть кивнул. Почти незаметно. Всё было понятно без слов. Анна, словно почувствовав это движение, резко обернулась:

— Нет!

Кристофф не ответил. Он смотрел на воду, чуть ниже горизонта.

— Нет! — повторила она, уже громче. — Кристофф, они безоружны!

Он поднял глаза. Усталые и тусклые.

— Анна, из-за них мы погибнем. — позабыв про любые остроты попытался вразумить девушку Венц.

Свен уже подошёл к зенитному пулемёту. Руки его двигались по механизму спокойно, как будто он просто собирался почистить орудие, как будто это был просто ещё один день службы. Но губы были плотно сжаты, и лицо каменное. Анна шагнула к нему, встав почти напротив широкого дула и почти выкрикнула:

— Свен, пожалуйста! Это не битва! Это не война! Это… это просто люди!

Свен отвернулся, избегая встречи с её взглядом. Лишь резкий вздёрнутый подбородок выдал едва сдерживаемый трепет — словно невидимая нить дергала его за челюсть, заставляя кивнуть. Он слышал. Понимал. Но пальцы уже впились в рукоять наводки, будто приросли к металлу, став его продолжением. Кристофф выдохнул так, будто выжимал из лёгких последний глоток воздуха. Его глаза метались между шлюпкой — жалким пятном на свинцовой воде — и Анной, застывшей словно белая свеча посреди адского круговорота. Что-то треснуло внутри него с хрустом ломающегося ребра: обломки совести, долга, страха застряли в горле колючим комом. Но губы сомкнулись плотнее, чем рубочный люк при погружении.

Англичане кричали. Голоса их слились в единый вопль — первобытный, животный, пронизывающий туман. Они не знали, что отсчитывают свои последние секунды под мерный скрежет поворотного механизма. Пулемёт вздрогнул, будто пробуждаясь от векового сна, и щель ствола уставилась на шлюпку, как зрачок циклопа.

— Нет! — Анна рванулась вперёд, ударившись грудью о ледяной ствол. Ладони прилипли к металлу, словно к айсбергу, обречённому утащить её на дно. — Кристофф, останови его! Это же люди!

Тишина на мостике стала густой, как смола. Даже волны замерли, затаив дыхание. Кристофф стоял, будто распятый на невидимых балках — один взгляд к дрожащей шлюпке, другой к её лицу, искажённому яростью и надеждой. Свен замер у прицела: мушка дрожала на мокром силуэте матроса с перевязанной головой. Олаф, прижавшийся к лееру, сжимал бинокль так, что казалось тот вот-вот переломиться пополам. Только Венц двигаясь — плавно, как тень, — схватил Анну за талию и оторвав от пулемёта с силой развернул её, закрывая своим телом обзор.

— Руки прочь, ублюдок! — она вцепилась ему в запястье, оставляя кровавые полосы ногтями, но он лишь скривился, будто отгонял надоедливую муху.

— Давай уже, — бросил он через плечо, прижимая Анну к себе так, что её рыжие волосы смешались с чёрным сукном его мундира. — Или ты ждёшь, пока они споют «God Save the King» перед смертью?

Кристофф взглянул вниз. На шлюпке матрос, казалось что совсем старик, поднял к небу распятие — золотой блик мелькнул в тумане.

— Feuer.

Свен стоял у зенитного пулемёта, словно врос в металлический настил. Ветер хлестал по лицу, солёные капли щипали глаза, но он даже не моргал. Его пальцы легли на рукоятки оружия, холодные и влажные. Прицельный механизм тихо щёлкнул, зрачки сузились, сосредоточенные на дрейфующей шлюпке. На лбу выступивший пот смешивался с летящими каплями морской воды впитываемой синей пилоткой. Вся сцена перед ним расплылась, как будто реальность смылась до одной цели — до группы безоружных теней в лодке, до невыносимо громких криков:

— Please! We need help! We don’t have a weapon!

Он глубоко вдохнул. Один раз. Потом второй. Анна билась в руках Венца, как птица в капкане, но Свен не видел её. Он смотрел в крестовину прицела. Сквозь крики. Сквозь мольбы. Сквозь самого себя. Его лицо было мраморным, как у статуи. Лишь кадык ходил — глотал, будто пробуя на вкус собственную решимость.

— Свен, — Анна прошептала, и голос её сломался. — Если ты выстрелишь… ты уже не вернёшься. Никогда.

Он дернул головой — не в знак согласия, и не в отрицание. Просто жест, чтобы стряхнуть с себя её слова, как комья грязи. И только тогда… он нажал. Раздался глухой треск. Очередь рванулась в небо, сминая туман и разрывая утро на клочья. Орудие дернулось вперёд, словно зверь, которому дали волю. Пули с бешеной скоростью вонзались в шлюпку, поднимая фонтанчики воды и дерева. Свен чувствовал каждую отдачу в плечах, каждый выброс гильз, падающих под ноги с металлическим звоном. Мгновение — и тишину смыло. Люди кричали. Не на английском — просто по-человечески. Как животные. Один из моряков взметнулся в воздух, тело его закрутило, как тряпичную куклу. Спасательный круг, который кто-то держал над головой, треснул и полетел в сторону, ударившись о воду с влажным хлопком. Доски шлюпки начали разваливаться, как рёбра старого зверя. Анна закричала. Это не был просто крик. Это был вопль, вырвавшийся из самых глубин заглушаемый лишь слезами отчаяния. Без слов, без формы — крик, от которого дрожат пальцы и рвётся дыхание. Она шагнула вперёд, не думая, что пулемёт всё ещё работает. Но руки Венца вновь удержали её.

— Хватит! ХВАТИТ!

Пальцы ослабли, и рукоятка спуска вернулась в исходное положение. Очередь закончилась. И наступила звенящая тишина. Волны лениво катались по бортам подлодки, неся с собой щепки, куски мундиров, пустые взгляды. Вдалеке — слабое, еле слышное бульканье: обломки и пожитки англичан устремлялись под воду. Вместе с обломками под толщей воды исчезала и ярость Анны. Лишь почувствовав, что девушка обмякла в его руках, Венц осторожно ослабил хватку отпуская её. Она отступила, спотыкаясь, как будто её ударили в грудь и схватившись за борт мостика, она подняла мокрые глаза. Лицо было белым, будто стерлось. Губы дрожали. Она смотрела на него с ужасом, с болью — но даже не столько на него, сколько в него, в то, что осталось от человека.

— Это были... — её голос сорвался, а ноги подкосились, отчего Анна рухнула на колени, — ...просто люди.

Свен не ответил. Он просто смотрел на воду. В глазах ничего не отражалось. Кристофф отвернулся. Его губы сжались в тонкую линию. Он приказал. И он не остановил. Туман снова сгустился, словно природа пыталась скрыть то, что только что произошло. Никто не произнёс больше ни слова.

Море словно застыло. Даже ветер, что минуту назад трепал волосы, ослабел, став вялым, как дыхание тяжелораненого. Волны качались медленно, не спеша, и каждый мягкий удар по корпусу подлодки звучал, как укор. Анна всё ещё стояла на коленях, спрятав лицо в ладонях. Плечи её дрожали. Никто не пошёл к ней. Ни Кристофф, ни Олаф, ни Свен. Даже Венц, хмуро вглядываясь в воду, не позволил себе язвительного комментария.

— Всё, — сказал Свен. Глухо. Он отступил от пулемёта, словно от чего-то грязного. Потом медленно посмотрел на руки, будто впервые заметил, какие они стали. Олаф отвернулся к перилам и застыл, вцепившись в холодный металл. Он тяжело дышал, словно пытался что-то сдержать — то ли слова, то ли слёзы.

— Мы не могли иначе, — наконец сказал Кристофф. Тихо. Он стоял, не шевелясь, глядя в белёсую пустоту, где ещё недавно была шлюпка. — Мы не могли…

— А может могли? — беззлобно, но с горечью неожиданно вставил Олаф. — Просто не захотели.

— Еще одно слово, и я вышвырну тебя за борт, — произнёс Венц, глянув на матроса через плечо. — Мы не позволили себе умереть. И не позволили им убить нас, пусть даже их оружием стала жалость. Большего и не требовалось.

Спичка в его руке чиркнула, поджигая очередную сигарету во рту. Кристофф не ответил. Он медленно стянул фуражку, будто она вдруг стала тяжелее. Волосы прилипли ко лбу. Он провёл рукой по лицу, затем снова взглянул на Анну. Та не шевелилась. Просто сидела, как высохшая статуэтка, и только редкие вдохи выдавали, что она ещё жива.

— Отпиши в журнал, — сказал он устало, не глядя на Свена. — «Контакт с неизвестным судном. Контакт утерян».

— И всё? — спросил Свен. — Вот так?

— А как? — Кристофф повернулся к нему. В его взгляде не было ни злобы, ни силы — только усталость, пронзающая до костей. — Хочешь дать им имена?

Молчание.

— Я отведу её вниз, — глухо произнёс Олаф. Он осторожно подошёл к Анне, будто боялся её коснуться, но всё же положил руку ей на плечо. — Пойдём… — прошептал он.

Она не отреагировала. Он помог ей подняться, и она, как слепая, покорно пошла за ним, шатаясь на каждом шагу. Когда они скрылись в недрах лодки, Венц заговорил вновь:

— С ней будет трудно.

— Я знаю, — сказал Кристофф.

— Она не простит.

— Я и не прошу. — Кристофф натянул фуражку, тень козырька скрыла глаза. — Ей нужно выжить. Как и всем нам.

Он снова повернулся к морю, вглядываясь в пустоту, будто в глубине волн всё ещё была та шлюпка, и казалось, что всё ещё кричали голоса их голоса. Ведь только казалось?

***

Тусклый свет лампы, подвешенной на проволоке, дрожал, словно испуганный зверь. Капли конденсата стекали по переборкам, оставляя на ржавой стали следы, похожие на слезы. Отсек младших офицеров — такой же узкий, как и все, но более отдающий комфортом — казался сейчас пещерой, где время застыло. На столе, привинченном к полу, лежали книги. Старые, в потёртом переплёте, с загнутыми углами страниц. Эльза сидела, уткнувшись в одну из них, но глаза её скользили по строкам, не цепляя смысла. Пальцы перелистывали листы механически, будто отмеряя ритм, который должен был заглушить гул в ушах — тот самый гул, что до сих пор оставался с ней с тех пор, как Ханс медленно убивал её изнутри.

Со стороны центрального поста послышался скрип люка переборки и вскоре Олаф, поддерживая под руку, чуть ли не волоком привёл Анну к столу, сам замерев на пороге, словно боялся переступить невидимую черту. Девушка шагнула вперёд, спотыкаясь о край стола, и рухнула на койку. Её руки — всё ещё в пятнах соли и пороховой гари — сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Рыжие пряди, выбившиеся из её спартанской прически, слиплись в багровые нити, будто в них запеклась кровь. Она не плакала. Не дрожала. Просто смотрела сквозь стол, сквозь книгу, сквозь Эльзу — в пустоту, где всё ещё метались тени с той шлюпки.

Эльза закрыла книгу. Золотой обрез страниц блеснул тускло, как последний луч заката. На обложке угадывались стёршиеся немецкие буквы: «Сказки Андерсена». Пожалуй одна из единственных книг на этой лодке, которая хоть как-то отличалась от другой нацистской и даже оккультной литературы. Она провела ладонью по переплёту — жест, ставший ритуалом после тех дней, когда единственным спасением были строчки о принцах и русалках. Но сейчас даже сказки не могли отогнать воспоминания: холод стали на шее, хриплый смех Ханса, крики Анны у торпедного аппарата…

— Ты промокла, — сказала она, и голос её прозвучал неестественно ровно, будто заученная фраза. — Сними куртку.

Анна не ответила. Её взгляд медленно пополз вверх, остановившись на руке сестры, лежащей на столе. Та — тонкая, бледная, с синими прожилками вен — вдруг показалась ей чужой. Как будто Эльза была восковой копией, а не живой.

— Анна. — Эльза потянулась к ней, но та дёрнулась назад, ударившись об деревянную обшивку отсека так, что висящие на стенке чёрно-белые портреты заходили ходуном. Но боли Анна не почувствовала. Слишком сильной была обида и злость на тех, кого она считала своими… друзьями?

Эльза замерла, её пальцы сжали край стола до белизны. Звук удара совпал с воспоминанием: лязг ножа, приставленного к горлу, а после град глухих ударов руками в непрекращающемся темпе и до смерти. Она зажмурилась, пытаясь вытолкнуть образ, но он впился в сознание, как заноза.

— Не трогай меня. — воскликнула Анна.

Олаф, всё ещё стоявший в проходе и пытавшийся слиться «с местностью» сглотнул. Его пальцы сжали в руках пилотку так, что побелели ногти.

— Я… принесу чаю. Или… — он запнулся, не зная, что предложить. Слова застряли в горле, как рыбьи кости.

— Уходи, — прошептала Эльза, не оборачиваясь. Голос её дрогнул, выдавая трещину в ледяной маске.

Он кивнул, хотя она этого не видела, и исчез, в стороне центрального поста. Скрип петель люка прозвучал как стон.

Эльза встала, обходя стол. Её тень — длинная, дрожащая — легла на Анну, но та даже не моргнула. Ноги подкашивались, словно ватные, но она заставила себя двигаться. "Надо держаться. Ради неё", — пронеслось в голове, как мантра. Но другая часть шептала: "Беги. Спрячься. Они снова придут..."

— Что случилось? — спросила Эльза, опускаясь на койку рядом с сестрой. Губы её подрагивали, будто пытаясь удержать вопрос, который мог развязать её собственные страхи.

Анна засмеялась. Звук вышел рваным, как скрежет железа.

— Они убили их.

— Кто?

— Все. — Анна наконец подняла глаза. Зрачки её были расширены, будто вобрали в себя весь свет отсека. — Кристофф приказал. Свен стрелял. Венц… — Губы её дёрнулись. — Венц смеялся.

Эльза почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Слова сестры наложились на её собственные воспоминания: автоматная очередь, тела английских матросов, падающих с палубы лодки в холодную пучину Атлантики…. Она резко вдохнула, пытаясь поймать ритм дыхания, которому её научили в детстве. "Раз-два-три. Раз-два-три". Но цифры путались, превращаясь в счёт жертв.

— За что? — спросила Эльза, но вопрос повис в воздухе, как дым. Руки её непроизвольно потянулись к шее, к шраму, скрытому под воротником. Прикосновение ткани вызвало спазм — будто нож снова скользнул по коже.

Анна резко подняла заплаканные глаза:

— За то, что они были людьми! — её голос взорвался, ударившись о стены. — За то, что кричали! За то, что мы — трусы!

Она рванулась к стеллажу, схватила первую попавшуюся банку, неизвестно откуда взявшихся здесь, консервов и швырнула её в переборку. Жесть звонко лопнула, тушёнка брызнула на стену, как гнилая кровь.

— Они молили о помощи! А мы… а мы…

Эльза отпрянула к стене, прижав ладони к ушам. Каждый удар, каждый звон металла отзывался в её рёбрах, как тогда, когда кулак Ханса бил по переборке рядом с её лицом, а его мерзкие пальцы тянули её за волосы.

— Не сейчас. Не сейчас!, — бормотала она про себя, но тело не слушалось. Глаза застыли, широко открытые, дыхание участилось.

Когда Анна, наконец, рухнула на койку, дрожа всем телом, Эльза сделала шаг вперёд, спотыкаясь о собственную тень. Она подняла книгу. Страница с Русалочкой была испачкана тушёнкой. Пальцы её дрожали, когда она пыталась вытереть жир, оставляя кроваво-рыжий размаз.

"Как тогда... как кровь на палубе..."

— Они сделали выбор, — сказала Эльза тихо. Голос звучал чужим, будто её губами говорил кто-то другой. — Как мы когда-то.

— Какой выбор?! — Анна впилась в неё взглядом. — Мы не выбирали это!

— Выбрали жить. — Эльза прижала книгу к груди, как щит. — Даже если для этого нужно убить часть себя.

Анна застыла. Слова сестры повисли между ними, как лезвие. Где-то за переборкой заскрежетал насос, заглушая тиканье часов.

— Ты не понимаешь, — прошептала Анна. — Ты не видела их лиц…

— Видела. — Эльза провела рукой по корешку книги. Ноготь зацепил трещину на коже — царапина от ножа, которую она старалась скрыть. — В зеркале. Каждое утро.

Она встала, подошла к сестре и взяла её за руки. Ладони Анны были ледяными, как у утопленницы. Эльза думала, что прикосновения снова сыграют с ней злую шутку, но сейчас… Внезапно, прикосновение вызвало волну тепла — исчезли руки Ханса, впивающиеся в её плечи... исчез автомат, что уперся дулом ей прямо в живот… исчез нож, со свастикой на обухе, у её бледной шеи... осталось лишь её тепло. То самое которого ей так не хватало, в её попытках цепляться за реальность.

— Мы все убьём друг друга, — сказала Эльза. — Но не сегодня.

Снаружи донесся гул шагов. Кто-то крикнул Свена — язвительно, с матерной рифмой. Эльза вздрогнула, непроизвольно пригнувшись, будто ожидая удара.

— Ложись, — приказала она. — Я принесу тебе еды.

— Не надо.

— Ложись!

Анна послушалась. Повернулась к стене, втянувшись в клубок, как раненое животное. Эльза накрыла её одеялом, руки её всё ещё дрожали, когда она поправляла складки. Через ткань чувствовалась дрожь — мелкая, неконтролируемая.

— Они не люди, — пробормотала Анна в подушку. — Мы не люди!

Эльза не ответила. Её пальцы дёрнулись к шнуру светильника, и лампочка погасла, оставив их в кроваво-красном свете аварийных ламп. Она знала — через минуту, может две включится яркий белый свет, и тогда придётся видеть всё: пятна тушёнки на стене, дрожь Анны, свои руки, всё ещё пахнущие кровью Ханса. Голос в голове настойчиво повторял:

«Ты следующая. Ты следующая», — сливаясь со скрежетом вентиляции, будто Ханс шептал это прямо в ухо.

— Поспи, — сказала Эльза, заставляя губы сложиться в подобие улыбки. Голос звучал чужим, как будто её рот контролировал кто-то другой. — Вот увидишь… как проснешься, всё будет иначе.

— Враньё, — выдохнула Анна в стенку.

Эльза замерла. Пальцы её сжали ручку в руках книжный переплет.

— Но иногда враньё… — Глаза непроизвольно метнулись к отверстиям от пуль, на деревянной переборке — тем самым, что появились в день мятежа. — …это единственное, что не даёт нам сгореть.

Люк на центральный пост, по пути на камбуз, захлопнулся с глухим стуком. Она прислонилась к нему спиной, сжимая виски ладонями.

— Раз-два-три. Дыши, — прошептала про себя, но счет сбился, превратившись в молитву:

"Только не сейчас. Только не при ней".

***

Мостик U-232 дышал смертью. Свинцовые гильзы, рассыпанные у леера, звенели под ботинками, как погребальные колокольчики, которые Свен, молчаливо сгребал подошвой в море. На обледенелых поручнях застыли причудливые узоры — соленые брызги Атлантики, смешавшиеся с темными подтёками. Казалось, сама сталь плакала кровавыми слезами за тех, чей вопль уже растворился в океанской пустоте. Ветер, пропитанный̆ запахом пороха и йодистой свежестью, выл в растяжках антенн, будто души погибших зацепились когтями за радиофары. Погода начинала портиться.

Венц прислонился к боевой рубке, его пальцы нервно барабанили по обшивке, покрытой пупырышками инея. Рядом Кристофф, облокотившись на перила, напоминал каменную горгулью — лицо застыло в маске, лишь глаза, узкие и блестящие как штыки, следили за водной гладью. Его дыхание вырывалось клубами пара, сливаясь с дымком от еще теплого ствола зенитного автомата. Между ними висела тишина, густая как мазут в трюме — два волка, обнюхивающих раны после схватки.

— Ну что, капитан? — голос Венца скрипел, будто ржавый шарнир на затопленном корабле. Он облокотился на обгоревшие перила, сжимая в руке смятую папиросу. За спиной дымились остовы мачт, а внизу, в ледяной пучине, плясали обломки — щепки от шлюпок, клочья парусины, обугленные доски. — Порадуемся статистике? — он резко выдохнул дым, тыча пальцем в сторону темнеющего горизонта. — Двадцать минус семь — всё равно больше нуля. Математика милосерднее нас с вами.

Кристофф не ответил. Его ладони впились в металлические поручни, совершенно не реагируя на холод. Он вглядывался в воду, прищурив глаза против соленых брызг, секущих лицо. Среди хаоса, рассыпанного по свинцовой глади, что-то шевелилось — не тело, нет. Рука. Пальцы, цепляющиеся за обломок, как паук за последнюю нить паутины. Затем — всплеск, сдавленный стон, уходящий под грохот волн. Человек. Живой. Выживший. Абсурдная лотерея войны, где пуля выбирает наугад, а смерть смеется над расчетами.

— Чёрт побери… — пробормотал Кристофф, подаваясь вперёд. — Там кто-то жив.

Венц скривился, оглядываясь на капитана. Кристофф повернулся медленно, будто его шею сдавили стальные тиски. В глазах вспыхнуло то, что Венц ненавидел больше всего — упрямство праведника, готового сгореть ради абсурдной идеи.

— И что? Пристрелить недобитка. Или, может, чаю ему предложить?

Кристофф проигнорировал его язвительность и повернулся к Свену и Олафу. Олаф стоял, привалившись к борту, лицо его было обеспокоенным, но взгляд — острым, внимательным. Свен уже вытаскивал спасательный трос.

— Поднимайте его, — коротко скомандовал Кристофф.

— Что? — Венц замер, будто в него воткнули штык. Радист медленно обернулся, его худое лицо с оспинами от пороховой гари исказилось в гримасе, напоминающей улыбку утопленника. — Ты издеваешься?! Мы добили их шлюпку, Кристофф! Да они уже на дне с Хансом бутылки распивают!

— А этот еще нет, — Кристофф кивнул на плескающуюся в воде фигуру. — Он жив.

Венц оскалился, подаваясь к самому краю мостика:

— С ума сойти! Мы не санитарный отряд! Это враг, мать твою! — он схватил Кристоффа за локоть, его пальцы вонзились в грубый материал куртки. — Он "ТОММИ", чёрт возьми! — Радист выкрикнул это слово так, будто сплёвывал яд. — Сейчас дотащишь его до камбуза, а ночью он Эльзе глотку перережет. Или Анне. Или...

Удар пришелся снизу, точный как выстрел торпедиста. Костяшки Кристоффа со стуком встретились с челюстью Венца. Лишь только крепкая хватка лейтенанта за ворот куртки не дала радисту отлететь прямо на прибор UZO. Капитан встряхнул отбитой кистью, не повышая голоса:

— Ещё слово — и ты поплывёшь следом за ним, ясно? — голос капитана звучал спокойно, словно он диктовал координаты для торпедного залпа. Венц выдохнул, глядя на капитана, как на сумасшедшего. Его рука невольно потянулась к занывшей челюсти, языком лизнув медь крови на губах.

—Ты с ней окончательно спятил,— хрипло рассмеялся он, тыча пальцем в сторону корпуса лодки, под которым располагался жилой отсек, где пряталась Анна. — Кумирня тебе вместо рубки нужна. Свечки ставить за упокой...

Кристофф резко оттолкнул его. Венц, пошатнувшись, прислонился к гирокомпасу, но язвительная усмешка не покидала его лица.

Свен уже сбросил ботинки и куртку, оставшись в одной только рубашке. Его лицо было сосредоточенным, руки работали быстро.

— Так себе идея... — скептически пробормотал Олаф, наблюдая за скидывающим одежду товарищем.

— Держи крепко, — кивнул он в ответ, закрепляя верёвку на поясе.

— Только не утопи его окончательно.

— Не утоплю, — Свен обернулся. В его глазах, обычно пустых как иллюминаторы затопленного на глубине торговца, мелькнуло что-то человеческое — может, отблеск того самого мальчишки, которого когда-то забрали в армию прямо с фермы. Коротко кивнув юноше за спиной он, не раздумывая, шагнул с палубы в холодную воду.

Прыжок в пучину больше походил на казнь. Солёная вода заполнила уши, выжигая дыхание, но Свен быстро нашёл ориентир. Ледяной шок выжег все мысли, кроме одной: «Если он выживет — может, Анна перестанет смотреть на них с капитаном как на палачей». Британский моряк барахтался среди обломков, его рука бессильно тянулась к небу, как к последней надежде.

Свен поднырнул под него, нащупал воротник формы и рванул вверх. Матрос был без сознания, его голова моталась из стороны в сторону, губы посинели. Свен обхватил безвольное тело, ощущая под пальцами пульс — слабый, настырный, как тиканье часового механизма в груди утопленника. Схватив барахтающегося британца, Свен вдруг понял, что тот совсем юн — похоже даже моложе Олафа. Его оборванная морская форма болталась, как на манекене, а в глазах застыл тот же ужас, что был у норвежского мальчишки, когда Ханс приказал затопить транспорт.

— Тащи! — крикнул он из последних сил, и верёвка натянулась, впиваясь в пояс.

— Давай его сюда! — крикнул сверху Олаф, натягивая верёвку. Кристофф стоял на палубе, наблюдая за каждым движением, словно от этого зависело нечто большее, чем просто спасение чужой жизни.

Оказавшись у борта подлодки, Свен быстро обмотал канат вокруг британца, насколько позволили силы и море затянул узел и махнул рукой. Верёвка натянулась, и британца начали медленно подтягивать вверх. Он болтался, как тряпичная кукла, его ботинки скребли по стальному борту, оставляя за собой кровавый след — словно море решило вернуть подарок, обернув его в алую ленту.

Когда тело наконец оказалось на палубе, Олаф упал на колени рядом с ним, проверяя пульс. На мостике Венц захохотал — высоко, истерично, как чайка над брошенным трупом.

— Браво! — он аплодировал нарочито медленно, с издевкой в голосе. Глаза блестели мокрым блеском безумия. — Теперь у нас есть собственный «Томми»! Будем кормить с ложечки? Колыбельные петь?

— Чёрт побери, — выдохнул Свен, вылезая обратно на палубу, тут же съежившись от холодного, Атлантического ветра, ударившего по его мокрому телу. — Да чтобы я, да еще раз...

На палубу лодки с мостика спустились Кристофф и Венц, дружно подойдя к насквозь промокшей троице, где Олаф, неумелыми действиями пытался делать извлеченному матросу непрямой массаж сердца. Венц сделал шаг вперёд, его глаза были узкими щёлками, полными ненависти или может быть страха.

— Отойди, — Кристофф встал между ними, запах соли и пороха висел плотной завесой.

— Вы что делаете? — прошипел он, глядя на Кристоффа с ненавистью в голосе.

— Подняли, — отрезал Олаф.

— Подняли? Что? Гадюку? — Венц ткнул пальцем в британца. — Ты серьёзно?! Мы только что пустили ко дну его дружков, а теперь тащим их спасёнка на борт? Это уже не война, Кристофф, это… идиотизм!

— Он живой, — повторил капитан, не отрывая взгляда от пленного, словно этот факт сам по себе оправдывал всё происходящее.

— Так добить! Как всех остальных! Или мы теперь кого попало собираем? Отлично. Просто отлично! Устроим ему экскурсию по подлодке. Может еще познакомим его с Анной? Она ведь будет в восторге от того, что вы всё-таки притащили кого-то из этих «Томми» на борт. — выплюнул Венц, его глаза метались между Кристоффом и телом, будто выискивая подтверждение своей правоты.

— Он еще жив, придурок! — удивительно грозным голосом, склонившись над спасенным, прорычал Олаф.

— И что дальше? — прошипел он. — Пледик ему дать? Горячий бульон? Мы что теперь, подводная лодка Красного Креста?

Кристофф не отрывал взгляда от бледного лица британца.

— Он попал сюда, Венц. Сам. И если он умрёт, то тоже только сам.

— О, прекрасно. Сам вплыл, сам попросился. «Спасите, я ваш палач!» — Венц шагнул ближе, почти касаясь ногой его посиневшей руки. — Сколько, ты думаешь, у нас времени до того, как этот червяк очухается и пустит нам кровь? Я бы его пристрелил на месте!

Кристофф медленно поднял взгляд. В его глазах было что-то твёрдое, нерушимое:

— Ты ещё хочешь получить? — слова подействовали на радиста, заставив того будто загнанного быка выдохнуть и отвернуться.

— Мы не убиваем раненых, — вмешался Олаф глухо, всё ещё сидя на коленях рядом с матросом. — Это всё-таки человек.

— Мы только что пустили полную шлюпку раненых бриташек на дно! Запиши это где-нибудь в своем моральном кодексе, сопляк!

Кристофф посмотрел на тело. Его ботинок чуть касался порванного рукава. Он вспомнил глаза Анны. Не те, что смотрели на него с доверием раньше. А новые — ледяные, молчаливые, не прощающие. На душе снова стало тяжело, а рядом всё еще маячил бесноватый радист. Заглянув и в его глаза Кристофф тихо произнес:

— Если он умрёт от ран — пусть. Но стрелять в него я не позволю.

Венц выдохнул, глядя на капитана, как будто тот сошёл с ума.

— Всё ясно. Решил вину искупить? Очень благородно. Не забудьте прислать открытку, когда это… — Венц указал на лежащее на палубе, мокрое тело, — …нам всем встанет в гроб.

В этот момент, грудь под ладонями Олафа резко задергалась и наглотавшийся воды англичанин, откашливаясь выплюнул попавшую ему в дыхательные пути морскую воду, на несколько секунд придя в сознание.

— Отнесите его пока в кормовой отсек. Дальше решим, что с ним сделать.

— Идиоты! — Венц ушёл, хлопнув люком, бормоча что-то про «проклятую благотворительность». Олаф и Свен подняли тело, осторожно, словно не матроса, а свою собственную совесть. Подняли, чтобы он умер в тишине или выжил вопреки всему.

***

Эльза стояла у штурманского стола, её пальцы впились в края карты, будто пытаясь пришпилить к реальности расползающийся мир. Бумага хрустела под ногтями, оставляя зарубки на аквамариновых водах Норвежского моря. Сквозь рубочный люк, затянутый пеленой конденсата, спускались Свен и Олаф, словно тени, вырвавшиеся из сна кошмаров. Тело в синем мундире, которое они несли, билось о перекладины лестницы — глухие удары эхом отдавались в стальных рёбрах подлодки, будто сама смерть стучала в такт. Холодный ветер ворвался вслед за ними, завывая в щелях переборок, как голодный зверь. Солёные брызги осели на её щеках, смешавшись с каплями пота, но она не шелохнулась. Лишь глаза, остекленевшие от боли, следили за тем, как Олаф, спотыкаясь, волочит ноги пленного по решётчатому полу.

Мерцающие лампы на панели состояния горели белыми надписями «Klar», отражаясь в её зрачках — два холодных огонька в бездне. Взор Эльзы скользнул по лицу пленного: бледному, как лунный свет на палубе, с синевой под глазами, словно тени от удавки. Его губы шевелились беззвучно, повторяя имя, которое она не могла расслышать. «Мэри… Мэри…». В ушах зазвучал эхо-шёпот Анны, зовущей её сквозь сны:

«Эльза, он здесь! Он идёт!»— и тогда пальцы сами потянулись к шраму на шее, скрытому под шерстяным воротом.

Из оцепенения девушку вывел резкий звук съезжающего по перилам лестницы вниз радиста.

— Эй, королевна! — Голос Венца, словно ржавая пила, перепилил тишину. Он шагнул к ней, едва не сбив плечом, старающегося перехватить ноги пленного, Свена. — Любишь зрелища? Принесли твоей сестрёнке новую игрушку. — Он щёлкнул зажигалкой, осветив лицо британца. — Смотри-ка, почти её ровесник. Ну может чуть постарше.

Эльза метнула в его сторону взгляд — острый, как осколок льда, но Венц лишь рассмеялся, в слишком странной манере даже для него.

— Не трогай её, — раздался позади голос Олафа, всё ещё державшего матроса за шиворот. Его пальцы впились в ткань мундира, будто в кору дерева.

— Ой, простите, ваше высочество! — Венц притворно склонился в поклоне, фуражка съехала набок, открывая давно зажившее, светлое рассечение над бровью. — Забыл, что у нас тут принцессы вместо матросов. — Он повернулся к Эльзе, подмигнув. — Может, чаю ему заварим? С лимончиком, как у вас при дворе?

— Слушай, исчезни, уже а! — рявкнул Свен, проталкиваясь мимо с ящиком инструментов. — И оставь Эльзу в покое.

Венц приложил руку к сердцу, изображая раненое достоинство:

— Унижают, шельмеца! А я ведь хотел предложить тост за здоровье нашего «гостя». — Он достал из кармана флягу, плеснул коньяком на пол у ног пленного. Золотистая лужица растеклась, смешиваясь с солёными каплями. — Ну, за побег из холодных объятий Атлантики! Пусть Нептун завидует!

Эльза глядела на него усталым, ледяным взглядом, не проронив ни слова. Воздух пропитался терпким запахом алкоголя и морской воды. Венц приложился к фляжке, злостно фыркнул и резко выдохнул, будто пытаясь сдуть невидимую паутину молчания, после чего молчаливо протянул флажку Эльзе. Стрельнув глазами, девушка лишь отрицательно помотала головой.

— Ладно, неблагодарные. — Поправив чёрную фуражку на голове и закрывая крышечку ёмкости он махнул рукой, скрываясь за переборкой. — Но когда он перережет вам глотки — не зовите на помощь!

— Was kommt als nächstes? — уже из-за переборки донёсся его язвительный разговор с самим собой. — Будем учить его вальсу? Или сразу к расстрельной стенке?

Снова раздался визг перил лестницы. Кристофф спустился с мостика. Его куртка, пропитанная солёной сыростью, липла к свитеру под ней, как вторая кожа. Фуражка, некогда белоснежная, теперь напоминала комок мокрой бумаги. Он остановился у штурманского стола, его тень — длинная и сломанная — накрыла Эльзу целиком словно пытаясь поглотить последние проблески света.

— Что происходит? — её голос прозвучал резко, почти металлически, но последняя нота дрогнула, выдав трещину в ледяной маске. Она метнула взгляд на корму, где Свен и Олаф уже пытались пропихнуть тело в тесный проход между отсеками.

Кристофф провёл рукой по лицу, оставляя полосы от соли на светлой щетине. Его глаза избегали её взгляда, будто ища спасения в трещинах ржавого пола.

— Пленный, — ответил он, избегая её взгляда. — Британец. Подобрали со шлюпки, одного.

Эльза прищурилась. Её пальцы сжали край стола так, что фаланги побелели.

— Перед этим расстреляв остальных? — её шёпот звенел, как лезвие, скользящее по обнажённой, стали, оставляя в воздухе невидимые порезы. Каждое слово падало между ними осколком льда, готовым расколоть хрупкое перемирие. Кристофф поднял глаза. В них плескалось что-то чужое — не ярость, не раскаяние, а усталость загнанного зверя, прижатого к краю пропасти. Зрачки, суженные от бессонных вахт, отражали мерцание красных ламп, словно дно пробитого корабля, где копошатся слепые рыбы.

— Анна рассказала? — спросил он, но вопрос повис в воздухе, как дым после выстрела, смешавшись с запахом солярки и ржавой стали.

Руки Эльзы скрестились на груди, ногти впились в предплечья, глубже зарываясь в шерсть вязаного свитера. Швы ткани напомнили ей узоры на гобеленах Эренделла — те самые, что она разглядывала в детстве, перед сном, когда страх прятался в тени кровати. Теперь эти узоры впивались в кожу, как шипы.

— Ей больно! — прошептала она, и голос её треснул, как лёд под сапогом солдата. — Возможно, она была единственная, кто ещё не лишился здесь рассудка, а вы… — Слёз не было. Они просто застыли на ресницах, не смея упасть. — Зачем вы это сделали?

Кристофф швырнул фуражку на стол. Металлический орёл на козырьке звякнул о стальную переборку, а солёные капли, сорвавшиеся с мокрой ткани, поползли по картам словно слезы, превращая Норвежское море в паутину мокрых пятен — будто невидимая рука размазала границы между жизнью и смертью.

— Мы не могли взять их всех! — прорычал он, вдавливая ладони в дерево стола до скрипа. Сухожилия на руках напряглись, как якорные канаты. — Оставить в живых — значит подписать смертный приговор нам самим. — Его голос сорвался в хрип, обнажив трещину в броне командира. — Война не оставляет выбора, Эльза. Только иллюзии. Анне придётся это понять.

— Я хочу, чтобы ты перестал притворяться, что это только «война», — Эльза шагнула к нему, не расцепляя рук, словно это была её броня от всего в этом жестоком мире. Воротник соскользнул, обнажив шрам на шее — ярко-розовый рубец, змеящийся к ключице, будто кровавый вопль в глазах Кристоффа, застывший на коже. — Иначе станешь таким же, как Ханс. Только он хотя бы не прятался за приказами.

Она развернулась, чтобы уйти обратно к сестре, но его рука впилась в её запястье, как гарпун в тело кита. Грубые пальцы, впитавшие за много лет достаточно мазута и пороха, сжались так, что казалось кости вот-вот хрустнут.

— Кто ты чтоб судить? — голос Кристоффа вырвался хриплым шепотом, словно пробиваясь сквозь годы молчания. Его глаза, обычно холодные как балтийский лёд, полыхали алым отблеском красных ламп. — Я знал Ханса гораздо дольше вас обеих. Ты и понятия не имеешь что это за человек. — Взгляд Кристоффа метнулся к циферблату часов, всё с тем же имперским орлом восседающем на свастике. — Он бросал младенцев за борт, только чтобы посмотреть, кто из них быстрее утонет! Просто так. Забавы ради. А сейчас… — Он резко отпустил её, будто обжёгся и отвел взгляд.

— Что-то изменилось? — едва слышно спросила Эльза, потирая запястье.

— Сейчас я хотя бы сам могу решать, кого и зачем убивать. Хотя бы в этом... есть смысл.

Эльза отшатнулась к переборке, спиной ощущая холодную рябь сварочных швов. Его слова — острые, как осколки стекла, — резали иначе, чем безумные тирады Ханса. Не исступлённый рёв садиста, а ледяное бормотание человека, сбросившего совесть вместе с трупами за борт. Кристофф не был циником вроде Венца — его прагматизм пах не дешёвым шнапсом, а пороховой гарью сожжённых мостов. Она видела, как тихо дрожали его пальцы. Как губы шептали «vergib mir» в такт пулемётным очередям. Но оправдать это... Нет. Даже шрамы на запястьях, за годы, оставленные верёвками в трюмах Ханса, не стали бы повязкой для такой раны.

Лодка дёрнулась, и где-то в машинной утробе завыл перегруженный вал — звук, похожий на стон гигантской стальной акулы, попавшей в сети. Карандаши закатились в танец по столу. Эльза поймала один в воздухе, сломала с хрустом, напомнившим ей детство: берёза за окном королевской спальни, расщеплённая зимней грозой.

— Ханс мёртв. — Она разжала ладонь. Обломок грифеля впился в плоть, оставив красную точку — пародию на вышитые золотом звёзды её коронационного плаща. — Но его призрак здесь. — Палец скользнул по шраму на шее, повторяя путь ножа, что когда-то едва не перерезал артерию. — В каждом из нас. И пока мы будем принимать такие решения, Ханс никуда не уйдет.

По отсекам коротко разнеслась негромкая сирена, оповещающая о смене режима хода, а красный дежурный свет сменился белым, ярко осветив её бледное, девичье лицо. На подлодке наступило полноценное утро.

***

Стальная дверь между переборками грузно ухнула, пропуская сквозь себя тащивших пленного матросов. Олаф двигался первым спиной вперед, едва удерживая британского моряка за шиворот его формы. Его спина, сгорбленная под тяжестью пленного, напоминала сломанный мачтовый рей. Британец болтался между ними, как мешок с цементом, мокрая форма липла к телу, обнажая на плече нашивку "HMS Daring".

— Verdammt… — Свен сплюнул во мраке отсека, чувствуя, как мокрая шерсть впивается в ладони. — Тянется, как гнилая снасть. Может, бросим… — договорить он не смог, резко прервав диалог громким чиханием.

Олаф не ответил. Только кряхтел, перехватывая мокрый рукав пленного. Его лицо в красном свете ламп казалось высеченным из мела — белое, с синими прожилками у висков. Где-то за его спиной, за переборкой, Фолькер лупил кувалдой по заклинившему клапану, и каждый удар отдавался в височных костях.

— И зачем он нам? — Олаф споткнулся о порог, едва не выронив груз. — Четверть часа назад мы их же…

— Заткнись, — Свен перехватил тело поудобнее, снова поддавшись желанию чихнуть. — Заткнись и тащи.

Они втянули тело в кормовой отсек, где пахло соляркой и плесенью. Свен пнул ногой ящик с инструментами оставленный Фолькером, освобождая место на матрасах около торпедного аппарата.

— Цепь, — бросил он через плечо, вытирая ладони о брюки. — Ladebalken. Опускай.

Олаф схватился за цепь, но тут же замер, разглядывая лицо пленного. Тот был молод — не старше двадцати, с облупленными губами и шрамом через бровь. На его правом плече, синий цвет мундира был значительно темнее остальных, намекая на наличие хоть и небольшого, но всё-таки ранения. Дрожь пробежала по его ресницам, словно он пытался открыть глаза даже в беспамятстве.

— Слушай, может… — Олаф потрогал наручники, уже давно висящие на переборке, еще со времен Ханса. — Не к балке же. Вон, в кладовке решётка есть…

— Решётку Фолькер под провиант приспособил, — Свен выхватил цепь, звенья звякнули, как кости. — Давай помогай, что уставился? — Он резко дернул за цепь заставляя ladebalken опуститься гораздо ниже, но всё-таки недостаточно, чтобы у пленного не было возможности свободно двигать рукой.

Цепь лязгнула, охватывая запястье британца. Свен потянул — сталь заскрипела по полу, приковывая руку к рельсе заряжания. Маркировка на стальном теле снаряда — «Тип G7e, 1940» — блеснула в свете фонаря.

— И что дальше? — Олаф присел на корточки, вертя в руках английский жетон, выпавший из кармана пленного. — James Rabbit, AB, кровь: О-положительная. Капитан хочет его допрашивать? Или…

— Капитан хочет спать спокойно. — Свен швырнул кусок промокшей ткани в сторону.

Где-то впереди, на центральном посту, загремел люк. Шаги — быстрые, нервные — приближались по коридору. Олаф вскочил, судорожно застёгивая куртку.

— Свен! — Голос Венца прозвучал сквозь рёв дизелей. — Где вы там, черти подпалубные?

— Здесь! — крикнул Свен, проверяя надежность браслетов на руке пленника.

Люк распахнулся. Венц протиснулся в проём, как угорь в расщелину, фонарь в его руке дрожал, вырисовывая на стенах танцующие тени. Световой луч — слепое жёлтое око в красном полумраке — пополз по ржавым трубам, выхватывая то цепь, впившуюся в запястье пленного, то торпеду с отслоившейся краской, то лицо Олафа, белое как парусина штормового флага.

— Ну и где наш дорогой гость? — Радист пнул ногой ящик, и банка с болтами чуть-было не покатилась по полу. — А, вот он… — Фонарь упёрся в лицо пленного. — О, прелесть. Совсем ребёночек. Скажи, «Томми», тебя мама на войну провожала? Платочком махала? Или хотя бы на прощание пряники в вещмешок положила?

— Он без сознания, — буркнул Свен, перегораживая собой проход.

— Без сознания? — Венц присел, щёлкая пальцами перед глазами пленного. — Проснись, красавчик! У нас тут вечеринка в твою честь! — Он дёрнул цепь, заставив руку пленного дёрнуться марионеточным рывком. Тело лишь глухо стукнулось о сталь.Тот словно мертвый совершенно не реагировал.

— Оставь его, — Свен не отрывая взгляда сказал Свен. — Капитан приказал…

— Капитан? — Венц вскочил, тыча фонарём в грудь Свена так, что тень от него сливалась с красным освещением создавая на переборках причудливый узор. — Капитан полчаса назад чуть не утопил нас в собственных соплях! А ты нянчишь эту... — Луч метнулся к пленному, высветив синяк под глазом. — ...заразу. Знаешь, что будет, когда он откроет глазки?

Олаф стоял позади как вкопанный, сжимая в кармане английский жетон. Свен едва кивнул — молчи.

— Что будешь делать? — Голос Свена был ровным, как горизонт перед штормом. — Снова отстучишь по радио в «OKM»?

Венц замер. Фонарь слегка дрогнул в его руке.

— Сделаю то, что должен был сделать у шлюпки, — он выхватил «Люгер» из-под подола куртки, чёрный металл блеснул, как панцирь ядовитого жука. — Быстро. Без шума. Как крысу в трюме.

Олаф ахнул прижавшись к стоящему неподалеку дизелькомпрессору. Свен не моргнул, хотя черный пистолет уже был нацелен на, лежащего подле фельдфебеля, пленного.

— Бах, — театрально хихикнул Венц, рукой изображая отдачу.

— Ты закончил? — Свен выдохнул, не меняя позы.

— Не нравится шоу? — Венц расхохотался, звук эхом отразился в торпеде. — А Кристофф-то что сказал? «Если сдохнет — виноват сам». Так поможем судьбе, а? — Он ткнул стволом в грудь пленного. — Все они как под копирку! Думаешь, он всплакнёт над Эльзой? Или Анну прижмёт к стенке по-доброму?

Внезапно он рванулся вперёд, вплотную к Свену, запах курева тут же ударил в лицо, а радист перешел на шепот:

— Слушай, ладно, этот сопляк, — глаз дёрнулся в сторону Олафа, — верит в сказки. У Кристоффа между ног ветром гуляет. У него одна девчонка на уме. Но ты то... — Голос упал ниже, вонзаясь как нож в подушку. — Ты-то должен понимать — одна искра, и мы все вспыхнем, как пороховая бочка.

Свен медленно поднял руку, словно вытягивал якорную цепь из чёрной бездны. Его ладонь легла на ствол «Люгера» — не хватающая, не отталкивающая, а просто перекрывающая. Металл жёг холодом, похлеще айсберга ночью 14 апреля 1912 года.

— Ты проржавел до дыр, — произнёс он, соль с губ смешиваясь с хрипотцой. Глаза, сузившиеся до щелей перископа, впились в зрачки Венца. — Страх разъел тебя, как ржавчина эту посудину.

Венц дёрнулся, но пистолет не дрогнул. Их дыхание сплелось в единый ритм — ровный гул Свена против прерывистых всхлипов Венца, словно сбоящий телеграф.

— Брось фарс, — Свен наклонился чуть ближе, тень от его пилотки накрыла лицо радиста. — Ты не выстрелишь. Потому что тогда тебе придётся объяснять Кристоффу, почему его пленный превратился в решето. А он, в отличие от Ханса... — Мышцы на скулах заиграли, будто тросы под нагрузкой. —...не любит когда просто так людей гасят.

Отсек заполнял лишь шум работающих по соседству дизелей. Венц отступил на шаг, пряча «Люгер» за спину, будто ребёнок, пойманный за рисованием на переборке.

— Ты слышал, как они кричали? — Голос Венца внезапно стал громче, но мягким, как масло на воде. — Когда пули рвали их шлюпку? Детский визг, Свен. Совсем как у твоего племянника в Гамбурге, помнишь?

Свен медленно повернул голову. Его зрачки сузились до точек, как у кошки перед прыжком, а брови нахмурились.

— У меня нет племянника.

— Ой? — Венц прищурился, делая шаг в сторону пленного. — А может, был. Маленький такой, с веснушками. Исчез под бомбёжками английских «Wimpy». Ему бы еще жить да жить! — Он наклонился к уху Свена, шепча: — Дядя Свен, неужели ты вычеркнул меня вместе с совестью?

Лодку качнуло на волнах, словно поддерживая напряжение повисшее на корме. Свен не дрогнул, но тень от его пилотки поползла по стене, как щупальце.

— Ты ошибся отсеком, Венц. Свои сказки оставь для Анны.

Радист рассмеялся — высоко, истерично, будто чайка, попавшая в винт.

— Она-то как раз поверит! — Он лихо крутанул «Люгер» на пальце, словно цирковой артист. — Девчонка до сих пор ищет каплю доброты в этой железной гробнице. Хочешь, расскажу ей, как ты, эталонный исполнитель приказов, «абордажничал» госпитальные суда в Атлантике? Свинцовые волны... крики раненых...

Свен рванулся вперёд с внезапностью подводного взрыва, заставив Олафа дёрнуться от испуга. Стальная ладонь вогнала ствол прямо в солнечное сплетение радиста. Рёбра захрустели, как тонкий лёд под сапогом.

— Расскажи. Но сначала объясни капитану, — он наклонился вплотную, лбы почти соприкоснулись, — почему в журнале трижды сбой сонара совпал с квадратами, где мы «случайно» натыкались на конвои.

Венц замер. Запах дешёвого одеколона вдруг перебило резкой вонью страха — едкой, как аккумуляторный электролит.

— Хах... ты не посмеешь...

— Проверим? — Свен отпустил ствол, оставив на мундире Венца круглый отпечаток. — Трусы выживают первыми, да фельдфебель?

Тишину разрезал стон британца и гулкий металлический скрежет. Его пальцы скрючились, царапая сталь.

— Mary... — выдохнул пленный.

И в этот самый миг, как тени в дверном проёме переборки, Эльза, стоявшая за спиной рыжей, резко втянула воздух, затаив дыхание. Девушки вцепились в косяк, так как лодку снова качнуло и половица внезапно стала уходить из-под ног. Глаза, младшей, расширенные от ужаса, были прикованы к пленному, но когда Анна шагнула вперёд, рыжие волосы вспыхнули в белом свете лампы — казалось это был настоящий факел ярости.

— Вы совсем рехнулись?! — её голос звенел, как треснувший колокол. Взгляд метнулся к Свену, задержавшись на его отвернувшемся лице дольше, чем на усмехающемся Венце. — Это же один из тех, кого вы...

— Кого мы прикончили утром? — Венц вытер рукавом подбородок, смазывая в гримасе кровь и насмешку. — Ошибаешься, огнегривая. Этот «счастливчик» — твоя личная совесть. Можете каждый день любоваться, как он гниёт заживо.

Анна сжала кулаки, но прежде чем броситься к радисту, её взгляд невольно скользнул к пленному. На мгновение губы дрогнули — в уголках запекшихся трещин заплясали капельки облегчения. Выжил. Хоть один.

— Твои шутки пахнут трупной вонищей! — Анна выдохнула сквозь стиснутые зубы, обращая к Венцу весь жар своего гнева. Горло сдавило невидимой удавкой — не яростью, а жгучим стыдом. Мутные глаза пленного, где боль смешалась с непонимающей надеждой, жгли сильнее циничных усмешек фельдфебеля. Mary. Это имя повисло в воздухе ржавой гарью, сплавив воедино Эльзин сдавленный вдох, дрожь в пальцах Анны и незримую нить — ту, что напоминала: за каждым приказом стоит имя, которое война ещё не успела перемолоть.

Свен шагнул вперёд, его рука застыла у самого плеча Анны — ладонь, иссечённая шрамами, дрогнула, будто наткнулась на магнитное поле. Когда пальцы всё же коснулись ткани, прикосновение оказалось странно бережным, словно он боялся раздавить хрупкую бабочку совести.

— Анна... — Имя прозвучало как скрип льдины под тяжестью шага, обнажив трещину в его броне из вечной мерзлоты.

Венц, уловив слабину, оскалился:

— Ой, святоша растрогался! Может, споёте дуэтом под аккомпанемент предсмертных хрипов?

Свен резко развернулся, но не к насмешнику — к Анне. Его глаза, всегда напоминавшие замёрзшее озеро, теперь бурлили талой водой.

— Ты правда думаешь, я хотел этого? — Шёпот осел на её щеке тёплым конденсатом, смешавшись с гарью и аптечной горечью. Слова были отмерены так, чтобы даже стены подлодки не заподозрили слабости. Ногти Анны впились в ладони, оставляя багровые полумесяцы в надежде подавить в себе кипящую внутри ярость.

Пленный зашевелился, снова попытавшись издать звук в котором угадывалось лишь одно:

— M-A-R... — Эльза подавив рыдание поспешила покинуть отсек.

— Ты мог отказаться! — тихо вырвалось у Анны, когда она не глядя на Свена шагнула к лежавшему, снова провалившемуся в без сознание, англичанину.

Венц захохотал, но смех оборвался, когда Свен поднялся во весь рост. Его тень накрыла Анну и пленного, как крыло чёрного альбатроса:

— Слушай, я передумал, — Венц, извиваясь угрем, обошёл склонившуюся Анну, и "по-братски" обхватил рукой за шею, не спускающего с девушки печального взгляда Свена. — Докладывай капитану о сбоях сонара, — его голос зазвенел сталью, но когда он добавил тише в издёвке, сталь окончательно треснула: — Остальное я уж сам как-нибудь.

***

Подлодка, скрипя стальными рёбрами, вздрагивала на вздымающихся волнах. С каждой милей Атлантика становилась яростнее — вода хлестала в борта, словно пытаясь безуспешно переломить субмарину пополам. В рубке, освещённой мерцанием навесной лампы, Кристофф и Венц склонились над картой. Пальцы капитана впились в бумагу, оставляя грифельные отпечатки там, где карандашные линии маршрута пересекали зловещие отметки: «U-Jagd-Gruppe West», «Minenfelder».

— Хочешь, повторить подвиг Прина пройдя через "Скапа-Флоу"? — Венц ударил костяшками по Шетландским островам, где волны рисовали зубчатые узоры. — Так себе идея. Тут "Томми", а здесь «волчьи стаи» Дёница крестились, уходя домой!

Кристофф молча передвинул циркуль. Лезвие инструмента прочертило алую линию к островам, дрогнув у отметки 59°N. Красная линия ползла к Оклендам — и дальше между Шетландскими островами на юг. Его рука дрогнула, оставив кляксу. Слишком близко. Близко к Оклендским островам. Близко к Шетландам...

— Надо менять курс. Если мы уже здесь наткнулись на английскую шлюпку, встретить их эсминцы, а еще лучше наших «побратимов» — вопрос времени.

Кристофф схватился за микрофон переговорного устройства и зажал кнопку:

— Фолькер, что с остатком топлива?

Из динамика донёсся скрежет, прежде чем механик выдавил:

— Двадцать тонн, герр капитан. Плюс ржавчина в фильтрах.

— Электромоторы? — спросил Кристофф, уже зная ответ.

— Один живой. Второй — как твой моральный компас, — Венц щёлкнул зажигалкой, осветив рукописные расчеты на блокноте. — Хватит до «земли обетованной» наших сестрёнок, если не будем играть в героев.

— Меняем курс. Идём на север, — Кристофф прочертил новый курс по транспортиру. — Лево руля тридцать градусов.

— Jawohl, herr kaleun, лево руля тридцать. — отозвался звучный голос Олафа, за рулями.

— Пройдем севернее обоих архипелагов, затем свернем на юг к Эренделлу. Сделаем крюк, зато сведём шанс встречи с патрулями к минимуму. — Венц схватившись за тросы перископа согласно кивнул, когда в этот самый момент, люк на «централе» распахнулся, впустив спертого воздуха со стороны радиорубки. Анна пронеслась мимо, прижимая к груди ящик с аптечкой — красный крест на крышке был заляпан мазутом, словно насмешка над самой идеей милосердия.

— Ты посмотри. Она и судовую аптечку мою умыкнула! — усмехнулся, поправляя фуражку Венц. Кристофф вцепился в транспортир так, что металл впился в ладонь. Где-то там, на корме, Анна склонялась над британцем — он видел это в каждом кошмаре, стоящем перед глазами уже несколько часов. Её рыжие волосы, спутанные морской солью, заколотые в небрежную прическу. Его бледные пальцы, цепляющиеся за край одеяла...

— Романтично, — раздался рядом голос Венца. Радист прислонился плечом к перископу, прикуривая сигарету. — Наша принцесса нашла себе рыцаря в сияющих доспехах. Ну, или в мокрых портках.

Кристофф не ответил. Тишину поста разрывал скрежет дизелей — будто сама подлодка скрипела зубами. Капитан молчал, чувствуя, как под свитером проступает холодный пот. Образы лезли в голову назойливее крыс в трюме: её смех, когда пленный впервые открыл глаза... Её рука, непроизвольно коснувшаяся его щеки при перевязке... В ушах звенело от ярости — не к пленному, нет. К себе. К тому, как дрогнула его рука, когда он всё-таки приказал матросам отнести британца на подлодку, в надежде что это всё исправит, и уже сто раз пожалев внутри себя об этом решении.

— Может, устроим бал? — Венц выпустил дым чуть ли не в лицо лейтенанта. — Ты пригласишь Эльзу, я выжму из гармошки «Лили Марлен», а мистер «Томми» станцует с Анной вальс.

— Заткнись. — Голос Кристоффа был тише скрежета металла, но от этого только опаснее.

— О-хо! — Венц фальшиво ахнул, растягивая лицо в ухмылке. — Неужели наш герр капитан ревнует? Боишься, что твоя прима предпочтёт тебе какого-то... полутрупа?

Удар был стремительным, как торпедный залп. Кристофф вдавил Венца в холодную сталь переборки. Тот глухо стукнулся спиной о кроваво-красные вентили балластных цистерн. Железное предплечье капитана перехватило горло, перекрыв воздух. У штурвала Олаф вздрогнул, обернулся, его глаза округлились от ужаса при виде схватки. Глаза Кристоффа, всегда — ледяные глубины, теперь полыхали адским светом.

— Еще одно слово о ней — и твой последний вздох будет пузырём в гидролокаторе, — его взгляде не было искр — лишь холодное, мертвящее пламя глубинной бомбы, медленное и неотвратимое. Венц хрипло рассмеялся, даже не пытаясь вырваться. Смех срывался на булькающий кашель.

— Береги её... лейтенант. Надеюсь ты не отдашь её этому ублюдку.

Без слова, лишь гулкий стук сапог по решетчатому полу, он исчез за переборкой, захлопнув за собой тяжелую дверь. Туда. К гидрофонам, к торпедам. Проверить сварные швы, давление в системах. Сделать что угодно, лишь бы заглушить этот яд, эту бурю в собственной груди. Лишь бы не слышать. Венц, отряхивая помятую куртку, лишь ехидно усмехнулся, с дрожью в руках доставая новую сигарету. Искра зажигалки осветила его перекошенное лицо.

— А говорят я ненормальный!

***

Запах камбуза U-boat — привычный коктейль тушёнки и ржавчины — теперь перебивался едким йодом. Лекарственный дух заполонил все отсеки, заглушая даже стойкое амбре работающих дизелей, обычно пропитывавшее подлодку. Анна разложила на верстаке бинты, словно карты Таро — каждый перевязочный пакет стал жестом неповиновения. Её пальцы, ещё вчера дрожавшие у торпедного аппарата, теперь двигались уверенно, с хирургической точностью. Джеймс сидел на матрасах, с пристегнутой к заряжающей балке рукой и смотрел на суетящуюся вокруг него девушку, чье присутствие на лодке, для него оставалось загадкой. Его выражение лица было нахмуренным и скованным, но лишь до тех пор, пока Анна не поворачивалась обратно к нему.

— Food, — Анна пододвинула миску с душистой, Эльзиной похлёбкой. Британский матрос взглянул на неё сквозь опухшее веко, медленно ковыряя ложкой в еде. Анна отвернулась, чувствуя на спине тяжёлый взгляд радиста, застывшего в дверном проёме. Его тень перерезала полосу света от лампы, как ножовка — ровно, безжалостно.

— Боится, что мы его отравим? — Венц возник в дверях, как дым от сигареты — внезапно и едко. Он вертел в пальцах английский жетон, будто монетку для фокуса. — Расслабься, кролик. Наш яд приберегли для крыс посолиднее. — Радист кивнул в сторону центрального поста, где глухо стучали шаги Кристоффа.

Анна громко, демонстративно хлопнула крышкой аптечки:

— Ты не мог бы испариться? — шипяще бросила она.

— Ой, простите, ваше высочество! — Венц приложил руку к груди в карикатурном поклоне. — Не ведал, что корма теперь ваша личная королевская скудельня. Может, прикажете чаю с имбирным печеньем? Или... — Он резко наклонился к Джеймсу, впиваясь взглядом в перевязку. — ...ваш двортерьер предпочитает кости без мяса?

— УЙДИ! — Голос Анны, хриплый от ярости, разорвал воздух так, как она сама не слышала его никогда.

Венц коротко рассмеялся, швырнув жетон Джеймсу под ноги. Осколок металла звякнул о решётку настила.

— Держи, солдат. — Венц потыкал пальцем в гравировку «Blood type: O». — Если что — мы хотя бы будем знать, какую кровь искать в трюме. — Он развернулся, на каблуках, и исчез в коридоре, напевая «Rule, Britannia!» фальшивым баритоном.

Рэббит перекатывал жетон между пальцев, слишком тонких для солдатской грубости. «Blood type: O» — буквы въелись в медь, как шпаргалки в парту провинившегося школяра. Когда его взгляд случайно встретился с её взглядом, он резко отвернулся, будто поймал себя на подглядывании за старшеклассницами. Уголок губы дёрнулся в кривой усмешке — мальчишеская попытка скрыть дрожь, бегущую от подбородка к впалым щекам.

— Рисковать ради военнопленного... — Голос взлетел фальцетом, и он сглотнул, сжав кадык ладонью. На шее мелькнула царапина от первой попытки бриться. — Это не по уставу Кригсмарине. Или у вас, нордических господ, своя арифметика? Как вы вообще оказались среди краутов?

Анна потянулась поправить бинт на его руке. Он отстранился с точностью маятника — ровно настолько, чтобы её пальцы коснулись лишь воздуха.

— Здесь не все...

— Все! — перебил он, втянув носом запах бульона. Ноздри предательски дрогнули, выдав голод, но зубы стиснулись, как в тот день, когда он отказался от материнского пирога, решив «стать взрослым». — В рогатых касках или белых халатах. Со свастикой или... — Рэббит дёрнул пристегнутой рукой, которая уже давно затекла, заставляя цепи наручников биться о проржавевший металл балки заряжания к которой он был прикован, — ...с этим фальшивым крестом.

Ложка звякнула о край миски, заставив пар дрогнуть. Вязкий воздух смешал запах тушёнки с кислым дыханием дизеля — коктейль, от которого сводило скулы.

— Отец верил в «добрых немцев» ещё до Версаля, — Джеймс щёлкнул жетоном в ритме строевого шага. На его лице — веснушчатом, с вздёрнутым носом, который так и не стал «орлиным профилем» — играла гримаса взрослости, словно он примерял отцовскую фуражку. — Пока не оставил ногу в окопах Соммы. Теперь сидит в Бирмингеме, строчит письма в Times о «примирении». — Пальцы впились в матрас, будто это был вражеский окоп. — А я... я видел, что вы творите с Европой.

Анна опустила взгляд и провела рукой по аптечке, где казалось было любое средство, от любой болезни и раны. Кроме разве что душевной.

— Они превращают мир в уравнение: семь против двадцати, триста литров солярки против шанса увидеть берег... — Её улыбка напоминала трещину на фарфоровой кукле. — А я напоминаю, что за каждой цифрой стоит человек. Который... — Она внезапно коснулась его перебинтованной руки, — ...хранит в кармане письмо от Мэри.

Джеймс дёрнулся, будто его укололи штыком.

— Сражаться надо! — выпалил он с наивной яростью кадетского училища. — Крауты вырезают целые деревни, пока вы тут играете в сестёр милосердия!

Анна отвернулась к пузырьку с йодом. В коричневом стекле её лицо распалось на осколки: бунтарка, противостоящая Хансу; девочка, что удерживает на стыке совести его и весь его экипаж; незнакомка, в чьи глаза он так и не решился посмотреть.

— Это и есть моя битва, — она поставила на пол аптечку, словно захлопывая учебник по тактике. — Против мира, где живые люди — просто цифры в колонке «потери».

Джеймс кивнул, слишком резко — как марионетка, которой дёрнули за нитку. Его рука потянулась к карману, где лежало письмо, но вместо этого схватила ложку. Металл звякнул о дно пустой миски, выстукивая одному ему понятную фразу:

«В-Р-А-Н-Ь-Е».

***

«28 мая 1940 года чуть западнее от Оклендов, если верить Олафу…»

Утро началось серым. Вода, небо, воздух — всё одного цвета, как будто кто-то разлил тушь и забыл стереть. Волны не были огромными, но они росли с каждым часом. Сначала просто покачивало, потом стало трясти посуду в камбузе, а к вечеру даже Венц замолчал и не отпустил ни одной своей мерзкой шутки. Странно но это даже тревожит.

Говорят, приближается шторм. Барометр упал — Фолькер мрачно кивнул, когда увидел шкалу. Он никогда не улыбается просто так, но сегодня в его молчании что-то изменилось. Как будто лодка не просто входит в шторм — как будто мы плывём внутрь чего-то большего. Как будто волны несут не воду, а страх.

Из-за волн идём медленно. Очень. Иногда кажется, что стоим на месте, хотя мотор урчит, дизель ревёт, воздух становится густым и липким. Подлодка скрипит, как старый шкаф. Даже пока мы не на поверхности, она будто дрожит от того, что творится наверху.

И на борту — всё какое-то… затянутое. Словно сама лодка устала. Все ходят тихо, даже шаги по палубе — как будто вполголоса. Олаф не поёт, Свен избегает моего взгляда и постоянно чихает, а Кристофф почти не выходит из рубки. Он весь день был напряжённый. Как сжатая пружина. И я… я старалась на него не смотреть. Всё ещё злюсь. Или притворяюсь, что злюсь.

Я знаю, он сделал то, что сделал, потому что считал, что это нужно. Он сам мне говорил, что выбрал «меньшее зло». Но я всё равно не могу забыть. Не могу выкинуть из головы тех, кто был в шлюпке.

А ещё Джеймс... Он тоже почувствовал перемену. У него какой-то нервный ритм в движениях, как у птицы перед грозой. То стучит пальцами по полу, места себе будто найти не может, хотя для закованного в наручник он держиться достаточно хорошо. Сегодня он трижды спросил, какой у нас курс. Тихо, спокойно, но в его голосе — будто у кого-то, кто ждёт чего-то. Я ответила, что не знаю. Это не ложь. Я правда не знаю. Ведь наш пункт назначения же не курс? Если конечно мы еще идем в Эренделл...

Я принесла ему немного горячей воды и хлеба. Он ничего не сказал. Даже не кивнул. Просто взял. Но когда я повернулась уходить — прошептал:

"— Если ты думаешь, что шторм — самое страшное, ты плохо знаешь немцев."

И я не поняла. То ли это угроза. То ли просто боль. Он такой странный. Иногда — как взрослый, уставший, старше нас всех. А иногда — как мальчишка, у которого забрали игрушки. Я всё ещё думаю, что в глубине души он добрый. Просто сломанный. Как мы все.

Эльза весь день косилась на меня. Я чувствую это кожей. Даже когда она молчит, её взгляд — как холод. Не злой, нет. Просто тяжёлый. Она готовит еду, старается, но я вижу — она устала. От всего. От войны, от мужчин, от боли. И, наверное, от меня. Её младшей сестры, которая всё ещё верит, что доброта может что-то изменить.

А мне хочется верить. Пусть даже это глупо.

Шторм гудит за стенками, будто кто-то бьёт в броню подлодки снаружи. Мир сужается до скрипа, лязга, дыхания дизеля и чужих шагов. В этой тьме мы — как муравьи в консервной банке.

Я не знаю, где берег. И честно — не уверена, есть ли он вообще.

«29 мая 1940, всё еще где-то днём, посреди Атлантики»

Ужасно качает. Всё гремит, скрипит и будто вот-вот развалится на части. Вода хлещет по корпусу так, будто пытается вломиться внутрь. Кажется, лодка совсем замедлилась — я слышала, как Венц пробурчал что-то про «ползущую консервную банку». Все стали напряжённее. Даже его смех звучит тише, как будто боится задеть воздух.

Кристофф почти не говорит. Смотрит в приборы так, будто в них ответы на вопросы, которые никто не задаёт. Странно. Мне так хочется что-то сказать ему — даже неважно что. Просто чтобы он посмотрел на меня не как на кого-то из команды, а как на... меня. Но я не могу. В последнее время я всё чаще думаю, что он меня избегает. Или я сама отдалилась. Хотя он сам виноват!

Сегодня снова была у Джеймса. Он уже почти не чувствует боли, поправляется быстро. Сказал, что если бы не дизельный дух и вонища, чувствовал бы себя как на выходных у тёти. Я посмеялась. Иногда мне кажется, что я просто прячусь у него от всего остального. Он говорит легко. Просто. Без оглядки. Даже если злится — как-то по-настоящему.

Он опять жаловался, что у него рука затекает — ведь она всё время в одном положении, прикованная к балке. Показал, как он пытается растягивать пальцы, чтобы не онемели. Я пообещала, что спрошу у Фолькера, можно ли поменять крепление или хотя бы сделать что-то мягче, чтобы не тёрло.

А потом он вдруг начал задавать странные вопросы, вроде: — Почему вас тут так мало? — Где все остальные? — Кто тогда управляется с двигателями?

Я не придала этому значения. Может, просто любопытно. Всё же мальчик — будущий офицер, или, может, был бы им, если бы война не забрала у него всё. Иногда он смотрит в потолок с таким видом, будто слышит за металлом не воду, а небо. И мне становится его жалко.

Он всё ещё держит при себе письмо, свёрнутое вчетверо, зашитое в подкладке рубашки. Я даже не спрашивала — знаю что от Мэри. Но кто она - не решаюсь спросить.

Иногда мне кажется, что он — единственный, кто здесь не стал частью этой подлодки. Все мы, даже я, уже пропитались её шумом, дизелем, стуком по трубам и этим глухим ритмом жизни под водой. А он — как будто нет. Он остаётся кем-то другим. Не отсюда. Настоящим.

Интересно, кем он станет, когда всё это закончится?

30 мая (вечер)

Карандаш в тонких, но изрядно пожелтевших от йода, который уже не оттирался с пальцев девушки, продолжал царапать страницы дневника. На его полях, хоть и значительно реже, но всё же еще можно было встретить случайные иллюстрации и кривоватые зарисовки. То ли лодку, то ли шлюпку… а может быть всё вместе? Усталый свет фонаря, продолжал подсвечивать Анне пожелтевшие страницы, на которых карандашным грифелем, с каждой строчкой продолжала писаться история:

Эльза сегодня меня остановила — прямо на камбузе, возле кладовой, где обычно прячется ото всех, когда ей нужно побыть одной. Странный выбор для уединения, ведь на запах от её стряпни сбегаются все на этой подлодке. Но в этот раз это был не просто разговор. Это был словно ледяной душ.

— Ты даже не замечаешь, что делаешь, — сказала она. Тихо, без крика. Но в голосе у неё было что-то, от чего внутри стало холодно. — Сначала ты дразнишь Кристоффа своей обидой, потом бросаешься заботиться о пленном, как будто хочешь… не знаю… наказать кого-то?

Я хотела возразить, честно. Снова сказать про расстрел. Но она не дала мне. Просто продолжила — упрямо, по-своему.

Карандаш замер над последним словом. Анна задумалась. Её мысли носились в голове одна за другой прокручивая недавний разговор:

Эльза нарезала хлеб у камбуза, когда Анна проходила мимо. Нож дрогнул в ее руке — лезвие скользнуло по указательному пальцу. Тонкая красная полоска. Капля упала на раскрытую книгу сказок Андерсена, расплываясь по цифре "24" на странице «Снежной королевы». Эльза не вскрикнула. Лишь судорожно сжала пораненный палец, избегая смотреть на кровь. Голос у нее был плоский, без интонаций:

— Нам нужно поговорить. Сейчас.

Я заметила, как сестра чуть отвела плечо назад — защитный жест, оставшийся с тех пор, как Ханс...

— Он же ради тебя поднял бунт. Ты вообще понимаешь, что это значит для немца, тем более на немецкой подлодке? Ты — причина, по которой он теперь враг и для своих, и для чужих. И что ты ему даёшь взамен? Молчание и игру в благородную сестру милосердия возле британского мальчишки.

Я не уверена, что почувствовала стыд. Больше — обиду. Потому что… ну я же не играю! Я просто… Я пытаюсь быть доброй. Или хотя бы справедливой…

Серый грифель оставил рваную зазубрину на бумаге. Запахи нахлынули волной:

Жирный пар от бульона в помятой кастрюльке... Кислая слащавость тушёнки... А под ними — медная нотка крови. Анна смотрела, багровая капля расползалась по странице «Снежной королевы», превращая строчку о зеркале тролля в кляксу, «...искажавшее всё доброе и прекрасное». Стыд подступал к горлу. Эльза резко отвела руку с окровавленным пальцем за спину — будто пряча улику. Голос её дрогнул, став вдруг хрупким, как лёд над прорубью:

— Может, ты и не делаешь это нарочно, — добавила она уже мягче. — Но от этого не легче. Ты взрослеешь, Анна. И люди рядом с тобой — живые. Не фигурки. Не персонажи из романов. У всех разные убеждения. Они любят. Страдают. И умирают. Иногда — за тебя. Иногда — из-за тебя.

Громкий чих Свена, гудящий эхом в тесном отсеке, вздернул Анну как за ниточку, вырвав из тягучих воспоминаний. Она резко моргнула, прокалывая взглядом багровую мглу, налипшую от аварийных ламп. Напротив, на койке Свена, одеяло вздрагивало мелкой дрожью. Еще одно надсадное "Апчхи!" вырвалось из-под сбившегося в комок полотна. Анна невольно перевела взгляд на соседнее место. Койка Эльзы зияла пустотой, холодной и безжизненной. Лишь беспорядочно сброшенное одеяло да вмятина, будто от удара кулака в подушку, кричали о том, что хозяйка вновь сбежала от кошмаров, терзающих ее наяву. Анна сдавленно вздохнула. Она знала, что сейчас лучшее что она могла сделать — оставить сестру в покое, и на миг задержав взгляд на бредущем во сне Свене, прежде чем попытаться вновь вцепиться взглядом в строки дневника, пытаясь отгородиться от чужой боли стеной слов:

Я ничего не ответила Эльзе. Просто ушла на корму. А потом… сидела и смотрела, как Джеймс спит. Он, кстати, всё крепче становится. Шрам на лбу — откуда он взялся? Раньше не замечала. Может, от удара о борт, когда его вытаскивали из воды. Или, когда дрался. Не знаю. Он во сне дёргается иногда. Брови хмурит. Как будто видит что-то ужасное. Но всё равно — я не верю, что он способен на жестокость. Он просто ранен. Просто мальчишка, вырванный из своей жизни, как и мы.

Но слова Эльзы… они всё равно остались со мной.

«Ты — причина».

И от этого не убежишь. Даже на глубине в 110 метров.

***

Редкая тишина в носовой офицерской кают-компании была не просто отсутствием звука. Она была густой, вязкой, пропитанной запахом старого дерева, металла, дешевого табака и вечной сырости подводного мира. Лишь тиканье часов на переборке, да едва уловимый гул работающих где-то в глубинах корпуса механизмов нарушали эту тягостную неподвижность. Кристофф, устало развалился на скамье, будто врос в нее. Тяжело упершись локтем в колено, он рассеянно водил взглядом по стене, цепляясь за строгие лица портретов. Некогда бравые немецкие офицеры, запечатленные в парадных мундирах и с орденами на груди, смотрели на него с немым укором или, быть может, с пониманием. Их эпоха канула в Лету, но их тени витали здесь, в этом стальном гробу под водой.

Половица под тяжелыми ботинками заскрипела предупреждая о приближении Фолькера. Он вошел с привычной для подводника осторожностью, словно боясь спугнуть и без того хрупкое спокойствие. В его руках дымились две жестяные кружки. Одну он без слов поставил перед капитаном. Горячий, горьковатый парок кофе слабым облачком поднялся в прохладный воздух. Фолькер опустился на скамью напротив, откинулся на спинку, глубоко, уставши вздохнул. На его обветренном, изборожденном морщинами лице читалась не просто сосредоточенность – это была глубокая, привычная умудренность. Умудренность человека, который не раз смотрел в лицо шторму и знал непреложную истину: волна никогда не предупреждает о своем ударе. Она просто приходит.

— Взгляните туда, — голос Кристоффа прозвучал хрипло, словно он долго не говорил. Он не отрываясь смотрел на один конкретный портрет, кивнув в его сторону. На пожелтевшей фотографии запечатлен молодой офицер, почти мальчишка, с беззаботной, счастливой улыбкой, освещающей все лицо. В глазах – безудержный огонь уверенности, гордости, ожидания великих свершений. Никто, кроме Кристоффа, не узнал бы в этом юноше Ханса. Того самого Ханса, что сейчас был… другим. Того, кто только что принимал под командование свою первую лодку, еще не познав истинной цены приказов и тяжести ответственности. — Столько… столько уверенности в глазах. Как будто весь мир лежит у его ног, а море – его верный слуга.

Фолькер медленно обернул голову. Его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по указанному портрету, задержался на лице молодого Ханса на мгновение дольше. В уголках его губ дрогнуло что-то, похожее на тень усмешки или горького воспоминания.

— А вы сейчас выглядите, герр лейтенант, — произнес он спокойно, но с легкой, едва уловимой иронией, — как человек, который уже знает цену этим мечтам. Как человек, который, возможно, жалеет, что вообще стал капитаном.

Кристофф не сразу ответил. Он взял кружку, обжег пальцы, но не отдернул руку – боль была почти желанным отвлечением. Сделал медленный глоток обжигающей жидкости.

— Я просто… — он поставил кружку, уставился на темную поверхность кофе, словно ища в ней ответы. — Не уверен, Эрих. Не уверен, что сделал всё правильно. Пленник жив, да. Но Анна… её реакцию трудно понять. Она смотрит на него, а я вижу в её глазах… не знаю. Ужас? Жалость? А я… — он сжал кулаки на столе, костяшки побелели. — Я всё больше сомневаюсь. Стоило ли? Стоило ли вообще брать его живым? Эта неопределенность… она гложет хуже любой мины.

Фолькер неспешно отпил из своей кружки. Глубокий, тяжелый вздох, полный понимания всего невысказанного, вырвался из его груди. Он поставил кружку с мягким стуком.

— Решение капитана, — произнес он тихо, но с невероятной твердостью, — всегда будет правильным, если оно было продиктовано заботой о команде. Ради нас. Мы живы. Ты сохранил жизнь и этому человеку, — в его голосе мелькнуло легкое пренебрежение к пленнику, — но при этом не поставил под прямой удар своих людей. Не бросил нас в бессмысленное геройство, ради совести. Это главное. Это и есть капитанский долг.

— А если?.. — Кристофф резко поднял голову, в его глазах вспыхнул страх не за себя, а за других. — А если он потом убьёт кого-нибудь из нас? Этот риск… я взял его на себя.

Фолькер усмехнулся. Его взгляд стал жестким, как сталь корпуса лодки.

— Тогда, герр капитан, — его слова резали воздух, как нож, — виноваты будем мы сами. Если допустим это. Если ослабим бдительность. Но ты сделал свой выбор. Ты пошел на риск ради жизни, а не ради смерти. И это значит… — он выпрямился, его голос обрел незыблемую уверенность, — …это значит, что мы все теперь за тебя. Весь экипаж. Твоя спина – наша спина. Даже если будет тяжело. Даже если придется платить по счетам. Даже она, рано или поздно поймет и примет твоё решение. Дай срок — всё будет.

Кристофф не нашел слов. Он лишь сжал губы, ощущая ком в горле. Но впервые за долгие для него дни бессонных ночей и давящей ответственности, он почувствовал нечто, кроме леденящего одиночества командования. Он почувствовал, что тяжесть капитанских погон разделяют в его команде. Его спина – больше не единственная балка, на которой держится вся эта стальная громадина и жизни внутри нее. Воздух в кают-компании, казалось, стал чуть легче, напряжение чуть ослабло. Он уже собирался что-то сказать Фолькеру, простое слово благодарности, как вдруг…

Резкий, пронзительный голос разорвал тишину, ворвавшись в отсек через переговорную трубу:

— САМОЛЕТ ПО ЛЕВОМУ БОРТУ!!!

— Чёрт!

Глава 10 - "Чёрная кошка в белом тумане"

Мостик. Под ногами скрежетала сталь — не бездушный металл, а что-то живое, натянутое, как нерв, вибрирующее от тяжести стихии, от тяжёлого дыхания морской бездны. Всё вокруг дрожало — не от страха, нет, а от ярости, от бешенства столкновения человеческой машины и безжалостной природы. Океан не нападал — он мстил. За присутствие, за вызов, за дерзость. Как только Кристофф и Венц вырвались из душного нутра рубки, их встретил не просто ветер — стихия взвыла в лицо, как зверь, почуявший кровь. Это была не воздушная струя — это была ярость. Слепая, солёная, ледяная. Она рвалась в лица, захлёстывала, била, будто кнутом. Казалось, что сам воздух был жив — одержим, полон ненависти, с намерением содрать кожу, вырвать пальцы с поручней и швырнуть вниз, в ревущую пасть, где волны с хрустом ломали железо. Мостик дрожал. Под ногами вздымалась палуба, как под дыханием исполинского зверя. Море кипело — его ярость была не хаосом, а ритмом: глухой грохот вала, всплеск, удар по корпусу, и снова — молчание, заполненное ревом. Огромные, будто в чёрном стекле валы, с венцом взбитой пены, взлетали выше уровня глаз, низвергаясь на полубак, хлеща палубу ледяной жижей. Вода заливалась по щиколотку, скользкая, словно сама смерть, и тут же исчезала стекая с мостика обратно в море.

Туман висел стеной, тяжёлый, вязкий. Низкие, рваные облака сливались с водяной пылью, образуя единый кокон серо-белой слепоты. Видимость? Её почти не существовало. Мир обрывался в нескольких километрах рваного тумана и облаков, как будто за пределами — ничего. Ни горизонта, ни неба. Только холодная пустота.

— Где?! — проревел Кристофф, с трудом перекрывая грохот и ветер, пытаясь натянуть на плечи наспех накинутую дубленку. Голос хрипел, резал горло. Соль стекала по его лицу, впитываясь в кожу. Венц рядом пригнулся, будто пытался стать мишенью поменьше, но в глазах у него — фанатичный блеск. Пальцы мёртвой хваткой вцепились в бинокль, кожа на костяшках побелела, потом посинела, но он даже не моргал. Сквозь мутные линзы, сквозь вихрь и влажность, он смотрел пытаясь быть охотником настигшим след.

— Выше! Десять градусов к левому траверзу! – донесся срывающийся крик Олафа, едва пробившийся сквозь вой стихии. – Сквозь облака! Видел, как будто тень...

Кристофф, превозмогая резь в глазах от соли, вскинул бинокль. Глаза резало, щипало, линзы дрожали. Но он увидел. Да. Там, в рассыпавшейся на секунду вате серых облаков — пятно. Тёмное, расплывчатое. Оно скользило, медленно, выверено, кругами. Не машина — хищник. Птица, выжидающая, когда жертва совершит ошибку. Слишком высоко, слишком далеко, чтобы различить детали.

— Определишь тип?! — гаркнул Кристофф, не отрывая взгляда. Его голос был, как раскат молота по наковальне — резкий, безжалостный, скупой на эмоции.

— Пытаюсь! — Венц яростно тёр запотевший окуляр рукавом куртки, кривясь. — Не "Кондор"! Слишком мелкий! Маневренный! Очертания... Похоже на "Энсона" или "Хадсона", чёрт побери! Пропал! Снова ушёл! Как сквозь воду!

И в этот момент, словно хлыст по спине, пронёсся крик. Высокий, напряжённый, срывающийся от возбуждения:

— МАЧТА! НА ГОРИЗОНТЕ! ПРЯМО ПО КУРСУ! — голос Олафа, из кормовой части мостика, разрезал шторм, как выстрел.

На миг всё замерло. Даже ветер, казалось, приглушил себя, чтобы дать месту новой угрозе. И в этой капле безвременья каждый почувствовал, как по позвоночнику прошёл холодок — древний, глубинный страх перед тем, что поднимается из тумана навстречу.

— Эсминец... – прошептал Венц, машинально все еще вглядываясь в небо, где скрылся самолет. Но его лицо внезапно исказилось. Не страх, не гнев – чистое, первобытное омерзение и мгновенное, жуткое понимание. Его взгляд метнулся от неба к горизонту и обратно. – А наш "пернатый" друг сверху… разведчик! Наверное прикрывает его с воздуха!

— Нееет, хуже. Они работают в паре, ищут подлодки!

Как будто в ответ на его догадку, самолет, с характерным рокотом поршневых двигателей, снова вынырнул из облачной стены. Но теперь – ниже. Ближе. И на одно короткое, роковое мгновение – ровно настолько, чтобы убить последние иллюзии – туманная пелена над ним разорвалась. Бледное, майское солнце, пробившееся сквозь разрыв, осветило не округлые, почти "дружелюбные" формы немецкого дальнего разведчика Fw-200 "Кондор", а угловатые, хищные, стремительные очертания британского "Локхид Хадсона". И на его нижнем крыле, четко, недвусмысленно, проступили знакомые до боли концентрические круги – опознавательные знаки Королевских Военно-воздушных сил.

— "Хадсон"! Британский! – выдохнул Венц. В его голосе не было ни паники, ни злости – только ледяная, мертвая констатация неотвратимого факта.

Кристофф резко развернулся, бросив взгляд на горизонт. Туман, словно отдернутая завеса, чуть отступил. Силуэт корабля проявился отчетливее. Низкий, поджарый, стремительный, с острым, как бритва, форштевнем, безжалостно режущим встречные волны. Никакой неуклюжести транспорта, никакой высоты бортов танкера. Эсминец. Охотник. И он шёл прямо на них, рассекая пенный хаос, с каждой секундой увеличиваясь в размерах. А "Хадсон", найдя и обозначив цель, теперь не терял её, кружа плотнее, зловеще, как хищная птица, готовящаяся к пике. Решение созрело мгновенно, кристаллизовалось в мозгу, отточенное годами службы в северных широтах и адским напряжением последних дней. Оно было единственным. Голос Кристоффа, когда он закричал через плечо, был низким, резким, металлическим – как удар топора по мёрзлой льдине, перекрывая рёв ветра, грохот волн и нарастающий гул самолета:

— ОЧИСТИТЬ МОСТИК! НЕМЕДЛЕННО! – Он рванулся к Венцу, схватил его за плечо, грубо, без церемоний, толкая к узкому люку, ведущему вниз, в относительную безопасность стальных глубин. – Вниз! Сейчас же! Уходим!

— СТОП МАШИНА, ПРИГОТОВИТСЯ К ПОГРУЖЕНИЮ!

Пронзительный звон боевой тревоги, казалось, разорвал сам воздух, на миг заглушив даже яростный рёв шторма, бьющего в стальные бока лодки. Его металлический вопль, неумолимый и леденящий душу, покатился эхом по узким стальным коридорам. Мостик опустел в одно мгновение – лишь захлопнувшийся люк и проворачиваемая кремальера отметила их бегство. Кристофф, Венц, Свен и Олаф, спотыкаясь о мокрые скобы и ступени, рухнули вниз, в душное чрево центрального поста. Воздух здесь висел тяжёлым одеялом, пропитанным едким маслом, солёным потом и острым, знакомым запахом страха. Свен и Олаф, словно единый механизм, не тратя ни звука, ринулись к балластным цистернам. Их руки, ловкие и нервные, уже крутили вентили, дергали рычаги клапанов. Венц, задыхаясь, будто пробежал километр, прислонился спиной к леденящему металлу переборки, грубо вытирая ладонью лицо, с которого струилась смесь пота и морской воды.

— А вот и наша мышка пожаловала! – выдохнул он с хриплой усмешкой, сквозь попытки перевести дыхание. Его взгляд уловил Эльзу, вынырнувшую из носового отсека. Она казалась призраком: бледная, растерянная, оглушённая неистовым воем сирены. Глаза её, широко распахнутые от ужаса, метались по тесному пространству, ища в чужих лицах ответа, хоть какого-то смысла в этом хаосе. А непрекращающийся, пронизывающий всё существо звон давил на уши, сводя мысли в белый шум, который, даже её прижатые к ушам ладони, не смогли заглушить до конца. Кристофф прошёл мимо колкости Венца, будто не услышав. Он уже вцепился в переговорное устройство, вдавив кнопку селектора. Голос его был низкий и рвущийся, словно он пытался пробиться сквозь саму сталь, до самого машинного отсека:

— Эрих, стоп машина! Приготовиться к погружению! — Ответом ему была лишь глухая, зияющая пустота в трубке. Тишина, густая и зловещая, как вода за бортом. Лишь отдалённый, мерный гул дизелей – глухое сердце лодки – и скрежет поршней, отсчитывающих роковые секунды. — Фолькер! На связь! Стоп машина! Погружение! – Голос Кристоффа стал резким, как удар клинка, в нём зазвенела холодная сталь команды. И снова – тишина. Гул дизелей не дрогнул, не сбавил свой гибельный ритм. Лодка, слепая и глухая к приказу, продолжала нестись полным ходом по вздыбленной поверхности, превратившись в беззащитную мишень под открытым небом.

— Где Анна?! – внезапно раздался голос Эльзы, окидывая взглядом центральный пост. Ледяная струя осознания пробежала по лицу капитана. Пропажа Фолькера и Анны одновременно. Венц, до сих пор опирающийся на переборку, вдруг выпрямился. Его циничная маска на мгновение сползла, сменившись таким же внезапным пониманием. Глаза расширились, губы искривились в беззвучном ругательстве.

— А чёрт... – прошипел он, и в его голосе впервые зазвучала не саркастичная злость, а чистая, первобытная ярость. Он рванулся к кормовому люку, как пуля, не дожидаясь приказа.

— Венц! – крикнул Кристофф, но было поздно. Обменявшись с Эльзой одним красноречивым взглядом – в её глазах читался тот же ужас и догадка – они бросились за радистом. Жилой отсек, где с коек сорваны одеяла, а личные вещи валялись под ногами. Крошечный камбуз, где кастрюли с грохотом катались от борта к борту плиты. И затем – оглушительный, сокрушающий рёв машинного отделения. Раскалённый воздух, пропитанный запахом солярки и машинного масла, бил в лицо. Огромные дизели, не сбавляя оборотов, сотрясали стальной корпус, их поршни мелькали в такт безумному сердцу лодки. Венц, Кристофф и Эльза пронеслись сквозь этот грохочущий ад. Ворвавшись в кормовой отсек, они застыли как вкопанные. Картина говорила сама за себя, даже кричала без слов.

Фолькер. Распластан ничком на холодном металле пола. Его чуть полысевшая макушка была разбита в кровь. Рядом, как улика с места преступления, валялся тяжелый, окровавленный гаечный ключ. Над распластавшимся матросом, спиной к ворвавшимся, застыв в позе победителя, стоял Рэббит. Наручники — пустая, жалкая ирония — болтались на цепи заряжающей балки, ключ торчал в замке. Услышав лязг открывшейся переборки, Рэббит резко развернулся второй рукой прижимая к себе, растерянную от произошедшего, Анну. Он держал её мертвой хваткой, как живой щит, обхватив девушку вокруг плеч. В его свободной руке, занесенной в убийственном замахе, сверкал тяжелый, молоток — его носок нависал прямо над её виском.

Лицо Анны было бледным. Но в её огромных, полных немого ужаса глазах, всё ещё теплилась искра того самого, неуместного здесь благородства — упрямого, глупого, человеческого. Однако теперь в них читалась ещё и слепая, всепоглощающая растерянность. Мелкая, неконтролируемая дрожь била по ней, словно током. Её взгляд, мечущийся между стальным ободом руки, сжимавшей её, и казалось бы уже таким знакомым, но теперь снова абсолютно чужим и жестоким лицом Рэббита, искал ответ, которого не было.

"Почему?" — казалось, кричало каждое её замершее движение, каждый сдавленный вдох. Ведь она... Она же приносила ему воду, говорила с ним мягко, когда другие лишь рычали! Она видела в нём человека, а не зверя в клетке! Эта мысль, острая и неотвязная, смешивалась с ужасом, превращаясь в горький, невыносимый ком предательства, застрявший в горле. Благородство в её глазах померкло, уступив место леденящему осознанию собственной наивности. Она старалась не шевелиться, но тело её предательски дрожало не только от страха смерти, но и от краха иллюзии — иллюзии, что доброта может пробить любую броню.

— Ну вот, — прозвучал голос Венца, низкий, хриплый, насквозь пропитанный едкой желчью, но лишенный и тени сомнения. — Я же говорил, что всё так и будет. — Самоудовлетворение в его тоне было таким же острым и опасным, как лезвие ножа. Он не отрывал пристального, хищного взгляда от английского матроса.

— Стоять! Не двигайтесь! – его голос сорвался на визгливую ноту, но молоток дрогнул лишь слегка, едва коснувшись волос на голове Анны. – Ни шагу! Или я… я раскрою ей башку! Клянусь Богом, сделаю!

— Уверен? — удивительно тихо спросил Венц. Его обеспокоенный взгляд в момент улетучился, сменившись обратно привычным, саркастичным и ехидным, стоило Рэббиту просто открыть рот. — У тебя как раз лицо человека, который многое потерял, и теперь обретает себя лишь в абсурде.

— Спокойно, — вмешался Кристофф, подняв руки, как будто усмирял дикого зверя. — Всё нормально. Никто не хочет, чтобы что-то случилось.

— Говори за себя, — хмыкнул Венц. — Я бы на его месте давно уже треснул кого-нибудь для ясности.

Теперь радист держался спокойно, но Кристофф заметил, как его пальцы едва дрожат, будто ожидая какой-то команды к действию. Внутри он явно кипел — просто лучше других умел это прятать.

Рэббит сжимал молоток в своих взмокших пальцах. Лицо его было бледным, испещрённым красными прожилками — то ли от усталости, то ли от ярости. Анна застыла в его хватке, но заметив влетевших в отсек Кристоффа и Венца её глаза, полные страха, возмущения и растерянной ярости, засверкали.

— Ты сошёл с ума, Джеймс?! — выпалила она, её голос звенел от гнева и обиды, перекрывая гул дизелей. Она уже не дрожала — она закипала. — Я же помогала тебе! Приносила воду, говорила! Мы не враги тебе!

— Заткнись шлюха! — голос его сорвался. — Они сгнили в Атлантике! Потому что вы — все вы — решили поиграть в войнушку!

Анна фыркнула — резко, почти истерично, но в этом звуке была вся, снова пробудившаяся в ней, упрямость.

— Войнушку?! Да ты посмотри вокруг! Это сталь, кровь и смерть! Игра?! Ты думаешь, мне нравится тут быть?! — Её голос сорвался на визг. — Мы просто пытаемся выжить! Как и ты! Но ты… ты стал хуже тех, кого ненавидишь! Держишь молоток над безоружной! Это твоя доблесть?!

— Глядите ка! У нас на борту ещё один читатель человеческой сущности! — тут же вклинился Венц, не дав Рэббиту опомниться от словесного натиска Анны. Он лениво подошёл чуть ближе сунув руки в карманы, голос — холодно-ироничный. — В "войнушку", говоришь? Так это теперь называется, да? А ты кем себя возомнил? Альбертом Халтоном? Тогда извини. Не принёс флажки и дудку. А то мы бы устроили настоящий парад твоей доблести.

— Заткнись, чёртов краут! — прошипел Рэббит, глаза налились кровью от двойного удара — эмоционального от Анны и циничного от Венца. Молоток дрогнул в его руке.

— О, нет-нет, друг. Это будет сложно. Видишь ли, у меня с детства тяжёлый случай словесного недержания. А у нашей принцессы кстати тоже тяжёлый случай честности. Особенно рядом с парнями, которые прячутся за молотками и женщинами. — Венц чуть наклонил голову, взгляд цепкий. — О твоём героическом подвиге обязательно поведают. Прямо вижу заголовки завтрашнего номера «Таймс»: «Матрос британского флота освободил Европу от Норвежской принцессы, дизельного механика и здравого смысла». Правда, молотком и с перекошенным от страха лицом.

Эльза стояла рядом с Кристоффом, сжалась в ком, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. Глаза её метались между Джеймсом, Венцем и Анной. Кожа на лице побелела, как меловой порошок, а дыхание стало прерывистым, неглубоким. Она прижимала ладонь к груди, будто так можно было остановить бешено колотящееся сердце. Анна, всё ещё в руках Рэббита, говорила, стараясь не выдавать дрожь в коленках. Её губы пересохли, а в глазах плыла какая-то странная пелена — смесь ужаса и отчаянного сопротивления. Всё внутри неё хотело заорать, ударить, вырваться — но она знала, что любая резкость может стать роковой. Она чувствовала, как по позвоночнику струится холод, липкий, как машинное масло, а у виска ощущался холодный чугун инструмента.

— Думаешь, это шутки?! — выкрикнул Рэббит. — Я видел, как вы разрывали моих братьев! Я был в холодной воде, пока они умирали вокруг! И теперь я должен делать вид, что вы просто "люди"?! Человечность — это для живых! А я остался там, в том чёртовом море!

— Ну так иди туда, — негромко бросил Венц, без тени насмешки. — Один. Без неё. — Он кивнул на Анну. — Чёрт побери, не тащи за собой женщин. Это даже для маньяка как-то… по-бюргерски, что ли.

Рэббит вздрогнул, рука чуть дёрнулась. Молоток скользнул вниз — не сильно, но на долю секунды.

— Кто бы говорил о женщинах… нацисты!!! Я должен…

— Конечно, — мягко, почти участливо перебил его Венц. — Кто-то всегда должен. Ты, например, должен был сменить нижнее бельё, прежде чем устраивать спектакль. Или хотя бы выбрать оружие посолиднее. Молоток, серьёзно? Какой план? Клепать совесть?

— Он клепает им только свою ТУПОСТЬ! — в сердцах, дёрнувшись в руках матроса, выпалила Анна, уже совершенно не думая о чугунном молотке в руках англичанина.

— Ещё одно слово...

— …и ты окончательно погрузишься в патриотический кретинизм, да? — не дожидаясь, перебил Венц. — Ты не герой. Не мученик. Ты просто парень, который перепутал подлодку с трибуной. А вместо аргументов — железяка в руке. И ничего больше.

Анна, чувствуя, как пальцы Джеймса сильнее впиваются в плечо, снова резко дернулась в очередной попытке высвободиться.

— Ай, мне больно придурок!

— Джеймс… — внезапно раздался ещё один тихий голос и Эльза сделала шаг вперед. Анна мгновенно среагировала, её слова сорвались на визгливый крик предупреждения:

— ЭЛЬЗА, НЕТ! СТОЙ! Не подходи!

Она ещё раз рванулась в его хватке, пытаясь буквально вытянуть руку, чтобы оттолкнуть сестру, что только заставило Рэббита сильнее вцепиться в девушку. — Он же… он же не в себе! Не лезь!

Эльза сделала еще шаг выходя из-за спины Кристоффа. Её голос прозвучал хрипло, надтреснуто:

— Пожалуйста… отпусти её. Мы не враги. Мы просто люди. Ты тоже человек. Ещё не поздно быть им.

На мгновение в глазах Рэббита мелькнула тень. Он дрогнул — но Анна, все ещё пытаясь вырваться и загородить сестру, своим движением снова спровоцировала матроса. Он снова вцепился в неё, заставляя вскрикнуть от боли.

— АЙ! — вскрикнула Анна, но тут же, стиснув зубы, упёрлась ему спиной в грудь, пытаясь оттолкнуть. — Да отпусти, ну...!

— Я слишком далеко зашёл...

— О, милый мой, — протянул Венц, — ты зашёл далеко ещё когда решил, что хороший день начинается с побитого механика и захваченной девчонки. Но знаешь, что действительно в этом забавно?

Рэббит на миг завис.

— Что в этот момент ты даже не замечаешь… как у тебя за спиной…

Всё произошло мгновенно. Кристофф, который незаметно сдвинулся в сторону, рванулся вперёд. Сильным движением он отдёрнул Анну — и она, потеряв равновесие, не упала, а буквально влетела в распахнутые объятия Эльзы, вцепившись в сестру мертвой хваткой с хриплым, прерывистым всхлипом облегчения и нового страха. Молоток пролетел мимо и ударил по балке с оглушительным звоном. Рэббит хотел было замахнуться повторно уже по влетевшему на него Кристоффу, — но его попытку, с яростью и точностью, прервал подоспевший на подмогу Венц.

— Держи его, — прошипел он, и врезал в живот противнику, сбивая дыхание.

Кристофф, всей тяжестью своего тела придавивший Рэббита к липкому от грязи и пота матрасу, ощутил, как тот рванулся под ним. Британец, хрипя, изогнулся, его нога дернулась в безумном пинке, а свободная рука, скользнув по мокрому настилу, пыталась нащупать хоть что-нибудь, чем можно было обороняться. На удивление в молодых глазах Рэббита горел как будто не юношеский страх, а агония и бешеная решимость – загнанный в угол зверь, готовый рвать за свою жизнь до конца, однако сделать что-либо уже не мог.

— Всё, хватит, угомонись! — орал Кристофф на пленника.

— Ну нет! — Голос Венца прорвался не криком, а низким, звериным рычанием, полным такой первобытной ярости, что даже воздух сгустился. — За девчонку он мне ответит!

— ВЕНЦ, СТОЙ! — резкий, надтреснутый крик Анны прозвучал прежде, чем она сама успела подумать. Она рванулась вперед, рука инстинктивно потянулась, чтобы схватить его за руку, остановить этот страшный размах. — НЕ НАДО! Я ЖЕ ЖИВАЯ!

Сильные, холодные пальцы впились ей в запястье, резко отдергивая назад. Эльза. Её сестра встала за ней как стена, лицо мертвенно-бледное, но взгляд осознанный, твердый и неумолимый.

— Анна, нет! — прошипела Эльза, её голос дрожал, но хватка была как тиски. — Не лезь!

Сестра попыталась одёрнуть руку, её глаза метнули яростную искру неповиновения в сторону сестры.

— ОН ЖЕ…

В этот момент её взгляд поймал Кристоффа. Он не кричал. Не отрывался от борьбы с Рэббитом. Но его глаза – острые, ледяные – встретились с её на долю секунды. И он резко, однозначно покачал головой. Всего один раз. Жест был краток и неоспорим: "Не сейчас. Не вмешивайся."

Этот взгляд, как удар хлыста по её порыву. Рывок Анны ослаб. Ярость в глазах сменилась растерянной, жгучей обидой и внезапной, острой беспомощностью.

— Но… — выдохнула она, и голос её сорвался на жалобную нотку. Эльза только сильнее прижала её к себе, заслоняя от зрелища.

Венц не просто ударил. Он обрушился. Его кулак, сжатый в каменную глыбу, прочертил в воздухе короткую, сокрушительную дугу. Не было времени на замах, только чистая, сконцентрированная ярость. Удар пришелся точно в лицо Рэббиту, впившемуся взглядом в нападающего. Раздался глухой, мокрый хруст – не громкий, но ужасающе отчетливый. Это был звук ломающегося хряща, смещающейся кости, разрываемой плоти. Голова Рэббита отшвырнулась назад, ударившись о матрас. Из разбитого носа и рассеченной брови хлынула кровь, смешиваясь с грязью и потом. Тело бритца вздрогнуло, как от удара током, его попытка схватить гаечный ключ превратилась в бессильный спазм пальцев, а короткий, беззвучный стон вырвал из легких остатки воздуха.

Анна ахнула, вжавшись в сестру. Она зажмурилась, потом снова открыла глаза, не в силах отвести взгляд от кровавого месива на лице Рэббита.

— О боги… — прошептала она, и в этом шепоте был не столько ужас за него, сколько острое, физическое отвращение и шок от самой расправы.

Но Венц не остановился. Не мог остановиться. В этом избиении была страшная необходимость завершенности. Его тяжелый армейский ботинок, подбитый сталью, поднялся в воздух и обрушился градом: в живот, в грудь, в плечо прижатое к полу. Каждый удар был уже не всплеском гнева, а личным актом возмездия, расчётливым и беспощадным. Не бессистемно, а с ужасающей, методичной целеустремленностью – сделать так, чтобы больше этот человек никогда не встал.

Анна больше не пыталась вырваться. Она стояла, прикованная к месту хваткой Эльзы и тяжестью взгляда Кристоффа, который мельком бросил на неё еще один предупреждающий взгляд. Каждый глухой удар, каждый хлюпающий звук заставлял Анну вздрагивать, как от удара током. Слезы текли по её грязным щекам, но она не плакала о Рэббите. Она плакала от ужаса происходящего, от своей беспомощности, от острого воспоминания холодного чугуна у виска и предательского удара по Фолькеру. Мысли путались в голове, не находя выхода.

Звуки были кошмарными. Глухие, тупые удары, когда тупой носок ботинка вминал рубашку и плоть. Хлюпающие звуки при ударах в уже разбитые места. Хруст хрящей – носа, может быть, ребра – при ударе, пришедшемся выше. Рэббит уже не кричал. Он хрипел, захлебывался собственной кровью, вырывавшейся пузырями из разбитого рта и носа. Его тело больше не сопротивлялось, а лишь дергалось и вздрагивало под каждым новым ударом, как марионетка на тугой нитке. Глаза закатились, оставив лишь мокрые белки, которые затянулись пленкой шока.

Кристофф, все еще держа за руку Рэббита, чувствовал, как ослабевает каждое мышечное волокно. Как из живого, яростного существа британец превращается в тяжелый, безвольный мешок с костями и плотью. Было страшно. Отвратительно. Но необходимо.

Последний удар был не самым сильным, но самым окончательным. Секундная пауза чтобы взять размах и ботинок с размаху, описав в воздухе короткую дугу, в последний раз глухим ударом прошёлся по, уже бесчувственному лицу Рэббита, лежавшему на полу. Финальный жест не столько причинения боли, сколько утверждения, контроля, победы. Звук – глухой, костный. И только тогда наступила тишина. Не просто отсутствие звука, а тяжелая, густая тишина, впитавшая в себя все крики, хрипы и удары. Лишь приглушенный, монотонный рёв дизелей где-то в отдалении напоминал, что за пределами этого клочка стальной обшивки, залитого кровью и яростью, все еще существует другой мир, в котором также рвутся снаряды и льется кровь.

Анна стояла, уткнувшись лбом в плечо Эльзы, и её тело снова затряслось – теперь уже от рыданий, в которых был весь её шок, гнев и горькое осознание, какой кошмар для неё только что закончился. Дыхание рвалось на короткие, надрывистые всхлипы. Эльза, как могла, заслоняла сестру от зрелища на полу, но её собственный взгляд был прикован к бесформенной, окровавленной груде, что еще недавно была человеком. Венц присел рядом с телом в попытках отдышаться. Костяшками окровавленных пальцев он рассеянно вытер ало-черную полосу с тыльной стороны руки. Движение было привычным, почти механическим. Голос его, когда он заговорил, звучал приглушенно, хрипло, но с привычной долей цинизма:

— Скажу прямо - не самый удачный сеанс дипломатии, — пробормотал он хватая с пола окровавленный гаечный ключ. — Но, с другой стороны… теперь у нас точно есть повод пересмотреть систему допуска к инструментам.

Железный предмет с грохотом отлетел в сторону. Кристофф, все еще стоявший на колене рядом с местом схватки, с мокрыми от пота и крови руками, хрипло выдохнул, глядя куда-то в пустоту перед собой:

— Он был… уже сломан. Еще до...

Венц резко глянул на него, потом перевел тяжелый взгляд на Анну. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость.

— А кто теперь не сломан? — Беззвучно спросил он, и язвительность в голосе сменилась на что-то плоское, окончательное. — Главное — все целы. Всё остальное можно починить... — он буднично попытался отряхнуть руки от подсохшей крови, а взгляд скользнул по искореженному телу у его ног. — Или похоронить.

Как в ответ на его слова, тело Рэббита вдруг неестественно дёрнулось — последний, посмертный спазм мышц, передавшийся по полу. Затем окончательно обмякло, осев в жутковатой, неестественной позе. Его рука безжизненно соскользнула в сторону. На несколько тяжелых, давящих секунд воцарилась тишина. Густая, вязкая, пропитанная запахом крови, пота и страха. Только низкое, неумолимое гудение дизелей где-то за спинами напоминало – лодка еще жива. Равно как и её немногочисленный экипаж.

Анна застыла на мгновение. Ее глаза стали огромными, темными кругами ужаса на побледневшем лице. Но вместо оцепенения, по ней пробежала видимая дрожь – как будто внутри что-то сломалось и тут же собралось заново, словно осознание. Затем, беззвучно, движимая слепым инстинктом, она рванула к Кристоффу и — внезапно, почти сбивая с ног — вжалась в него, зарывшись лицом в его свитер, в запах пота и металла. Сдерживаемая плотина прорвалась: слёзы, горячие и бесконечные, хлынули беззвучными потоками. Кристофф, ошеломлённый, медленно, словно боясь сломать, обвил её руками, прижимая к себе, как самое хрупкое сокровище в этом мире жестокости. Она не произносила ни слова — только в этом отчаянном, дрожащем прикосновении, в конвульсивных рыданиях было всё: слепая благодарность, оглушающее облегчение, горький осадок ужаса и тихое, немое извинение за всю прошлую резкость, за упрямство, за наивную веру в чёрное и белое.

Эльза наблюдала, белые костяшки пальцев выдавливали кровь из сжатых в кулаки ладоней. В её глазах полыхал страх — острый, как нож, но не за себя, только за сестру. Она сделала шаг вперёд, но замерла, не решаясь вторгнуться в этот хрупкий, выстраданный момент близости.

— Ей богу, я щас расплачусь, — разрезал тяжелую тишину хриплый, но нарочито бодрый голос Венца. Он отряхивал рукав, притворно не глядя на кровавое месиво у своих ног, его взгляд скользнул по слившимся в одно целое Анне и Кристоффу, задержавшись на мгновение с едва уловимым, странным выражением – смесью усталости и чего-то почти... завистливого? — Вот так всегда. Кому-то объятия и спасение, а кому-то... кровавая бойня. Красиво жить не запретишь, правда? — Он нарочито медленно оглянулся, взгляд его нырнул в тень, к другому распростертому на полу силуэту. — Эй, Эрих! — голос внезапно сбросил напускную легкость, став жестче, требовательнее. — Ты там еще дышишь, дружище? Или нам уже билеты на двоих заказывать?

Слова Венца, как плетью, стегнули Кристоффа. Он вздрогнул всем телом, словно внезапно вспомнив о ледяном ветре снаружи, эсминце и незаглушенных дизелях, осторожно, но решительно отстранил Анну от себя, переводя взгляд с её заплаканного лица на Венца и дальше, вниз, где лежал Фолькер. Его защитный жест сменился боевой готовностью.

— Надо привести его в чувство, — коротко бросил он и кинулся к Фолькеру. Венц подошёл с другой стороны, нащупал пульс у шеи и быстро похлопал его по щеке. — Эй! Эрих! Просыпайся, чёрт побери! Не время валяться.

Фолькер застонал, поморщился и с трудом открыл глаза.

— Про… прости Кристофф. Он… сбил меня с ног — прохрипел он, пытаясь подняться.

— Тихо. Ты жив — и нам срочно нужно действовать. На нас идёт эсминец, и если мы сейчас же не заглушим машины и не погрузимся, нас сдует к чёртовой матери.

— Дерьмо… — выдохнул Фолькер и закашлялся, пытаясь встать.

— Включи голову. Надо открыть клапана цистерн балласта. Сможешь встать?

— Сможу… — кивнул тот, шатаясь.

В этот момент из громкоговорителя у переборки рванулся искажённый помехами голос:

— Капитан, у нас большие проблемы!

Кристофф выругался сквозь зубы.

— Разберись тут, Венц. Всё — и машинами, и с ними, — он кивнул на сестёр и исчез в коридоре.

В отсеке снова повисла тишина, нарушаемая только приглушёнными вздохами Анны и скрипом ботинок по металлу. Венц остался с девушками и шатающимся Фолькером, который в тщетной попытке встать, смог лишь сесть, привалившись к электромотору.

— Ну, Огнегривая, — проговорил Венц, возясь с раной механика и своей судовой аптечкой. — Полагаю, объяснения от тебя будут? Какого чёрта эта карусель вообще завертелась?

Анна резко вскинула голову. Глаза её, красные от слез, были широко раскрыты, в них читался ужас, вина и отчаянное желание выговориться.

— Я… я просто хотела помочь! — вырвалось у неё, голос дрожал, но звучал громче, чем можно было ожидать. — Он сидел так долго… рука у него затекла, он морщился от боли! Я… я видела! — Она сделала шаг вперёд, словно пытаясь приблизиться к Венцу, убедить его. — Я попросила Фолькера… ну, просто перестегнуть наручник на другую руку! Чтобы не так больно было! Он же… он согласился! — Ее дыхание сбивалось, слова лились торопливо, с паузами на всхлипы. — Фолькер снял замок… и в этот момент… Джеймс… он… он УДАРИЛ его! Гаечным ключом! Я… я не знаю, где он его взял! Может, в рукаве спрятал, может… я не видела! — Она замолчала, снова подавшись вперёд, но теперь это был жест отчаяния, а не слабости. Она обхватила себя руками, будто пытаясь сдержать дрожь. — Я просто… я хотела, чтобы ему было не больно…

Венц приподнял бровь и хмыкнул.

— Ни на минуту нельзя оставить вас одних, как дети малые!

Эльза бросила на него взгляд. Не просто ледяной – колючий, как осколки льда, выстреливающие из темноты:

— Ты бы тоже захотел, чтобы тебе руку перестегнули, если бы сидел прикованным часами.

— А я бы сначала убедился, что из меня соки не высосут за такую любезность, — фыркнул Венц. Он рванул лежащее рядом скомканное одеяло, грубая шерсть свистнула в воздухе. — Или довёл бы дело до конца, раз уж полез в клетку к тигру. Полдела – опаснее целого.

Фолькер закашлялся, прижав ладонь к макушке. Его голос был хриплым, прерываемым хлюпающим дыханием:

— Он… был как пустая… оболочка. Ни звука… ни движения… — прохрипел он, с трудом фокусируя взгляд. — Я… представить… не мог…

— Ты не первый, кого это «не мог» подкосило, — буркнул Венц, резким движением набрасывая толстую шерстяную ткань на тело Рэббита. Темное пятно моментально расползалось по серой шерсти. — Ладно. Взяли себя в руки. Дизеля надо заглушить и убираться под воду, мы и так времени кучу потеряли.

***

Кристофф ввалился на центральный пост, будто пробив переборочный люк — резким, хриплым рывком, распоров загустевший воздух, пропитанный потом, соляркой и страхом. Металл дрожал под ногами. В тесноте гудело — от напряжения, от предчувствия удара. Свен и Олаф замерли, как загнанные звери. В их взглядах — то, чего командир никогда не хотел бы увидеть: зарождающаяся паника, наслаивающаяся на усталость. Олаф, белый как мел, вцепился в рукояти рулей глубины. Его пальцы подрагивали, будто не слушались — истерзанные бессонницей, смазанным страхом и грохотом близкой смерти. Свен резко отпрянул от зенитного перископа, уступая место подошедшему Кристоффу. Влажные волосы под пилоткой прилипли ко лбу, в голосе — скрежет стали, глухой и безысходный:

— Эсминец...

Оберлейтенант, не тратя ни секунды на сомнения, метнулся к перископу, слегка оттолкнув Свена плечом. Холодный металл окуляра впился в его глазницу, и мир за зеркалами сразу обрушился в ад: дикие волны, порванные клочья дождя серое месиво неба и пены. Всё мелькало в перекрестии — мимолётно, беспощадно. И вот он. Серый силуэт. Острый форштевень рассекает шторм, как скальпель плоть. Эсминец. Корпус низкий, стремительный, танцующий на гребнях, как бешеный зверь. Его трясёт, но он держит курс, как хищник, взявший след. Без сомнений. Без пощады.

Глухой раскат взорвал тишину, как удар грома, прорезающий металлические переборки, заставив пол под ногами затрещать от удара. Вдалеке, за кормой, взвились столбы воды — снаряды прошли мимо, но следующие уже могут и не промахнуться.

— ПОГРУЖЕНИЕ!!! – голос Кристоффа рассёк гул, будто выстрел из ракетницы. Ни капли сомнения, один металл. – ДИФФЕРЕНТ НА НОС ДВАДЦАТЬ ГРАДУСОВ!

— Jawohl, Herr Kaleun! Дифферент на нос двадцать! – Олаф, с гримасой паники на лице, рванул рули на погружение.

Еще один залп обрушился на них. Не просто грохот – сотрясающий череп удар, от которого сжался воздух в легких и задрожали стальные шпангоуты. Сразу за ним – бешеная, рвущая барабанные перепонки дробь крупнокалиберных пулеметов, сливающаяся в сплошной, яростный стук. Казалось, сам разъяренный океан выплескивал свою ярость стальным градом. И сквозь этот адский хор – пронзительный, режущий слух свист, металлический визг рикошетов. Пули! Целый рой свинцовых шершней, выпущенных с бешеной скоростью, с диким, зубодробительным звоном отскакивали от бронированной рубки, омываемой высокими волнами океана. Звон висел в воздухе тяжелым, вибрирующим в костях набатом, безжалостное напоминание: следующая очередь, следующий снаряд – могут найти слабину. Пробить эту обманчивую броню – и тогда бездонная, ледяная чернота хлынет внутрь, неся за собой мгновенный конец.

Люк снова вырвало внутрь с лязгом, врезав в душный, пропитанный маслом воздух центрального поста два контрастных силуэта. Венц – лицо, как маска бойца после рукопашной: залитое смесью пота и чернеющих, запекшихся капель крови. Жилы на шее напряжены, дыхание хриплое, короткое. Рядом Анна – бледная, как лунный свет на палубе, с огромными глазами, где слезы смешались с бледным румянцем на её лице, но не растворили стальную решимость, застывшую в сжатой линии губ и резком подбородке. От нее веяло ледяным шоком, но поза была жёсткой – словно сломанный тростник, выпрямившийся перед бурей.

— Фолькер? – вырвалось у Кристоффа сквозь стиснутые зубы, на секунду отвернувшись от окуляра, за которым, мелькала серая тень смерти за бортом.

— Дышит! – Венц уже вцепился в кормовые вентиля балласта до побеления костяшек. – Череп треснут, но мозги не вытекли... Еще повоюет старик.

— Эльза с ним! – Голос Анны сорвался, громче, чем шепот, но всё еще неровный, сдавленный комом в горле. Она резко вдохнула, судорожно вытерла лицо рукавом свитера, оставляя грязные разводы. – Она... она делает все, что может! Перевязывает! Она справится! – Анна будто в чём-то убеждала не только их, но и саму себя. Пальцы бессознательно впились в мокрую ткань на локтях.

— Люки на корме задраены! – продолжил Венц, заглушая новый грохот снаружи. Он уже рвал рычаги кормовых цистерн. – Топите нас, капитан, или они сделают это первыми!

— ПРИНЯТЬ ГЛАВНЫЙ БАЛЛАСТ! – рявкнул Кристофф, отрывая взгляд от радиста.

— ОТКРЫВАЮ КЛАПАНА ЦИСТЕРН! ОТКРЫВАЮ КЛАПАНА ЦИСТЕРН! – Свен с усилием потянул массивные рычаги вниз. Где-то в недрах корпуса послышался глухой звук, как шипение, затем тяжёлые стоны воды, хлынувшей в резервуары. Центральный пост сжался в адский горн. Теснота не просто давила – она выжимала последние капли концентрации, сплющивая личное пространство в ничто. Каждый член крошечного экипажа метался, выполняя работу за троих. Движения рвались из мышц спазмами животного ужаса, отточенные до автоматизма лишь чудом воли. Венц, не проронив больше ни единого, едкого словца, метнулся к гидрофону, впившись пальцами в наушники так, будто пытался услышать врага сквозь толщу воды без их помощи. Олаф, с лицом, перекошенным в немом крике, из последних сил выворачивал штурвал рулей глубины. Сталь скрипела под его ладонями, сопротивляясь бешеному напору забортной воды. Свен, как затравленный зверь, носился между отсеками – сначала к вентилям носовых цистерн, выкручивая маховики до упора, затем пробираясь через узкие лазы к носовым рулям горизонтального погружения повышая дифферент. Его руки, слепые и быстрые, в проклятой нехватке, выхватывали рычаги, переводили кремальеры с бешеной точностью обреченного часовщика. Воздух гудел низкой, зловещей нотой, как струна перед разрывом, смешиваясь с рвущим барабанные перепонки воем входящей воды и далёким, но неумолимым рёвом шторма над ними.

— Анна… — Имя сорвалось с губ Кристоффа не командой, а сдавленным стоном, потерявшим всю привычную сталь командира. Она вздрогнула, как от удара током, резко вскинув голову. Их взгляды скрестились в густом мареве напряжения. В его глазах не было приказа – там горели оголенные нервы, щемящее доверие и тень того же ужаса, что переживает сейчас каждый из них. — К рулям... Горизонтальным. — Пауза. Голос опустился до хриплого шёпота, полного немой мольбы: — Помоги Олафу.

Анна закивала — резко, навязчиво, будто отбивая такт внутренней паники. Шагнув ко второму штурвалу горизонтальных рулей, её ладони скользнули по холодной, влажной стали. Пальцы сжали рукоять – едва знакомый, за пару уроков вес, чужая ответственность, и леденящий под кожей ужас. Перед глазами все еще стоял искривленный в предсмертной гримасе лик Рэббита, липкий хруст костей под ботинком Венца. Страх поедал её. Лишь мельком, почти случайно, бросив взгляд через плечо, она поймала глаза Олафа. Юное лицо матроса было бледным от напряжения, но сосредоточенным до неестественности. И вдруг — уголки его губ дрогнули в чем-то неуверенном, почти детском подобии улыбки. Не радости. Скорее, тени надежды, брошенной в бездну. И в этом хрупком, неумелом жесте Анна почувствовала не облегчение, а острый, колющий укол чего-то живого посреди всеобщего омертвения.

«Кто-то еще держится. Значит, и я должна.» — пронеслось в её рыжей голове. Дрожь в руках чуть ослабла, но ледяное кольцо страха вокруг сердца не отпускало.

Лодка застонала, от напавшей на неё тяжести. Стальные ребра корпуса взвыли протяжным металлическим скрежетом – не просто скрипели, а корчились под чудовищным напором врывающейся воды и близких разрывов. Пол под ногами резко уходи из-под ног. Лодка, задирая корму к небу, упрямо зарывалась носом в бездну. Казалось, сам океан хватает их стальными клещами и тащит вниз, в ледяное нутро. Шумы слились воедино. Глухой рев еще одного залпа корабельных орудий, бешеная, рвущая барабанные перепонки трескотня крупнокалиберных пулеметов, сёкших фонтанчиками воду у самой рубки. Тупой, сокрушительный УДАР! – снаряд угодил в воду в считанных метрах от борта докатив взрывную волну до серой, стальной обшивки. Свет погас на миг, заливая центральный пост кромешной тьмой, лёгким толчком и звоном в ушах.

— ДЕРЖАТЬ РУЛИ! – заорал Кристофф, хрипло, надрывно, едва перекрывая грохот, но на корню обрубая панику. Анна вцепилась в штурвал горизонталей, чувствуя, как сталь выскальзывает из дрожащих, мокрых ладоней. Инклинометр показывал безумный угол – 25 градусов! Девушка уже хотела было рвануть рули на выравнивание, но внезапно тёплая и такая спокойная ладонь легла поверх ее пальцев на штурвале. Не грубо, но неоспоримо. Олаф. Он бросил на нее взгляд, едва тронув губы улыбкой. Буря кипящая внутрь Анны, поутихла. Не от утешения – от внезапной ясности. В его руке был весь его хоть и небольшой, но опыт подводника которому уже можно было довериться. И она доверилась. Она перевела дух, ощущая, как дрожь в ладонях сменяется железной, уверенной хваткой. Она не рванула рули. Лишь кивнула мальчишке, коротко и жестко – "Поняла".

— Глубина пять метров… — внезапно раздался, шмыгающий носом, голос Свена, после которого… всё затихло.

Тишина. Не абсолютная. Нет. Шипение балласта, стон перегруженных шпангоутов и хриплое дыхание. Но чудовищной канонады сверху – больше не было. Будто гигантскую дверь в ад только что захлопнули и намертво провернули кремальеру. Эта внезапная, оглушающая тишь была страшнее грохота. Она висела в промасленном воздухе тяжелым, липким саваном, давя на виски и напоминая:

Пять метров. Щель между жизнью и смертью.

— Глубина... десять метров, — голос Свена, низкий и монотонный, как скрежет балластных цистерн, повторил рапорт. Лодка продолжала тонуть, тяжело, как раненый кит. Единственный, работающий от электромотора, винт мерно буравил темноту под кормой, взбивая фосфоресцирующие завихрения в черной воде. Давление нарастало – уши заложило, стальные шпангоуты застонали протяжным, мучительным скрипом.

— Пятнадцать метров… — стрелка глубиномера ползла вниз с пугающей неотвратимостью. Воздух стал густым, как бульон, пропитанный запахом солярки, пота и страха.

— Поздравляю, господа! Мы только что оставили пилотов "RAF" без медалей! — Венц начал было, но его саркастичный шепот из радиорубки был перекрыт резким, змеиным шипением Кристоффа.

— Двадцать метров! — выдохнул Свен, и цифра повисла в воздухе, как приговор.

***

Тяжелая, гудящая тишина после погружения висела в центральном посту, как вата, пропитанная маслом и страхом. Воздух все еще дрожал от недавнего ада – грохота разрывов, визга рикошетов, и пожирающей толщи воды. Анна, сидя рядом с Олафом, пыталась отдышаться, пальцы бессознательно сжимались и разжимались на рукояти штурвала горизонтальных рулей перед ней. Ее взгляд, еще не отошедший от ужаса кормового отсека, метнулся к люку, ведущему из жилых помещений.

Там стояла Эльза.

Она появилась бесшумно, как призрак, бледная, почти прозрачная на фоне серой стали. В одной руке она сжимала кусок, некогда, светлой, а теперь пропитанной густой, темной кровью до краев, ткани. Пальцы ее были вязкими, липкими. Она неловко держала платок, как будто боялась прикоснуться к нему, но и выбросить не могла. Её глаза, огромные, голубые, в осунувшемся лице, были остекленевшими, устремлёнными в какую-то точку на полу перед собой. А собранная наспех тугая коса платиновых волос, была небрежно растрепана. Дыхание поверхностное, прерывистое. Погружение, этот кошмарный крен вниз, под грохот снарядов и визг пуль, снова всколыхнули в ней, кровоточащие в её подсознании, страхи. Она чувствовала, как стальные стены сжимаются, как воздух густеет до невозможности дышать, как память о насилии Ханса в том самом отсеке подлодки наваливается с новой силой. Казалось, ещё мгновение – и она сломается, рухнет на колени с беззвучным криком.

— Эльза! — Имя сорвалось с губ Анны хриплым шёпотом, полным облегчения и новой тревоги. Она поднялась с места и рванулась вперед, забыв про усталость, про дрожь в ногах, чуть не сбивая стоящего за её спиной Кристоффа. В два шага она преодолела расстояние и схватила сестру за свободную руку. Холодная, липкая от крови и пота кожа.

— Боги! Ты... цела? Фолькер? Он... жив? — Слова лились торопливо, перебивая друг друга.

Прикосновение Анны – знакомое, неистовое, живое – вонзилось в ледяной туман, окутавший Эльзу. Она медленно, с мучительным усилием, повернула голову. Глаза, смотревшие в пустоту за спиной Анны, долго не могли поймать фокус. В них плавала не просто усталость – отстраненный ужас, знакомая тень, разбуженная видом крови и чужих страданий. Комок в горле сдавил дыхание. Слишком много она снова пережила за эти несколько минут.

— Жив... — выдохнула Эльза, голос надтреснутый, глухой, как скрип льдины. — Голова... ранена. Но... дышит и в сознании... — Она сглотнула, почувствовав знакомый спазм в животе. — Кровь... я... перевязала... – Она беспомощно подняла окровавленный платок. – Он... у двигателей. Говорит... что справится. Сказал... идти сюда.

Анна прижала сестру к себе, чувствуя, как та вся дрожит под пальцами. Ее собственный страх отступил перед лицом сестринской боли.

— Молодец, — прошептала Анна, пытаясь вложить в слова всю свою силу которая ещё осталась у неё самой. — Ты справилась. Он жив благодаря тебе. Слышишь? Ты справилась.

Кристофф, оторвавшись от показаний глубиномера, резко обернулся на звук голоса Эльзы. Его взгляд – острый, привыкший оценивать угрозы – скользнул по её лицу, застывшему в маске шока, задержался на тёмном пятне крови, проступившем сквозь ткань платка в её руке. Не улыбка – что-то вроде спазма прошло по его лицу, напряжение челюстных мышц, больше похожее на подавленный стон. В его глазах, обычно холодных и расчётливых, мелькнуло нечто тяжелое и незнакомое: острая горечь ответственности за всех, кого он втянул в эту стальную ловушку под океаном, и глубокая, почти физическая тень вины. Этот взгляд был красноречивее слов – в нём читалось признание её мужества и немой вопрос о цене, которую она платила.

Эльза встретила его взгляд стеклянными глазами, словно глядя сквозь него. Она кивнула, коротко и механически, словно отрабатывая заученный жест. Её взгляд упал на платок в руках. Липкий, невыносимо тёплый, несущий в себе запах железа и чужой боли. Она вдруг судорожно сжала его пальцами, белеющими от напряжения, будто пытаясь не просто выдавить кровь, а сжать в комок саму память о только что пережитом кошмаре в кормовом отсеке.

Венц, сидевший у гидрофона с наушниками, прижатыми к ушам, до этого момента игнорировал происходящее, погруженный в мир подводных шумов. Его лицо, все еще слегка испачканное запекшейся кровью Рэббита, было сосредоточено. Но не в сторону Анны или Эльзы. К наушникам. Его брови сдвинулись, циничная складка у рта исчезла, сменившись напряженным вниманием охотника. Венц медленно поворачивал регулятор чувствительности гидрофона. Его глаза сузились. Он не отрывал взгляда от воображаемой точки в пространстве, слушая то, что было слышно только ему.

— Шум винтов, — наконец прошипел он, не снимая наушников. Голос был низким, лишенным обычной иронии, плоским и опасным. — Высокооборотные. Кавитация... — Он замолчал, вслушиваясь. — Зигзаг... Звук нарастает. — Он повернулся к люку переборки, встретившись с ледяным взглядом заглянувшего Кристоффа. – "Хадсон" сверху, видимо, передал координаты напоследок. Эсминец обошёл нас.

Тяжелая, как свинец, тишина воцарилась в центральном посту. Гул электромотора из кормы внезапно показался подозрительно громким. Эльза провела рукой по розовому шраму на шее и её лицо стало еще белее. Анна почувствовала, как дрожь сестры усилилась, передаваясь и ей. Кошмар не закончился. Он только сменил форму, уйдя вглубь, в чёрную, безмолвную пучину, где их теперь методично выслеживали, чтобы разорвать стальными клещами глубинных бомб. И в этой новой, подводной тишине, нарушаемой лишь нарастающим в гидрофонах гулом смерти, окровавленный платок в руке Эльзы казался жутким предзнаменованием того, что их ждёт.

Тишина, наступившая после погружения, была обманчивой. Не покой, а затаившаяся злоба зверя, прижавшегося ко дну под кружащим хищником. Воздух в центральном посту висел тяжко, густой от запахов страха, пота, машинного масла и теперь – едва уловимым, но неумолимо нарастающим привкусом металла и крови. Тело Джеймса Рэббита осталось там, на корме, под серым, пропитанным багрянцем одеялом. Но призрачное эхо его последнего, жуткого спазма витало в воздухе, сплетаясь с гулом единственного работающего электромотора и шипением балластных цистерн, все еще вбирающих воду для баланса.

— Двадцать пять метров… — прорвался из темноты голос Свена, хватающий ртом воздух из-за заложенного носа. Стрелка глубиномера неотвратимо ползла вниз. Снаружи давление сжимало стальные бока лодки, заставляя их выть протяжным, раздирающим скрипом. Словно невидимый великан обхватил корпус и медленно, неумолимо сжимал свои пальцы. По потолку, по холодным трубам вентиляции, уже стекали капли конденсата – солёные, точно слёзы самой субмарины.

Эльза стояла у переборки, прислонившись лбом к ледяному металлу. Закрытые глаза, сжатые до побеления губы. Каждый стон шпангоутов, каждый новый скрежет заставлял ее вздрагивать, как от удара. Ее дыхание было поверхностным, прерывистым – грудная клетка едва поднималась. Она пыталась отгородиться, уйти внутрь себя, найти тот тихий уголок камбуза, где царил порядок и ароматный запах трав и специй из ящиков Эренделла, а не металлический привкус смерти. Но память цепко держала её. Не только кровавый хаос в кормовом отсеке. Хуже. Гораздо хуже. Тусклый свет, скрип койки, тяжелое дыхание, пальцы, впивающиеся в кожу, и этот… этот всепоглощающий ужас беспомощности. Ханс. Его тень снова нависла в душном мраке отсека, смешиваясь с запахом крови Рэббита.

— Тридцать метров… — снова монотонно отбарабанил Свен.

Анна, вернувшись к штурвалам рядом с Олафом, чувствовала, как холодный пот стекает по позвоночнику под казавшейся сейчас такой грубой тканью рубашки и свитера. Ее ладони, снова впились в рукояти штурвала. Взгляд метался: инклинометр, неумолимая стрелка глубиномера, и снова – Эльза. Каждый новый скрип корпуса отзывался эхом в её собственных костях, а перед глазами всё ещё мелькали: искривлённая гримаса Рэббита, молоток у виска, кровавое месиво после ударов Венца. Она сглотнула ком, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу.

"Не сейчас. Держись. Держись ради них. Ради Эльзы. Ради всех."

Она снова бросила беглый взгляд на сестру. Белое, как бумага, лицо, закрытые глаза. Эльза казалась призраком, затерявшимся в этом стальном аду. Анна почувствовала новый прилив отчаяния, смешанного с яростью – яростью на войну, на немцев, на Рэббита, на саму себя за ту наивную веру.

— Тридцать пять… — голос Свена прозвучал чуть громче. Кристофф неподвижно впился в матовое стекло глубиномера. Лицо — маска, но мысли были далеко. Он улавливал каждое дыхание в тесном отсеке: рваное — Эльзы, частое — Анны, хриплое — Венца. Страх висел в воздухе, густой и липкий, давил на барабанные перепонки. Он был каплей, зажатой в стальной кулак океана и преследователя. Его решение погружаться под обстрелом спасло их от немедленного уничтожения, но загнало в ловушку поглубже. Теперь их жизнь зависела от мастерства уклонения, от капризов океанской погоды и от глупости или удачи командира того эсминца.

— Сорок метров… — снова рапортует Свен.

— Рули на ноль. — резко, но спокойно, рубанул тишину голос Кристоффа. Его рука потянулась к переговорному устройству. — Фолькер, ты как?

Секундная тишина прервалась хриплым, сдавленным кряхтением, пробивающимся сквозь сталь:

— В порядке, герр лейтенант.

— Хорошо… левая, средний вперед.

— Левая машина... средний вперед... есть. — Голос механика на корме был прерывистый, но к их великому счастью твердый.

Кристофф отложил селектор, упершись глазами в потолок, словно пытаясь разглядеть сквозь сталь и воду своего преследователя. Механическим жестом поправил сбившуюся, белую фуражку, рукав дубленки грубо смахнул капли солёной воды и пота, застилавшие лоб.

— Теперь... — его голос опустился до ледяного шепота, наполненного смертельной серьёзностью, — ...тишина. Абсолютная.

Та самая тишина, после команды Кристоффа, была не естественной, а выжатой. Даже едва ощутимый скрип корпуса под давлением сорока метров глубины казался теперь предательски громким. Анна замерла у штурвала, стараясь дышать только носом, мелкими, беззвучными глотками. Каждое ударившее в груди сердце отдавалось глухим молотом в висках. Она видела, как Эльза свернулась калачиком у переборки, словно пытаясь вдавить себя в холодный металл, спрятаться от мира, который снова готовился ее растерзать.

Венц сидел у гидрофона, превратившись в статую и был словно сам на себя не похож. Неизвестно куда улетучилась вся его циничная бравада и едкие шутки, уступившие место холодному расчету и внимательности его чуткого слуха. Лишь два пальца, огрубевших от бесконечных сигарет, ползали по регулятору чувствительности с хирургической медлительностью, а его лицо, обычно искаженное саркастичной гримасой, было каменным, напряженным до предела. Он отсекал шум собственного винта на среднем ходу, бульканье воды в океане, стоны металла – искал в подводной симфонии один-единственный, чужой, роковой шум.

Первым его почувствовал не слух, а кости. Едва уловимая вибрация, пробежавшая по стальной палубе под ногами. Словно кто-то тронул гитарную струну, натянутую через всю Атлантику.

Затем он услышал.

— Слышу цель… — голос Венца был низким, хриплым, лишенным всяких интонаций. — Медленно разворачивается…

Услышав новые сведения, Кристофф приблизился к переборочному люку, рядом с которым находилась Эльза и присев у зияющего отверстия глянул на акустика.

— Что еще?

— Апчхи! — Сдавленный, вырвавшийся вопреки всем усилиям чих Свена гулко прокатился по металлическому чреву отсека. Экипаж вздрогнул единым спазмом, инстинктивно оборачиваясь на звук. Кристофф, только что склонившийся у люка, резко развернулся. Его лицо исказила гримаса ярости, немой, но яростный укор, посланный в сторону матроса. Сам Свен, сморщившись от собственного чиха, судорожно втянул воздух в заложенный нос, пытаясь подавить назревающий новый приступ.

— Простите… — из его горла вырвался влажный, болезненный хрип.

И лишь Венц оставался недвижим. Его лицо, озаренное тусклым светом аварийной лампы, застыло в гримасе предельной концентрации. Пальцы, вращавшие регулятор, замерли. Он вслушивался. Не просто ушами – всем телом, каждой клеткой, натянутой как струна. Вибрация под ногами усилилась, перейдя из едва уловимого гула в отчётливую, низкочастотную пульсацию. Гул винтов эсминца. Не просто шум – ритм. Методичный, неумолимый, как шаги палача по каменному полу.

— Идет на нас… — прошептал Венц. — Но как будто пока не знает где мы.

— Хорошо бы если так. — проговорил Кристофф, но выражение лица акустика тут же сменилось гримасой обеспокоенности.

— Слышу… — Он приподнял один наушник, подставив ухо звенящей тишине отсека, сквозь которую пронёсся первый, ещё отдаленный звук.

Плинк.

Негромкий. Чистый, почти неземной. Пока что он прозвучал лишь в наушниках Венца, но эхо будто прокатилось по всему центральному посту, вонзившись ледяным уколом в каждый позвонок.

Плинк.

— Асдик. Кристофф… — выдохнул Венц, и в его голосе не было ничего, кроме леденящего признания факта. — Работают гидролокатором.

Плинк.

Слово упало в тишину отсека, как камень в чёрную воду. Длинное. Металлическое. Безжалостное. Звук пришел словно издалека, сквозь толщу воды, но становился всё отчетливее, пронзительнее. Высоким. Как удар крошечного стального молоточка по хрустальному колокольчику. Он вибрировал в металле переборок, звенел в зубах, проникал прямо в мозг. Это был не просто звук. Это был щуп. Холодный, механический, всевидящий. И он повторялся. Точно через равные промежутки. Метроном смерти. Каждый "плинк" – импульс звуковой волны, посланный эсминцем в чёрную пучину. Волна, бегущая со скоростью звука в воде, ударялась в стальной корпус лодки, отражалась – и этот отголосок улавливали чувствительные "уши" корабля-охотника. Каждый "плинк" – это прицеливание. Пристрелка перед залпом.

Плинк.

Эльза вздрогнула как от удара током. Её глаза, закрытые до этого, дико распахнулись. В них не было осознания настоящего – только чистый, животный ужас, вырвавшийся из глубин памяти. Этот звук! Этот проклятый, пронзительный звук! Он прорезал память, пробил броню подавленных воспоминаний и вонзился прямо в незаживающую рану не только на её шее, но и в самой душе. Там же, на корме, но не с Рэббитом. Раньше. В ту самую ночь. Тусклый свет, теснота и тяжелое, пьяное дыхание Ханса, его пальцы, впивающиеся в её запястья, боль, унижение, беспомощность… И ПОСЛЕ ЭТОТ звук. Тот самый, монотонный, равнодушный плинк гидролокатора, работающего где-то вдалеке, словно насмешка над её личным адом. Звук железного мира, глухого к её крикам. Он вернулся. Тот же самый. Нет, хуже. Теперь он искал её, чтобы убить.

— Асдик… — прошёл шепот Олафа, белый как мел. Он тоже знал этот звук. И знал что обычно случается после него. Звук прицеливания смерти.

Плинк.

Ближе. Назойливее. Чётче. Звук уже не просто слышался – он жил в отсеках, вибрировал в стальных переборках, просачивался сквозь толщу воды. Его чувствовали кожей, каждой клеткой. Он шел сквозь все преграды, резонируя в костях черепа, как тонкая игла, ввинчиваемая прямо в барабанную перепонку и глубже – в самые темные, не защищённые разумом глубины сознания.

Из горла Эльзы вырвался крик. Беззвучный, только губы исказились в немой, страдальческой гримасе. Она вжалась в холодный металл переборки, сползая по нему, словно тело превратилось в тряпичную куклу. Пальцы впились в волосы, чуть ли не вырывая небрежно собранную и перетянутую резинкой косу. Глаза, огромные и безумные, метались, не находя пристанища в чужой, враждебной реальности, ускользая в бездну прошлого кошмара.

"Нет… нет… только не это… только не снова…" – бессвязный вихрь мыслей. Каждый новый "плинк" бил по открытым нервам, стирая грань между "сейчас" и "тогда". Пахнуло потом Ханса, маслом и металлом U-232. Запертое пространство отсека сжалось до размеров той проклятой полки, куда их с сестрой привели в первую ночь. Страх парализовал, вытесняя всё – даже страх перед глубиной. Остался только всепоглощающий ужас перед этим звуком, звуком её пытки.

— Эльза! — Анна сорвалась было с места, голосом, полным отчаяния, но Кристофф мгновенно накрыл её порыв, рукой усадив обратно на место за рулём.

— Тихо!!! — Его шёпот был как удар ножом, рубящий истерику Эльзы на корню. Холодные, стальные глаза на миг впились в её безумный взгляд. В них – не сочувствие, а тяжелая смесь: понимание глубины её кошмара и злая, беспомощная ярость. Он знал. Но знал и другое: помочь сейчас можно было только одним. Попытаться спрятаться и выжить. — Пеленг?! Пеленг на цель?!

Венц, припавший к гидрофону, словно к стетоскопу на груди у смерти, резко рванул ручку пеленгатора. Его пальцы побелели от напряжения.

— Два один ноль! — выдохнул он, голос напряженный до хрипа. — Дистанция… дерьмо, эхо слабое, эсминец приближается, меньше тысячи метров!

Плинк.

Еще ближе. Звонкий. Уверенный. Торжествующий. Как щелчок предохранителя перед выстрелом. Звук локатора нащупал цель и не собирался отпускать. Он был вездесущ. Он был в её прошлом. Он был в её настоящем. Он был Хансом, наводящим на неё орудие своей жестокости. Эльза сжала виски ладонями. Глухой, сдавленный стон вырвался наружу. Она скрючилась на холодном полу, спрятав лицо в колени. Плечи судорожно дергались.

"Уйди… уйди… оставь меня…" – молило все её существо. Но "плинк" повторился. Тверже. Наглее. Звук неумолимо вёл эсминец, как палач ведёт жертву к эшафоту. И для Эльзы этот эшафот был выстлан воспоминаниями.

— Машина – стоп! — приказ Кристоффа был шепотом, но он резал воздух острее крика. — Мёртвая тишина! Все замерли! Ни шага! Ни звука!

Гул единственного работающего электромотора на корме начал затихать, превращаясь в едва слышное бормотание, а затем – в гнетущую тишину. Анна застыла, превратившись в часть штурвала. Она видела, как бьется в беззвучной истерике сестра, и её собственная ярость сменилась леденящим ужасом и бессилием. Помочь! Обнять! Невозможно. Малейший звук – и смерть найдет их быстрее. Она могла только смотреть, как Эльзу методично разрывают на части звуки прошлого, слившиеся с кошмаром настоящего.

Плинк.

Теперь его слышали все. Ясно. Неприкрыто. Нагло. Тонкий, высокий, ледяной звук жил в подлодке. Он вибрировал в стальных ребрах корпуса, дрожал в самом воздухе, дребезжал в коренных зубах, сливаясь с нарастающим, всепоглощающим гулом винтов эсминца наверху. Этот гул, несмотря на рёв шторма, врезался в сознание – тяжёлый, неумолимый, как удары молота по наковальне. Оркестр звуков, симфония смерти, заполнила отсек, давя на виски, сводя разум к одной жгучей точке опасности. Эльза вздрогнула всем телом, будто по ней хлестнули плетью. Еще один стон, глухой, подавленный, застрял у неё в горле, заглушенный коленями, в которые она вжалась лицом. Её пальцы, ослабив хватку в волосах, лишь на мгновение дрогнули, чтобы с безумной силой вдавить ладони в уши, пытаясь раздавить череп, лишь бы не слышать.

— Держит… — Голос Венца, не отрывавшегося от гидрофона, был сухим шелестом, а лицо – землистым, как у мертвеца. — Пеленг стабилен… Он обнаружил нас!

Слово "обнаружил" прозвучало окончательным приговором. Охотник не просто обнаружил – он вцепился акустическим щупом в тело добычи. Теперь он вел. Теперь он диктовал правила. Решал, когда выпустить смертоносный заряд.

Кристофф сжал кулаки до хруста суставов, до белизны в костяшках. Вариантов не было. Никаких. Только ползти. Тонуть глубже, в кромешную тьму, и молиться. На ошибку акустика, на сбой в ненавистном "Асдике", на каприз течения, который исказит, обманет проклятый звук. Выскользнуть из сжимающегося акустического конуса. Исчезнуть.

— ПОГРУЖЕНИЕ 90 МЕТРОВ! Право на борт. Левая машина полный вперед! — Его шепот сорвался в крик, гортанный, звериный. Заклинание брошенное в лицо смерти.

— ПОГРУЖЕНИЕ 90 метров… — Команда, как электрический разряд, пронеслась по отсеку, взрывая кажущееся оцепенение.

Анна кивнула, чувствуя, как ладони скользят по рукояти от пота. Она начала поворачивать штурвал с яростью, будто двигала гору. Олаф синхронизировал движения. Лодка, тяжёлая и послушная, едва заметно закачалась, начала разворачиваться, а стрелка глубиномера снова поползла вниз по шкале. Нарастающий скрип корпуса, противный, протяжный, теперь казался не просто предательством – он был криком боли самой субмарины, оглашающим их позицию в бездне.

Плинк.

Снова. Почти на том же месте. Безжалостный, неумолимый. Эсминец не купился на маневр. Или они двигались слишком медленно.

Эльза взметнула голову. Глаза, налитые кровью, остекленевшие от безумия, впились в потолок – в ту самую точку, откуда, казалось, изливается этот проклятый звук. Губы дергались в немой судороге, выкрикивая проклятия или мольбы, которым не суждено было обрести голос. По щекам, оставляя соленые дорожки на грязи и поту, хлынули слезы.

«УЙДИ! ИСЧЕЗНИ! ВЫРВИ ЭТОТ ЗВУК ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ!!!» – разрывало её изнутри. Но «плинк» повторился. Тверже. Злее. Неумолимее. Звук локатора впился в них мертвой хваткой. Он был здесь. Он был ледяным дыханием Ханса в затылок. Он был самой сутью войны – бездушной, механической смертью.

И тогда. Сквозь пронизывающий звон «Асдика», сквозь ровный гул винтов, прорезалось нечто иное. Три тяжелых, мёртвых всплеска. Глухих. Раздавшихся один за другим с леденящей размеренностью прямо над их стальным гробом. Словно гигантские камни, сброшенные с обрыва, ударили по воде – тяжело, влажно, беззвучно, но отдаваясь внутри лодки сокрушительным гулом сквозь толщу океана. Три чудовищных капли смерти, пробившие водную гладь и теперь неумолимо погружающиеся в черноту.

— WASSERBOMBEN! — крикнул в отсек Венц срывая с головы гарнитуру.

— Чёрт его дери, нам даже шторм не помог. — Олаф, вслушиваясь в грохочущую тьму за бортом, пробормотал сквозь стиснутые зубы, его пальцы, побелевшие от напряжения, впились в штурвал, будто в последнюю надежду.

— Держитесь. Они прямо над нами. — Кристофф, схватившись за холодный трос перископа, как за якорь в бушующем море, подытожил. Его голос был низким, каменным, но в глазах – стальная решимость, натянутая до предела над пропастью паники. Тишины не было. Только тяжелое, прерывистое дыхание да бешеный стук собственных сердец в ушах. И ожидание. Оно висело в воздухе густым, удушающим маревом. Каждое мгновение растягивалось в вечность.

Первый удар.

Не грохот. Подводный удар. Глухой, сокрушительный. Точный. Словно гигантский молот вмазал в стальной колокол, наглухо вмуровавший их в морскую бездну. Лодка вздрогнула всем корпусом. Не качнулась – содрогнулась до последней заклепки, словно живое существо, подмятое под смертельный удар. Гул прокатился тяжелой волной по стальным ребрам, заныл в переборках демоническим воем, отозвался ломотой в костях, осколками эмали на языке, слепящей белизной суставов, впившихся в рукояти.

— Близко! Справа за кормой! — хрипло вырвалось у Венца. Он вжался в рукоятку гидрофона, пальцы побелели. Его лицо уже не было маской – лишь обнаженной картой ужаса: кожа пепельно-серая, глаза – стеклянные, огромные пустоты, рот – искажен немой гримасой крика. Ни проблеска мысли, расчета. Только окаменевшее, звериное ожидание фатального разрыва – где-то там, за спиной.

Второй удар.

Ближе. Злее. Бомба рванула прямо над палубой чуть позади мостика. Казалось, сама бездна рванула над ними толкая несчастную лодку вперед. Экипаж еле удержался на ногах. Звяканье сорвавшегося инструмента, надорванный стон Анны. Свет захлебнулся и погас, погрузив отсек в густую, давящую мглу на долгую, мертвую секунду. Лишь аварийные лампы прорезали тьму, отбрасывая жуткие, корчащиеся тени. Воздух густел от вони озона, тлеющей изоляции и приторного, тошнотворного страха. Стрелки приборов заметались в предсмертной пляске.

— Течь! Слышите?! Где?! — прохрипел Олаф, мертвой хваткой вцепившись в штурвал, пальцы впились в рукояти до побеления костяшек. Стального зверя под ним било и трясло, а юношеское воображение рисовало кошмары, терзавшие парня не меньше, чем пронзительный вой локатора разрывал нервы Эльзы.

Плинк.

Сквозь глухой гул взрывов, сквозь вой деформирующегося металла, сквозь собственный стон – он прорезался. Тот самый. Пронзительный, ледяной. Асдик. Не сдавался. Все еще держал. Все еще вонзал иглу в их позицию. Но Эльза не закричала. Она свернулась калачиком у переборки, уронив лицо на ладони своих рук. Плечи бились в немой истерике. Каждый новый "плинк" был ударом ножа в незаживающую рану, а грохот разрыва за бортом – смехом Ханса в кромешной тьме. Она больше не здесь. Она там. В тесном отсеке на корме. В безысходности. В звуке, предвещающем боль. Война снаружи и война внутри слились в один сплошной кошмар.

Третий удар.

Слева. В упор. Грохот. Не просто рёв, а всесокрушающий удар по самой материи звука, разорвавший тишину глубин. Слепящая вспышка боли в барабанных перепонках – адский аккорд, сыгранный натянутой до предела сталью корпуса. Лодка взвыла, как раненая акула, терзаемая гарпунами. Направленный кувалдой давления воды разрыв впечатал лодку в водяную стену. U-232 швырнуло. Бешено. Всё внутри взлетело и рухнуло в хаосе.

Кристоффа, словно тряпичную куклу, рвануло в пустоту. Лишь стальной трос, натянувшийся струной, вырвал капитана из невесомости падения, швырнув обратно – грудью на металлический цилиндр перископа. Пальцы впились в холодный металл еще яростнее.

Анне повезло меньше. Ударная волна – невидимый демон – схватила её за горло и затылок, выдернув с места с нечеловеческой силой. Мир превратился в мелькающую смазку. Со всего маху. Прямо в зияющую панель приборов. Хруст? Или это был звон разбитого стекла прибора? Горячая волна боли хлестнула от виска. Тонкая рыжая бровь расползлась алым веером по липкой щеке, а капля теплой крови упала на холодный металл. Анна свалилась ничком, оглушенная, в кольце звенящей тишины после взрыва, сквозь которую пробивался лишь отдаленный стон металла и ее собственное прерывистое дыхание.

Капля воды упала со взмокшего трубопровода где-то в темноте. Звук прозвучал оглушительно громко в этой внезапной, давящей тишине. Той самой минуте затишья, что кажется вечностью между взрывами, когда воздух густеет от ожидания и невысказанного ужаса.

— Анна! — Голос Кристоффа, хриплый, но резкий, прорезал тишину. Он рванулся к ней, едва не падая на вибрирующем полу. – Свен! Помоги!

Матрос, с трудом отлипнув от вмятой взрывом переборки, молча кивнул головой в знак согласия. Тени заплясали по его лицу.

— Ой! — вскрикнула Анна, и в этом звуке было больше внезапного удивления, чем боли. Она резко встряхнула рыжей головой, словно стряхивая пронзительный звон в ушах, и тут же зашипела сквозь зубы, прижимая ладонь к виску. – Вот это фейерверк! – Она попыталась подняться на локте, но закачалась.

— Анна! — Кристофф уже был рядом, протягивая руку, чтобы помочь.

— Всё в порядке! — проговорила Анна всё же принимая помощь. Ярко-бирюзовые глаза, чуть сощуренные от боли, метнули быстрый взгляд по отсеку. Кровь сочилась из рваного пореза над бровью, окрашивая рыжие пряди в багровый и стекая по щеке. – Просто царапина! Настоящая королевская! – Она попыталась улыбнуться, но гримаса получилась кривой. Ее взгляд скользнул мимо капитана, устремившись вглубь отсека, к переборке. Туда, где...

— Эльза!

Всё произошло мгновенно. Забудь о своей брови, забудь о головокружении. Анна отшвырнула руку Кристоффа, глухо проигнорировав его хриплый выкрик: "Анна, стой!". Качнулась, нашла точку опоры пяткой – и метнулась сквозь хаос к сестре.

Эльза. Её уже не было у переборки. Слепая кувалда ударной волны швырнула девушку под штурманский стол, в тёмный угол у счётно-расчётного прибора. Сжалась калачиком, лицо – бледное пятно во мраке. Плечи мелко, бешено дрожали, как у загнанного зверька. Каждый новый взрыв, каждый стон искалеченного металла вгонял её глубже в тесноту кормового отсека, в удушье безысходности, в нарастающий вой, обещающий только боль. И вот – вид сестры. Анна. Кровь, алая и липкая, на её лице. Её сдавленное шипение от боли. Этот образ – последний гвоздь, вбитый в крышку гроба иллюзий. Кошмар стал осязаемым, дышащим в лицо. Она слышала своё имя – но звук тонул где-то далеко, будто пробивался сквозь многометровую толщу льда.

— Эльза!

Тёплые руки обхватили её. Сильно. Крепко. Анна опустилась на колени перед ней, не обращая внимания на сочащуюся из рассечения кровь. Она оторвала лицо сестры от ладоней. Эльза не сопротивлялась. Её глаза были огромными, тёмными и абсолютно пустыми, полными немого, всепоглощающего ужаса. По щекам беззвучно текли слезы.

— Эльза! Смотри на меня! — Голос Анны был резким, но не злым. Напряженным. Полным страха за неё. — Я здесь! Я с тобой! Это просто царапина, видишь? — Она одной рукой продолжала держать Эльзу, а другой ткнула пальцем в свой окровавленный висок стараясь стереть кровоподтёки, но только лишь больше размазав их по лицу. — Ничего страшного! Мы держимся! Лодка держится! Дыши, Эльза! Дыши со мной! Глубоко!

— Фолькер! Ты живой? — Голос Кристоффа в переговорное устройство вернул реальность. Он видел сцену с сёстрами, видел пустые глаза Эльзы, но времени не было. Лёгкое облегчение наступило, когда механик всё-таки отозвался на зов. — Осмотреться в отсеках! Сейчас! Корпус, переборки! Любые повреждения!

— Кристофф, ещё всплески! — шёпот Венца был тихим, но он разрезал гул осмотра как нож. — Прямо над нами. Много. Как град...

Тишина рухнула. Не физическая – та, что была внутри, крошечная надежда на передышку. Воздух снова сгустился, теперь до невыносимости. Стрелки приборов замерли. Стук ключей затих. Даже Анна замолчала, её рука на плече Эльзы непроизвольно сжалась. Эльза резко втянула воздух, её пустые глаза расширились в немом ужасе, устремившись куда-то вверх, сквозь толщу стали и воды – туда, откуда сыпался этот град смерти.

— Г-споди... — вырвался чей-то сдавленный стон сзади.

Кристофф стиснул челюсти до хруста. Его взгляд скользнул по Анне: платок, прилипший к виску, рука, мертвой хваткой держащая сестру... по бледным, окаменевшим от ужаса лицам экипажа. Маленьким. Беспомощным.

Ад.

Он не грянул сразу. Сперва снова – глухие удары где-то в вышине. Потом – ближе, злее. И вот – он обрушился: беспощадный, методичный град смерти. Взрывы накатывали волнами, сливаясь в непрерывный, оглушающий рокот, заполнявший вселенную. Казалось, сам океан пришел в ярость и бьёт кувалдой по их стальному гробу. Лодку швыряло, как щепку в урагане. Свет ламп дергался в конвульсиях, высекая безумные блики по стенам, превращая отсек в дьявольский калейдоскоп дергающихся теней и слепящих отблесков мокрого металла. Звякнули стёкла приборов. Одно – над зловещим глазом глубиномера – треснуло мёртвой звездочкой. Весь отсек содрогнулся, как в лихорадке. С потолка посыпался ржавый снег и черные хлопья изоляции. Еще одна лампа – погасла, разлетевшись в пыль, погрузив центральный пост в непроглядную мглу. Воздух загудел, наполнился пылью и едким запахом озона от замкнувших контактов.

— Держись! — заорал Олаф, вцепившись в штурвал, его лицо исказилось от напряжения. Лодка, и без того скрипящая всеми швами под чудовищным давлением, рванула носом вниз, как подстреленная птица. Взрывы срослись в один сплошной, вселенский РЁВ. Не грохот – РЁВ. Как будто сама бездна разверзла пасть и ревела в ярости. Лодку било, швыряло, выкручивало. Она больше не плыла — её издевательски трясло в гигантских волнах подводных ударов.

Стекло. Очередной близкий разрыв и осколки еще одного разбитого стекла прибора со звоном посыпались вниз. Свен, пытавшийся удержаться у гидравлических клапанов, взвыл, прижимая окровавленную ладонь к щеке.

Свет. Лампочки вспыхивали и гасли, как в дьявольском танце. Каждый взрыв погружал отсек в пульсирующую тьму, прорезаемую лишь кроваво-красными сполохами аварийных фонарей. Тени корчились и прыгали по стенам, как демоны.

Люди. Их швыряло по отсеку ударными волнами. Анна, пытаясь добраться до Эльзы, едва успела ухватиться за тот же спасительный стальной трос от перископа. Приглушенный стон. Кристоффа отбросило к переборке. Хрустнули рёбра? Он не знал, только жгучая боль пронзила бок. Он оттолкнулся, снова вцепившись в вентили цистерн, пальцы онемели от усилия. Венц, прикованный к гидрофону, виснул на его маховике, отчаянно упираясь ногами в скользкий пол. Эльза... Эльзу кубарем пронесло почти через весь отсек. Её глаза были широко распахнуты, но пусты, как у мертвеца. Каждый новый удар вздрагивало её тело, но звука она не издавала. Только мелкая, бешеная дрожь выдавала жизнь внутри.

Металл. Корпус выл, скрипел, стонал. Звуки шли со всех сторон – снизу, сверху, по бортам. Казалось, гигантские когти скребут по обшивке, пытаясь разорвать сталь. Где-то в носовом отсеке зашипел пар из лопнувшей трубки охлаждения. Заискрила панель состояния, превращая белые лампы «Klar» в ярко-красные предупреждающие о поломке.

И тогда послышалось.

Сначала – тихо. Сквозь оглушительный грохот, сквозь вой металла. Ш-ш-ш-ш... Как воздух выходит из проколотой шины. Но злее. Настойчивее.

— Течь! – закричал кто-то в темноте, голос сорванный до хрипа. – Здесь! У переборки!

Кристофф, стиснув зубы от боли в боку, обернулся. Оставшиеся в патронах лампочки снова едва-едва осветили отсек, открывая взору шипящий напор, поступающей на центральный пост, воды. Труба около помпы не выдержала и лопнула. Она шипела, пробиваясь через разошедшийся сварной шов открывая пока что крошечную пробоину. Морская вода. Холодная. Неумолимая. Первая кровь их стального зверя.

Еще один чудовищный удар — глухой, чудовищный — прошелся по корпусу. Напор дернулся, превратившись в еще более мощное поступление. Вода заливала стены и постепенно начинала расползаться по полу. К ногам Эльзы. Она не смотрела на воду. Глядела сквозь неё. Сквозь мрак. В какое-то своё место — далекое и чужое. Но её пальцы впились в колени так, что выступила белая кость на суставах.

— Задраить кормовые клинкеты! – проревел Кристофф, голос его был хриплым, но не сломленным. – Прокладки! Чего стоите?!

Матросы заметались, спотыкаясь на дрожащем полу. Бросились к аварийным шкафчикам, к ящикам с инструментом. Анна, ползком добралась до точки течи, шаря по полу – тряпка, кусок резины, что угодно! Рёв бомб не стихал, продолжая швырять экипаж в отсеке, сливаясь с воем деформирующегося металла, шипением воды, криками людей, захлёбывающимся дыханием. Лодка была избита, искалечена, истекала солёной кровью. Воздух густел от страха, влаги и паники. А надежда таяла быстрее, чем сжатый воздух в аварийных баллонах.

Пробравшись через мощные потоки воды и удары глубинных зарядов, Свен держал в руках аварийный пластырь. Его глаза, полные решимости, несмотря на происходящий вокруг хаос, встретились с взглядом Кристоффа. Они не кричали. Уже не нужно было. Внутри только вопросы. Простые. Безжалостные.

«Сколько ещё?»

«Сколько ударов выдержит сталь?»

«Сколько минут до того, как ледяная чернота хлынет внутрь?»

«Сколько... до конца?»

Глава 11 - "Затаив дыхание"

Еще один сдвоенный удар! Не просто близко – где-то прямо над ними. Это был не взрыв в привычном смысле, нет. Это – чудовищный, сокрушающий удар гигантской кувалды в самое нутро лодки. Весь корпус вздрогнул, как живой, и замер в судороге. Свет дрогнувших ламп на миг выдохся, погрузив всё в слепящую, абсолютную черноту, а грохот – не звук, а физическая тяжесть, тупая и всесокрушающая – вдавился в барабанные перепонки, прошел вибрацией по зубам, заставив ныть кости и сжаться желудок. И потом... Тишина. Не просто отсутствие звука. Тишина густая, тягучая, как расплавленный свинец, залитый в уши. Воздух? Нет, не воздух – спертый, отравленный бульон. Он вязкий, как патока в легких, и густо замешан на запахах: едком человеческом поте, пронзительном и кислом, страхе, который буквально висит в каждой молекуле тяжелой солярки и новой, тошнотворной ноте – резком, электрическом запахе озона, рожденного замкнувшими контактами. Каждый вдох давался с боем. Грудная клетка работала туго, как заржавевший насос. Каждый выдох тут же клубился перед глазами густым, молочно-серым туманом в неровном, прыгающем свете ламп, чудом еще державшихся в патронах – крошечных островках жизни в этом стальном аду.

Сто десять метров. Давление за бортом – невидимый, безжалостный гигант, обхвативший лодку могучими пальцами и сжимающий её стальные ребра. Лодка не просто скрипела – она стонала. Долгий, протяжный, живой металлический стон, шедший снизу, из самых потаённых недр, откуда-то из-под ног. Казалось, с каждым этим скрежещущим вздохом, каждую заклепку, каждый шпангоут не спеша, с ледяной методичностью выворачивают из истерзанного стального тела. И вода. Холодная, липкая, безжалостная. Она не сочилась – она хлестала. Шипящая, злобная струя била из разорвавшегося шва у переборки с таким свирепым напором, что казалось, разрывается сама плоть подлодки. Под чудовищным давлением глубин она рвалась наружу, как алая, артериальная, кровь из смертельной раны, разбрызгиваясь ржаво-солёными, ледяными каплями. Они хлестали по рукам, затекали за воротник, стучали по лицу Свена, который, скрючившись, с нечеловеческим усилием, судорожно пытался прижать резиновую заплату к рваной ране стальной трубы. Его руки, посиневшие, окоченевшие от холода, едва слушаясь, скользили по мокрому металлу. Соль разъедала порезы, холод парализовал пальцы, а этот шипящий поток бил, бил и бил – насмехаясь над его тщетными попытками залатать неизбежное.

Хрип Кристоффа, словно рвущаяся сталь, пробился сквозь всепоглощающий гул поступающей воды и вечный, скрежещущий стон самой глубины, давившей на обшивку сотнями тонн давления.

— Держи! – выдохнул он, но его крик потонул в грохоте. Плечом к плечу со Свеном, он впился пальцами в холодный, скользкий материал аварийного пластыря, отчаянно сопротивлявшегося яростному напору ворвавшейся воды. Они навалились на него всем весом, как запряженные в ярмо быки, ноги упёрлись в рифленый металл на полк, вены на шее вздулись канатами под кожей, лоснящейся от соленой воды и усилий.

— Анна! — рявкнул Кристофф, перекрывая шум. — К Фолькеру! Сейчас же! У него прокладка! Пластырь — зафиксировать! Быстрее, ради всего святого!

Ответом был лишь топот ног по образовавшимся на полу лужам. Анна рванула с места, как подкошенная, спотыкаясь о невидимую в полумраке помеху – не то обломок, не то вырванный трос, валяющийся где-то прямо под ногами. В слепящей суматохе, девушка даже не пыталась разобрать, во что именно врезалась. В висках пульсировала адская, раскалённая боль – эхо недавнего удара о стальную кромку инклинометра. Над бровью запекшаяся кровь с потом, грязью и морской солью слиплась в грубую, колющую корку. Но глаза… Глаза не знали страха. В них пылал яростный, почти звериный азарт выживания, огонь, зажжённый инстинктом и отчаянием. Она рванула через тесные, гулко резонирующие отбоями глубинных бомб отсеки, прямо на корму.

Там, в полумраке, озарённом лишь слабым освещением и мерцанием воды сочившейся из-под вентилей, она и увидела механика. Фолькер, словно приросший к массивной балке заряжания, вцепился в неё мозолистыми руками. Его голова была туго перетянута бинтами, уже пропитанными до черноты водой и чем-то тёмным – кровью или мазутом. Разобрать было сложно. Он стоял раскачиваясь, как подкошенный, под неистовую канонаду. Завывающие вопли глубинных зарядов всё еще сотрясали корпус, заставляя вибрировать каждый болт. А с потолка, из-под ослабленных стыков труб, тонкими, шипящими фонтанчиками сочилась морская вода, превращая пол под ногами в холодное, скользкое болото. Фолькер отчаянно пытался удержаться, каждый взрыв грозился сбить его с ног, смыть в тёмные углы отсека этой хлюпающей, предательской влагой.

— Эрих! — крикнула Анна, пробираясь к нему, стараясь не глядеть на лежащее посреди отсека, окровавленное одеяло. Едва не падая на липком, норовящем сбежать из-под ног, полу. Её голос перекрыл лязг металла и шипящие капли морской воды. — Нужна прокладка. Там течь!

Фолькер медленно, с трудом повернул, перебинтованную Эльзой, голову. В тусклом освещении отсека его взгляд встретился со взглядом Анны. Глаза – усталые, глубоко запавшие, но ясные, осознанные, пусть и полные боли. Лицо было бледно-серым, но взгляд твёрдо держался на Анне.

— Пакля... — прохрипел он, его голос был хриплым, но узнаваемым, даже властным. — Там... под верстаком ведро... — Он кивнул головой в сторону, и лицо на миг исказила гримаса – движение отозвалось болью в ране. Его руки, дрожа от напряжения и холода, разжали хватку на балке лишь на мгновение, чтобы указать направление. — Промасленная... и ветошь... Бери!

Анна, скользя и цепляясь за рычаги сломанного электромотора, бросилась к указанному углу. Среди хлама и воды она нащупала то самое, просмолённое ведро. Вытащила его – тяжелое, липкое от смеси масла, соли и солидола.

— Эрих, как ты? Как тут? — выпалила она, пытаясь перекричать стоящий в отсеке шум. Её глаза метнулись по его пропитанным бинтам и воде, хлещущей с потолка. Фолькер, собравшись с силами, оттолкнулся от балки и выпрямился во весь свой немалый, но сейчас казавшийся совершенно хрупким, рост.

— А... — Он махнул свободной рукой, пытаясь отмахнуться от её тревоги, и в уголке его синих губ дрогнуло нечто, похожее на попытку улыбки. — Голова-то... она у механика не главное. Главное – руки знают, куда лезть. Пока руки работают... всё в порядке. Я справлюсь тут. А ты – он ткнул пальцем в сторону выхода, — нужна там, на посту. Так что беги скорее!

Его глаза снова встретились с её взглядом – в них читалась усталость, боль, но и непоколебимая решимость, стальная воля человека, привыкшего чинить поломки под огнём. Никакой паники, только сосредоточенность на задаче и на ней. Анна кивнула, сжимая ручку скользкого ведра. Слова благодарности застряли в горле – времени не было. Она развернулась и бросилась прочь, оставив старого механика одного в полумраке шипящих струй и грохота.

***

— Держи! — Анна с силой всунула прокладку под нажим Свена. Ледяная вода, как тысяча игл, впилась ей в пальцы, отозвавшись острой болью до самых локтей. Она едва сдержала стон.

— Надави! — Кристофф и Свен, сбившись в единый, дрожащий от усилия комок мышц и воли, снова бросились на амбразуру напора. Раздался оглушительный, рвущий барабанные перепонки лязг металла по металлу. Аварийный пластырь, как окровавленная повязка, пригвоздился к рваной ране в стальной плоти трубы. Шипение не стихло, а переродилось – в злобное, захлебывающееся бульканье, в мокрый предсмертный хрип, доносящийся из-под самой заплаты. Струя сжалась, превратившись в тонкую, ядовитое лезвие, но никак не хотела умирать.

— Паклю! – прошипел сквозь зубы Кристофф, продолжая удерживать пластырь. Олаф, лицо которого было цвета мокрого мела, а руки тряслись, как в лихорадке, метнулся к принесенному Анной ведру. Его пальцы беспомощно скользнули по масляной, липкой массе пакли, а в глазах, широко распахнутых, как фарфоровые блюдца, мелькнуло не просто замешательство – чистая, животная паника.

— Я… я не могу… – вырвалось у него, голос сорвался в визгливый, детский писк, потерявший всякую мужественность.

— Можешь! – Анна вырвала из ведра огромный, пропитанный вонючей смесью жира и смолы ком пакли. Её пальцы впились в него, побелевшие костяшки выступили буграми под кожей, слипшейся от масла. Она с силой втолкнула ком в зияющую щель между заплатой и трубой, прямо возле локтя Свена, откуда напор продолжал бить ледяными иглами. Вода шипящим кнутом ожгла запястье, но Анна, не моргнув, лишь глубже вогнала паклю колышком.

— Бей! – прохрипела она. — Бей, Олаф! Как по проклятому гвоздю!

Олаф закачался, замотал головой, словно бык перед ударом в попытках хоть что-то разглядеть сквозь слабый свет оставшихся ламп. Рука с молотком поднялась медленно, нерешительно, дрожа всем предплечьем. Удар. Жалкий, вялый щелчок. Пакля лишь чуть осела, вобрав часть струи. Вода с шипением вырвалась наружу, хлестнув Олафу в лицо ледяной, соленой пощечиной. Он фыркнул и отпрянул.

— Сильнее! – взревела Анна. В её голосе не было злости – это был вопль штурмующего, рвущегося через колючку, приказ, выжигающий страх. — Представь, что это голова Ханса! Его тупая, самодовольная башка!

Слова ударили, как электрошок. Лицо Олафа исказилось. Не страх. Ярость. Дикая, первобытная, копившаяся неделями в тесных отсеках, под взглядами матросов из команды, в тисках унижений. Что-то щелкнуло внутри. Молоток взметнулся вверх – не дрожа, а как таран. И обрушился вниз с глухим, костяным стуком, от которого задрожала труба. Пакля, вминаемая об колышек, с хлюпающим звуком вогналась глубоко в пасть щели. Струя захрипела, ослабла, превратившись в жалкий ручеек. Ещё удар! Точный, свирепый! Ещё! Каждый удар молотка отдавался в висках Анны тяжёлым звоном, сотрясал рёбра, но она видела – вода отступает. Превращается в жалкие, бессильные струйки, ползущие по краям резины, как слёзы.

— Ещё! Сюда! — прорычал Кристофф, его грубый палец, как скальпель, ткнул в следующую щель – широкую, мерзко подрагивающую, из которой сочилась уже не струя, а тёмная, пульсирующая жила. Лишь когда последний шипящий ручеёк под резиновой заплатой захлебнулся и умер, Анна, почти без сил свалилась прямо на залитый, почти по ботинок, холодный пол отсека. Капля алой крови с её виска сорвалась и упала в хлюпающую у ног соленую жижу. На мгновение она вспыхнула алым островком в серой мути – и тут же растворилась, поглощенная безликой солёностью.

— Молодец, Олаф... — хрипло выдохнула девушка, подняв уставшие глаза на матроса. Её голос потонул в тяжёлом дыхании команды. Взгляд Анны скользнул по вымотанным, промокшим насквозь людям, сбившимся в кучку, как раненые звери. И вдруг — резкий, сдавленный звук. Не смех — скорее короткий, надорванный всхлип, сорвавшийся у кого-то из угла. Потом еще один, судорожный и хриплый. Будто искра, упавшая на порох. По этим серым от усталости, испачканным мазутом и солью лицам, пробежала дрожь. Оскал вместо улыбок. Ещё один всхлип, перешедший в короткий, едкий визг. Потом — надломленный, горький хохоток, сорванный с пересохших губ адреналином и диким, животным облегчением того, что они ещё дышат. Последняя издёвка над смертью, едва не сжавшей их в своих солёных объятиях. Смех множился, накатывая волнами на каждого из них — хриплый, нервный, местами истеричный.

— Да-а, молодец парень! — выдохнул Кристофф, и его смех — низкий, густой, как раскат подземного толчка, — вдруг прорвал этот визгливый хор. Он провел ладонью по лицу, смахивая смесь пота, соли и чего-то ещё. Плечи его затряслись не от холода, а от нахлынувшей разрядки, подхлестывая внезапное, общее веселье. — Чертов механик из тебя, Олаф! Гвозди вгоняешь — как в масло!

Самый младший из матросов команды, свалившись без сил подле помпы и Свена, прислонился спиной к только что заделанным ими трубам. Его смех вырывался резкими, прерывистыми толчками, больше похожими на судороги. Глаза его были широко раскрыты. В них всё еще стоял смертельный ужас, а на губах застыла нелепая, почти гримасная улыбка. Он кивал в ответ на похвалы, но пальцы его судорожно сжимали и разжимали рукоять молотка в купе с мелкой дрожью — нервной реакцией на то, что он ещё жив, что этот промасленный «гвоздь» всё-таки вошёл в скрипящую сталь.

Свен, все ещё прижимающий пластырь, так и не ослабив хватку, фыркнул — сперва тихо, потом громче, хрипло и отрывисто. Он вытер лицо грязным рукавом, оставив жирную полосу. Его собственный, усталый смешок, сначала сдавленный, теперь присоединился к грохоту Кристоффа, подливая масла в огонь.

— Да уж... — просипел он себе в заложенный нос, и в его голосе звенела та же усталая, но уже менее горькая усмешка. — Наш Олаф... сегодня... как кузнец с похмелья. Но попал... попал-таки!

И даже в углу, где Эльзу прижало к переборке, тень чего-то, отдаленно напоминающего улыбку, дрогнула на её бледных, пересохших губах. Это не было осознанной радостью – скорее, глухим эхом минутного, общего облегчения, дошедшим сквозь толщу её оцепенения. Губы растянулись механически, но глаза оставались огромными, остекленевшими, смотрящими сквозь смеющихся товарищей, куда-то вглубь собственного кошмара. Она была здесь телом, но этот странный, солёный смех команды лишь слегка коснулся поверхности её отрешённости, как волна касается скалы, не в силах сдвинуть её с места. Её "улыбка" была лишь слабой попыткой заржавевших шестерёнок внутри, снова прийти в движение, но тщетно.

Смех, подхваченный и раздутый их голосами, уже не был истеричным воем. Он все ещё был хриплым, солёным, с надрывом, но напряжение начало таять, словно лёд под внезапным солнцем. Он катился по отсеку, подрагивая в плечах, вырываясь сдавленными фырканьем и стонами. И на секунду в промозглом и мокром отсеке стало чуть теплее от этого странного, общего, освобождающего хаоса. Судорожные вздохи начали утихать, лица, скованные гримасами смеха, понемногу расслаблялись, уступая место просто изнеможению. Казалось, самый страшный кошмар отступил, оставив лишь гулкую пустоту в ушах и тяжесть в мышцах и костях.

— Осмотреться в отсеках! — как нож, рассёк промасленную тишину голос Кристоффа. — Проверить течи. Доложить о повреждениях.

Потрясенный пережитым, малочисленный экипаж оцепенел. Слова командира повисли в тяжёлом воздухе, не встречая немедленного отклика. Секунду, другую — лишь оглушающий звон падающих капель воды по металлу, да прерывистое дыхание. Взгляды, ещё не успевшие проясниться от смеха, метались, натыкаясь на тени в углах. Руки замерли на полпути к действию, тела застыли, всё ещё храня остатки недавнего спазма. Казалось, сама мысль о движении, о проверке течей, о докладе — неподъёмна. Они были выжаты досуха, и команда лишь подчеркнула эту пустоту, эту всеобщую немоту перед необходимостью снова вступить в схватку с реальностью.

«ПЛИНК»

Звук врезался в неё. Он разрезал эту зыбкую тишину отсека, как лезвие по горлу. Чистый. Высокий. Безжалостный. Асдик. Где-то там, наверху, в штормовой мгле, эсминец все ещё искал. Щупал бездну своим механическим слухом.

У переборки, в углу, тело Эльзы содрогнулось — будто вонзилась невидимая игла. Глаза, миг назад остекленевшие и пустые, вдруг дико распахнулись. Ни мысли, ни осознания — лишь чистый, животный ужас, выжженный в её памяти. Этот звук! Он впивался прямо в мозг, в самое больное место, туда, где жил Ханс, где жила беспомощность, где жила боль. Она вжалась в холодный металл, совсем не чувствуя ледяной воды, в которой сидела. Пальцы впились в волосы, рванув пряди из небрежно собранной косы. Губы беззвучно прошептали:

— Нет. Нет. Снова...

— Тише! – Кристофф бросил взгляд в её сторону, но тут же вернулся к потолку, словно он пытался увидеть эсминец сквозь толщу металла и воды. Его лицо снова было каменным, но в глазах – тень той же боли, что терзала Эльзу.

— Венц! Пеленг?

Акустик, припавший к гидрофону в радиорубке поднял руку. Один палец в коротком и лаконичном – "тихо!" Его лицо в тусклом свете было сосредоточено до предела, циничная складка у рта исчезла, сменившись выражением предельного внимания. Он ловил не только "плинк", но и далёкий, зловещий гул винтов эсминца разрывающий воду, сквозь гул шторма, на поверхности.

«ПЛИНК»

Ещё ближе.

Эльза сжалась в комок, пряча лицо в колени. Её плечи затряслись в беззвучных, судорожных рыданиях. Каждый "плинк" был ударом хлыста по её открытым нервам. Анна, не обращая никакого внимания на собственную травму, метнув на сестру взгляд, полный боли и бессилия поспешила подняться и рванула к ней.

— Готово! — выдохнул Свен, затягивая последний крепёж. Вода лишь слабо сочилась по краям, собираясь в крохотные, стекающие вниз по трубе ручейки. — Держит… пока что.

Кристофф скинул со своих плеч, ставшую совершенно неподъемной из-за морской воды, промокшую дублёнку, оставаясь в одном только синем, шерстяном свитере. Он кивнул, коротко, резко.

— Хорошо. Все по местам! Бой еще не окончен.

Второй «плинк» отзвучал – и наступила тишина. Не просто отсутствие звука, а густая, монотонная пустота, растворённая в механическом скрежете электромотора. Она обволакивала, заставляя кровь стынуть. Все в отсеке, не дыша, поочередно впивались взглядом то в сосредоточенную фигуру капитана, то в веретено железных труб, протянутых под потолком. Пальцы акустика, острые и белые от напряжения, мертвой хваткой вдавливали наушники в голову. Ни тени привычного цинизма на лице – лишь окаменевшая плоть, замершая в немой мольбе к прибору. Лишь глаза, сузившиеся до буравящих щёлок, неистово вслушивались в бездонную немоту, выискивая в ней малейший намек на звук, переданный дрожащей мембраной.

Кристофф пробирался к постам управления, балансируя на скользком от воды полу. Каждый шаг давался с трудом, пока он не нащупал и не вцепился мертвой хваткой в спасительную лестницу, ведущую вверх на рубку. Вздрогнув от резкого шипения и искр с панели состояния, капитан на миг замер, окидывая взглядом центральный пост. Весь экипаж окаменел, превратившись в ряд статуй из промокшего сукна и натянутых нервов. Даже Эльза, вжавшаяся в угол, затихла. Её всхлипы замерли на полуслове, сменившись ледяным, парализующим ожиданием. Анна, не отрывая руки от плеча сестры, чувствовала, как под ладонью мелко дрожит её холодное тело.

— Шторм… — проскрежетал Венц. Голос — чуть громче шепота, хриплый, без тени привычной язвительности. — Грохочет… как стадо слонов наверху. — Тело фельдфебеля в пол оборота повернулось к люку, пока взгляд всё еще оставался прикован к прибору. В тусклом свете его глаза, обычно ледяные, горели странной, хищной ясностью. — Слышу… Волны. Как будто бьют по его корпусу. Долбят его… как он нас.

Он снова вдавился в наушники, спина напряглась в тугой дуге. Секунды тянулись, густые, как расплавленная смола. Каждая падающая капля звенела молотом по наковальне тишины. Внезапно Венц вздрогнул всем телом, сорвавшись на переключение режима гидрофона:

— Цель меняет курс… — вырвалось у него, и в этом хриплом слове отдавалась вся возложенная на него ответственность. — Будто… удаляется… Левее нас…

Он оборвал себя на полуслове, вжимаясь в гарнитуру. Его поза сделалась позой хищной птицы, затаившейся перед броском. На промокшем центральном посту замерли, боясь дышать. Воздух спрессовался в сталь. Даже глухие стоны корпуса под чудовищным давлением глубин казались приглушёнными всеобщей напряженностью. Анна ощутила, как ногти Эльзы впились ей в руку сквозь мокрую ткань свитера. Острая, живая боль стала желанным якорем в этом океане томительного ожидания, подтверждением — что они с сестрой всё ещё дышат.

— Фолькер, средний вперед, — Кристофф бросил команду в переговорку, приглушенным шепотом, будто боялся спугнуть тишину. Гул электромотора стих, пропадая в толще воды, словно сама подлодка затаила дыхание. Свен и Олаф, торопливыми движениями поспешили занять свои посты у рулей. Лодка, послушная и осторожная, стала медленно уползать в сторону, растворяясь в серой мгле Атлантики, стараясь ускользнуть от невидимого ей преследователя.

И тут лицо Венца вновь исказилось. Но нет, не страх. Уголки губ дрогнули, а потом поползли вверх, складываясь в ту самую, до боли знакомую, циничную усмешку. Она вернулась внезапно, как старый, вероломный друг, и вмиг вернула радисту его истинное лицо – лицо человека, для которого весь этот хаос был лишь гротескным спектаклем.

— Идиоты… — прошипел он так тихо, что казалось его услышали все на подлодке. — Слепые щенки… Куда вы метили? В чаек?

Он резко сдернул один наушник, прислушиваясь уже всем телом. И тогда они услышали. Не через хрупкие мембраны гарнитуры. Через сам корпус, через воду, через кости.

БУМ… БУМ… БУМ…

Глухие. Далекие. Взрывы — словно подводные толчки, рождённые где-то в бездне. Не оглушительный удар кувалды по ребрам, а сдавленный кашель где-то за горизонтом. Серия. Три… Четыре… Пять ударов. Каждый – словно слабее предыдущего, тающий в пустоте. Отзвуки. Эхо далекой бойни, пожирающей что-то в стороне, где их не было и в помине.

Тишина, пришедшая на смену, была иной. Не гнетущей тисками страха, а… звенящей. Натянутой, как струна, готовой лопнуть. Ожидающей. Венц сбросил гарнитуру на шею, медленно повернулся к отсеку. На лице – та самая старая, ядовитая маска самоуверенности, торжествующей правоты. Но в прищуренных глазах, в их глубине, светилось нечто большее: холодное, хищное облегчение.

— Леди и джентльмены… — объявил он громко, голосом вернув свою привычную, слегка гнусавую интонацию. Он ткнул большим пальцем вверх, в сторону невидимого эсминца. — От щедрот королевских… Глубинные бомбы! Прямо в молоко. Километра полтора… не меньше. Швырнул пачку… и промазал. — Короткий, сухой, как выстрел, фырк вырвался из его горла, пока он выдергивал измятый сигаретный блок из кармана. — А по шуму винтов… чудище-то удирает. Наверняка уверовал, что попал… Или струсил, — Венц презрительно щелкнул зажигалкой, — испугался нас больше, чем мы его. Идиоты.

Слово "удирает" повисло в воздухе. Магическое. Кажущееся невозможным. Олаф, сжавший от перенапряжения и стресса в дрожащих пальцах руль глубины, нервно захихикал. Звук вышел резким, как будто воздух выпустили из балластной цистерны. Его глаза, широко распахнутые, уставились на Свена, потом на Кристоффа, ища подтверждения правоты акустика. Свен, опёршись локтем на руль направления, а другой рукой поправляя промокшие волосы и пилотку, тоже смотрел на капитана. По его залитому грязью и усталостью лицу медленно поползла судорога – не улыбка, а симптом облегчения, такого острого, что граничило с болью. Он провел ладонью по лицу, стирая солёную влагу, въевшуюся, казалось, в саму кожу его небритой щеки.

Кристофф замер у переборочного люка. Его стальной, неумолимый взгляд приковал Венца к месту. Гнетущая тишина отсека была разорвана низким, ровным басом командира:

— Ты уверен?

Слова висели в воздухе, тяжёлые, как свинец. И в их глубине, под кажущимся спокойствием, звенела тончайшая, натянутая до предела струна. Доверие к надежде Кристофф предал давным-давно. Особенно здесь, в этом стальном гробу на сотне с лишним метров, где их жизнь держалась на заплатке, цена которой не больше фразы: «пока держится...». Венц, не отводя глаз, с преувеличенной вальяжностью пожал плечами. Из уголков его рта, зажавшего мокрую, тлеющую цигарку, выполз знакомый саркастический изгиб. Седой дымок лениво вился к потолку.

— Шум удаляется, herr Kaleun, — голос его был хрипловат от табака, а звон крышки зажигалки казалось слышала вся Атлантика. — Чисто. Полный вперёд. Чёрта с два они нас в такую бурю выследят...

«ПЛИНК»

Звук, крошечный, острый, чудовищно громкий во внезапно воцарившейся тишине. Кровь разом отхлынула от лица Венца, оставив его землисто-серым словно у мертвеца. Сигарета, на миг позабытая, замерла во рту мертвым грузом между его указательным и средним пальцами.

— Чёрта с два, говоришь?! — шёпот Кристоффа был тише скрипа ржавого люка, но каждое слово впивалось, как отравленная игла.

— Scheiße! — Венц дернулся, как от удара током. Он рванул обратно к гидрофону, судорожно натягивая гарнитуру на голову. Недокуренная сигаретка выскользнула из онемевших пальцев, описала короткую дугу и шлепнулась на мокрый, решетчатый настил. Тлеющий конец на миг вспыхнул алым в сыром полумраке, затем зашипел, умирая в лужице соленой воды.

***

БУМ.

Не взрыв. УДАР. Глухой, сокрушительный. Словно гигантской кувалдой снова вмазали в левый борт, чуть позади центрального поста. Лодку швырнуло. Не качнуло — именно швырнуло в сторону, как щенка. Ударной волной и вибрацией всех, кто стоял, сбило с ног. Анна притянула к себе Эльзу, пытаясь укрыть её от водяных шрапнелей и не дать гидроудару раскидать их по затопленному отсеку. С каждым новым взрывом-конвульсией вода захлестывала командный пост, пропитывая одежду пронизывающим солёным холодом. Они скользили по мокрому металлу, а каждый новый толчок выворачивал тело Анны, угрожая вырвать Эльзу из её окоченевших рук. Олаф вскрикнул, отлетев назад и больно ударившись плечом о торчащий угол штурманского стола. Свен съехал по мокрой переборке ничком свалившись на пол. Кристоффа мотало ударной волной, пытаясь оторвать от спасительных перископных тросов. Лишь только Венц, впившись пальцами в рукоять гидрофона, смог удержаться на стуле, но гарнитура сорвалась с головы, едва не улетев вслед за брошенной сигаретой.

Свет погас. Полностью. На долгую, леденящую душу секунду воцарилась кромешная тьма, нарушаемая лишь шипящими, бело-жёлтыми искрами с панели состояния да шипением той самой, едва залатанной течи, которая снова забила слабыми фонтанчиками. Воздух наполнился звоном в ушах, запахом горелой проводки и новым звуком – протяжным, скрежещущим воем деформирующегося металла и звона разбившихся лампочек. Где-то в носовой части что-то лопнуло с резким, как выстрел, хлопком. Лишь тогда короткая атака снова сошла на нет. Англичане снова промахнулись.

— Глубина! – закричал Олаф из темноты, голос срывался от паники. – Стрелка… скачет! Сто пять… сто шесть… сто... Мы опускаемся!

Лодку неудержимо тянуло вниз. Нос тяжело зарывался, увеличивая зловещий дифферент. В свете вспыхнувшей и тут же погасшей лампочки стрелка глубиномера металась в панике: 113… 114… 115 метров. Они проваливались то и дело приближаясь к грани расчётного предела. Чудовищное давление снаружи выло в обшивке – скрип перерос в сплошной, душераздирающий вой. Казалось, стальные листы сейчас сложатся, как карточный домик, и ледяное чёрное нутро океана хлынет внутрь, сминая их в кровавый комок лишь за одно мгновение.

— Машина стоп! Дифферент на корму десять градусов! – Кристофф еле стоял на ногах, взглядом нащупывая, в тусклом свете оставшейся в строю лампочки, аварийный фонарь. Его голос – низкий, хриплый, но несущий в себе железную команду. — Олаф! Анна! К рулям! Свен, подкачай воздух в носовую группу! Мало! Мало воздуха!

Олаф и Анна, спотыкаясь и кряхтя от боли, нащупали свои штурвалы, едва не столкнувшись с юркнувшим, чуть ли не под ногами, Свеном. Девушка впилась пальцами в холодную сталь. Боль в плече, в висках – ничто. Только бы выровнять. Только бы остановить падение в бездну. Она крутила штурвал на подъём изо всех сил, чувствуя, как резиновые манжеты скользят по металлу. Олаф, хрипя, делал то же самое.

— ЭРИХ! — рявкнул оберлейтенант в переговорку, наконец зажигая ослепительный луч фонаря и метнув его вслед убегающему на нос матросу. — Глуши машину!

— Сто… сто семнадцать…— голос Олафа был полон ужаса. — Кристофф…

— Держи дифферент! — отрезал Кристофф. — Венц! Что наверху?

— Да мне почём знать… — донесся из темноты хриплый ответ Венца. — Там всё взрывается к чертям собачьим!

Лодка, будто издыхающее чудовище, завывала на излёте, безнадежно теряя ход. Гулкая вибрация пронизывала стальной корпус насквозь, отзываясь в костях, в зубах, в самом нутре — от пяток до макушки. Стрелка глубиномера, измученно подрагивая, доползла до отметки 120 метров и вроде бы казалось что застыла. Дрожь бежала по мокрому, разбитому стеклу, но стрелка не сдвигалась — ни к спасительной поверхности, ни в чёрную бездну. Дифферент выравнивался с леденящей медлительностью, метр за метром выкупая жизнь у глубины. 122 метра. Воздух, вовремя поданный Свеном в носовые цистерны, шипел и булькал, выгоняя смертоносную воду. Металлический скрежет не стих, но утратил ту леденящую душу ноту, что звала в пучину. Теперь это был тяжелый, хриплый стон — будто дышит израненный, но живой зверь.

— Сто… двадцать два. – выдавил из себя Олаф, белыми костяшками вцепившись в штурвал рулей глубины. Струйки влаги стекали по его лицу — пот ли это был, слёзы ли, соленая морская, взвесь — не разобрать. Кристофф снова схватился за переговорку.

— Фолькер, подключи на пару минут компрессор, надо нагнать ещё воздуха!

— Как бы батареи не посадить, herr kaleun! — механический голос Фолькера отозвался в отсеке.

— Выполняй!

Лбом прижавшись к леденящему металлу, Анна ловила рваный стук сердца. Холод просачивался сквозь кожу, но не мог заглушить бешеную дробь в груди. Сорвав с головы, заколотую в мокрые рыжие волосы пилотку, девушка, шершавой тканью головного убора – тяжелой, промокшей насквозь – провела по липкому лицу стирая кровь, соль и пот. Слегка привыкший к полумраку, помутневший взгляд, метнулся в угол, ища Эльзу. Та застыла там же, согнувшись, руки вцепились в виски, будто пытаясь удержать рассыпающуюся голову. Новое падение в бездну прошло мимо её сознания. Она ушла глубже. Глубже ста двадцати метров. В ту, свою собственную, бездонную пропасть, где не было ни звуков, ни света.

— Сто двадцать один метр! — выдохнул Олаф глядя на глубиномер, продолжая смертельной хваткой держать штурвал. Нагнанный воздух из электрокомпрессора сделал своё дело выровняв дифферент и позволив рулевым держать лодку на плаву.

Кристофф шагнул к гирокомпасу. Массивный латунный диск в кожухе, их незримый стержень, их тайное знание "Где север" – биение стального сердца лодки. Теперь стеклянная линза его ока была разбита вдребезги. Стрелки застыли в бессмысленной гримасе. Лейтенант коротко, со злостью стукнул костяшками пальцев по кожуху. Глухо. Рванул рычажок аварийного сброса. Стрелки дернулись в конвульсии — и снова окаменели. Мертво.

— Scheiße! — выдохнул Кристофф едва слышно, но в гробовом молчании отсека это слово прозвучало, как набат. – Нет больше гирокомпаса.

Он медленно повернулся к экипажу. В неровном свете двух фонарей, зажжённых им и Свеном, его лицо казалось высеченным из мертвого камня – неподвижным, серым, лишенным тепла. Все до одного смотрели на него. Ни тени паники — лишь тяжелая, всепоглощающая усталость, вязнущая в костях, и холодное, как забортная вода, осознание. Тишина, воцарившаяся после его слов, давила сильнее воя скрученного металла и шипения рвущейся внутрь воды. Это была тишина полной потери. Абсолютной. Они висели в чёрной, ледяной бездонной мути, искалеченная сталь их лодки — их же скорлупа и гроб. Загнанные. Без курса, без стрелки, без надежды. И сквозь толщу шторма, сквозь свинцовую броню корпуса, сверху, как циничная насмешка, всё ещё пробивался мерный, методичный "ПЛИНК" гидролокатора – слепое око мира, тыкающее пальцем в их слепоту.

— Полная тишина! — отдал приказ капитан, поправляя промокшую на голове фуражку.

***

Глубина 120 метров. Воздух — не воздух, а наэлектризованная отрава. Он вязкий, едкий, впивается в лёгкие шерстяным комом. Каждый вдох — глоток страха, выдохнутого десятки раз, смешанного с кислым потом, металлической пылью, выгрызаемой из переборок чудовищным давлением, и едким озоном сгоревшей проводки. Тишина. Не благодатная, а зловещая. Натянутая, как струна перед разрывом. До звона в ушах. Каждый скрип шпангоута грохочет, как выстрел. Каждая капля конденсата, сорвавшаяся с ледяной трубы и шлёпнувшаяся в воду на полу, — взрыв в этой гнетущей пустоте.

Кристофф стоял у зенитного перископа. Пальцы впились в холодную сталь троса мертвой хваткой, будто только его безумное усилие удерживало хрупкое равновесие между падением в бездну и предательским шумом, готовым выдать их в любую секунду. Глаза, впалые, обведённые синевой недосыпа и адреналинового похмелья, прикованы к стрелке глубиномера. 120 метров. Ещё не предел, но грань совсем близко. Каждый новый стон корпуса вонзался ледяной иглой в висок. Сколько еще выдержит сталь? Мысль не вопрошала, а констатировала. Как приговор, уже произнесённый в тишине.

— Пеленг? — проскрипел он шёпотом, голос был как ржавая петля.

В радиорубке, где ютились наушники и диск гидрофона, Венц не шелохнулся. Казалось, будто фельдфебель уже врос в свой табурет и гарнитуру. Лицо — маска из воска, озарённая белым лучом аварийного фонаря, припасённого в радиорубке. Наушники прижаты к ушам так, что кожа под ними покраснела. Его мир сузился до звуков сквозь толщу воды: далёкий, приглушённый рёв шторма наверху — их союзник и предатель. И «Асдик». Монотонная, не прекращающаяся ни на секунду работа гидролокатора. Звук чистый. Ледяной. Как удар иглы прямо в мозг.

— Ноль-три-ноль… — шёпотом выдохнул Венц, не отрываясь от панели. Голос — шелест сухих листьев. — Слышу винты… Медленный зигзаг. Ищут, но как слепой с палкой.

«ПЛИНК»

Частота повторений увеличилась. В ледяном мраке затопленного отсека, прижатая взрывной волной к холодной стали штурманского стола, сидела Эльза. Каждый "плинк" — не звук. Электрический разряд. Прямо в нерв, оголенный Хансом, залитый кровью Рэббита. Но попытки сбросить наваждение, зажать уши, заглушить монотонную пульсацию – остались где-то позади. Теперь её лицо казалось лишь бледной маской спокойствия, почти безразличия к хаосу вокруг. Пальцы перестали яростно теребить и вырывать платиновые пряди. Обхватив себя за плечи, будто пытаясь удержать рассыпающиеся осколки души, девушка лишь водила по отсеку стеклянным, невидящим взором. Мрак, разорванный лишь слепыми лучами аварийных фонарей, ржавые стены, зыбкая чёрная вода у ног — все это проплывало мимо её сознания. Потому что Он был здесь. Он нашел её. Он всегда находил.

И звук... Этот проклятый, равнодушный «ПЛИНК». Он разрывал душу. Яркие, обжигающие картины врывались в настоящее: тусклый свет кормового отсека, сдавленное, тяжелое дыхание, острая боль, унижение, сковывающее холодом страшнее забортной воды... И всё тот же «плинк» гидролокатора — далекий, насмешливый, вечный свидетель. Границы работы гидролокатора расплывались, как чернила на воде, то затухая, то снова являя себя в коротком повторении. Свет фонарей сливался воедино, а холод стали — с холодом забортной воды, возвращая Эльзу в ту самую ночь. Она снова была там. Запертая. Беспомощная. И звук... звук был тем же самым палачом, молоточком, отмеряющим удары по её рассыпающемуся миру.

— Тише… — шепот Анны повис в наэлектризованной тишине. Она вцепилась в холодный обод штурвала, но взгляд её, лихорадочный и огромный, беспрестанно метался между Эльзой и Кристоффом. Каждое волокно рвалось бросить пост, ринуться к сестре, сжавшейся в углу, — но страшная реальность и тяжелое дыхание Кристоффа, над её плечом, приковывали её к месту. Она чувствовала Эльзу сквозь пространство: тонкая дрожь, пронизывавшая тело сестры, била током и в её собственных жилах, проникая сквозь толстую ткань свитера, сквозь спёртый, тяжелый воздух отсека. Бессилие обжигало горьким комом в горле. Она была здесь, так близко, и не могла ничего сделать. Каждый новый, ледяной «ПЛИНК» заставлял вздрогнуть не только Эльзу. Саму Анну пронзала острая судорога. Не от эха собственных травм. От вида того, как этот звук, будто как невидимый нож, методично, неумолимо убивает её сестру изнутри.

— Держись… — прошептала Анна в пустоту. Слова повисли беспомощным эхом, крошечным щитом против чудовища, терзающего разум Эльзы. Пальцы вцепились в ледяную рукоять штурвала — якорь в нарастающем хаосе. Но хватка была трясущейся, предательски слабой. Каждая капля силы утекала на сдерживание собственной, клокочущей внутри боли и страха. Чем помочь? Мысль билась в черепе, как обезумевшая муха о стекло, — безнадёжно, отчаянно. Ответ обжигал: Ничем. Только оставаться рядом. И молиться, чтобы этот кошмар скорее кончился.

Весь мокрый от удушья и напряжения Олаф тоже застыл на своем посту. Дыхание ловилось короткими, поверхностными рывками. Воздуха в отсеке не хватало. Юношеское лицо, обычно открытое, исказилось маской первобытного ужаса. Глаза, широкие и невидящие, застыли на каплях влаги, ползущих по сварному шву над его светлой, слегка кудрявой, головой. Не течь. Пока нет. Всего лишь конденсат, холодная испарина металла. Но каждая капля, медленная, неотвратимая, падала в его сознании тяжелым свинцом, предвестником грядущего потопа, который вот-вот прорвет хлипкую оболочку мира.

«ПЛИНК»

Пульсация продолжала бить по корпусу. Олаф вздрогнул всем телом, судорожно рванув головой в сторону капитана. Глаза дико метнулись, ища спасения или хотя бы надежды.

— Они… они знают? — шёпот сорвался с губ, неестественно громкий в гнетущей тишине.

— Заткнись! — рычание Свена было беззвучным взрывом, лишь ярость, исказившая губы в немой, звериной гримасе. Он не шевельнулся, не повернул головы. Прикованный к бесполезному ореолу магнитного компаса, который продолжал сходить с ума от огромной глубины, матрос лишь сильнее вжался в холодный металл головой, будто пытаясь раствориться, стать его частью. Лицо оставалось каменной маской, непроницаемой. Выдавали только кулаки — сжатые и дрожащие от чудовищного напряжения. Дышал он через рот — медленно, с усилием, стараясь заглушить свист в заложенном носу. Каждый вдох — раскалённый нож, рассекающий тишину. Каждый выдох — пытка. Он боялся чихнуть. Боялся кашлянуть. Боялся собственного дыхания.

«ПЛИНК»

Кристофф закрыл глаза на долю секунды. Сколько времени прошло? Минуты? Часы? Время в этой стальной могиле на стометровой глубине потеряло всякий смысл. Оно пульсировало лишь каплями конденсата на холодной обшивке и судорожными ударами сердца, замирающего в такт каждому проклятому гидролокатору. Стратегия была безумной в своей простоте: Тишина. Абсолютная, гробовая. Лодка – мёртвая рыба, застывшая во тьме бездны. Ни стука. Ни шепота. Даже свет был врагом — только зловещие глаза аварийных фонарей, бросающие на стены гигантские, корчащиеся тени. Они жили своей жизнью. Ползли, нависали, сливались в чудовищные, бесформенные сгустки на краях зрения, особенно там, где сидел Олаф.

— Тени… — Прошипел юноша, вжимаясь в кресло. Глаза его, безумные, скакали по углам, цепляясь за каждый движущийся клочок света. — Они двигаются… Они… смотрят… — шёпот был липким от ужаса.

— Олаф! — Анна повернулась к нему всем корпусом, но голос, резкий, всё ещё оставался шепотом, переходящим на хрип. — Это просто тени! От фонарей! — Она пыталась вложить в слова сталь, но они звенели фальшью, срываясь на визгливую ноту. Она сама видела эти пляшущие силуэты. Видела, как они сливаются в её памяти с образом Рэббита на полу, с тенью Ханса мелькнувшей в отверстии торпедного аппарата.

— Дыши. — Выдохнула она, почти задыхаясь сама. — Глубоко. Вдох… выдох…

Олаф попытался. Вдох — судорожный, с присвистом, будто воздух был стеклянным. Выдох — сорвался в сдавленное, беззвучное рыдание. А руки… руки предали. Они заходили мелкой, неконтролируемой дрожью, пальцы судорожно скользили по холодному металлу штурвала глубины, словно ища спасения, которого не было. Каждый нерв, каждая мышца жили собственным, паническим ритмом, не слушаясь приказов разума.

— Не могу… не могу больше… — Его шёпот превратился в сдавленный вой. — Они везде… звук… он в голове… Я слышу… я слышу, как они идут по палубе… сверху…

«ПЛИНК»

— Verdammt, halt die Klappe! — Кристофф обернулся, глаза — узкие щели ярости и предупреждения. — Молчать! Ни звука!

Юноша уже не слышал. Ничего. Паника, что копилась часами — капля за каплей в ледяных тисках немоты и вечного, изматывающего ожидания удара — прорвала плотину. Он вскочил, как под током, споткнувшись о чёрную, холодную воду, плескавшуюся под ногами.

— НАДО ВСПЛЫТЬ! — Его крик рванул гнетущую тишину, сорвался в пронзительный, животный визг, от которого задрожали переборки. — Они все равно найдут! ВСПЛЫТЬ! Пока нас не сплющили в консервную банку! Я не хочу… — голос захлебнулся, — не хочу... не хочу... не хочу гнить! — Олаф рванулся слепо, не видя ничего, кроме массивных маховиков продувки цистерн балласта. Пальцы, скользкие от пота и страха, потянулись к холодному металлу. — Надо впустить воздух! Быстрее!

— ЧЁРТ ТЕБЯ ПОДЕРИ, ТВАРЬ МАЛОЛЕТНЯЯ! — голос Венца, сорвавшийся за переборкой, был как взрыв глушителя автомобиля в ночной тишине. Голос, который тоже уже не мог и не хотел сдерживать клокочущую в жилах ярость и страх.

Все произошло за мгновение. Свен, как пантера, сорвался с места. Его лапа, огромная и неумолимая, обрушилась на руку Олафа, сжимавшую маховик, раньше, чем пальцы матроса успели передать металлу хоть каплю безумной воли. Одновременно вторая рука, жёсткая как лом, вдавилась в рот матроса, превращая следующий визг в хриплое, захлебнувшееся бульканье. Олаф забился в этой стальной клетке из мышц и костей, глаза — белые шары ужаса, залитые слезами, тело выгибалось в немой судороге, издавая лишь глухие, хрюкающие всхлипы. Свен прижал его к маленькому, расчётному столику командира, обездвижив всей своей массой тела. Над ними, с характерным скрежетом снова заискрила, дышавшая на ладан, панель состояния, выбрасывая в воду сноп жёлтых искр. Но лицо Свена оставалось непроницаемым, а в глазах горело нечто страшное — не гнев, а холодная, убийственная необходимость. Он знал: один неверный звук, один пузырь воздуха, выпущенный наружу — и смерть найдет их мгновенно.

— Ти-ше…— сквозь зубы прошипел Свен прямо в ухо Олафу, схватив парня за шею ладонью. Голос – низкий, как скрежет камней. — Если умрешь… то молча. Как мужчина. Понял?

Олаф замер. Не от приказа — от первобытного инстинкта жертвы, почувствовавшей клыки хищника. Слёзы — грязные ручьи, текли по щекам, но тело обмякло, словно из него выдернули стержень. Безумие в глазах сменилось не просветлением, а осознанием бездны, не океанской, а той, что он едва не разверз под ногами товарищей. Короткий, жалкий кивок. Только тогда стальные тиски Свена на горле и руке ослабли.

Анна поднялась. Шаги её были как-будто беззвучны по залитому полу, но каждое движение отдавалось болью в виске — тупой, навязчивой. Она подошла к Олафу, который всё ещё ловил воздух короткими, рваными глотками. Не говоря ни слова, она обхватила его за плечи — нежно втягивая в круг своей хрупкой защиты. Ладонь прижала его голову, всклокоченную и влажную от пота и слёз, к своему плечу. Ткань свитера мгновенно стала тёплой и мокрой. Её собственные руки мелко дрожали, предательски выдавая напряжение, но голос, когда она зашептала прямо в самое ухо, сквозь рыжие пряди, был удивительно ровным, тёплым, как самое мягкое и тёплое одеяло:

— Всё в порядке. Дыши, Олаф. Просто дыши. Мы все здесь. Мы вместе. Мы переживём. Держись за меня. Вот так. Дыши… вдох… выдох… Видишь? Это тени. Просто тени и шум шторма. Он шумит за нас. Он скрывает нас. Дыши…

Её взгляд, скользнувший из-за плеча Олафа, нашел Эльзу. Сестра сидела бледная, как лунный свет на мертвой воде, но в ответ на немой вопрос Анны — кивнула. Один раз. Коротко. Твёрдо. Как ледяной луч маяка в кромешной тьме. Одобрение. Облегчение. Горькое и острое кольнуло Анну под сердце. Олаф всхлипнул, уткнувшись лицом в плечо Анны. Его тело всё ещё сотрясали беззвучные рыдания, но дикий вихрь паники откатывался, обнажая дно — жгучий стыд и полное, животное изнеможение. Свен, тем временем, медленно отступил к своему месту у переборки. Движения его были точными, как у автомата, но когда он опустился, то позволил себе лишь одно – уронить лицо в ладони. На мгновение. Грубые пальцы сжали виски, скрывая глаза. В этой немой позе, в сгорбленных плечах, читалась не ярость, а свинцовая усталость воина, отдавшего если не всё, то очень многое в одном рывке. Тишина снова сомкнулась над ними, хрупкая и зыбкая, но уже без крика.

«ПЛИНК»

— Венц… — Кристофф не отрывал глаз от глубиномера. Стрелка дрожала на отметке 120. — Дистанция?

— Тысяча… восемьсот… — Венц прислушался. Лицо его напряглось. — Шум винтов… меняется. Громче.

Казалось никакого шума вокруг. Только густая, липкая, как чёрная смола, тишина заполняющая каждый уголок, каждую щель сознания. Даже Олаф замер, втянув воздух и затаив его в лёгких, как последний глоток жизни. Лишь скрип корпуса, стонущего под чудовищным напором бездны, и те самые «ПЛИНК-ПЛИНК-ПЛИНК». Теперь он звучал размеренно, неумолимо, как маятник гигантских часов, отсчитывающий последние секунды, как похоронный марш, заглушаемый лишь толщей стали и воды.

Венц вдруг выпрямился. Кровь отхлынула от его лица, оставив мёртвую, восковую бледность. Он медленно, как на оси, повернулся. Его взгляд, лишенный всякой, тени сомнения, вонзился в глядящего через округлый люк переборки, Кристоффа:

— Пеленг стабилен. Ноль-два-семь. Меньше тысячи. — Голос – сухой щелчок, лишенный интонации. — Но проходит правее... — Он сделал микроскопическую паузу, губы исказились в гримасе, лишенной даже тени надежды. — Всплески!

Слова не упали, они повисли. Тяжелые, как гири, в спёртом воздухе. Ни крика. Ни стона. Даже скрип корпуса на миг затих, будто сама сталь затаила дыхание перед неизбежным. Абсолютная, звенящая пустота, натянутая до предела. Анна инстинктивно вжала Олафа в себя, словно пытаясь закрыть своим телом. Свен выпустил своё лицо из рук. Кулаки сомкнулись снова, но уже вокруг рукояти руля направления в готовности принять удар. Эльза окаменела, её широко распахнутые глаза, полные немого, всепоглощающего ужаса, приковались к потолку — к точке, откуда придёт конец. Кристофф лишь глубже вонзил холодные пальцы в тросы перископа. Взгляд его остекленел. Пустота в нем была не отчаянием – это была пустота принятия. Жребий брошен. Вариантов нет.

И тогда. Сквозь. Сквозь пятнадцать сантиметров закаленной стали. Сквозь сто пятнадцать метров чёрной, ледяной, давящей пустоты. Сквозь яростный рёв шторма, бушующего далеко наверху, в другом мире — прорвалось оно. Не пронзительный "плинк". Не навязчивый гул винтов. Три удара. Тяжёлых. Глухих. Раздавшихся один за другим с леденящей, бесчеловечной размеренностью. Как три гранитных валуна, брошенных в чёрное зеркало океана, чтобы перевернуть его, сокрушая всё на пути.

— Wasserbomben… — Просвистело в тишине. Шёпот? Мысль? Эхо, рождённое в обречённых черепах? Чей он был – Олафа, сдавленно задрожавшего? Свена, стиснувшего челюсти до хруста? А может, просто эхо в их обреченных головах? Все взгляды были прикованы к потолку, к тому месту, откуда сейчас должна была прийти смерть.

Но её не было. Бомбы рвались, но значительно дальше и в стороне от их затаившейся посудины на глубине 120 метров.

Олаф замер, будто маленький, перепуганный зверёк, загнанный в угол. Лишь тонкая, неконтролируемая дрожь, словно ток низкого напряжения, пробегала по его деревянному телу, плотно прижатому к Анне. Она ощущала каждый его трепет сквозь ткань своей промокшей одежды. Её пальцы, почти машинально, водили по его спине, вычёрчивая невидимые узоры утешения, а губы шептали что-то теплое, сбивчивое, лишенное конкретных слов — лишь поток успокаивающего бормотания, адресованного больше инстинкту, чем разуму. Но взгляд Анны, широкий и сияющий даже в полумраке отсека, был прикован не к матросу. Он метнулся через тесное пространство и увяз в неподвижной фигуре Кристоффа, вцепившегося в перископ. В его сгорбленной спине, в напряжённой линии плеч она искала хоть намёк, хоть тень уверенности, слабую искру надежды, что все это не напрасно, что стальная скорлупа вокруг них выдержит. Её собственное сердце колотилось в такт глухим ударам где-то снаружи.

— Они не знают, где мы? — Голос Свена, обычно такой резкий и ясный, теперь звучал приглушенно, странно плоско, будто слова застревали в густом, спёртом воздухе. Он не смотрел на собеседников, его глаза упёрлись в мокрый от конденсата потолок, словно пытаясь разглядеть сквозь сталь и воду неистовство бури наверху. Воздух в отсеке становился ещё более тяжелым коктейлем: едкая, наэлектризованная, гарь смешалась с резким, солоновато-металлическим запахом пота, страха и чего-то еще — будто сама сталь корпуса, сдавленная чудовищным давлением глубин, начинала плакать каплями ржавчины и отчаяния. Выше, в царстве шторма, ветер выл как раненый зверь, рвал волны в клочья бешеной пены, заливая палубу эсминца ледяными потоками. Эта ярость стихии должна была скрыть их, маленькую стальную сигару, затерявшуюся в бездне. Но англичане — упрямые охотники, не сдавались. Их гидролокатор — слепой циклоп из стали и электроники, без глаз, но с неумолимым слухом смерти, методично прощупывал толщу воды. Его импульсы — короткие, пронзительные щелчки, были как удары скальпеля по нервам. Затишье, наступившее после очередного бомбометания, было обманчивым. Оно не сулило спасения, а лишь предвещало начало долгой, изматывающей души игры в кошки-мышки, где ставкой была сама жизнь, а часы тикали с леденящей медлительностью.

Эльза сидела, откинувшись на холодную переборку. Она была похожа не на живую женщину, а на изваяние, высеченное из самого мрака и отчаяния. Три чудовищных удара глубинных бомб, от которых содрогалось все нутро лодки и звенели зубы, уже не вызвали в ней нового приступа паники. Напротив. Каждый взрыв, казалось, не прибавлял ужаса, а выбивал из неё что-то жизненно важное — последние остатки сил, последние проблески чувств. Осталась лишь пустота. Ледяная, бездонная, как океан за бортом. Взгляд её, некогда столь ясный и властный, теперь был мутным, стеклянным, лишенным фокуса. Он скользил по бархатным лучам аварийных фонарей, с трудом освещающих отсек, по многочисленным фонтанчикам воды, сочившихся из всех возможных щелей в трубах и сварных швах, и упирался в чёрное зеркало воды у её ног. Но ясности в её голубых глазах не было абсолютно.

Звук "плинка" доносился до неё как сквозь толстую вату. Он тонул в нарастающем гуле её собственной крови, бешено стучавшей в висках, и грохочущем рёве винтов эсминца, неустанно бороздившего воду над их головами. Она чувствовала не звуки, а давление. Оно сжимало её со всех сторон, неумолимое и всепоглощающее. Давление сотен тонн солёной воды, готовой раздавить этот стальной кокон в лепёшку. Давление страха, витавшего в воздухе густым, удушающим туманом. Давление прошлого — того самого, что она пыталась похоронить только в себе, но которое всё же протиснулось в эту душную стальную трубу именуемой подводной лодкой. Он был здесь. Тот призрак. Она ощущала его холодное дыхание у себя на затылке, слышала шёпот обвинений в такт ударам сердца. Но теперь... теперь ей было всё равно. Пусть приходит. Пусть давит. В ледяной пустоте не осталось места даже для страха перед мертвецом.

«ПЛИНК»

Звук прозвучал уже отчётливей, резче, как камень, брошенный в стеклянный колодец тишины. Кристофф, не отрываясь от приборов, лишь резко повернул голову. Его взгляд, на мгновение скользнул по Эльзе, по её застывшей, почти неживой фигуре, по лицу, с которого словно стёрли все краски жизни и тут же метнулся в сторону – не к Анне, к Свену.

Матрос сидел, оперевшись локтем на руль направления. Но его уставшее, периферийное зрение, отточенное годами вахт, пока ещё не подводило. Он почувствовал тяжесть взгляда командира еще до того, как их глаза встретились. В тусклом, прыгающем свете аварийных фонарей их взгляды скрестились на долю секунды. Ни слова. Ни звука. Только молниеносный обмен: взгляд Кристоффа, жёсткий, как стальная пластина, ткнул в сторону угла, где сидела Эльза. Взгляд Свена — короткий, кивающий: «Понял».

Капитан тут же отвёл глаза, вернувшись к дрожащей стрелке глубиномера. Его челюсть сжалась так, что выступили белые бугры на скулах. Никаких приказов вслух. Никакого движения. Тишина была их броней, их единственным шансом. Свен не шевельнулся. Не повернул головы. Но угол его зрения незаметно сместился. Теперь он охватывал не только панель вентилей и манометров перед собой, но и ту неподвижную фигуру, сжавшуюся в клубок около СРП. Его внимание, обычно сфокусированное как лазер на задаче, теперь делилось. Часть его сознания беззвучно висела над Эльзой, сканируя малейший признак движения, сжатия мышц, судорожного вдоха — всего, что могло вырваться наружу звуком. Его собственное дыхание стало ещё тише, почти неслышным, превратившись в едва уловимый свист через стиснутые зубы. Он стал стражем её молчания.

Анна, чувствуя, как дрожь Олафа постепенно стихает под её рукой, подняла глаза. Она увидела этот молниеносный, немой диалог между Кристоффом и Свеном. Увидела, как неподвижная фигура Свена приобрела новое, едва уловимое качество — бдительность, направленную не вперёд, а вбок. И всё поняла. Глубокий, почти беззвучный вдох облегчения вырвался из её груди. Она не одна. Эльзу видят. За ней следят. Не нужно никуда идти, ничем рисковать. Она могла остаться здесь, со всеми, чувствуя холодную воду под ногами и тепло Олафа у своего плеча, краем глаза контролируя сестру. Теперь она держала не только глубину, но и эту хрупкую связь — взгляд на Эльзу, спиной ощущая сосредоточенность Свена. Это была их общая, безмолвная вахта.

Эльза ничего не заметила. Ни взглядов, ни молчаливого перераспределения обязанностей. Она существовала в вакууме собственного оцепенения. Давление за бортом, давившее на сталь, казалось, продавливало и её, сплющив все мысли, чувства, страхи в плоскую, безжизненную пластину. Звук нового «ПЛИНКА», прозвучавший чуть левее и явно ближе, лишь заставил её веки чуть дрогнуть. Как будто где-то далеко, в другой галактике, упала песчинка. Её дыхание было таким же поверхностным и редким, как у спящего. Она была призраком в углу центрального поста.

Венц, припавший к гидрофону, вдруг замер. Его спина выгнулась тугой дугой. Пальцы, сжимавшие наушники, побелели. Он не произнес ни звука, но его поза кричала громче любого доклада. Цель маневрирует. Пеленг меняется.

«ПЛИНК-ПЛИНК-ПЛИНК»

Серия. Быстрая. Настойчивая. Как стук смерти в дверь. Кристофф почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Его взгляд инстинктивно метнулся к Эльзе. Она даже не пошевелилась. Казалось, она вообще перестала дышать. Свен, не отрываясь от рулей, лишь чуть сильнее вцепился пальцами в рукояти. Его взгляд, прищуренный и острый, как шило, был пригвожден к ее застывшему профилю.

Тишина в отсеке стала звенящей, хрупкой, как тончайшее стекло. Каждая капля конденсата, падающая с потолка в чёрную воду на полу, звучала как удар молотка. Каждый скрип перекошенного шпангоута — как предсмертный стон. Они висели на волоске. И в центре этого немого ада, под тройным, неусыпным взглядом — командира, матроса, сестры — сидела Эльза, безучастная статуя в углу, её стеклянные глаза отражали прыгающие тени аварийных огней, не видя никого и ничего. Ее молчание было теперь их общим щитом, купленным ценой её ухода в небытие. И Кристофф знал — любое движение, любая попытка "помочь" сейчас будет ударом по этому щиту. Они могли только ждать. Ждать и слушать проклятый, методичный стук гидролокатора и надеяться, что сталь, нервы и молчание Эльзы выдержат до конца этой бесконечной охоты.

Частота не изменилась. Тот же ледяной укол в мозг. Капитан ощутил, как холодный пот стекает по его виску, скользит по щеке, как слеза, которую он не позволит себе пролить. 120 метров. Опасная черта. И от пропасти в бездну их удерживает лишь воздух в балластных цистернах и рули глубины, которые пока что способны компенсировать дифферент. Вариантов не было. Ни всплыть под убийственный град снарядов и бомб. Ни уйти глубже — сталь не выдержит. Оставалось только одно: затаиться. Стать частью океанского дна. Мёртвым железом. И молиться, чтобы шторм наверху, этот слепой, яростный союзник, продолжал глушить их от надоедливого врага.

Кристофф медленно, сантиметр за сантиметром, отпустил трос зенитного перископа. Холодные пальцы занемели, одеревенели. Он сжал и разжал их, заставляя кровь вернуться. Только Венц продолжал своё страшное таинство. Его тело было напряжено до предела, каждый нерв — антенна, улавливающая малейшую вибрацию в чёрной толще. Он был их единственными ушами в бездне. Его шепот, когда он снова заговорил, был едва отличим от скрипа корпуса:

— Пеленг... ноль-два-семь... — Пауза, долгая. — Дистанция... тысяча двести... — Еще пауза. Губы акустика дрогнули. — Проходит мимо. Слева... Сейчас... будет за кормой...

«ПЛИНК»

Звук пришел с другого борта. Чуть дальше. Будто слепая палка нащупала пустоту рядом. Тишина менялась. Не прежняя, звенящая от напряжения, а тяжёлая, пропитанная адреналиновым похмельем и свинцовой усталостью. Даже плинки гидролокатора казались теперь... реже? Или это был обман слуха, измученного часами немыслимого напряжения?

Кристофф не верил обманчивому затишью. Он знал: англичане не отступят. Они будут кружить, снова и снова прочёсывая сектор, пока не достигнут цели или пока не иссякнут глубинные бомбы. Шторм был их врагом, но и союзником — он скрывал лодку, но и маскировал атаку.

Эльза медленно перевела взгляд с воды на Кристоффа. В её глазах не было ни страха, ни надежды. Лишь бесконечная усталость и вопрос. Сколько ещё? Вопрос, висящий в спёртом воздухе.

«ПЛИНК»

Новый цикл. Но теперь, после грохота бомб и предательского скрипа корпуса, этот звук казался уже не таким всесильным. Всего лишь иглой. Колючей, надоедливой, но... терпимой. Пока сталь держит. Пока воздух, хоть и отрава, но ещё есть. Пока тишина внутри сильнее любого "плинка" извне. Кристофф посмотрел сквозь переборку. Фельдфебель медленно снял наушники на мгновение, протер ладонью вспотевшие, красные от давления уши, а тяжелый вздох говорил об усталости и удушье.

Капитан встретил его взгляд и в ответ медленно кивнул. Никаких слов. Никаких приказов. Приказ был один, и он витал в спёртом воздухе: Молчать и держаться. Минута за минутой. Час за часом. Он снова обхватил холодные тросы перископа, впился взглядом в дрожащую стрелку глубиномера. 120 метров. Бездна дышала им в спину. А сверху, сквозь яростный рев шторма, слепая, упрямая кошка продолжала искать свою мышь.

***

Время на глубине потеряло привычный ход. Оно текло не минутами, а ударами сердца, вздохами, падающими каплями. Часы, проведенные в ледяной, стальной ловушке, слились в одно сплошное, мучительное «сейчас».

Воздух… он больше не был воздухом. Первые часы его глотали жадно, после борьбы за живучесть. Теперь же каждый глоток давался с боем. Он стал густым, тяжелым, маслянистым на вкус. Как будто дышишь не кислородом, а выхлопами собственного изношенного тела. В нём висела кислинка — едкая, неприятная, знакомая всем, кто хоть раз надолго запирался в душном помещении. Углекислый газ. Он вытеснял жизнь из отсека, молекула за молекулой. Лёгкие работали вхолостую, не в силах извлечь из этой отравленной смеси ничего, кроме головной боли.

А голова… она раскалывалась у всех. Тупая, давящая боль за глазами, в висках, сжимающая череп будто тисками. Она не отпускала ни на секунду, нарастая волнами, синхронно с мерзким, шипением тонких струек из-под сальников и мерным падением капель с потолка — монотонный аккомпанемент их заточения. Это пытка. Назойливый метроном, отсчитывающий секунды их медленного удушья. Он вгрызался в мозг, доводил до белого каления, заставлял пальцы непроизвольно сжиматься в кулаки. Хотелось закричать, чтобы заглушить этот адский аккомпанемент, но даже на крик воздуха не хватало.

Свен, обычно недвижимый, сидя у своего поста, начал ритмично, с лёгким раздражением, постукивать пальцем по мокрому металлу переборки. Туда-сюда. В такт каплям. Как будто пытаясь их подчинить, встроить в какой-то свой ритм, чтобы не сойти с ума. Но получалось лишь хуже — его собственный стук сливался с общим, превращаясь в часть симфонии кошмара.

Олаф, сидел, сгорбившись, на холодном, затопленном полу, прижавшись боком к ноге Анны, равно как и Эльза совершенно не обращая внимания на воду под ногами. Его голова, с мокрыми от пота светлыми волосами, тяжело лежала на коленях Анны. Девушка одной рукой, почти на автомате, медленно водила по его волосам, ощущая под пальцами мягкие пряди и напряженные виски. Его дыхание было поверхностным, прерывистым. Он не спал. Глаза, прикрытые всего на мгновение, снова открывались, чтобы уставиться в потолок, где плясали тени от яркого света фонарей. В них не было паники — лишь пустое, апатичное отупение, защитная реакция психики, отказавшейся воспринимать реальность. Он просто лежал, чувствовал прикосновение её рук и дышал.

Анна сидела спиной к рулям, сгорбившись, спина её неестественно выгнулась под двойной тяжестью: головной боли, собственного измождения и доверившегося ей, пережившего приступ паники, матроса. Казалось, этот невесомый груз давил на неё с силой в сотни килограммов. Головная боль выедала изнутри, туман застилал сознание. Она пыталась сосредоточиться на присутствующих в отсеке, но взгляд уплывал, цепляясь за ржавые подтёки на трубах, за монотонно искрящую панель состояния и неподвижную фигуру сидящей напротив Эльзы. Руки, что гладили Олафа, двигались сами по себе, отдельным, живущим своей жизнью механизмом утешения. Ей хотелось только одного — чтобы всё это скорее закончилось.

Эльза не двигалась. Казалось, она впала в анабиоз. Её легкие дышали так редко и мелко так, что грудь почти не поднималась. Её уход в себя стал единственной возможной защитой. Внутри неё была своя, еще более глубокая и тихая бездна, куда не доносились ни капли, ни шипение, ни даже леденящий душу плинк гидролокатора, который всё еще, пусть и реже, прощупывал толщу воды где-то на периферии их кошмара.

Кристофф стоял, опираясь лбом о холодный латунный корпус стального перископа. Прохлада металла на время притупляла раскалённую боль за глазницами. Он считал. Считал свои вдохи. Пытался дышать реже, глубже, экономя драгоценный, отравленный воздух для других. Каждый вдох обжигал лёгкие, не принося облегчения. Мысли путались, плыли. Он ловил себя на том, что забывает, о чём думал секунду назад. Оставался только инстинкт. Контроль. Взгляд, блуждающий от глубиномера к Венцу, от Венца — к неподвижным фигурам в отсеке.

Фельдфебель у гидрофона напоминал древнего, уставшего от жизни оракула. Он не снимал наушников, но его поза потеряла былую упругую готовность. Он обмяк, словно провалился в себя. Циничная маска спала, обнажив изможденное, серое лицо с запавшими глазами и сотнями капель пота, стекающего по его лбу. Он лишь изредка, через большие, тягучие промежутки времени, поднимал руку, подавая Кристоффу знак: все тихо. Пеленг меняется. Они всё ещё ищут. Слепо, методично, и также безуспешно.

Внезапно Олаф зашевелился. Он с трудом приподнялся на локте, его лицо было бледным, с зеленоватым оттенком.

— Меня… тошнит… — выдохнул он хрипло, и голос его был чужим, полым, как будто доносящимся из глубокого колодца.

— Мать твою, даже не вздумай! — шикнул в ответ Свен.

Анна инстинктивно обхватила его руками, не давая мальчишке сделать слишком резких движений.

— Олаф, дыши, — зашептала она отчаянно, гладя его по спине дрожащей ладонью. — Глубоко вдохни. Просто дыши.

Олаф судорожно сглотнул, его горло болезненно сжалось. По его бледному, с зеленоватым оттенком лицу, катились капли холодного пота, смешиваясь с морской солью. Спазм отступил так же внезапно, как и накатил, оставив после себя лишь дрожь в коленях и пустоту. Он медленно откинулся назад, на прежнее место, и просто сидел, сжимая собственные пальцы между собой, полностью закрыв глаза.

Воздух в отсеке сгущался, превращаясь в тягучую, ядовитую патоку. Каждый взгляд, брошенный на соседа, выхватывал из полумрака одно и то же: землистые, влажные от испарины лица; полуприкрытые, воспалённые глаза, в которых читалась одна лишь тупая, животная усталость; губы, сжатые в белую нитку от нестерпимой, давящей боли в висках. Они медленно угасали заживо. Не от взрыва, не от вражеской пули. Их убивала собственная лодка. Их стальной кокон, их убежище, превратилось в склеп, безжалостно выкачивающий из них жизнь, каплю за каплей. Оно заполняло собой всё. Оно и было течением времени. Временем, которого у них оставалось всё меньше.

Казалось время тоже уплотнилось, став тягучим и бесформенным, как чёрный мазут. Оно текло уже не минутами, а редкими, всё более вялыми ударами сердца в пересохших лёгких. Воздух был прогрет до липкой, телячьей теплоты, выжат до предела, и каждый глоток обжигал лёгкие не кислородом — едкой смесью углекислоты, испарений человеческих тел и сладковатого, тошнотворного запаха страха, намертво въевшегося в сталь. Головная боль из тупого гудения превратилась в раскалённый обруч, стягивающий виски, заставляющий кости черепа медленно, неумолимо трещать. Сознание плыло, цепляясь за обрывки мыслей, как утопающий за щепки.

Плинки гидролокатора приходили всё реже. Они звучали приглушенно, будто из-за толстого слоя ваты, и явно с другого пеленга. Далёкие. Ленивые. Слепой охотник устал и начинал терять интерес. Или так только казалось.

Недвижимая фигура Венца у гидрофона, медленно, с трудом повернула голову. Движение далось ему с огромным усилием, словно шею заклинило. Губы, потрескавшиеся и белые, едва шевельнулись в тихом шёпоте:

— Отходит... Ноль-семь-пять... Еле-еле могу разобрать шум винтов...

Слова повисли в отравленном воздухе. Едва долетев до остальных в отсеке, но этого было достаточно, чтобы экипаж слегка оживился.

Кристофф оторвал тяжелый взгляд от бесполезного и ныне чертовски мёртвого гирокомпаса. Он медленно, позвонок за позвонком, выпрямился. Тело отозвалось тупой, разлитой болью во всех мышцах, а в боку снова засаднило от недавнего удара во время бомбёжки, обо что-то крепкое и металлическое.

Свен сидел, уставившись в одну точку перед собой. Его глаза были остекленевшими, дыхание — редким и поверхностным. Рука все еще лежала на штурвале руля направления, но пальцы не сжимали его, а лишь лежали на нём, как плети.

Олаф задремал беспокойным, нервным сном у ног Анны, вздрагивая и постанывая. Сама Анна, с осунувшимся, красным от запёкшихся кровоподтёков лицом, не спала. Её взгляд, мутный от боли и усталости, был прикован к Эльзе. Та не изменила позы. Казалось, она вообще перестала быть частью этого мира, уйдя в глубины, куда не доставали ни бомбы, ни «плинки».

Они умирали. Медленно, тихо, без огня, и по колено в воде. Стальная утроба всё больше и больше походила на братскую могилу, в собственном соку. И вот теперь, неужели это шанс? Тяжелое решение созревало где-то в глубине сознания капитана. Холодное, тяжелое и неизбежное, как свинцовая гиря. Рискнуть быть услышанными — или гарантированно задохнуться здесь, в темноте? Кристофф сделал глубокий, обжигающий вдох и кашлянул. Звук, грубый и резкий, прорвал звенящую немоту, заставив всех вздрогнуть. Венц обернулся, Свен поднял голову, Анна перевела на него испуганный, укоряющий взгляд — как можно так шуметь?!

— Венц, — голос Кристоффа, срываясь на приглушённый кашель, скрипел словно ржавая заклепка. — Пеленг и дистанция… что слышно?

Акустик, морщась от боли в затекших мышцах, снова прильнул к гидрофону прокручивая рукоять и переключая частоту. Пауза тянулась мучительно долго.

— Очень глухой шум... — наконец проскрипел он. — Сложно сказать, как далеко... Шум винтов теряется в шторме. Его почти не слышно.

Кристофф кивнул. Его пальцы сжали микрофон переговорного устройства.

— Фолькер. — Пауза. Сзади на корме, должно быть, было еще хуже. Жарче, душнее. — Ты ещё жив?

Из динамика донесся хрип, больше похожий на предсмертный.

— Пока не крестись, герр лейтенант...

— Хорошо. Левая, средний вперед.

В ответ послышался лишь непередаваемый звук — смесь не удивления и ужаса а скорее усмешки. Но через мгновение тихо донеслось:

— Jawohl. Левая машина, средний вперед.

Все смотрели на Кристоффа. Нет, не с немым укором. В уставших глазах теплился огонёк надежды, что скоро их заточению придёт конец.

И тут по корпусу лодки снова пробежала, едва уловимая вибрация. Низкое, глубокое урчание где-то позади, превратилось в сдавленный, но уже непрерывный гул единственного исправного электромотора. Электрическое сердце лодки забилось сильнее сбрасывая с себя маску тихого хода. Неровно, с хрипом, но забилось.

Кристофф, не отрываясь от глубиномера, поправив фуражку, скомандовал шепотом, который был слышен всем:

— Свен, Анна, Олаф... к рулям. Средний вперед. Курс... — он замолчал. Курса не было. Гирокомпас мертв, магнитный показывал чушь и оставалось лишь... куда угодно. Просто прямо. Выбраться из-под английских бомб станет неплохим началом их героического спасения.

Тихий, прерывистый гул электромотора стал единственным звуком, нарушавшим звенящую немоту отсека. Он был слабым, неровным, словно аритмичный пульс умирающего существа. Но для семерых человек, запертых в стальном гробу, этот звук теперь был песней надежды. Медленное, едва заметное движение вперед означало, что они не просто беспомощно висят в толще воды, ожидая конца. Они боролись.

Воздух оставался густым и ядовитым, но сам факт действия, пусть и отчаянного, придавал сил. Анна, Свен и Олаф, словно заводные манекены, впились в штурвалы, пытаясь удержать лодку на невидимой, призрачной прямой без помощи мёртвого гирокомпаса. Не потому что верили в успех, а потому что иного выбора не было. Они ловили курс по смутным ощущениям, по едва уловимым вибрациям, идущим сквозь стальной корпус. Кристофф стоял позади рулевых, а его взгляд по-прежнему был прикован к дрожащей стрелке на отметке в 120 метров. Совершенно неосознанно, капитан, продолжая вслушиваться в скрежет сжимаемого давлением металла, редкие плинки гидролокатора и шум забортной воды в трубах, он положил свои массивные руки на хрупкие плечи девушки в черном свитере, которая сидела перед ним. Вопреки ожиданиям, Анна вздрогнула, но даже не подумала одёрнуть плечами в попытке высвободится. Почему-то в этом молчаливом прикосновении капитана, она почувствовала спокойствие и защиту, которой сейчас хрупкой принцессе так катастрофически не хватало.

Весь мокрый и похожий на поросшее мхом изваяние, в своей радиорубке, Венц продолжал быть их глазами и ушами. Но уши уже предавали его. Часы нечеловеческого напряжения, удушья и адской концентрации сделали своё дело. Сознание затуманивалось, в висках стучало, а в ушах стоял навязчивый звон, маскирующийся под шумы океана. Он с силой тер виски и глаза, пытаясь вдавить себя в реальность, заставить мозг фильтровать правду от галлюцинаций, рожденных усталостью и нехваткой кислорода.

Сначала это был далекий, едва уловимый гул, похожий на десятки других, что он слышал за последние часы. Он провел ладонью по лицу, смахивая липкий пот, и снова прильнул к наушникам. Нет, это не шторм. И не шум их собственного мотора. Это был ритмичный, мощный, нарастающий стук. Четкий, как метроном. Винты. Быстроходные винты эсминца. Венц замер, пытаясь определить пеленг. Сердце уходило в пятки. Шум всё нарастал и нарастал. Он становился громче. Эсминец не просто кружил. Он уже шёл на них. Словно акула, учуявшая слабый запах крови в воде.

— Herr Kaleun… — голос Венца сорвался, он прочистил горло и попытался снова, но в нём все равно звучала сталь, протёртая наждаком. Все головы в отсеке повернулись к переборке. Даже Эльза, казалось, шевельнулась в своем оцепенении. — Пеленг два-семь-пять… Эта тварь приближается.

Олаф судорожно сглотнул. Свен снова шмыгнул заложенным носом пытаясь вдохнуть хоть немного того, что с трудом можно было назвать воздухом. Анна перевела испуганный взгляд на Кристоффа.

— Дистанция? — спросил оберлейтенант, и его собственный голос прозвучал удивительно спокойно, ледяным осколком в раскаленном воздухе.

Венц прикрыл глаза, вслушиваясь. Шум винтов нарастал, заполняя всё его существо. Теперь он слышал их даже без наушников, чувствовал вибрацию через корпус лодки.

— Быстро сокращается… около тысячи метров… — он открыл глаза, и в них стоял неприкрытый, животный страх, который он уже не мог скрыть. — Он нас слышит. Ложится прямо на нас.

В отсеке воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая лишь нарастающим, как сердцебиение чудовища, гулом со стороны кормы. Гул переходил в яростный рокот, а англичанин на поверхности дал ходу.

Кристофф почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое опускается у него внутри. Он понял. Их попытка уползти стала ошибкой. Тихий, но всё же заметный шум их электромотора стал маяком в ночи для охотника. Возможно он только что подписал им всем смертный приговор, приказав дать ход. Капитан медленно обернулся к экипажу. Лица, обращенные к нему, были бледными, испуганными, но в них не было паники. Только усталое, горькое понимание. Они прошли через слишком много, чтобы в чём-то его упрекнуть. Да и смогли бы они? Весь запас паники уже был вычерпан до дна.

— Эрих, полный вперед, — тихо скомандовал Кристофф в переговорку. Гул мотора усилился, разорвав звенящую тишину, которую теперь разрывал не только нарастающий рев надвигающейся смерти на поверхности.

— Все… — голос Кристоффа был низким, но абсолютно четким, как команда на параде. Он обвел взглядом каждого: Анну, сжимающую руку Олафа на штурвале; Свена, с его каменным лицом; Венца, с которого словно сдули весь его циничный напуск; Эльзу, в чьих глазах на миг мелькнуло осознание кошмара. — Готовиться к удару. Всем держаться.

Он сам шагнул к прочному основанию перископа и обхватил его руками. Его взгляд упал на Анну. Он кивнул ей, один короткий, твердый кивок. В нем было все: и просьба держаться, и обещание, и прощание.

Наверху, над ста двадцатью метрами ледяной воды, эсминец, нащупав-таки свою цель, делал последний разворот, чтобы накрыть её веером глубинных бомб. Игра в кошки-мышки продолжалась, за которой последовал новый приказ капитана, заставивший всех остальных недоуменно обернуться:

— Погружение 150 метров. Дифферент на нос 10 градусов!

Глава 12 - "На пределе прочности"

Приказа не прозвучало — он обрушился. Не звуком, а глыбой свинца, сорвавшейся с невидимой цепи, и намертво вставшей в спёртом, отравленном воздухе. Тот хрупкий миг звенящей тишины, что предшествовал ему, был раздавлен напрочь, похоронив под обломками последние призраки надежды. Даже вечный, скрежещущий стон корпуса субмарины, её металлическая агония, замер на мгновение, поражённый безрассудным безумием услышанного. И эта внезапная немая пауза, повисшая в вакууме звука, была страшнее любого взрыва.

«Погружение. Сто пятьдесят метров».

Слова, высеченные изо льда и стали, вонзились в каждого. Глаза команды, выжженные бессонницей и отравленные страхом, впились в Кристоффа, выискивая в его чертах трещину — тень сомнения, отсвет брезгующего разума. Олаф, едва начавший приходить в себя, снова окаменел. Его пальцы, будто живые существа, впились в холодную сталь штурвала, и сквозь слой грязи и пота проступила мертвенная белизна костяшек, выдавленная тисками ужаса. Свен, всегда невозмутимый, резко, почти механически, повернул голову и в его обычно непроницаемом взгляде вспыхнуло нечто острое, дикое, животное удивление перерастающее в оторопь.

Сто пятьдесят.

Цифра повисла в воздухе, как цианид. За гранью. За чертой, где кончаются расчёты и начинается власть слепой физики, где законы прочности становятся злым, насмешливым врагом. Здесь, в ледяном мраке, стальные листы толщиной в ладонь начинали трещать по швам, сдавленные чудовищным водяным прессом. Каждую заклёпку, каждый сантиметр сварного соединения вдавливало внутрь с силой пули. Это был приговор. Не приказ на спасение, а скорее на медленное, осознанное, технически выверенное самоубийство. Прямой путь в бездну, откуда не возвращаются.

Но Кристофф уже отрезал себя от их немых вопросов. Он был подобен снаряду, сорвавшемуся с направляющей. Рванувшись к маленькому капитанскому столику под искрящей панелью состояния, он смахнул на чёрный, от плескавшейся под ногами воды, пол осколки разбитого стекла. Пальцы, почти лишённые чувствительности от холода и адреналина, нашли скрытую защёлку. Последовал короткий, сухой щелчок и он с силой, в которой была вся ярость отчаяния, поднял крышку, впустив свой взор в сыроватый, пахнущий мокрым деревом и машинным маслом полумрак недр столика. Его ладонь схватила толстый, массивный фолиант, облаченный в замызганный, разбухший от влаги кожаный переплёт. Папка, набитая гидрографическими таблицами, испещрёнными цифрами, что ныне должны были стать ключом к спасению, и пожелтевшими вахтенными журналами, чьи страницы хранили в себе призрачный аромат типографской краски, смешанный с едким, всепроникающим духом солёной воды. Движения его были резкими, порывистыми, лихорадочными, но в этой судорожной быстроте не было и тени паники — лишь слепая, яростная, почти животная сосредоточенность, та самая, что заставляет обречённого зверя в последнем броске игнорировать боль и страх. Кое-как приладив над столиком аварийный фонарь, его косой, режущий луч, словно прожектор, выхватывающий главного актёра на сцене разворачивающегося ада, вырвал из кромешного, почти осязаемого мрака исписанные цифрами листы, его собственные, дрожащие от чудовищного напряжения, пальцы, сжимавшие обломок карандаша, и его мокрое, осунувшееся, уже покрытое щетиной лицо. Оно застыло в каменной, непроницаемой маске раздумья, под белой, насквозь пропитанной влагой фуражкой, которая казалось уже вросла в череп, став его частью. Он что-то бормотал себе под нос, с силой вдавливая в бумагу обломок карандаша, выводя кривые формулы расчета и схему их предполагаемых действий. Воздух в отсеке был густым, спёртым, отравленным выдохами страха и испарениями раненого металла. Его не хватало; каждое дыхание было коротким, жгучим спазмом, сознание же, это хрупкое суденышко, уплывало, затягиваемое вязкой, холодной трясиной наступающей гипоксии. Но он вгрызался в цифры, в расчеты, с силой, с какой раненый зверь, чувствующий на затылке горячее дыхание погони, вгрызается в глотку своего преследователя, видя в этом акте ярости и боли не просто борьбу, но последний, отчаянный, единственный шанс уцелеть в надвигающейся тьме.

Ладонь Анны все еще ощущала ту мелкую, неконтролируемую дрожь, что бежала под кожей по спине Олафа, — вибрацию чистого, животного страха, передававшуюся будто ток по оголенному проводу. Это было не просто волнение; это был распад, молекулярный хаос, разъедающий плоть изнутри, сотрясение самой материи, из которой соткана воля. Она разомкнула губы, чтобы излить наружу этот сжавшийся в груди ужас. Возражение, вывернутое наизнанку логикой отчаяния? Мольбу, слепую и бессвязную, обращенную в никуда? Или просто тот детский, наивный, стерильный в своей беспомощности вопрос — «Зачем?» — который, так и не сумев кристаллизоваться в звук, застрял комком в пересохшем от углекислоты горле, грубым инородным телом, парализующим голосовые связки. Но её взгляд, исполненный немого, беспомощного ужаса, — взгляд существа, застигнутого в ловушке на дне безвоздушного океана, — встретил взгляд Свена. Матрос, не отрывая своих запавших, выцветших глаз от сгорбленной, как будто несущей на себе всю тяжесть давящих водных толщ, фигуры капитана, коротко, почти незаметно, покачал головой. Этот жест был безжалостно краток и суров, лишенный каких-либо орнаментов человечности, точен и окончателен, как удар топора плахой: «Подожди, не мешай.» И в его налитых свинцовой усталостью глазах, в глубине этих измождённых впадин, она прочла то же, что и в окаменевшем лице Кристоффа — страшное, окончательное понимание. Иного выбора не осталось. Лишь одно безумие могло теперь стать их единственным спасением от неминучей, уже дышащей в затылок гибели. Он отступил от них вглубь себя, погрузился в бездну собственного разума, где не было ни страха, ни усталости, ни этих бледных, полных ожидания лиц. Его мир, некогда вмещавший весь горизонт и шум порта, сжался до размеров листа бумаги, испещренного столбцами цифр, до причудливых изломов кривой, что дрожащей рукой он вывел на обороте старой, полупрозрачной кальки. Он пытался вычислить невычислимое — их единственный шанс, зыбкий и призрачный, висящий на волоске, сотканном из чистого безумия.

Воздух в отсеке был густым, сладковато-кислым от выдыхаемой углекислоты, каждый вдох обжигал слизистую, а глаза начинали слезится. Но Кристофф, казалось, разучился дышать. Он превратился в живой, плотью и кровью вычислительный механизм, пружина которого была заведена до последней нитки, до треска в костях. Заточенный грифель, продолжение его сведенной судорогой воли, с неистовой, яростной силой царапал шершавую поверхность бумаги, скрип его был похож на стрекот агонизирующего насекомого. Движение это иногда прерывалось — и тогда Кристофф, с животным, неосознанным жестом, сунув карандаш в стиснутые зубы, подобные тискам, хватал транспортир. Его пальцы, холодные и точные, поворачивали прозрачный пластик, уточняя, выверяя, вгрызаясь в точность своих расчетов с фанатизмом алхимика, ищущего в горниле абсурда философский камень их спасения.

«ПЛИНК»

Звук был крошечным, одиноким, почти интимным в своем ничтожестве — точная копия падения единственной капли воды в гулком, безвоздушном пространстве забвения. Он прозвучал отдалённо, призрачно, будто доносясь сквозь толщу времени из другого, параллельного измерения, где ещё царили законы физики и сохранялась иллюзия нормальности. Но этой ничтожной вибрации, этого микроскопического сдвига в давлении оказалось достаточно, чтобы резонансной волной пройти по обнаженным нервам, заставив вздрогнуть не Кристоффа, того, кто уже переселился в чистилище цифр и стал глух к языку живых, — но остальных, тех, кто оставался в аду ощущений, обитателей этого стального гроба, запечатанного под толщей безразличного океана.

Олаф содрогнулся всем своим телом, и ком, вставший в его пересохшем горле, провалился с судорожным, болезненным усилием, словно он пытался протолкнуть в пищевод не слюну, а собственный сжавшийся в спазме страх. Анна, её сознание, истонченное до состояния паутины, инстинктивно, подняла взгляд своих усталых, цвета морской волны у самого дна, бирюзовых глаз — к призрачной цепочке труб, тянущихся под запотевшим, покрытым испариной смерти потолком, как будто силясь увидеть в их стальных артериях отсвет надвигающейся развязки. А глаза Свена, забегали в лихорадочном, коротком замыкании между двумя полюсами этого микрокосма безнадежности: между сгорбленной фигурой лейтенанта, от которого, как от божества, всё ещё ждали чуда, спасительного решения, высекаемого обломком графита из хаоса, — и находящейся в глухом, почти тактильном оцепенении, молчаливой Эльзой. Она казалась статуей, высеченной изо льда и отчаяния, существом, уже переступившим некую грань и утратившим саму способность реагировать, растворившейся в апатии, что была страшнее любого крика.

И в этот миг, разрезая напряжение, Кристофф резко выпрямился во весь свой рост. Спина его распрямилась с хрустом, а глаза, глубоко запавшие в орбиты и обведённые фиолетовыми тенями бессонных вахт, внезапно загорелись холодным, почти лихорадочным огнём — отблеском той идеи, что родилась в мучительных вычислениях. Он с силой, в которой выплеснулось все накопленное отчаяние, швырнул истерзанный обломок карандаша на столешницу. Тот, подпрыгнув с костяным щелчком, скатился вниз по трагическому углу. Его пальцы, мгновение назад дрожащие над бумагой, теперь с железной хваткой впились в корпус переговорки. Движение это было резким, порывистым, высекающим из воздуха искру, но на удивление бесшумным

— Венц! Фолькер! — его голос, хриплый и удивительно спокойный, подобно пистолетному выстрелу, прорвал гнетущую, густую тишину. — На центральный пост. Живо.

Он не ждал ответа, не было на это времени. Обернувшись, он пробежал взглядом по бледным, застывшим в ожидании маскам лиц своего экипажа и упёрся глазами прямо в Свена, в его невозмутимую, как скала, фигуру у штурвала.

— Погружение. Сто пятьдесят метров.

Свен, не говоря ни слова, лишь коротко, по-солдатски кивнул. Его могучее тело, казалось, вобрало в себя всё напряжение подлодки, приняв на себя чудовищную тяжесть неподвижного зависания в ледяной толще воды, давившей на стальные бока сокрушительной силой. Анна почувствовала, как под сердцем замирает, но вместе с Олафом, подчиняясь приказу, крутанула руль на погружение. Даже Эльза, безучастная ко всему, казалось, на миг вышла из глубокого оцепенения. Её стеклянный, ни на чём не сфокусированный взгляд медленно, с трудом пополз в сторону Кристоффа, и в его мутной глубине мелькнуло неосознанное любопытство к источнику этой внезапной, опасной активности, нарушившей привычный ритм её агонии.

Из зева шлюза к радиорубке, низкого и темного, как вход в пещеру, спотыкаясь о высокий, коварный порог, вывалился Венц. Казалось, сама материя усталости, серая и аморфная, приняла его облик. Вечная, циничная маска радиста, эта броня из сарказма и отстраненности, дала трещину и осыпалась, обнажив изможденное, внезапно и катастрофически постаревшее на десятилетия лицо, на котором каждый штрих был вырезан шрамом отчаяния. Он молча, с трудом переставляя ноги, будто плыл против плотного, сопротивляющегося течения воды под ногами, прислонился спиной к леденящей плоть переборке. Его взгляд, испытующий и настороженный, устремился на капитана, впиваясь в него, словно пытаясь прочесть невысказанное решение в складках его свитера и в напряженных мускулах челюсти.

С кормы, из густого мрака, где клубились тени и призраки поломанных механизмов, хромая и опираясь о выступающие, словно ребра исполинского скелета, углы механизмов, появился Фолькер. Движения его были неуверенными, движениями слепца в чужом лабиринте. Его голова, уже не скрытая стерильной белизной бинтов, являла миру зияющую, стынущую на воздухе рану — след от удара Рэббита, мрачный барельеф на живом теле, который всё ещё казался пугающе серьёзным, обнажая хрупкость плоти перед лицом металлического насилия. Он дышал тяжело, с хриплым, булькающим присвистом, звуком, рождающимся где-то в глубине поврежденной груди, но в его глазах, глубоко запавших под нависшие, седые, как скальные обломки, брови, всё ещё тлел тот самый неугасимый огонь — упрямство старого, видавшего виды механика, алхимика, заставляющего работать мертвый металл, для которого слово «невозможно» было лишь опечаткой в чертежах мироздания, подлежащей безоговорочному исправлению.

Они стояли теперь перед Кристоффом — трое самых опытных, самых закалённых в боях и походах волков этой стальной посудины. Остальной экипаж, затаив дыхание, наблюдал за этим немым советом, понимая, что сейчас, в этой тесной, пропахшей опасностью комнате, решается их судьба. Воздух сгустился до физически осязаемой субстанции, стал вязким, как смола, и в нём, помимо едкой вони солярки, человеческого пота и металла, повис новый, тревожный запах — запах решимости.

Капитан медленно обвёл их взглядом — тяжёлым, властным, почти осязаемым. Этот взгляд, казалось, был способен впитать в себя последние крупицы их сил, выкачать остатки воли, спрессовать их страх и сомнения в единый, монолитный блок решимости. Он ощущал, как его собственное сердце колотится где-то в горле, но позволить этому страху вырваться наружу не мог — теперь он был не человеком, а воплощением замысла, живым инструментом их спасения.

— Смотрите, — его голос был низким, заниженным до хрипоты шепотом, который, однако, резал гнетущую тишину острее, чем любой истошный крик. Он вибрировал в спёртом воздухе, наполненном предчувствием. — Уйти от них на одном винте мы не сможем. Как бы не маневрировали, для них мы как на ладони. Очередной веер глубинных бомб уже будет последним... — капитан сделал секундную паузу. — Если не уйдем вниз.

Он провёл в тетрадке наглядную линию вниз, такую же намеренную и тягучую, давая каждому жестокому слову его фразы впитаться в сознание, пробиться сквозь толщу свинцовой усталости и страха, достигнуть самых потаённых уголков разума, где прячется инстинкт самосохранения.

— Они жаждут нашей смерти. Что ж... Так мы её им покажем.

Венц, стоявший прислонённым к приваренной рядом лестнице на мостик, фыркнул. Но в этом звуке не было и тени его прежней, отточенной язвительности — лишь хриплое, уставшее до смерти недоумение, смешанное с горькой иронией.

— И как мы это сделаем, герр лейтенант? — его губы искривились в подобие улыбки. — Прикинемся дохлой рыбой, всплывшей брюхом кверху? Они на это не купятся.

— Купятся, — отрезал Кристофф, и в его односложном ответе прозвучала стальная уверенность, не терпящая возражений. — Если мы предоставим им неопровержимые доказательства. Мы инсценируем нашу гибель. Такую, чтобы у них в вахтенном журнале отразилась.

Фолькер, до этого момента переводивший дух с тихим присвистом, медленно, преодолевая боль, поднял голову. Его умный, цепкий взгляд механика, привыкший видеть не вещи, а их устройство и суть, скользнул по лицу капитана, изучая каждую морщину, каждую чёрточку, а потом вернулся к тетрадке, словно прокручивая в голове сложнейший инженерный чертёж, ища в нём слабые места.

— Какие доказательства? — просипел он, и его голос был похож на скрип ржавой двери. — Обломки? Или... труп?

Кристофф часто хватая воздух ртом кивнул:

— Всё вместе. После очередного залпа, когда мы будем на ста пятидесяти метрах, под самой гущей давления, мы вышвырнем наружу всё, что можно выдать за наши останки. Весь мусор, всю рухлядь, что осталась в отсеках. Отработанные фильтры, обрывки одежды, пустые банки, обломки. Через торпедные аппараты. Создадим впечатление, что корпус разорвало, и наружу выбросило внутренности.

Опираясь локтем на лестничную балку Венц бегал глазами между Кристоффом, Фолькером и тетрадкой на столе. В его потухших глазах зажёгся тот самый, знакомый всем циничный, опасный огонёк, которого они не видели уже несколько часов. С каждым словом капитана внутри радиста просыпался азарт игрока, ставящего на кон последнее.

— А чтобы картина была... полной, — он бросил многозначительный, тяжёлый взгляд в сторону кормового отсека, туда, где под промасленным одеялом лежало то, что осталось от бедняги Рэббита. — ...нужен «билет в один конец». Не так ли? Чтобы у них был главный трофей. Тело.

Лейтенант не дрогнул. Ни один мускул не шелохнулся на его лице, застывшем в каменной маске командира, принимающего невозможное решение. Внутри всё сжалось в ледяной ком, но наружу не просочилось ничего.

— Так, — прозвучало его безжизненное подтверждение. — И последний штрих — масло. Мы сольём за борт некоторый запас из балластных цистерн. За сотню литров. Чёрное, масляное пятно, расползающееся по воде... это первый и главный знак для любого охотника. Эсминец, направится в центр пятна, засвидетельствовать факт того что мы погибли.

Обведя карандашом нарисованный силуэт эсминца в темной окружности, он ткнул себе в грудь кончиком карандаша, оставив на пропитанном потом свитере маленькую впадинку.

— А мы... мы будем живы. Мы… будем здесь. — карандаш, послушный его воле, продолжал рисовать на бумаге линии их безумного побега, демонстрируя план. — Мы продуваемся и поднимаемся на перископную глубину. Вода, сама будет толкать нас наверх, как пробку. Благодаря положительной плавучести, сохраняя дифферент, мы будем медленно подниматься и уходить в сторону, пока эсминец, надеюсь, будет сломя голову нестись к нашему масляному пятну думать, что он нас уничтожил. Запасов глубинных бомб у них уже на исходе. Они не станут много тратить на дохлую цель.

Тишина, воцарившаяся на центральном посту, была не отсутствием звука, но его изнанкой, отрицающей саму себя. Она была тягучей и плотной, как мазут, звенящей в барабанных перепонках призрачным эхом только что отгремевшего ада. Это была тишина после взрыва — оглушающая, всепоглощающая, куда более громкая, чем любой, даже самый яростный, детонационный грохот. Воздух, пропитанный запахом раскаленного металла, пота и страха, казалось, застыл, отказываясь проводить что-либо, кроме этого давящего безмолвия. План, вызревавший в воспаленном, изможденном сознании капитана Кристоффа, был чудовищен в своей кристальной, почти математической циничности. Бесчеловечен, как сама война, что дышала на них сквозь стальную обшивку ледяным дыханием глубин. И все же в нём присутствовала своя, неумолимая, железная логика, логика шахматиста, приносящего пешку, дабы спасти короля. И каждый, чей взгляд — усталый, запавший, лишенный иллюзий — встречался сейчас с выжженными глазами Кристоффа, с безжалостной ясностью понимал: иного пути не осталось. Это был их последний, отчаянный шанс в абсурдной игре со смертью, последняя ставка, сделанная на краю пропасти.

— Время у нас есть, пока они заходят на новый заход, — продолжал Кристофф поглядывая на наручные часы на запястье. — Венц, твоя задача — слушать. Как только они сбросят следующую серию, ты должен услышать момент. Малейшее изменение в работе их винтов, в тоне гидролокатора. Ты — наши уши.

Венц мрачно усмехнулся, и в этой усмешке впервые за много часов проглянул его привычный циничный демон.

— Будет как в опере, герр лейтенант, — просипел он, и в его голосе змеиной ноткой зазвенела издёвка. — Даже финал, полагаю, будет трагическим. С неизменным английским душком.

Их диалог, этот стремительный, рубленый обмен репликами, наполненный жутковатым профессиональным спокойствием хирургов, приступающих к рискованной операции, разрезал воздух, словно скальпель — плоть. Эти трое, слившиеся в едином порыве отчаяния, уже мысленно проводили сложнейшую процедуру по вскрытию собственного стального тела, дабы обмануть хищника, убедить его в их безжизненности, принести в жертву часть себя, дабы спасти целое. И в этот момент, когда решение, казалось, уже кристаллизовалось и обрело тяжесть приказа, из густой тени, зализывавшей угол поста, прозвучал тихий, но чёткий голос, прозвучавший с силой разорвавшейся гранаты:

— Нет.

Все взгляды резко метнулись к Анне. Она стояла, оторвавшись от штурвала, выпрямившись во весь свой невысокий рост. Лицо её было мертвенно-бледным, но под слоем грязи и запёкшейся крови на скулах горели два ярких пятна. Глаза, бирюзовые и ясные, даже сейчас, были полны не страхом, а холодным, непримиримым протестом.

— Нет, — повторила она, глядя прямо на Кристоффа. — Мы не можем... использовать тело замученного как приманку? Это кощунство! Он всё-таки был человеком! Даже если он... — её голос дрогнул, но она с силой выдохнула, — ...даже если он сделал то, что сделал. Мы не можем поступить так с мёртвым. Мы не животные.

Свен замер, его каменное лицо ничего не выражало. Олаф же взирал на Анну с немым, животным обожанием и священным ужасом. Его по-детски, простое лицо стало полотном, на котором смешались преданность и предчувствие жертвы. Даже Эльза, казалось, была вырвана из оцепенения этим всплеском воли. Её широко раскрытые, пустые глаза, медленно, с трудом, как заржавленные механизмы, метались от сестры на неподвижную фигуру лейтенанта.

— Что-то не припомню… чтобы кто-то так уж резко выступал, когда мы наших павших «товарищей» вместе с Хансом подобным образом хоронили. — съязвил всё-еще обнимающий лестницу Венц. — Или британский труп немецкому не ровня?

— Заткнись, Венц! — парировала Анна. — Ты знаешь, что это не так.

Радист, не меняя позы, лишь саркастически ухмыльнулся в сторону, покивав головой, будто наблюдая за предсказуемо глупым спектаклем. Лейтенант же, игнорируя его, медленно, с почти ритуальной торжественностью повернулся к Анне. В его запавших глазах не было и тени гнева. Там лежала усталая, беспощадная тяжесть гранитной глыбы — тяжесть последних решений, принимаемых на краю гибели.

— Анна, — его голос звучал приглушённо, но с неумолимой силой. — Этот «человек» чуть не пробил тебе голову молотком. Он хотел убить нас всех. Сейчас это не тело человека. Это тактическая единица. Это — наш билет наверх. Возможно единственный.

— Но, но ведь... Должны же быть другие пути! — вырвалось у нее, и в голосе, сорвавшемся на высокой ноте, зазвенели слёзы, которые она отчаянно, с видимым усилием сдерживала где-то глубоко внутри, в комке, сжавшем горло. — Обломков… какого-нибудь мусора… можно собрать…

— Им будет мало мусора! — голос Кристоффа на секунду сорвался, в нём прорвалась та самая стальная ярость, что копилась все эти часы. — Им нужен труп, Анна! Труп немецкого подводника, выброшенный из развороченной взрывом лодки! Иначе они не уйдут! Они будут кружить, пока у нас не кончится воздух, пока батареи не сядут, а давление просто раздавят нас здесь, как консервную банку! Ты хочешь этого? Чтобы твоя сестра задохнулась здесь? Чтобы Олаф сгнил заживо? Чтобы мы все стали призраками в стальном гробу?

Он не сделал ни шагу вперёд, оставаясь недвижимым ядром этого сжатого, затхлого пространства, но его физическая статичность была обманчива. Казалось, сама субстанция окружающего мрака сгустилась вокруг него, отбрасывая незримую, удушающую тень, которая накрыла девушку с такой тотальной тяжестью, что у неё перехватило дыхание. Воздух между ними стал вязким и плотным, наполненным неслышимым гулом окончательного приговора.

— Твой гуманизм — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Это война. Здесь ты либо делаешь то, что должен, чтобы выжить, либо умираешь, сохранив свои принципы чистыми. Я должен обеспечить выживание моего экипажа. Включая обеих вас. И для этого я готов стать могильщиком. Поняла?

Анна стояла, не в силах пошевелиться. Его слова били в неё, как дубиной, разбивая в прах её последние иллюзии. Она видела правду в его глазах — горькую, уродливую, но правду. И она ненавидела его в эту секунду. Ненавидела за его правду. И тогда из самого тёмного угла, откуда, казалось, давно уже не мог доноситься ни один человеческий звук, пробрался голос. Тихий, безжизненный, похожий на шелест высохших, перемолотых временем листьев, уносимых осенним ветром.

— Анна...

Это было имя, произнесённое как выдох, как последний стон. Все, как по команде, повернулись к источнику звука. Эльза. Она смотрела на сестру, и в её глазах, этих огромных, потухших озёрах, где давно уже не плескалась жизнь, теперь колыхалось что-то новое, чужеродное. Не надежда — нет, это была её полная противоположность. То была жажда. Жажда конца. Тишины. Небытия.

— Сделай, как он говорит. — Каждое слово давалось ей с усилием, будто она вытаскивала их из глубин собственного оцепенения. Любой ценой. — ...пусть. Пусть это... закончится. Я не могу больше... слышать это.

Неназванное, но понятное всем: монотонное, неумолимое постукивание гидролокатора, отсчитывающее секунды до их гибели, звук, вгрызающийся в плоть и в мозг, как сверло. И это был не взгляд мольбы о спасении. Это был взгляд мольбы о капитуляции. О прекращении пытки. И этот безмолвный крик из самого сердца тишины подействовал на Анну сокрушительнее всех стальных аргументов Кристоффа, всех циничных ухмылок Венца. Она увидела, что её Эльза — её скала, её несокрушимая крепость — окончательно и бесповоротно разломана на части. И чтобы однажды, возможно, собрать эти осколки обратно, нужно было для начала остановить ад, который методично перемалывал их в пыль.

Силы покинули Анну. Она опустилась обратно на место, и первая тихая слеза, солёная и горькая, прокатилась по её грязной щеке, которую она тут же поспешила стереть словно уничтожая улику собственной слабости. Ни одного слова. Ни звука. Но её молчание в этой давящей тишине было громче любого крика. Это была безоговорочная капитуляция. Признание чудовищной, нечеловеческой цены, которую отныне предстояло заплатить за призрачное право увидеть ещё один рассвет. Кристофф, видя это, резко кивнул Фолькеру и Венцу.

— Приготовиться к бою. По местам стоять. Фолькер, начинай переключение магистрали. Венц — к гидрофону. Ждём их подхода.

— Так уж и быть, сыграем ещё раз в «русскую рулетку» глубинными бомбами. — отшутившись в своём стиле, радист поспешил на боевой пост. И в этот миг Кристофф вновь стал тем, кем должен был быть — капитаном. Не человеком, но функцией, воплощенным алгоритмом выживания. Однако его взгляд, скользнувший по согнутой, утратившей всякую опору фигуре Анны, на долю секунды дрогнул, выдав глубинную трещину в этом гранитном фасаде. В его глазах мелькнула невысказанная тень той чудовищной тяжести, что легла ему на душу несмываемым свинцом. Он только что совершил акт насильственного умерщвления — не физического, но духовного. Он надеялся, что не сломал нечто хрупкое и последнее в ней. Но, с непреложной ясностью он понимал, что отголоски этого разрушения навсегда останутся и в нём самом. Всё — ради призрачного шанса ещё раз вдохнуть глоток свежего, не отравленного страхом и смертью воздуха.

Сверху, сквозь толщу воды, уже едва доносился нарастающий, неумолимый шум винтов охотника, продолжающий преследование. Кристофф развернулся к Анне и Свену. Его взгляд, теперь снова тяжелый и безжалостный, как обух, упал на них.

— Анна, Свен — давайте по отсекам. Соберите всё. Всё, что может сойти за обломки. Одежду, щепки, обрывки бумаг, консервные банки... Всё, что плавает. Заряжайте в третий и четвёртый аппараты.

Анна, всё ещё не в силах встретиться с ним взглядом, ощущала его тяжесть на своем затылке, на согнутых плечах. Она лишь кивнула, уткнувшись взором в ржавую, маслянистую воду, что колыхалась у её ног, отражая искаженный, размытый мир перевернутого вверх дном отсека. Свен сидел молча, его каменное лицо было обращено к капитану в ожидании ещё одной команды.

— Свен, — Кристофф сделал шаг ближе, понизив голос до хриплого, доверительного шепота, предназначенного только для уха матроса. — Когда закончите с мусором... тебе нужно будет взять Олафа и...

— Я сделаю это.

Голос Анны прозвучал тихо, но с неожиданной, хрустальной чёткостью, прорезая гул винтов. Она подняла голову. Лицо её было бледным, как саван, кожа натянута над скулами, но в её бирюзовых, обычно безмятежных глазах стояла незнакомая, холодная, отточенная решимость. В них не было света — лишь глубокая, непроглядная твердь.

— Я помогу Свену. Оставьте Олафа... не надо его трогать. Он и так балансирует на самой грани. Я сделаю это. Я справлюсь.

Кристофф смерил её изучающим, пронзительным взглядом, сканирующим каждую черту, каждую микроскопическую дрожь, каждый предательский жест пальцев. Он видел, как тонкие, почти прозрачные веки ее сомкнулись на мгновение, чтобы подавить предательскую влагу; видел судорогу в ее пальцах, сжатых в белые от напряжения кулаки, ногти впивающиеся в жесткую кожу ладоней. Но поверх этого, сквозь это, он видел иное — непоколебимую сталь в глубине её взора, холодный огонь воли, разгоревшийся в пепле ужаса. Две реальности боролись в ней — та, что была девушкой, и та, что становилась инструментом выживания. И в этой битве побеждала та, что была рождена отчаянием.

— Ты уверена? — коротко бросил он, отчеканивая каждый слог. — Это не то же самое, что сортировать хлам.

— Я понимаю, что это, — её голос дрогнул, но не прервался. — Но, если это должно быть сделано... я не позволю Олафу нести этот груз. И не позволю тебе делать это в одиночку, — это уже было обращено к Свену.

Матрос, глянул на девчонку, на это хрупкое существо, вдруг выкованное из того же железа, что и их подлодка, молча, тяжело кивнул, принимая её решение. Его собственное лицо не дрогнуло, лишь в глубине глаз, как вспышка далекого глубинного заряда, мелькнуло нечто — то ли уважение, то ли жалость, то ли просто признание неизбежности.

— Тогда лучше сначала перенесём тело, а после соберём всё что можно будет сбросить за борт.

Кристофф несколько секунд изучал её лицо, его взгляд, казалось, взвешивал на незримых весах ее душу, измерял ее прочность. Затем резко, почти агрессивно, кивнул в одобрительном жесте, в котором было больше приговора, чем поддержки.

— Хорошо. Идите. Время на исходе.

Анна замерла на мгновение, её грудь резко и шумно вздыбилась под грубой тканью шерстяного свитера — глубокий, шумный вдох, каким дышат на краю пропасти, собирая волю в тугой, болезненный комок перед тем, как шагнуть в пустоту. Затем, вооружившись фонарём, она решительно, совершенно игнорируя воду под ногами, направилась в сторону кормовых отсеков, вглубь стального чрева лодки, где царили мрак и смешанный соляркой и морской водой запах разложения. Её силуэт, искаженный и расплывчатый под узким белым светом фонаря, уплыл вперёд, а за ней, беззвучно, как призрак, двинулся Свен.

Их шаги — её, торопливые и неуверенные, и его, тяжелые, вязнущие в липкой грязи, — постепенно растворялись в отдалённом коридоре, поглощённые вездесущим скрипом металла, живущего своей жизнью под чудовищным давлением, и настойчивым, припадочным плеском воды под ногами. В центральном посту воцарилась звенящая, давящая тишина, столь же густая, как и мрак за бортом U-лодки. В этом минутном затишье Кристофф ощутил ледяную дрожь, исходящую от Эльзы, сжавшейся в комок на полу. Её хрупкость была таким же врагом, как и вода за бортом. Медленно, почти ритуально, с какой-то отрешенной нежностью обреченного, он подошёл, наклонился, и его широкая, шершавая, в пятнах мазута и солевых разводов ладонь с неожиданной осторожностью обхватила ледяные, почти неживые пальцы девушки. Он поднял её — так легко, словно поднимал перо, но с чувством огромной, невыносимой тяжести этой хрупкой жизни на своих руках — и усадил за штурвал, на ещё теплое, если так можно было выразиться, место Анны, рядом с Олафом, чье лицо было похоже на посмертную маску, вылепленную из воска и тени.

***

Их маршрут пролегал через камбуз — место, где некогда рождалось подобие тепла и пищи, а ныне представляло собой адскую кухню из забытых запахов. Воздух здесь был не просто густым. Он был плотным, тягучим, как сироп, сваренный из испарений вчерашней баланды, выкипевшего машинного масла, окисленного металла и едкого, не выветриваемого за многие месяцы аромата человеческого пота, страха и апатии. Он въедался в слизистые, оседал на языке жирной плёнкой.

В машинном было не лучше. Отсек встретил их не воздухом, а густой, промасленной жижей. Он был тяжёл, как свинец, и обжигал лёгкие не жаром, а едкой прохладой солярного перегара. Могучие дизели, эти стальные сердца, что ещё недавно трепетали корпус в лихорадочном ритме, теперь молчали. Но их молчание было обманчиво — от массивных форм всё ещё исходило напряжение, смутное воспоминание о мощи, ушедшей, но только лишь на время. В эпицентре этого металлического некроза, по колено в мутной, маслянистой жиже, копошилась одинокая фигура Фолькера. Он, словно жрец у алтаря поверженного бога, возился у основания громоздкого коллектора, его руки, покрытые смазкой и окалиной, методично орудовали ключом. Услышав шаги, он лишь на мгновение прервался, откинул голову, взглянул на них пустыми, выцветшими от бессонницы глазами и молча пропустил глухим кивком. Ни слова. Ни вопроса. Их путь был ему ясен, как и тяжесть их ноши. И он, не теряя секунды, вновь погрузился в свое дело, в свой ритуал выживания, его спина, обтянутая мокрой от пота и грязи робой, была красноречивее любого прощания.

Последний, кормовой отсек был едва освещён подобием света — двумя ущербными аварийными фонарями, которые Фолькер в спешке прилепил на цепи. Они не освещали, а лишь отбрасывали уродливые, пляшущие тени, углубляя мрак, скрадывая пропорции и рождая, изгибающихся во тьме, железных химер. Воздух был холодным и спёртым, пахло ржавчиной, стоячей солёной водой и чем-то ещё — сладковатым, неприятным, проникающим в ноздри против воли. Прямо посреди этого хаоса, на полу, затопленном по щиколотку ледяной жижей, лежало тело, укрытое грубым одеялом. Ткань, промокшая насквозь, впитала в себя воду и нечто более тёмное, отчего её цвет стал зловеще-густым, почти чёрным. Под ней угадывались чёткие, неестественно прямые очертания — жесткий и бесспорный контур смерти.

Тишина в отсеке была не просто отсутствием звука, но некоей плотной, вязкой субстанцией, вобравшей в себя последние выдохи, последние стуки сердца стального левиафана. Воздух, пропитанный запахом соляра, человеческого пота и едва уловимой, сладковатой нотой разложения, застыл неподвижно, как вода в заброшенном доке. И в эту тесноту, в эту гнетущую материю молчания, Свен впустил первый грубый, реальный звук — тяжкий, увязающий шаг. Вода, мутная и маслянистая, с глухим, хлюпающим всхлипом расступилась под грузом его подошвы, чтобы тут же, с медлительной злобой, сомкнуться вновь. Он наклонился, и его тень, казалось такая исполинская и бесформенная, рождённая качающимся перед носом фонарём, накрыла тело, лежавшее у ног, подобно крылу доисторической птицы. Свет на мгновение угас, поглощенный этой массой плоти и тени, и в полумраке проступили лишь очертания жилистого, но при этом не сильно огромного торса. Его руки, не просто жилистые, а будто вытесанные из старого, морёного дуба, испещрённые сетью белых порезов и вздувшихся жил, с какой-то отрешённой, почти брезгливой решимостью, впились в край одеяла. Влажная, просмолённая ткань с резким, шлепающим звуком, похожим на удар рыбацкого весла по тихой воде, отлипла от липкого, залитого конденсатом полубака.

— Я возьмусь под руки, ты помогай с ногами, — его голос был низким, приглушённым этой неестественной тишиной, лишенным всякой интонации, просто констатация факта, приказ самому себе. Свен сдвинул на затылок свою шерстяную пилотку, и его руки, с почти механической точностью, впились под торс. Анна, до этого момента остававшаяся в тени, сделала шаг вперёд. Она сжала губы так, что они побелели, и её пальцы, тонкие и не предназначенные для такой работы, обхватили холодные голени. Холод, исходивший от тела сквозь мокрую ткань брюк, был не просто температурой. Он был живым, пронизывающим, он обжигал кожу ледяным огнём, заставляя её инстинктивно вздрогнуть и отшатнуться. Но она удержалась. Тяжесть, которую она подняла, оказалась обманчивой, невыносимой — не вес плоти и костей, а тяжесть небытия, давящая на плечи, впивающаяся в ладони.

Они понесли его, это безжизненное бремя, движимые единым, невысказанным импульсом. Их путь стал хаотичным, мучительным танцем в тесном лабиринте отсека. Они спотыкались о выступающие пороги водонепроницаемых люков, задевали плечами за холодные, безразличные кремальеры и вентили, оставляя на них незримые следы своей агонии. Голова Рэббита, его обезображенное от нанесённых побоев лицо, вобравшее в себя все оттенки свинца, пепла и синевы этого железного склепа, безвольно болталась в такт их неуклюжим, прерывистым шагам — жуткий, гипнотизирующий маятник, отсчитывающий последние секунды той иллюзии, что звалась их прежней жизнью. Каждый его взмах был молчаливым укором, каждое качание — фиксацией нового этапа их коллективного падения. Фолькер не смотрел им вслед. Его мир, его вселенная сузились до маховика запорного клапана масляного насоса. Ладони, мозолистые и бесчувственные, как старая кора, сжимали сталь. Все его существо было сконцентрировано на скрежете металла по резьбе, на знакомом, почти животном напряжении в плечах и спине. Лязг его инструментов, резкий, методичный и бесстрастный, заглушал их хриплое, сдавленное дыхание, их шаркающие, беспомощные шаги по затопленному полу. Они пробирались через всю лодку, из конца в конец, неся свое леденящее душу бремя, свой последний, не прописанный ни в одном уставе долг павшему, в то время как старый механик, не оборачиваясь, готовился выпустить в черную, безразличную утробу океана черную кровь их стального зверя — последний, решающий и безвозвратный штрих в медленно проступающей, как фотография в ядовитом растворе, картине их коллективной гибели.

Взглядами обречённых, людьми, уже наполовину пересекшими грань, оставшийся в живых экипаж провожал тело Рэббита, этот безмолвный символ их собственной судьбы, когда Свен на пару с Анной, словно два загнанных пленника, тащили его через остальные отсеки прямиком к носовым торпедным аппаратам — к этому утробному, стальному саркофагу.

На носу царила иная тишина — не гнетущая, а звенящая, пустая, как в соборе после отпевания. Её нарушало лишь навязчивое, мерзостное шипение течи где-то в глубине клапанов, звук, похожий на нескончаемый, злобный шепот, да скрежет корпуса от давления забортной воды. Притащив тело, Свен и Анна замерли на мгновение, два автоматона в спектакле абсурда, а затем, с той же механической отрешённостью, опустили тело перед его последней дорогой в ад. Впервые за несколько ужасно долгих часов время поджимало. Матросам предстояла ещё одна задача, подготовить фальшивые обломки. Они принялись сколачивать этот фарс, этот бутафорский памятник собственной гибели. Руки их, липкие от соленой влаги и машинного масла, рылись в кучах отбросов: обрывки промасленной ветоши, пахнущие окисшим железом и человеческим потом; пустые консервные банки, изъеденные ржавчиной и все еще хранящие призрачный запах тушенки; щепки от разбитого ящика, бледные, зазубренные, напоминающие в полумгле обглоданные кости какого-то неведомого существа. Руки Анны двигались независимо от нее самой, повинуясь не мозгу, а некоему древнему, спинномозговому инстинкту, что глубже страха и глубже мысли. А ее сознание, сжавшееся до размеров перепуганного лесного зверька, отползло в самую темную, глухую камеру разума, пытаясь выстроить там хлипкие баррикады от осознания чудовищности затеянного.

Свен работал с угрюмой, почти звериной эффективностью. Его мощные плечи напрягались под мокрой тканью робы, когда он стаскивал к стальным утробам торпедных аппаратов набитый хламом мешок. Он молча, с каким-то отрешенным упорством, втащил в стальную утробу содержимое очередного холщового мешка, туго набитого грубым подобием человеческого присутствия — ветошью, стружкой, обрывками бумаги, всем тем бессловесным хламом, что должен был изображать жизнь перед глазами врага. Каждое его движение было отточенным, лишенным избыточности, движения человека, давно заключившего сделку с необходимостью.

Анна, тем временем, с усилием разгребала груду этого тряпичного маскарада. Её руки, мелко дрожа от напряжения и пронизывающего холода, подтащили очередной, бездушный свёрток, к зеву массивной стальной трубы, уходящей в темноту. И тут её взгляд упал вниз, где под ногами угадывались очертания человеческого тела. Не сразу. Сперва это было лишь смутное пятно в полумраке, едва различимый излом на решетчатом настиле пола. Но затем, будто проявившись на фотопластинке, из хаоса теней проступили очертания. Длинное, угловатое. Плечо. Бедро. Слишком знакомый, слишком человеческий контур, угадывающийся под слоем грязи и крови. Она замерла, не в силах отвести взгляда.

— Можешь отойти, я сам, — глухо проговорил Свен, видя её состояние. Слова долетели до неё будто издалека, сквозь толщу воды. Они всколыхнули в ней что-то упрямое, почти злое. Не позволю. Не позволю ни страху, ни этой посудине сломать себя.

— Нет, — прошептала она, с силой сглотнув. — Я в порядке.

Она кивнула ему, коротко, резко, больше убеждая саму себя. Больше не было времени для оцепенения, для размышлений. Только действие. Они молча, как два винтика в огромном механизме, схватили очередной холщовый мешок. Мгновение — и тяжёлая ноша, подгоняемая их руками, полетела в чёрный провал трубы, унося с собой призрачную надежду на спасение. Холод исходил от тела волнами, не просто отсутствием тепла, а активной, враждебной субстанцией, что въедалась в кожу сквозь подошвы ботинок и леденила воздух, которым они дышали. Он был тяжелым, осязаемым, как свинцовая плита, придавившая к липкому, залитому конденсатом полу. Джеймс Рэббит покоился в неестественной позе, откинутый навзничь, его спина выгнулась в дугу, застыв в последней судороге. Там, где должно было быть лицо, зияла бесформенная маска из запекшейся крови и гематом, вобравшая в себя все оттенки этого железного склепа: грязно-лиловый, багрово-синий, цвет окисленной стали и морской гнили. Рот, неестественно растянутый в оскале, был приоткрыт, застыв в беззвучном крике, который оказался громче любого рева. Глаза, некогда полные испугом и злобой пойманного зверька, теперь были залиты темной, почти черной кровью, сквозь которую не пробивался ни проблеск света, ни тень мысли. Они смотрели в ржавый потолок, не видя его, отражая лишь мертвенные блики аварийной лампы. На его измятой, когда-то гордой британской форме, пятна сливались в единую камуфляжную карту абсурда: тут бурая разводь ржавчины, соскобленной с бортов, там — темно-коричневое, почти черное пятно запекшейся крови, впитавшее в себя последние секунды агонии. Анна почувствовала, как подкашиваются ноги. Она схватилась за холодный корпус торпедного аппарата.

— Держись, — коротко бросил Свен. Он уже держал в руках смятую немецкую рабочую блузу, выуженную в одном из сохранившегося на борту вещмешков. — Помоги мне его переодеть.

Это было кощунством. Последним надругательством. Превратить его в марионетку, в часть их жуткого спектакля. Анна сжала зубы до боли, чувствуя, как по щекам предательски хотят потечь слёзы. Но её руки, послушные воле, которая была сильнее страха и отвращения, потянулись к телу. Оно было твёрдым и негнущимся. Тяжёлым. Пассивным. Вместе со Свеном они с трудом приподняли его, сняли его собственную куртку и натянули немецкую рубашку. Имперский орёл на коричневой ткани жутко сверкнул золотистой вышивкой на груди. Он сидел на коричневой ткани как насмешка, как клеймо, выжженное на самом факте его смерти. Каждое прикосновение к холодной, окоченевшей коже отзывалось в ней волной тошноты. Она вспоминала его живого — испуганного, ненавидящего мальчишку прикованного цепью. А теперь...

— Готово, — проговорил Свен, натягивая на его тело спас.жилет. Его собственное лицо оставалось каменной маской, высеченной из гранита усталости и воли, но в глубине глаз, на дне, стояла та же странная, знакомая ей тяжесть — не горечь, не отчаяние, а тяжесть совершаемого деяния, гиря, привязанная к душе.

Анна смотрела на тело, облаченное в личину врага. Оно стало чужим, нереальным, частью декораций, бутафорским манекеном в спектакле об их собственной, предрешенной гибели.

— Теперь... туда? — выдавила она, и её собственный голос прозвучал хрипло, непривычно, словно доносясь из другого конца длинного, затопленного коридора. Свен лишь кивнул. Взявшись за холодные, одеревеневшие конечности, они подняли это безжизненное бремя в последний раз. С трудом, задевая болтающейся головой о стальной шпангоут, они втиснули его в холодную, смазанную утробу четвертого торпедного аппарата. Стальная пасть поглотила его беззвучно. Свен с силой толкнул массивный люк, и тот с тяжёлым, оглушительным лязгом, похожим на удар гроба о дно могилы, захлопнулся.

Дрожь, бежавшая по её спине все это время, наконец утихла. Внутри не осталось ничего — ни слез, ни страха, ни даже отвращения. Словно все эмоции разом покинули её разум. Лишь пустота, бездонная и зияющая, и горький, едкий осадок, как после дыма от сожженных отбросов. Цена их призрачного, никем не гарантированного спасения обрела для неё имя и лицо. И этот груз, она знала, останется с ней навсегда. Финальный аккорд. Точка в целой жизни — захлопнувшаяся крышка стального гроба, в который они уложили не только тело Рэббита, но и казалось, последние остатки собственной человечности. Анна сидела, прислонившись лбом к ледяному, покрытому конденсатом металлу. Её плечи чуть вздрагивали пока Свен, задраив обе трубы, провернул вентили перепускных клапанов, выравнивая давление воды. Воздух, густой и отравленный, вобрал в себя всю тяжесть того, что они только что совершили.

Будто по сигналу невидимого метронома, их взгляды встретились. Всего на секунду, не дольше. В красных от бессонницы, запавших глазах Свена не было ни осуждения, ни сострадания, лишь та же вымерзшая, тотальная пустота и усталость, прошитая такими же стальными нитями воли, что и у неё. И в этой тишине, без единого слова, они оба оставались сидеть на одном колене перед аппаратами, едва касаясь друг друга плечами, в ожидании команды. Анна перекрестилась неуверенным, дрожащим жестом. Свен, не глядя на нее, не крестясь, лишь сглотнул ком невысказанных слов, уставившись на чёрные, покрытые шершавой эмалью таблички с инструкциями на немецком — лаконичные, безличные команды, напоминающие о порядке отправки в небытие.

И тогда из её пересохших губ, сам собой, вырвался едва слышный, сорванный шепот, больше похожий на выдох:

— Это полнейшее безумие.

Он ответил не сразу. Сначала лишь медленно перевёл на неё взгляд, в котором не было ничего, кроме той же окаменевшей пустоты.

— Весь мир безумен, — проронил Свен глухо шмыгнув простуженным носом, в десятый раз поправляя пилотку на голове. Его голос был низким, приглушенным, как отзвук в пустом тоннеле. — От края и до края.

Минутная пауза повисла в воздухе, густая и тягучая, её нарушал лишь вечный, навязчивый скрежет корпуса, сдавленного толщей воды, да противное, мерзостное шипение течи где-то в клапанах. И эту тишину неожиданно, в разрез со всем, что их окружало, оборвали тихие, неуверенные слова, внезапно хлынувшие из самой глубины её существа, вырвавшиеся помимо воли:

— «Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего...»

Свен, кинув на девушку короткий взгляд, подхватил густым, севшим голосом, в котором неожиданно дрогнула какая-то струна:

— «...и вся согрешения его вольная и невольная прости...»

Их голоса, тихие и сбивчивые, сливались в единый шепот, плывущий под скрежет корпуса и шипение течи. Это была не церковная служба, а нечто более древнее и простое — просьба двух живых людей, стоящих на грани смерти, о том, чью жизнь они загубили, а тело использовали как спасительный, гнилой плот в бушующем море абсурда войны.

— «...и сотвори ему вечную память, ибо вверяем мы душу его Господу, а останки морю...»

Они замолчали. Короткая, неумелая молитва не принесла ни утешения, ни прощения. Она лишь оставила после себя странное, тяжёлое, невыносимое чувство исполненного долга. Самого последнего долга перед тем, кого они казалось предали дважды — сначала убив, а после осквернив его смерть. И в эту самую секунду, словно в ответ на их молчаливое прошение, по коридору донёсся напряжённый, срывающийся голос Венца:

— Пеленг два-два-пять! Дистанция два с половиной километра! Идут прямо на нас! — Его слова прозвучали как удар хлыста.

«ПЛИНК»

Звук гидролокатора врезался в тишину. Уже не далёкий и размытый, а оглушительно чёткий, пронзительный. Казалось, стальной палец эсминца тычется прямо в их борт, в самый центр стального тела. Свет аварийных фонарей снова на секунду померк, будто испугавшись этой ледяной, бездушной пульсации. Кристофф, не двигаясь с места у перископа, сжал стальные тросы. Его голос, низкий и абсолютно ровный, накрыл собой нарастающую панику:

— Всем приготовиться к удару! Держитесь за что-нибудь!

Олаф вцепился в штурвал, зажмурившись. Эльза сидя рядом снова сжалась в комок, её глаза с ужасом приковались к потолку, откуда должен был прийти конец.

А из радиорубки, чуть громче, вторя командиру, прозвучало одно-единственное, леденящее душу слово. Венц произнёс его без эмоций, как констатацию неизбежного, коротко и страшно:

— Wasserbomben.

Воздух застыл, превратился в стекло. Время утратило свою эластичность, растеклось по швам переборок тягучей смолой. Каждая отдельная капля влаги, сорвавшаяся с потолка и разбившаяся о стальной настил, отдавалась в звенящей тишине отдельным, чистым, как слеза, звуком. Они замерли — сидя, стоя, пригнувшись — каждый в своей последней, вынужденной позе, став живыми монументами собственному ожиданию. Сверху, сквозь многометровую толщу ледяной Атлантики, доносился нарастающий гул, переходящий в оглушительный рёв винтов охотника, заходящего на боевой курс. Их подводный танец смерти, эта абсурдная пантомима кошки и мыши, подходила к концу. Занавес должен был опуститься, оставался лишь вопрос, для кого именно.

Кристофф вытащил из своего кармана верный хронометр, бросив беглый взгляд на бегущую, в дрожащей от напряжения руке, секундную стрелку. Секунды, отделявшие их от разрыва, тянулись, как расплавленное стекло, растворяясь в густом и сладковатым от углекислоты, воздухе.

— Эрих, — его шёпот в переговорку был едва слышен, но казался кристально чётким в этой тишине. — Начинай откачку масла.

Из динамика в ответ донёсся лишь короткий, хриплый хлопок — Фолькер уже крутил маховики. Где-то в глубинах лодки послышался новый, тихий и низкий гул. Чёрная, густая, как деготь, кровь субмарины, отработанное масло, начала свой путь наружу, к поверхности, дабы растечься по поверхности обманчивым, манящим саваном.

И в этот миг время иссякло.

ПЕРВЫЙ ВЗРЫВ.

Не снизу, не сбоку. Сверху. Где-то прямо над ними, на глубине ста двадцати, может, ста тридцати метров. Это был не звук. Это было физическое явление. Чудовищный, сокрушающий УДАР по воде, превращающий её на миг в твёрдый, неумолимый молот. Чудовищный, сокрушающий УДАР по воде, мгновенно превращающий её из податливой стихии в твёрдый, неумолимый молот, бьющий в наковальню. Весь корпус лодки дёрнуло, отозвавшись пробежавшими по стальным листам, вибрациями. Каждый на борту почувствовал импульс. Зазвенели ещё уцелевшие, стеклянные вставки приборов. С переборок, с потолка, осыпалась ржавчина и окалина, мелкий, едкий дождь, застилавший глаза. Лучи фонарей, прежде неподвижные, задергались в конвульсиях, выхватывая из мрака бледные, искажённые маски лиц, застывшие в ожидании следующего удара.

Анна и Свен, у торпедного аппарата, инстинктивно вцепились друг в друга и в холодную сталь, их пальцы сплелись в единый, белый от напряжения узел. Олаф вскрикнул — коротко, по-детски беспомощно, — и крепче обхватил штурвал так, будто это была не рукоять, а тело любимой женщины, способной укрыть его от всего ужасного в этом холодном мире.

ВТОРОЙ ВЗРЫВ.

Ближе. Гигант, размахнувшись кувалдой размером с небо, ударил прямо по швам корпуса второй раз. Лодку качнуло, заставив её жалобно, протяжно заскрипеть всеми своими стальными связками и суставами. С потолка, с новых, зияющих трещин, хлынули уже не струйки, а ручейки ледяной воды, сливаясь в единое, хлопающее по полу зеркало. Где-то в на корме, с оглушительным грохотом, оторвалось и рухнуло что-то тяжёлое и важное.

— Держать глубину! — шёпотом рявкнул Кристофф. Его голос, сорвавшись на хрип, прорвался сквозь вселенский грохот. Отпустив троса, его руки намертво сомкнули дрожащие пальцы Эльзы на ледяном металле штурвала.

— Держись, руля не отпускай!

ТРЕТИЙ. ЧЕТВЕРТЫЙ. ПЯТЫЙ...

Серия ударов обрушилась на них, как разрывы гигантской шрапнели в толще воды. Их уже не трясло — их било. Мощные гидроудары швыряли людей, как кукол. Воздух наполнился густым, металлическим звоном, шипением жидкости из лопнувшей где-то магистрали и сдавленными стонами. Эльза, словно прикованная к месту своей сестры за рулями, зажмурилась. Каждый удар отзывался в её измученной психике новой судорогой, возвращая её в самый тёмный угол её кошмара.

Но сталь, вопреки всему, держалась. Чудовищное, всесокрушающее давление глубин, что сжимало их стальной гроб снаружи, теперь, в горькой иронии судьбы, работало на них, сплющивая пробоины, не давая заклёпкам вылететь под внутренним напором. Новых мощных, хлещущих потоков — не было. Был лишь адский оркестр из грома, визга и шипения, и невыносимая, выбивающая душу тряска, превращавшая их существование в чистую, безысходную физику страдания.

— Сто пятьдесят... — скрипящим от напряжения голосом просипел Олаф, из последних сил удерживая стрелку на заветной, смертельной отметке. Венц, срывая гарнитуру, крикнул, перекрывая грохот:

— Проходят... выше! Близко, чёрт побери! Но... выше!

Это была жестокая милость. Англичане, уверенные в своём превосходстве, бомбили с запасом, стараясь накрыть площадь. Их бомбы рвались в пятнадцати, двадцати метрах над головой, но эти двадцать метров стали их спасением. Седьмой и восьмой, последний взрыв оглушил пространство, разорвавшись в кромешной тьме прямо по курсу. Грохот начал стихать, сменяясь воем в ушах и всё тем же скрежетом корпуса. Израненная субмарина, подобно тяжело раненному зверю, с трудом покачиваясь на остатках плавучести, замерла на ста пятидесяти метрах.

И вновь наступила тишина — густая, звенящая, почти осязаемая, в которой лишь слышалось тяжелое, с хрипотцой, дыхание семерых уцелевших. В попытках подняться, они смотрели друг на друга вытаращенными глазами, в которых застыло недоверие. Недоверие к тому, что они всё ещё дышат. Недоверие к тому, что их стальной гроб, испещрённый новыми вмятинами и сочащийся ядовитой влагой, все ещё держался на плаву.

Кристофф, с мертвенной бледностью на лице, но с несгибаемой волей в глазах, сдавленно откашлялся, пытаясь перевести дух. Первая, самая страшная часть адского плана была позади. Они приняли удар и выжили. Теперь ход был за ними. Рваным движением он метнулся к переборке, заглянув в люк — там Венц, застыв у гидрофона, поднял руку, сложив два пальца в немом сигнале, и резко ткнул ими по направлению к носу. Охотник прошёл вперёд и начинал искать результаты.

С прежним шёпотом в голосе, но чётко Кристофф снова поднес переговорку ко рту. Сверив часы его шёпот прозвучал в гробовой тишине как приговор.

— Свен... товсь, залп.

Приказ повис в воздухе, густом от запаха страха, озона и пота. Свен, замерший перед щитом торпедных аппаратов, резко, почти яростно, дернул вниз красный рычаг. Раздался оглушительный, сдавленный выдох — и вся лодка, содрогнувшись от мощной отдачи, будто выдохнула полной грудью. Через стальной корпус прокатилась глухая волна — из чрева аппарата номер три в чёрную пучину, под давлением сжатого воздуха, вырвался призрачный снаряд: комок обломков, щепок и мусора, призванный сыграть роль их собственных похорон. Анна, затаив дыхание, не отрываясь смотрела на глухую крышку аппарата номер четыре.

— Второй... — голос Свена был безжалостно ровен и спокоен. Он перевёл на Анну тяжёлый взгляд. Та, словно во сне, медленно кивнула. Его ладонь легла на следующий рычаг. И в этот миг из радиорубки, не отрываясь от наушников, Венц прошипел, прорезая напряженную тишину:

— Цель сбавляет ход!

Их коллективная судьба, тонкая и хрупкая, как паутина, зависла на острие бритвы. Мгновение — и всё решится.

Свен дёрнул рычаг. ХЛОПОК. Второй, более отчётливый, более... плотный. Аппарат номер четыре изверг из себя свою леденящую душу ношу — не просто мусор, но груз, отягощённый грехом и необходимостью, груз, в котором слились воедино щепа и человеческая плоть. Анна выдохнула резко, судорожно, и её выдох слился с облегчённым содроганием корпуса лодки, будто и та сама испытывала стыд и отвращение от содеянного.

— Фолькер, — Кристофф снова в трубку, — сколько масла ушло?

— Достаточно, герр лейтенант, — донёсся хриплый ответ. — Пятно будет что надо.

Теперь они могли только ждать. Затаившись в глубине, притворившись мёртвыми. Лодка замерла, став частью океана. Экипаж не двигался, и казалось не дышал. Даже Эльза, сидевшая на краешке скамьи, смотрела перед собой широко раскрытыми, невидящими глазами, в которых, словно в двух озерах, отражался первобытный ужас и смутная, еретическая надежда.

На центральный пост, словно два призрака, явились из носовых отсеков Анна и Свен. Хрупкая Анна, в своём уже насквозь промокшем свитере, застыла на пороге. Она метнула в сторону Кристоффа тяжёлый, многослойный взгляд — коктейль из вызова, усталости, немого вопроса и животной злобы, который невозможно было описать какой-либо одной эмоцией. Не проронив ни слова, девушка шагнула к своему месту и опустилась на край, наконец-то обняв за плечи сестру. Та вздрогнула от неожиданности, всё её тело напряглось, но, узнав в этих твёрдых, знакомых прикосновениях Анну, тут же обмякла, уткнувшись лицом в грубую ткань на её плече, ища в сестре спасения от окружающего их кошмара.

Свен же, проскользнувший вслед за ней, был её полярной противоположностью. Он не нес на себе шлейф моральной рефлексии. Он снова был чистым функционалом, человеком-деталью. Его возвращение было беззвучным скольжением тени. Он встретился взглядом с Кристоффом — не взглядом-исповедью, как у Анны, а коротким, почти незаметным кивком докладывающего об успешном завершении операции. В этом кивке не было ни одобрения, ни осуждения — лишь холодный факт: "задача выполнена". Осторожно ступая по воде, он растворился у штурвала направления, его пальцы легли на рукояти с привычной, почти органической точностью. В считанные секунды он вновь перестал быть Свеном и стал продолжением механизма, живым придатком сложного организма подлодки. И лишь периодически шмыгающий заложенный нос, напоминал о том, что этот матрос за штурвалом всё еще был живым существом.

Венц был их единственной связью с миром, прорицателем, вслушивающимся в шёпот хаоса. Он сидел, вжавшись в наушники, его лицо было непроницаемой маской, за которой скрывалась титаническая работа мысли и слуха. Секунды, отмеряемые тиканьем хронометра, растягивались в тягучие, резиновые минуты, каждая из которых могла стать последней.

— Слышу цель... — наконец прошептал он. Кристофф аккуратно шагнул к переборке присаживаясь на обрезе шлюза. — Шум... щелчки «Асдика»...

Олаф сглотнул, его горло сомкнулось от сухости. Свен сидел неподвижно, как скала. Анна, не в силах сдержаться, смахнула с головы пилотку закусив её зубами в попытке сдержать, подкатывающий к горлу крик.

— Медленно... очень медленно... — в голосе Венца, впервые за долгие часы, прорвалась трещина, и сквозь неё сочилась неуверенная, почти пугающая своей возможностью надежда. — Пеленг... меняется... Проходят... мимо нас...

Он замолчал, вслушиваясь.

— Как будто бы заглушены машины — он сделал паузу, и по его лицу расползалось невероятное, почти пугающее облегчение. — Похоже увидели обломки с пятном.

На центральном посту кто-то судорожно, с присвистом выдохнул воздух, который, казалось, не обновлялся вечность. Олаф обмяк на своем сиденье, как тряпичная кукла, и уткнулся лицом в грубый суконный рукав, скрывая навернувшиеся слезы бессилия и запоздалой слабости. По запыленной, испачканной мазутом и потом щеке Свена, пересекая резкую линию скулы, скатилась единственная, бриллиантово-чистая капля пота, смешавшая в себе всю горечь, всю соль и всю грязь пережитого кошмара.

Кристофф не шевелился. Он продолжал сидеть, уставившись в одну точку на матовой поверхности стальной переборки, его лицо оставалось высеченным из гранита. В его позе не было и намёка на расслабленность. Радоваться, отпускать напряжение, верить в спасение — всё это было непозволительной роскошью, слабостью, на которую капитан не имел права.

— Цель лежит в дрейфе, — донёсся из радиорубки голос Венца, всё ещё приглушенный, но уже без того смертельного напряжения. — Не слышу шума винтов. Похоже довольствуются созерцанием нашего «надгробия».

Слова акустика повисли в спертом воздухе, став точкой отсчета нового этапа их агонии. Семь пар глаз, выжженных бессонницей и отравленных страхом, впились в Кристоффа. В этих взглядах — не надежда, но животная потребность в приказе, в якоре, способном удержать рассудок в бушующем море неизвестности. Время пришло. Медленно, с усилием, словно поднимая на плечи всю тяжесть Атлантики, поднялся Кристофф. Движение его ладони, проводившей по небритому лицу, было ритуальным жестом, стирающим маску командира, чтобы на мгновение явиться человеком — изможденным, простуженным, пахнущим потом и страхом. Но лишь на мгновение. Обойдя зенитный перископ, он замер во главе центрального поста, превратившись в ось, вокруг которой вращалась их хрупкая вселенная.

— Продуть главный балласт, — его голос прозвучал с той мертвенной четкостью, что рождается на стыке истощения и воли. — Поднимаемся на перископную глубину. Дифферент на корму… десять градусов.

— Есть продуть главный балласт, дифферент на корму десять — Повторение приказа Олафом и Свеном было лишено механистичности — это был хор двух уставших душ, подтверждающих свою готовность следовать в ад, если того потребует капитан. Анна, ее пальцы поверх пальцев сестры, поворачивала рули глубины с нежностью, смешанной с отчаянием, будто вела слепого через минное поле.

Поворот Свеном вентилей сопровождался сдавленным, шипящим вздохом, будто стальной левиафан, получивший рану, наконец позволил себе стон. Воздух, с шипением ворвавшийся в балластные цистерны, принялся вытеснять воду. Лодка, послушная и медлительная, дрогнула и кренясь назад начала отрываться от сто пятидесятиметровой глубины. Побитая и помятая, скрипя корпусом она не всплывала — она неспешно, как призрак, возносилась из мрака, стараясь не выдать себя ни единой лишней вибрацией.

— Поднимаемся... Сто сорок пять... — пробормотал Олаф, не отрывая взгляда от глубиномера. Его голос, хриплый от криков и страха, теперь был похож на скрип не смазанного механизма, но в нём читалась сосредоточенная усталость, сменившая панику.

— Венц? — коротко бросил Кристофф через плечо.

— Странно... Слышу шум винтов... Один источник. Но пеленг не меняется, — радист переключал регуляторы частот с автоматизмом часовщика, его пальцы скользили по ручкам, пытаясь поймать ускользающую истину в хаосе акустических теней. — Застыли на месте, как гриф над падалью.

Время в стальном коконе текло иначе. Стрелка глубиномера, эта единственная стрелка их циферблата, ползла вверх с неумолимой медлительностью. Напряжение, это вечное напряжение последних часов, начинало медленно, по капле, сменяться другим чувством — изможденной, опасливой надеждой, хрупкой, как первый лед. Они делали это. Они наконец-то уходили из объятий бездны.

— Сто двадцать метров, — проговорил Свен, и его низкий голос прозвучал как удар колокола в звенящей тишине. Его взгляд, как и взгляды девушек, был прикован к треснувшему стеклу глубиномера, за которым колебалась стрелка — их единственный проводник в мире глубины.

И в этот миг Венц замер. Его брови, густые, поседевшие от постоянного напряжения, поползли вверх, образуя на лбу складку недоумения.

— Слышу... «Асдик»... — он смолк, втянув голову в плечи, напрягая и без того, потерявший остроту от усталости и удушья, слух. Его лицо, обычно искаженное саркастической гримасой, теперь выражало лишь растерянность. — Странно... Пеленг... дробится. Шумов винтов... как будто стало больше. Расслаивается, черт побери. Кристофф согнулся пополам около переборки:

— Что ещё? Работают гидролокатором?

Венц вращал колесо сонара с лихорадочной настойчивостью, пытаясь собрать рассыпающуюся акустическую мозаику.

— Слышу шумы, но как будто значительно дальше от эсминца.

— Может, уходят? — голос Олафа прозвучал с наивной, детской надеждой, но его слова повисли в воздухе, никем не подхваченные, как пузырь воздуха, лопнувший у потолка.

— Сто десять! — доложил Свен, выдерживая дифферент с упрямой точностью.

— Какая-то чертовщина... — не успел договорить Венц, как знакомый, въевшийся в подкорку звук снова ударил по нервам, острый и безошибочный.

«ПЛИНК»

Он был крошечным, почти интимным в своей точности, но действие его оказалось мгновенным и разрушительным. Эльза, сидевшая до этого в оцепенении, вздрогнула всем телом, как от удара тока. Её руки, только что лежавшие на штурвале, сорвались с него и впились в виски, пальцы с такой силой вцепились в волосы, что казалось, вырвут их с корнем. Глаза её, огромные и пустые, зажмурились, пытаясь спрятаться от звука, что ворошил в её сознании окровавленные обломки памяти. Тело сжалось в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, раствориться.

— Эльза! — сорвалось с губ Анны, порывистый, полный боли шепот. Но движение к сестре было прервано железной хваткой Кристоффа на её плече. Его пальцы, холодные и твердые, впились в мокрую ткань свитера. Ни слова. Лишь короткий, властный взгляд, в котором читался приказ и предупреждение: «Тишина!» И на этот раз в её глазах, встретивших взгляд капитана, не было протеста. Лишь безмолвная ярость и горькое понимание. Она замерла, вся превратившись в слух и взгляд, прикованный к сестре, чье тело билось в беззвучной судороге.

А стальной корпус, неумолимый и равнодушный к человеческим трагедиям, продолжал своё медленное, призрачное восхождение.

— Сто метров!

Венц замер. Пот, солёный и едкий, заливал глаза, струился по вискам, но он не замечал этого. Всё его существо, вся его воля была сконцентрирована в ушах, в барабанных перепонках, напряженных до предела.

— Новый контакт... Шум винтов... Пеленг два семь ноль. Около трёх километров.

— Ты сейчас серьёзно? — Рывок Кристоффа был резким. Вода, мутная и маслянистая, хлюпнула у его ботинок, когда он метнулся к переборке. — Когда это эсминец успел набрать такой ход? Как ты его прослушал?

— Не пори горячку, herr kaleun... — медленно проговорил Венц, и в его голосе зазвучала знакомая всем ядовитая нота. — Я сомневаюсь, что это вообще наш эсминец. Похоже, союзники решили прислать нам ещё один сюрприз. Забыли приложить поздравительную открытку.

Слова Венца повисли тяжелым грузом в и без того душных отсеках. Еще один контакт. Неужели союзники и правда подогнали на охоту подмогу? Неужели ад, в котором они уже провели целую вечность, был лишь прелюдией?

— Девяносто метров! — продолжил свой отсчет Свен в голосе которого впервые зазвучали ноты не доклада, а предупреждения. Его мощные руки с неослабевающим упрямством выдерживали заданный дифферент, будто он в одиночку, мускульной силой своей спины, поднимал на поверхность всю многотонную махину субмарины. Стекло глубиномера, испещренное паутиной трещин, подобно затуманенному взору умирающего, едва пропускало направленный на него луч фонаря, а стрелка за ним, колеблясь, ползла вверх, к спасительной отметке, что была для них теперь и чертой, за которой мог ждать расстрел.

— Восемьдесят метров... — голос Свена звучал как скрежет ржавых шестерен, выдирающий из себя каждое слово. Лодка, выталкиваемая к поверхности остатками положительной плавучести, безвольно, медленно и неуклонно дрейфовала в сторону от того места, где они разыграли свой жуткий фарс, инсценировав гибель. Воздух в отсеках был густым и сладковатым, им невозможно было надышаться. Головы кружились, сознание затягивало свинцовой пеленой удушья. Казалось, сама материя усталости впиталась в стальные переборки.

Венц, прильнув к гидрофонам, был похож на мертвеца. Его веки слипались, пальцы, переключающие регуляторы, двигались с пьяной, сомнамбулической медлительностью. В ушах стоял непрерывный звон — чудовищный коктейль из пережитого кошмара глубинных бомб, кислородного голодания и запредельного нервного напряжения. Он слышал шумы, но они расплывались, накладывались друг на друга, превращаясь в акустический бред. Где-то далеко — шум винтов. Но чьих? Того ли эсминца, что застыл над их мнимым кладбищем? Или это уже новый охотник, пришедший на запах крови? А может, это всего лишь шум его собственной крови, бешено струящейся в сжатых страхом висках, злая акустическая галлюцинация, порожденная измотанным мозгом? Он тряхнул головой, пытаясь стряхнуть оцепенение, но мир не прояснился, лишь поплыл, закружился в вальсе тошноты.

— Семьдесят... — донеслось сквозь свинцовую муть. Олаф, бледный как полотно, смотрел на глубиномер расширенными зрачками, его пальцы бессильно лежали на штурвале. Анна, не отпуская ледяной руки сестры, ощущала, как её собственное тело становится ватным, чужим, а в глазах пляшут чёрные, зловещие пятна, похожие на стайки летящих на смерть бабочек. Они держались на одной лишь воле, на голом, животном инстинкте, вбитом в подкорку днями плена и часами адского страха.

Лодка продолжала, казавшийся бесконечным подъём, рассекая носом тяжёлую гладь до тех пор пока не прозвучал доклад:

— Перископная... — выдохнул Свен, и это слово прозвучало как приговор и как надежда одновременно.

— Рули на ноль! — Кристофф, двигаясь как автомат, рванул рукоятки. С шипящим звуком, похожим на предсмертный хрип, из пола центрального поста поднялся стальной столб зенитного перископа. Капитан прильнул к окулярам, его пальцы с силой сжали рукояти. Мир, предстающий перед ним, был узкой, искаженной линзой полоской бытия — тёмно-серый, свинцовый, затянутый пеленой шторма и солёных брызг, хлещущих по стеклу.

И в этот самый миг Венц, будто получив удар током, выпрямился.

— Акустика! — его голос сорвался на визгливую, испуганную ноту, которой не было слышно даже в самые страшные минуты бомбежки. — С эсминца! Активно сканируют! Запустили винты! Они что-то услышали!

Сердце Кристоффа не упало — оно просто перестало биться, провалившись в ледяную, беззвездную бездну отчаяния. Он видел это в окуляр — далекий, изящный и смертоносный силуэт эсминца, который вдруг медленно оживал, прервав свой мертвый дрейф. Иллюзия рухнула. Их жертва, их гнусный спектакль с телом и обломками, оказалась напрасной. Англичане раскусили их. Он оторвался от перископа, сдвинув белую, пропитанную потом фуражку на затылок, открывая мокрые, тёмно-золотистого оттенка волосы. Его лицо, покрытое щетиной, испещрённое морщинами усталости и ответственности, было маской изможденного, почти стоического спокойствия, но за этой маской скрывалась пустота — чёрная, бездонная пустота полного и окончательного поражения.

— Хорош был план, — тихо, без интонации, произнес он, обращаясь к призракам, застывшим в полумраке. — Но нас раскусили.

Этих слов было достаточно. Никто не застонал, не вскрикнул. Молчание, воцарившееся в отсеке, было страшнее любого вопля, громче любого взрыва. Это была тишина капитуляции духа. Олаф медленно, с трудом, как старик, закрыл лицо руками. Анна прижала к себе вздрагивающую, как в лихорадке, Эльзу, чувствуя, как последние, крошечные капли сил покидают ее тело, уступая место апатии небытия. Они сделали все, что могли. Выложились до конца. И этого оказалось недостаточно.

И тогда мир взорвался.

Но не так, как прежде. Не оглушительной серией разрывов, выворачивающих внутренности. Один-единственный, далёкий, сокрушительный УДАР, прошедший сквозь толщу воды и стали, снова заставил содрогнуться всю лодку. Но это была не та, знакомая конвульсия агонии, а нечто иное — один-единственный далёкий, мощный, глухой разрыв, донёсшимся сквозь толщу воды. Кристофф, повинуясь инстинкту, снова рванулся к перископу.

То, что он увидел, на мгновение показалось галлюцинацией, порождением умирающего, кислородно-голодающего сознания. Там, где секунду назад был стройный силуэт эсминца, вздыбился гигантский огненный столб, рвущийся в серое небо. Корпус корабля, казавшийся таким несокрушимым, словно игрушечный, переломился пополам с чудовищной, не поддающейся осмыслению легкостью, извергая из своих внутренностей снопы ослепительных искр, клубы чёрного, мазутного дыма и мириады мелких обломков. Грохот, донесшийся с запозданием, был похож на сдавленный, предсмертный хрип, на хруст ломающихся костей целого мира. И прежде чем его сознание, заторможенное и отупевшее, смогло осмыслить это апокалиптическое зрелище, его корпус довернул перископ, подмечая другое движение. В паре километров от тонущего, пожираемого огнем и водой эсминца, из свинцовых волн, смывая с себя солёные потоки, как левиафан, пробуждающийся ото сна, медленно и неумолимо поднималась рубка подводной лодки. На её боку, чуть ниже ограждения мостика, яркой, вызывающей краской была нарисована, знакомая каждому подводнику "Кригсмарине", эмблема — зловещая «Ведьма на метле».

На мгновение в центральном посту воцарилась молчаливая эйфория. Спасение! Собратья! Но она умерла, не успев родиться. Раздавленная в зародыше тем леденящим, первобытным ужасом, что не отступил, а лишь сменил свою природу, сковав Кристоффа новыми, еще более прочными цепями. Он медленно, очень медленно отстранился от перископа. Его сердце, замершее было, теперь бешено заколотилось в груди, выбивая дробь панического прозрения.

— Немцы, — его голос был чуть слышным шепотом, но он прозвучал громче любого взрыва. — U-46, лодка Эндрасса.

А их 232-я была изгоем. Захваченная, перешедшая на сторону врага, «уничтоженная» в этом квадрате. В лучшем случае для командования — пропавшая без вести со всем экипажем. А для "ОКР" любая неясность была угрозой. Кристофф не сомневался, что стоит только им высунуть нос из-под воды, Эндрасс не станет разбираться и в миг развернёт своё 88-ое прямо на них. Капитан посмотрел на своих людей, на их лица, застывшие в немом вопросе.

— Тишина! — прошептал он, и в его голосе была сталь, заставившая вздрогнуть даже Свена. — Все на местах! Ни звука!

Они замерли, прислушиваясь. Сверху, сквозь толщу корпуса, доносились отдалённые, приглушенные звуки — скрежет тонущего металла, разрыв боекомплекта, и возможно, совсем призрачные, обречённые крики. А потом — тишина. Тишина и щелчки гидролокатора. Новая лодка осторожно "принюхивалась" вокруг себя, изучая район. Искала ли она их? Или просто проверяла, не осталось ли в воде других, невидимых угроз? Пока что их спасители и потенциальные палачи были сбиты с толку. Масляное пятно, плавающий хлам, обрывки формы... Все свидетельства, все улики их гротескного спектакля говорили о том, что здесь уже кто-то погиб. Они были призраками, затерявшимися среди новой, только что рожденной груды обломков. И их жизнь теперь зависела от того, поверят ли их "товарищи" в эту мистификацию, или U-46 навсегда положит этому бесславному походу конец.

Глава 13 - "В хроносе ранения — кайрос исцеления"

— Погружение шестьдесят метров. Затаиться.

Никакого «есть». Ни кивков, ни привычного, смазанного маслом скрежета исполняемых механизмов. Был лишь всепоглощающий мрак, нарушаемый редкими, похожими на судороги, движениями. Свен, чья фигура давно слилась с очертаниями штурвала в единый, окаменевший изгиб, лишь перевёл на Кристоффа взгляд. Взгляд был пустым, стеклянным, лишённым даже отблеска мысли — слепое пятно в и без того слепой тьме. Оттолкнувшись руками, движимыми скорее памятью мышц, а не сознанием, он снова направился в сторону носовых рулей глубины изменить дифферент. Движение было бесконечно медленным, противоестественным, будто он проворачивал не сталь, а пласты окаменевшего времени. В ответ лодка, эта избитая стальная туша, издала протяжный, многослойный стон — не просто звук, а целую симфонию страдания: скрип напряжённых заклёпок, тонкий пик сдвигаемых переборок, глухой удар чего-то оторвавшегося где-то на корме. Она погружалась нехотя, с сопротивлением умирающего, которого вновь тащат на эшафот.

Всплыть, чтобы снова нырнуть. Выжить, чтобы снова залечь на дно в ожидании. Логика войны, отлитая в свинцовые плиты абсурда, закручивала их по нисходящей спирали всё глубже в безумие. Тьма, которая и до этого была плотной, теперь стала абсолютной, осязаемой, вязкой как дёготь. Лишь редкие белые лезвия ручных фонарей, дрожащие в немеющих руках, выхватывали из небытия фрагменты кошмара: бледное, нечеловеческое лицо Олафа с полуоткрытым ртом; застывшие в бессильной ярости тонкие пальцы Анны, вцепившиеся в плечо сестры; мерцающий отсвет на потёке масла, стекающем по переборке с масляных сальников, как чёрная слеза.

Шестьдесят метров. Просто очередной слой в этом многослойном аду. Прослойка между дном, куда опускались обломки английского эсминеца, — и поверхностью, где всё ещё патрулировала «ведьма». Они замерли в этой подвешенной темноте, невесомые и беспомощные, как микроскопическая пылинка, застывшая в янтарной смоле. Движение прекратилось окончательно. Даже машинный отсек, последний оплот хоть какого-то подобия жизни, замолк. Фолькер заглушил последний, аритмично кашлявший насос. Наступила тишина. Но не отсутствие звука, а его изнанка — тишина, наполненная шумами их собственного мучения. Хриплое, учащённое дыхание, которое они тщетно пытались заглушить, сжать в комок и проглотить. Гулкий, навязчивый стук крови в висках, казавшийся теперь ударами молота о барабанную перепонку. Лёгкий, но казавшийся таким громким, скрежет зубов Эльзы, чьё тело, словно в лихорадке била мелкая, неконтролируемая дрожь.

Адреналин испарился оставив после себя выжженную, засоленную пустыню. На смену пришла усталость. Не просто изнеможение, а нечто всеобъемлющее и полое. Усталость физическая, превратившая кости в свинец, а веки — в свинцовые шторы. Усталость душевная — пустота после свершённого надругательства над собственной природой, после того невозможного выбора, который они коллективно приняли и исполнили. В этой тьме не осталось места даже для призрака надежды. Оставалось лишь ожидание. И всепоглощающая, сладковатая тяжесть небытия.

Воздуха больше не было. С каждым циклом вдоха-выдоха он продолжал становиться гуще, слаще, тяжелее. Он уже не наполнял лёгкие, а обволакивал альвеолы изнутри липкой, ядовитой плёнкой. Сознание, и без того доведённое до предела, начало терять форму, расплываться. Мысли распадались на бессвязные обрывки. Венц, припавший лбом к холодной стали гидрофона, уже ничего не слушал. Он просто существовал, став частью приборов, их органическим продолжением. Олаф медленно, с едва заметной амплитудой, раскачивался сидя на тумбе, его взгляд был устремлен в глубь собственных ладоней, как в бездонный колодец.

«Плинков» не было. Лодка Эндрасса наверху не подавала признаков активного сканирования будто вслушиваясь в укрывшую, их экипаж, тишину. Но эта тишина была в тысячу раз страшнее. Она была живой, наполненной фантомными шумами: скрипом их собственного, уставшего корпуса, навязчивым тиканьем несуществующих часов, пульсирующим, высокочастотным звоном в ушах — акустическим шрамом, оставленным адом глубинных бомб. Анна смотрела в ту точку темноты, где знала, должно было быть лицо Кристоффа. Она не видела его, но чувствовала — тяжёлое, неподвижное, излучающее такую же бездонную усталость. В ней не осталось злобы. Обида, эта роскошь нормальной жизни, давно сгорела в топке инстинкта. Осталась лишь простая, как закон физики, констатация: Он сделал выбор. Они все сделали выбор доверившись ему. И только благодаря ему все они всё ещё живы.

Эльза перестала дрожать. Её тело обмякло, стало неестественно тяжёлым на плече Анны. Но её глаза, широко раскрытые в темноте, были устремлены в потолок, туда, откуда теперь исходила новая, двусмысленная угроза. Она больше не слышала «плинков», но слышала тишину. И в этой тишине снова звучали шаги по палубе, скрип металлических дверей между отсеками и тяжёлое дыхание. Её личный ад не кончился. Он лишь сменил декорации.

Кристофф держался за троса уже синими от холода пальцами, прислонив голову на холодную сталь перископа. Он не строил расчётов, не прокручивал вариантов. Его разум, отлаженный механизм для ведения войны на море, дал сбой, заклинило. Перед внутренним взором, как обрывки киноленты, проплывали кадры: искажённое яростью лицо Ханса, вспышки огня от автоматных очередей сквозь проходы, реки крови на деревянных обшивках переборок, гримаса Рэббита в последний миг… и теперь — метафорическая ведьма на стальной метле. Круг замкнулся. Они вырвались из одной стальной пасти, чтобы попасть в другую, более изощрённую. Он отдал последний, как ему казалось, ошибочный приказ. Его капитанство, его воля, его ответственность — всё иссякло. Осталось лишь пассивное ожидание приговора, который выносили там, наверху, люди в такой же форме, какую когда-то носил и он сам.

Свен первый уловил изменение. Не звук. Вибрацию. Едва уловимую, проходящую сквозь всю конструкцию лодки, словно по струне. Глухой, отдалённый всплеск. Потом ещё один. Бегая глазами по веренице труб под потолком, Олаф прошептал, услышав, должно быть, через кожу металла:

— Водолазы?

— Вряд ли, — не отрывая лба от холодного обода зенитного перископа, безразличным, ровным голосом ответил Кристофф. — Что им взять с потопленного эсминца? Они нас ищут.

Так оно и было. U-46, явно убедившись в гибели эсминца, теперь методично, с чудовищным, немецким педантизмом, исследовала район. Сбрасывала что-то тяжёлое на тросах? Использовала какие-то приспособления для обследования дна? В любом случае, они искали. Искали подтверждения, трофеи... или скрывающуюся в тени ещё одну добычу.

— Шумы... на месте потопления, — прошипел Венц в тишину набросив снова гарнитуру на голову, и его голос был похож на шелест сухих листьев. — Винты на малом... маневрируют. Слышен... скрежет. как будто металла о металл.

Они не видели. Но могли вообразить. Немецкая лодка, рубка которой торчала из волн, как чёрный айсберг, методично прочёсывала место гибели эсминца. Подбирали ли выживших? Цепляли что-то ценное с глубины? Или просто изучали картину, сверяя её со своим трофеем — масляным пятном и плавающим хламом, который они, U-232, выплюнули в качестве своей посмертной маски?

— Щелчки... — добавил Венц, и все, даже в полузабытьи, напряглись. — Короткие. Локатор... но не активный поиск. Как будто... замеры делают.

Никто не мог сказать с уверенностью, приняли ли их «свидетельство о смерти» — эту мимикрию масляного пятна на воде — за чистую монету. Теперь там, наверху, в мире серого света и разрежённого тумана, просто подводили безличные итоги, собирая какие-никакие доказательства для сухого, канцелярского отчета в штаб, который Геббельс обязательно засунет в свою еженедельную порцию пропаганды. Они, живые, пульсирующие страхом и усталостью, для тех, на поверхности, стали лишь частью пейзажа катастрофы.

В луче своего фонаря Кристофф поймал взгляд Анны. В темноте, в этом гниющем от нехватки воздуха мраке, их глаза встретились и застыли. В её не было вопроса. Не было упрёка. Было лишь отражение его собственной, немой агонии. И странное, беспомощное понимание. Они были вместе в этом аду. До самого конца.

Скребущий звук удалился. Вибрация стихла. Наверху, должно быть, решили, что нашли всё, что могли. Или... просто отложили детальное обследование на потом.

Анна была готова поклясться, что за всю свою жизнь не слышала столько различных вариантов тишины. Но теперь это была уже тишина — напряжённая, натянутая как струна. Это была тишина после пытки. Тишина истощения настолько глубокого, что за неимением сил даже на базовый страх, экипаж начал медленно, неотвратимо сползать в тёплые, тёмные воды беспамятства. Сознание ускользало, уступая место обрывкам видений: далёкому, невозможному солнцу поднимающемуся над зелёными, лесистыми горами, несуществующей Родины. Звукам, не искажённым рёвом металла и тиканьем смертного часа. Они ещё не умерли. Но они уже переставали бороться. Они просто висели во тьме, в этом тихом, медленном, коллективном растворении, пока смерть наверху, удовлетворив своё любопытство, убирала инструменты и готовилась к отплытию.

Время утратило свои линейные свойства. Оно превратилось в густую, липкую субстанцию, вязкую, как тот самый умирающий воздух, в которой тонули минуты, часы, сами понятия «до» и «после». Оно текло не по циферблатам — те были разбиты, стрелки замёрзли в последнем судорожном вздрагивании. Оно текло по ледяным каплям конденсата, стекающим с потолка на лица, словно слёзы. По количеству хриплых, всё более редких и глубоких вдохов. По медленному угасанию осмысленного света в запавших глазах.

U-46 не спешила. Она была хозяйкой положения. Сытый хищник, облизывающий лапы после трапезы. Через гарнитуру, прилипшую к ушам Венца, словно вторая, чужая кожа, доносились редкие, обрывочные сводки с того света, звучавшие скорее как голоса из лихорадочного бреда:

«…Скрежет… металла…»

«…Всплеск… шноркель-блот спускают, наверное…»

«…Запущены машины… шум винтов отсутствует...»

Каждое его слово, выдыхаемое в спёртый воздух, било по нервам, уже истончённым до нитей. Они ждали. Не надеясь, не боясь уже даже разоблачения. Они просто ждали, потому что это было единственным, что им оставалось. Ожидание стало их формой существования, таким же естественным, как биение сердца, которое, казалось, вот-вот должно остановится.

Кристофф не спал. Сон был привилегией живых, а они существовали в некоем промежуточном состоянии. Он висел в прострации, уставившись в одну точку угольной темноты, где когда-то был глазок разбитого манометра. В ушах всё ещё стоял непрерывный, высокий звон — акустический призрак разорвавшихся бомб. Перед глазами плясали тени и геометрические галлюцинации. Он пытался заставить мозг работать, выстроить хоть какую-то схему, но мысли рассыпались, как труха. Оставался лишь примитивный, животный императив: молчать, не двигаться, терпеть.

И тогда, через временной промежуток, который мог быть часом, вечностью или даже мгновением, голос Венца прозвучал чуть отчетливее, прорезав общую одурь:

— Шум винтов… Набирают ход. Пеленг… два-восемь-пять. Удаляется!

Слова долетели не сразу. Они повисли в отравленном воздухе, бессмысленные и далёкие, как слова на чужом языке. Потом их смысл, медленно и тяжело, как всплывающая неповоротливая рыбина, достиг сознания.

Уходят.

Кристофф с силой сдавил пальцами усталые глаза, собирая на руках реки пота. Веки скрипели, как заржавевшие ставни. Он оторвал голову от стали, почувствовав, как затёкшие мышцы шеи пронзила острая, живая боль. Это было первое ощущение за долгие часы, не связанное с удушьем или холодом. Боль. Самый верный признак жизни.

Он попытался что-то сказать, но горло выдало лишь хрип. Лейтенант сглотнул, и этот звук казалось был ужасно громким в тишине. Повторил, заставляя голосовые связки работать.

— Левая машина, малый ход... Право руля, десять. — откашлялся офицер.

Приказ повис. Никто не двинулся. Казалось, тела экипажа уже вросли в сталь и стали её частью. Потом Свен, сидевший в кромешной тьме у штурвала, зашевелился. Сначала лишь палец. Потом рука. Он нащупал рукоятку руля, и его движение было бесконечно медленным, будто он перемещал не металлическую ось, а целую гору. Металл скрипнул, издав пронзительный, предательский звук.

Где-то на корме, в машинном отделении, должно быть, услышали. Последовала пауза, длинная и тягучая. Потом — содрогание. Глухое, слабое, едва уловимое. Лодка, избитая, и подтопленная дрогнула. В её глубинах, в паутине повреждённых труб и редукторов, снова ожила чудом уцелевшая гидравлика, помогая лечь на выбранный экипажем случайный курс, под аккомпанемент хриплого вздоха единственного электромотора, работающего на последних амперах, требующих подзарядки, батарей.

Они пошли. Медленно. Черепашьим, ползучим шагом. Шестьдесят метров давили на них сверху чугунной плитой, но теперь они не просто висели. Они ползли. Вслепую.

Кристофф заставил себя обойти лестницу, с трудом переставляя ноги в маслянистой жиже, покрывавшей решётчатый пол. Его пальцы нащупали выключатель гирокомпаса. Щелчок. Ничего. Тусклый, жёлтый свет на круглой панели моргнул раз, другой — и погас навсегда. Он щёлкнул снова. Снова. Панель молчала, как могила. Где-то в глубине лодки, в его электронных мозгах, что-то было сломано навсегда — сдвинуто с места чудовищной силой близких разрывов. Они потеряли север. Они потеряли направление. Они были слепым кротом, ползущим в неизвестность под толщей океана.

Они шли так почти час. Время снова обрело призрачную форму — форму монотонного, назойливого гула мотора, форму редких, отрывистых докладов Венца, который сквозь вечный шум их собственного движения пытался уловить хоть что-то извне.

«…Контакт, дистанция 12 кабельтовых… Пеленг 247...»

«…Шум винтов, дистанция 15 кабельтовых, удаляется…»

«…Контакт, удаление 25 кабельтовых… полный ход… Пеленг 236»

«…Тишина…»

Тишина. Но уже не та, давящая, полная скрытых угроз. Другая. Пустая. Бескрайняя. Тишина открытого моря, над которым, возможно, уже давно никого нет. Кристофф смотрел на глубиномер. Стрелка, колеблясь, замерла у отметки «60». Он водил лучом фонаря по лицам. Анна, обнявшая бесчувственную Эльзу, смотрела в никуда пустым, выжженным взглядом. Олаф и Свен походили на древних гаргулий, вцепившихся в штурвалы с последней, отчаянной силой, лишь бы не свалиться навзничь.

Их воздух был сладким и тяжёлым. Каждый вдох больше не приносил облегчения, а был маленьким самоубийством. Но адреналин давно кончился, и даже инстинкт самосохранения притупился, уступив место апатичной покорности.

— Венц? — Кристофф снова попытался вложить в голос команду, но получился лишь шёпот.

— Ничего, герр лейтенант, — голос радиста был безжизненным, а гарнитура с тяжелым грохотом свалилась на стол, став самым громким звуком на лодке за последние несколько часов. — Горизонт чист. Только мы и океан.

Фраза повисла, напоминая об их абсолютном одиночестве, о ничтожности их стальной скорлупы в бескрайней, равнодушной стихии. Кристофф закрыл глаза. Риск. Вечный, проклятый риск. Но оставаться здесь, медленно засыпая пока сознание не растворится окончательно… Нет. Он сделал выбор тогда, на ста пятидесяти метрах, в кромешном аду. Он сделает его и сейчас.

— Продуть цистерны, — сказал он, и слова будто обожгли ему губы. — Поднимаемся на перископную глубину.

На этот раз реакция была. Медленной, запоздалой, но была. Свен перевёл на него взгляд и кивнул одним резким, судорожным движением, будто это отняло последние силы. Его руки легли на вентили. Последовал шипящий, сдавленный звук — звук остатков сжатого воздуха, врывающегося в балластные цистерны, вытесняющего тонны давящей, чёрной воды. Лодка вздрогнула. Сначала едва заметно, будто от озноба. Потом сильнее. Корпус затрещал, заскрипел, протестуя против смены состояния, против этого нового, чудовищного усилия.

Они начали подниматься.

Это не было стремительным взлётом. Это была мучительная, тяжёлая борьба с гравитацией и собственной усталостью. Давление за бортом менялось, и лодка стонала на каждом метре, как разбуженный от летаргии тяжёлый больной, которого насильно тащат с постели. Вода хлюпала в трюмах, с потолка сыпалась ржавчина и окалина, как перхоть с гигантской головы. Стрелка глубиномера, преодолевая невидимое сопротивление, поползла вверх, метр за метром отвоевывая пространство у бездны.

Пятьдесят…

Сорок пять…

Сорок…

Каждый отвоёванный метр был маленькой, безрадостной победой. Каждый дюйм отдалял их от могильной тишины глубин. Анна подняла голову, её глаза в косом луче фонаря блеснули влагой — не слезами, а просто отражением немого, чудовищного напряжения всех сил. Эльза застонала, её тело выгнулось в слабой, непроизвольной судороге.

Тридцать…

Двадцать пять…

Кристофф молча гипнотизировал стрелку.

Пятнадцать…

Десять…

— Глубина перископа. — доложил Свен. — рули на ноль.

Щелчок клапана и гидроцилиндры привели в действие тросовую передачу, поднимая зенитный перископ. Разложив рукояти, лейтенант снова сжав двумя пальцами глазные яблоки, прильнул к окуляру. Центральный пост замер в ожидании, не сводя усталых взглядов с массивной спины капитана.

Мир, который он увидел, словно был чёрно-белым кошмаром. Ночь. Не просто темнота, а слепая, беспроглядная тьма, которую лишь изредка разрывали бешеные белые гребни волн – оставшиеся свидетельства недавно прошедшего шторма. Он медленно поворачивал перископ, сканируя взглядом горизонт. Ни огней. Ни силуэтов. Только чёрная вода и заволочённое, всё усиливающимся туманом, небо, сомкнувшееся в единый, бесконечный саркофаг. Из его уст, сухих и потрескавшихся, вырвалась команда, которую они ждали все эти долгие, предсмертные часы:

— Всплываем!

— Рули на всплытие! Продуть главный балласт! — простуженный голос Свена впервые разлетелся по всей лодке полноценным баритоном, что немедленно привело экипаж в чувство. Сёстры лишь успели многозначительно переглянутся, когда Олаф и Свен лихорадочно выкручивали все возможные рули и маховики на подъём, лишь бы быстрее вырваться из этого удушающего плена. Никто уже не смотрел на глубиномер. Никто не слушал океанские просторы или тихий треск работы электромотора. Все ждали лишь одного.

Удар.

Не взрыв. Удар волны. Первый за бесконечные часы контакт с живой, дышащей поверхностью. Сетевой резак вместе с мостиком разрезали волнующуюся гладь, лодку качнуло и тут же бросило на бок, возвращая на борт давно забытую качку. Раздался грохот падающих предметов, кто-то вскрикнул. И тогда — звук. Новый, забытый, почти мифический. Тишина. Но не та что под водой. Тишина особая, наполненная рокотом воды, свистом ветра в ограждении рубки, шумом жизни. Никто не проговорил ни слова. Никто не сделал ни единого движения. Они просто молчали, не веря, что кошмар позади, лишь коротко, украдкой поглядывая друг на друга, проверяя реальность по соседним лицам. Лучи фонарей, блуждающие по центральному посту, выхватывали знакомые черты. Бледные, землистые, измождённые лица, отравленные гиперкапнией и удушьем, — особенно лицо Эльзы, на котором болезнь оставила свои безошибочные следы. Казалось, в сердце каждого выжившего теперь навсегда впечатан шрам, отметина от пережитого нечеловеческого давления — и физического, и духовного.

— Всплыли, — слабым голосом сказал Свен, и в его голосе не было ни торжества, ни облегчения. Была лишь констатация ещё одного факта.

Кристофф кинул взгляд на покрытый мелкими каплями воды белый, эмалевый циферблат с имперским орлом. Стрелки часов без зазрения какой-либо своей механической совести показывали 03:10 после полуночи. Около двенадцати часов пережитого ужаса, слабости и смерти. Оставалось лишь одно, что окончательно избавило бы экипаж от неминуемой гибели.

— Отдраить верхний люк, — прошептал лейтенант, словно боясь спугнуть хрупкую удачу, и сам же двинулся к вертикальному трапу. — Проветрить отсеки.

Свен посмотрел на него, потом на лестницу, ведущую в боевую рубку, поспешив командиру на помощь. Кремальера провернулась с механическим лязгом и шумом высвобождаемого давления.

Это было вторжение стихии. Ледяной, атлантический ветер ворвался в отсек — оглушительный, дикий, наполненный рёвом воды, свистом и солёными брызгами. Но вместе с ним ворвалось и нечто иное. Свежесть. Холодная, обжигающая, влажная, невероятная, животворящая свежесть чистого, океанского воздуха. Она ударила в лица, словно электрический разряд, заставила захлебнуться, закашляться и прослезиться одновременно — но это были слёзы воскрешения.

Кристофф стоял, втягивая в себя этот жестокий, спасительный поток полной грудью. Он обжигал лёгкие, щипал слизистую, но это была боль возвращения к жизни, боль рождения заново. Он смотрел на своих людей. Они тоже подняли лица, открыв рты, ловя солёные брызги, смешанные с живительным холодом. Даже Эльза открыла глаза, и в их глубине, сквозь туман кошмара и болезни, мелькнуло нечто невероятное — изумление. Чистое, детское изумление, словно перед абсурдным фактом собственного существования.

Они были на поверхности. Где-то посреди бескрайней, равнодушной Атлантики, с тоннами воды под ногами, без навигации, без надежды на скорое спасение. Их стальной зверь был избит, истощён, почти мертв. Ад, в котором они пребывали, никуда не делся — он лишь сменил форму, растекаясь по серым волнам и чёрному небу. Но они дышали. И пока их лёгкие, пусть с хрипом и болью, наполнялись свежим воздухом, в этот ад ворвался новый, дикий, неукротимый элемент — яростная, всесокрушающая, простая воля к жизни, дарованная самим океанским ветром. Борьба не кончилась. Она лишь вышла на новый виток. И они, выдыхая яд и вдыхая жизнь, были всё ещё в строю.

***

Ветер на мостике был не воздухом, а осязаемой субстанцией — ледяной, солёной, неистовой стихией, которая не наполняла лёгкие, а вымывала их, сдирая со слизистых липкую плёнку углекислотного забытья. Он гудел в растяжках антенн, как струна на безумном инструменте, и бил в лица шквалами брызг, острых, как иглы.

— Все наверх. На мостик. По одному, — голос Кристоффа, подхваченный ветром, разлетелся, превратившись в хриплый приказ, больше похожий на приглашение к пытке. — Дышать.

Они выползали из люка не подводниками, а существами, рождёнными заново в тёмном чреве, стали. Откашливаясь и жадно хватая ртом свежий воздух. Каждое движение давалось с мукой. Кое-как Анна подтащила почти бесчувственное тело Эльзы помогая той подняться по лестнице.

— Руку! — одновременно протянули в чрево люка свои ладони Кристофф и Свен. Ухватившись за рукав её свитера, они вытащили девушку на мокрый настил, как тюк промокшего тряпья. Сама Анна выбралась следом, спотыкаясь о кромку люка, и рухнула на колени, судорожно хватая ртом солёный ветер. Олаф, Венц, Фолькер — они появлялись из чёрного зева по очереди, слепые, беспомощные, как новорождённые котята, выброшенные в бушующую ночь. Их встречал не мир, а иное измерение. Бескрайняя, живая, дышащая тьма. Ни звёзд, ни горизонта — только сокрытое пеленой тумана тёмное небо, сливающееся на краях зрения с чёрной, тяжело дышащей массой океана. Волны не пенились — они вздымались огромными, медленными холмами жидкого асфальта, с гулким рокотом прокатываясь под килем, заставляя избитый корпус U-232 с тоскливым скрежетом вкатываться на гребень и с тяжёлым креном скатываться на волнах. Шум был оглушительным после гробовой тишины глубин: вой в антеннах, плеск воды вдоль борта, настойчивый стук чего-то будто оторванного где-то под килем.

Они стояли, сидели, почти лежали на мокром, прохладном металле мостика, и тела их, отравленные часами неподвижности и ядом CO₂, отказывались сделать хотя бы малейшее движение. Дышать было больно. Холодный воздух обжигал, вызывал спазмы в лёгких, приступы кашля, выворачивающего наизнанку. Но с каждым конвульсивным вздохом сознание, утопающее в трясине гиперкапнии, начинало медленно и мучительно всплывать. Не к ясности — к новой, сырой, болезненной осознанности.

Кристофф прислонился к холодной стали ограждения рубки, чувствуя, как дрожь, которую он сдерживал часами, теперь выплёскивается наружу, бьёт его мелкой, неконтролируемой дрожью. Он смотрел на своих людей, выхватываемых в темноте редкими всплесками фосфоресцирующей пены. Анна, вцепившись в ослабевшую, почти бесплотную Эльзу, жадно, с животным усилием втягивала в себя холодный, соленый воздух. Каждый вдох давался ей с боем — плечи и грудная клетка вздрагивали в такт этому усилию, как будто внутри нее работала не диафрагма, а поврежденный, стучащий насос, выкачивающий из атмосферы саму возможность жить. Олаф, сидя у среза, мертвенной хваткой вцепившись в мокрый поручень, смотрел в темноту широко раскрытыми глазами. В них не было ни ужаса, ни облегчения — лишь чисто физиологическое, тошнотворное потрясение. Его горло проглатывало судорожно, челюсти были сведены, а по бледному, покрытому каплями не то воды, не то пота лицу, бежали мурашки отвращения — тело едва сдерживало рвотные позывы. Свен стоял на привычном месте у зенитного пулемёта, но его поза была сломанной, лишённой военной выправки. Он просто висел на руках, и шмыгал заложенным носом уткнувшись лбом в холодный металл, чудом уцелевшего от бомбёжек, орудия.

Эльза застонала. Звук был слабым, утробным, но в нём была жизнь. Анна встрепенулась, приподняла сестре голову. Девушка закашлялась, выплёвывая морскую воду и слизь, её тело била крупная дрожь — не та, нервная, что была раньше, а глубокая реакция организма на ледяной шок реальности.

— Дыши Эльза, — прошептала Анна, и её голос сорвался от надрыва. — Просто дыши.

Кристофф заставил себя оторваться от опоры. Его ноги, ватные и непослушные, понесли его вдоль узкого мостика. Он шагал, цепляясь за всё, что можно, чувствуя, как каждый мускул кричит от протеста. Он подсчитывал ущерб, не глазами капитана, а взглядом выжившего зверя, оценивающего своё логово. Следы бомбёжки были везде: погнутые поручни, тёмные, маслянистые потёки на серой краске. Антенны висели, как разорванные струны. От волн лодку заливало почти по корпус, намекая что откачку воды из отсеков откладывать в долгий ящик не стоит.

Он дошёл до кормового среза, обернулся. Его экипаж, семь теней в кромешной тьме, не выглядели спасёнными. Они выглядели потерянными. Выброшенными из уже привычного ада в другой, более масштабный и безразличный. У них не было радости, не было облегчения. Была лишь пустота, заполняемая теперь физическими ощущениями: леденящим холодом, режущим дыханием, оглушительным шумом мира, в который они вернулись.

— Фолькер, — крикнул Кристофф, и ветер унёс его слова в сторону. Он сделал шаг к, сидевшему, обхватив голову руками механику. — Эрих! Что в машинном? Доложить о повреждениях!

Тот медленно поднял, пробитую Рэббитом, голову. Его лицо в темноте было бледным пятном.

— Дизеля вроде как в порядке…, герр лейтенант. Гидравлика уцелела... Левый электромотор — на последнем издыхании. Батареи… — он замолчал, вытирая рукой нос, — батареи почти разряжены. Затоплений… критических вроде нет. Но подтекает с сальников ведущей магистрали. Надо осматривать, пока не скажу что там ещё...

Кристофф кивнул. Он повернулся к радисту, который съёжился всем телом, пытаясь сохранить внутри остатки тепла, но при этом уже успел прикурить, печально тлеющую в темноте, сигаретку. Крошечная, дрожащая точка огня была единственным живым цветом в этом монохромном мире.

— Электрику залило скорее всего... — вдыхая очередную порцию дыма ответил радист не дожидаясь вопроса командира. — Или же пробки просто вылетели от взрывной волны к чертям собачьим. Тоже надо лезть, смотреть...

Информация была ожидаемой и оттого ещё более гнетущей. Сейчас они были не боевой единицей, а дрейфующей, беспомощной целью. По крайней мере пока не произведут хотя бы минимальный ремонт, имеющимися в наличии силами. У среза мостика снова забился в мелких конвульсиях сидящий на мокром настиле Олаф. На этот раз сдержать себя матрос не сумел и его вывернуло резким, горловым спазмом. Немногочисленное содержимое желудка, с характерным хриплым звуком, улетело за борт, растворившись в темноте и рокоте волн.

— Ну ты скотина. — цинично, но без какой-либо злобы в голосе прокомментировал Венц, снова затягиваясь табачным дымом и огонёк на миг снова осветил его запавшие, невидящие глаза.

Кристофф подошёл к самому краю мостика, уцепился за обледенелые поручни. Он вглядывался в ночь, но видел лишь своё отражение в стеклянной, чёрной поверхности реальности — бледное, обтянутое кожей лицо с впалыми глазами, в которых горели лишь угли последней, тлеющей воли. Выжить. Не победить, не выполнить приказ. Просто выжить. До утра. До первого луча. До того момента, когда можно будет что-то понять, оценить, решить.

Он почувствовал чей-то взгляд и обернулся. Анна смотрела на него. Она не плакала, не дрожала. Она просто смотрела. И в её взгляде, который он ловил в отблесках фосфоресцирующей воды, не было ни надежды, ни отчаяния. Был вопрос. Простой и страшный:

«Что теперь?»

Кристофф не смог бы ответить. Он лишь отвернулся, снова уставившись в темноту. Им некого было вызывать. Их некому было предупредить. Они были призраками где-то посреди Атлантики, уже вычеркнутыми из всех возможных списков. Ветер выл, волны били в борт, стальной корпус поскрипывал и стонал. Они были на поверхности. Они дышали. И пока они дышали, пока их сердца, превозмогая усталость и отравление, продолжали свой тяжёлый, глухой отсчёт, — история их личного ада продолжалась. Но теперь она писалась не в замкнутом пространстве стального корпуса, а на бескрайних, равнодушных страницах океана. И первое слово на этих страницах ещё предстояло выцарапать.

Холод, пронизывающий до костей, был уже не просто физическим ощущением — он стал очищением. Каждая ледяная игла ветра, впивающаяся в кожу, казалось, выгоняла из пор липкий, ядовитый пот страха. Они дышали. Сначала судорожно, с хрипом и кашлем, выплёвывая остатки затхлого воздуха из лёгких. Потом — глубже, ритмичнее, позволяя ледяной чистоте выжигать внутри угольные залежи ужаса. Адреналин, тот самый едкий спирт, что цементировал их волю и заглушал боль, отступал. Не резко, а как прилив — медленно, но неумолимо, обнажая изъеденную, оголённую нервную береговую линию их существования. И на эту линию начинало накатывать осознание. Не мысль, а тяжелое, физическое понимание, вползающее в кости и мозг вместе с ознобом.

Свен первым пошевелил пальцами, обхватившими зенитку. Он разжал их один за другим, будто отдирая примёрзшую кожу от металла. Посмотрел на свою руку, освещённую бледным, фосфоресцирующим светом волны, разбившейся о борт. Рука дрожала — мелко, часто, не от холода, а от той чудовищной нагрузки, что на неё легла. Он прошептал что-то невнятное, сквозь стучащие зубы, и это было не слово, а звук — звук живого существа, убедившегося в собственном существовании.

Венц, всё ещё прижимавший к губам потухшую самокрутку, вдруг фыркнул. Звук был хриплым, больше похожим на предсмертный хрип, но в нём проступила знакомая, едкая интонация.

— Чертовски… шикарная ночь для прогулки, — проскрежетал он, выплёвывая мокрый табак. — Туман, свежесть… Олаф блюёт дальше чем видит. Прямо курорт.

Его слова, циничные и неуместные, повисли в воздухе, но не провалились в пустоту. Они стали первым щелчком, первым проблеском той самой нормальности, которую все считали навсегда утраченной. Олаф, всё ещё отплёвываясь, вцепившись в поручень мостика, медленно повернул к нему голову. В его глазах, стеклянных от усталости, мелькнуло нечто — не смех, а слабый, болезненный отблеск понимания шутки.

Анна всё это время растирала замёрзшие руки Эльзы, прижимая сестру к себе, пытаясь согреть хотя бы дыханием. Она чувствовала, как дрожь в том худом теле меняет характер. Мелкая, нервная вибрация отступала, сменяясь глубокими, прерывистыми вздохами. Потом Эльза всхлипнула. Тихо, беззвучно, лишь плечи её дёрнулись. Потом ещё раз. Анна притянула её ближе, зашептала что-то утешительное, бессмысленное, но Эльза будто не слышала.

Она откинула голову назад, к свинцовому небу, и её тело сотряс первый, сдавленный, утробный всхлип. Он вырвался не из горла, а из самых глубин, из того места, где копился ужас всех часов в стальной ловушке, видения призраков, разрывов бомб, предсмертная сладость угасания. Потом хлынули слёзы. Не тихие струйки, а целый потоп, смешивающийся с солёными брызгами волн. Уронив лицо в ладони она рыдала, не стыдясь, не пытаясь сдержаться, выпуская всё накопленное в себе не только за эти двенадцать часов, а за несколько дней пребывания в немецком плену.

— Всё... — выла она сквозь рыдания, слова путались, ломались. — Всё… всё… и я… я не могла…

Анна не пыталась её унять. Она просто держала, крепко, по-сестренски, позволяя этой черноте, этому морю страха вылиться наружу. Сама она не плакала. Её глаза были сухими и жгучими, будто весь солевой раствор тела ушёл на то, чтобы поддерживать в ней холодную, ясную точку осознания. Она смотрела поверх головы Эльзы на Кристоффа, который стоял, отвернувшись, но по напряжённому контуру его спины виделось, что он слышит её каждую слезинку.

Рыдания Эльзы - это чистый, неконтролируемый выброс боли, стал катализатором. Как будто она плакала за всех. Фолькер в усталости опустил голову ещё ниже, его могучие плечи сгорбились. Свен закрыл глаза, его лицо, освещённое отблеском воды, стало вдруг старым, помятым, лишённым всякой брони. Даже Венц умолк, его циничная ухмылка сползла с лица, обнажив ту же усталость, ту же пустоту.

Кристофф почувствовал, как по его спине пробегает длинная, медленная судорога — не от холода, а от снятия немыслимого напряжения. В ушах всё ещё стоял высокий звон, но сквозь него начали пробиваться отдельные, чёткие звуки: хриплое дыхание Олафа, приглушённое бормотание Фолькера, повторяющего про себя какие-то цифры, вероятно, параметры машин, плач Эльзы, понемногу стихающий, переходящий в прерывистые, детские всхлипы.

— Надо… согреться, — произнёс Кристофф, и его голос прозвучал чуть твёрже. Он сам удивился этому звуку. — Пока… проветривается. Свен! — матрос молча поднял голову. Его взгляд был пуст, но направлен на командира. — Проверь, что есть из сухого. Одеяла, покрывала. Всё, что найдёшь.

Приказ, простой и бытовой, словно вернул их в какую-то подобие нормальности. Свен молча, с почти незаметным кивком, выпрямился. Его тело двигалось с трудом, он шмыгнул покрасневшим, распухшим носом и, пошатываясь, словно пьяный, направился к чёрному зеву люка. Пара секунд тяжёлой, всеобщей тишины — и Олаф, всё ещё бледный, с тенью недавней муки на лице, внезапно, без приказа, поднялся и поплёлся следом.

Венц снова пошарясь в кармане, достал смятую пачку.

— Последние два… «смертных», — пробормотал он, предлагая одну Кристоффу. Тот замедлился на секунду, пауза, в которой спорили долг, отвращение и простая, физиологическая тяга. Затем взял. Пальцы Венца дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, когда он прикрыл ладонью от ветра крошечное, жёлтое пламя. На миг яркая точка высветила два лица — измождённые, покрытые щетиной, с глубокими тенями под глазами, прежде чем снова скрыться уже за тлеющим табаком. Дым, едкий и знакомый, смешался с солёным воздухом, став почти что благовонием — запахом банального, человеческого ритуала посреди абсурда.

Эльза постепенно затихла, её рыдания сменились глубокой, прерывистой икотой. Она прижалась к Анне, будто ища в ней источник не тепла даже, а просто твердыни, доказательства, что мир не полностью рассыпался в прах.

Они стояли на мостике своей израненной лодки, курили и просто молчали вслушиваясь в рокот океана и в тихие звуки, доносящиеся изнутри: шаги, голоса. Ад отступил. Не исчез, нет. Он отполз во тьму, растворился в волнах, оставив после себя леденящий холод, физическое истощение и это странное, хрупкое, немое понимание: пока что самое страшное — позади. А впереди… Впереди было только чёрная, бескрайняя гладь, холод и долгий, безнадёжный путь.

***

Воздух в отсеках, сменив ядовитую сладость на леденящую, солёную сырость, наконец позволил дышать, не хватаясь за горло. Это была не свежесть, а каторжная продувка бесконечным сквозняком — ветер, рождённый над Атлантикой, гулял по стальным коридорам, вымораживая конденсат на переборках. Но он был живым. В нём уже не было смерти.

Кристофф, проходя через шлюз переборки, смотрел, как Венц и Фолькер, будто два слепых крота, копошатся у небольшой дверцы в электрощитовую. Она была задраена с перекосом — взрывная волна вогнула стальную раму.

— Болты сорваны... — скрипнул Фолькер, водя дрожащим фонарём по искорёженному металлу. — Придётся ломать. По-хорошему не выйдет.

Венц, уже вернувший себе подобие циничной маски, фыркнул, вытирая о борт рваной куртки пальцы, чьи суставы были распухшими и непослушными.

— По-хорошему, Эрих, у нас тут вообще давно ничего не получается. Ищи фомку. Или подсаживай плечо. Будем ломать вместе. Смотри только, чтоб ещё эта железяка тебе по башке не прилетела. Тебя и так лечить — лишняя морока.

Их диалог, отрывистый, лишённый всякой служебной вежливости, резал тишину, как эти самые болты. Это был язык выживания — голые глаголы, существительные, констатация фактов. Кристофф наблюдал, как они, упираясь плечами в холодную сталь, с глухим, металлическим скрежетом сорвали дверь с петель. Из чёрного прямоугольника хлынул запах — едкий, химический, сложный коктейль: горелая резина изоляции, сладковато-тошный дух окислившейся меди, острый, щелочной привкус электролита и что-то ещё, сладковато-приторное, отчего невольно сводило скулы и щемило в переносице.

— Залило, ей богу залило. Ну и вонища, мать его бога в душу! Если бы вы знали, господа и дамы, как близко мы были к смерти от благородного хлорного аромата, вы бы, наверное, расплакались от умиления. — прохихикал Венц, едва влезая в тесную щитовую. Его смех был коротким, нервным, лишённым всякого веселья. Луч фонаря выхватил жутковатую панораму: панели, покрытые белесой изморозью соли и тёмными, маслянистыми потёками, свисающие, как кишки, пучки проводов. Разбитые предохранители, рассыпанные по решётчатому полу. — Аккумуляторная отсеклась… автоматикой. Или контакты повыбивало. Свети сюда, на главный щит. Да не тычь ты лучом в потолок!

Фолькер пытался протиснуться следом несмотря на боль в голове. Их дыхание, учащённое от усилия, клубилось в узком пространстве белыми облачками.

— Вижу… Вижу, мать твою. Половина пробок по вылетала, будто зубы у боксёра-неудачника. Контакты окислились. Эрих, есть сухая тряпка? Хотя бы относительно.

— Запасные носки в кармане... Не первой свежести.

— Пойдёт. Давай сюда. Будем чистить. Осторожно, не дёрни этот красный провод… если, конечно, там ещё есть ток.

Их работа началась — медленная, мучительная, требующая от одеревеневших пальцев ювелирной точности, которой не существовало. Каждое движение было мелкой драмой, каждое прикосновение к оголённой меди — игрой в русскую рулетку с законами физики.

— Этот?

— Нет, левее! Тот, что с зелёной полоской! Держи фонарь ровно, ты мне в затылок светишь, а не на клеммы!

— Сам держи. У меня руки уже не слушаются.

— У всех, дорогой, не слушаются. Не ной. Видишь эту сажу? Её надо счистить. Аккуратно. Если замкнёт — вспыхнем, как ёлка на рождество, и на этом наш ремонт закончится.

Тем временем Кристофф, обменявшись с ними кивком — без слов, понимающим и тяжёлым, — двинулся на нос лодки. Свен шёл за ним, его шаги были неуверенными, будто он заново учился ходить по качающейся палубе. Лучи их фонарей скользили по знакомым, но теперь чужим, искореженным интерьерам.

Торпедный отсек, место недавней отчаянной мистификации, походил на желудок раненого зверя: разбросанное по всему отсеку постельное белье и матрасы с коек, осколки лампочек и стёкол от редких, разбитых приборов. По лужам застойной, мутной воды, скопившейся на пайолах, растекались маслянистые, радужные плёнки, переливающиеся ядовитыми, красивыми цветами — сиреневым, зелёным, медным. Воздух, даже пропущенный и промытый ледяным сквозняком, не мог избавиться от памяти о пережитом. Он хранил в себе тяжёлый, прилипчивый осадок — привкус выброшенного в атмосферу страха, сладковато-кислый шлейф адреналинового пота и едва уловимые, но ёмкие остатки углекислоты вперемешку с запахом английской крови выброшенной за борт.

— Рули… — начал Свен, указывая в сторону носовых рулей горизонтального. — Отвечают. Но с люфтом. Гидравлика… подтекает. Хотя, скажу сразу, herr kaleun, "Томми" нас очень сильно пожалели.

Он замолчал, прислушиваясь к тихому, прерывистому шипению где-то в глубине системы. Кристофф кивнул. Его собственный слух, обострённый часами вслушивания в тишину, улавливал каждый посторонний звук — угрозу или надежду.

— Порядок. Идём дальше.

Они прошли в офицерский жилой отсек. Здесь, среди тесноты коек и личных вещей, было чуть теплее, и резкий запах моря смешивался с плотным, человеческим амбре — немытого тела, мокрой шерсти, консервной жести. В полумраке, подвешенном между светом фонаря из коридора и полной тьмой, на нижней койке, как истукан, сидела Анна. Она не обращала внимания на ледяную воду, медленно омывавшую её ботинки, будто её плоть уже отделилась от реальности физических ощущений. Рядом, прижавшись к холодной переборке всем телом и укрывшись тонким, промокшим насквозь и потому бесполезным одеялом, лежала Эльза. Девушка не спала. Её глаза, непомерно огромные и тёмные на лице, бледном, как смертное покрывало, были широко раскрыты и застыли, уставившись в одну точку на днище верхней койки над ней. Казалось, она читает там невидимый, ужасающий текст, выгравированный самой катастрофой, и этот текст забирал всё её существо.

Анна подняла голову на звук шагов. Луч фонаря скользнул по её лицу, выхватив из темноты черты, застывшие в спокойствии такой глубины, что оно граничило с отрешённостью. Это была усталость не тела, а самой души, выгоревшей дотла.

— Как она? — тихо поинтересовался Кристофф, пытаясь сделать голос как можно мягче.

— Она не говорит, — тихо сказала Анна. — Но дышит ровнее. Дрожь прошла. Нужно просто согреться, и тогда всё будет хорошо.

— Рад слышать. — его голос прозвучал неестественно громко в этом приглушённом пространстве. — Есть тут повреждения, не видела?

— Не знаю. Не смотрела. Было не до того.

Девушка перевела взгляд чуть вперед, где около щитовой продолжали копошиться механик и радист. Кристофф махнул Свену, и тот, взяв фонарь, начал методичный, медленный осмотр: проверял обшивку на разрывы, щупал пальцами сварные швы на прочном корпусе, прислушивался. Его движения были автоматическими, отработанными до мышечной памяти.

— Вроде… цело, герр лейтенант, — доложил он наконец капитану, который не спешил отводить взгляда от застывших на нём глаз Анны. — Течей не видно.

— Отлично. Идём дальше... — В этот момент из глубины прохода донёсся голос Венца — не крик, а сдавленное, торжествующее ругательство, за которым последовал треск, щелчок и… тихое, нарастающее гудение.

— Есть! — это уже кричал Фолькер, и в его голосе прорвалась первая, дикая, почти истерическая нота чего-то, что могло быть надеждой. — Контакты! Есть ток!

И тут же, как злая насмешка, раздался резкий электрический скрежет, звук короткого, яростного замыкания, и из щитовой повалила струйка едкого, серого дыма, которая заставила Венца выругаться всеми известными и неизвестными бранными словами немецкого, английского и, возможно, инопланетного даже лексикона.

Кристофф и Анна одновременно перевели взгляд в сторону ругающегося фельдфебеля. Их движения были удивительно синхронны, будто связаны невидимой, натянутой нитью. И отчего-то в груди что-то ёкнуло — не радость, нет. Слишком глубоко зашло всё для радости. Это было что-то иное: признак того, то механизм — эта сложная, изувеченная система из стали, людей и воли — ещё не до конца мертва. Что в ней ещё тлеет искра. Искра, за которую можно зацепиться. И это было вовсе не об электрике.

— Идём, — коротко, почти неразборчиво бросил Кристофф Свену и, бросив последний, быстрый взгляд на Анну и на неподвижную, читающую ужас в пустоте Эльзу, повернулся обратно. Он шёл навстречу этому жёлтому, ненадёжному, драгоценному свету, навстречу дыму и ругани. Борьба смещала свою фазу, перетекала из состояния пассивного, оцепеневшего ожидания смерти — в новое качество: активную, изматывающую, секунду за секундой, схватку. Схватку за каждый ампер пробудившегося тока, за каждый глоток воздуха, ещё не отравленного до конца, за само право просуществовать до рассвета. До того самого рассвета, который где-то там, за непробиваемой толщей туч, ледяной воды и всепоглощающего страха, должен был, по неумолимому закону природы, наступить.

Тьма на мостике была уже не абсолютной. В ней появилась фактура — свинцовый отсвет волн, белая дымка тумана, парящего над чёрной водой. Ветер, сменив яростный вой на ровное, усталое завывание, теперь не резал, а обтирал лица ледяной, солёной тряпкой. Кристофф, проходя мимо узкой лестницы, ведущей в рубку, Он заглянул в круглый зев перехода, откуда продолжал сочиться неиссякаемый, густой поток атлантического воздуха.

— Олаф, — голос лейтенанта прозвучал хрипло, но твёрдо, как скрежет камня о камень. Сверху в проёме показалось порядком обветренное лицо матроса. — Остаешься наверху. Глаза в горизонт. Услышишь, увидишь что-то — сразу в люк и кричи, понял?

Матрос, всё ещё бледный, с зеленоватым оттенком под глазами, кивнул. Это была простая, чёткая задача. Якорь в бушующем море его собственных, только теперь подступающих мыслей. Он замер у поручня, вцепившись в обледеневший металл, превращаясь в живой, дрожащий от холода прибор наблюдения. Его взгляд, стеклянный и пустой, теперь должен был фокусироваться на чём-то внешнем, хотя атлантический ветер уже начинал пробирать юношу до самых костей.

— Идём, — Кристофф хлопнул по плечу Свена, чья фигура напоминала подкошенный столб. — Надо понять, масштаб трагедии.

Свен, ответив кивком, который спровоцировал новый приступ сдавленного, хриплого чихания, уже вместе с кашлем, словно его лёгкие были набиты мокрой паклей, двинулся за командиром. Олаф остался наедине с воем стихии и нарастающим гулом воспоминаний: глухого скрежета, сладковатого запаха умирающего воздуха, собственная, горячая и кислая, рвота, тут же унесённая и разорванная в клочья ветром над ревущим морем. Он сжал поручень так, что кости затрещали, пытаясь физической болью задавить дрожь внутри. Даже замена промокшей насквозь, отяжелевшей шерстяной пилотки на чёрную, вязаную шапку с нелепо болтающимся помпоном не приносила спасения. Холод и ужас были уже не снаружи. Они были внутри. Он стоял, вросший руками в шершавый пластик бинокля, одинокий дозорный на краю бескрайней пустоши океана, и его стеклянный взгляд, преодолевая немыслимое расстояние, впивался в чёрную, безжалостную линию горизонта, за которой не было ничего, кроме большего холода и большей тьмы.

Анна сидела на краю койки. Её движения были лишены изящества, чисто механические, почти автоматические. Она с силой растирала ледяные пальцы Эльзы, пытаясь втереть в них крупицы жизни, вернуть ощущение плоти и крови. Сестра не сопротивлялась. Не отдергивала руки. Не издавала ни звука. Она была подобна дорогой, изящной кукле, у которой внезапно высыпалась вся начинка, и вместо неё набили влажными, спрессованными опилками чистого, неразбавленного страха. Взгляд её, невидящий и расширенный, был прикован не к потолку, а к некой абстрактной точке в пространстве над ним, где, казалось, ещё витали, не желая рассеиваться, фантомные отголоски только что пережитого кошмара.

— Всё хорошо, — шептала Анна, но слова её были пусты, как скорлупа. — Всё уже позади. Мы на поверхности.

Эльза не двигалась. Её молчание было громче любого крика. Это был вакуум, всасывающий в себя все звуки мира.

И вдруг — движение. Едва заметное. Сухие, потрескавшиеся, как старый пергамент, губы Эльзы дрогнули. Не для улыбки. Для чего-то более важного и страшного. Анна замерла, её собственные пальцы остановились в своем методичном труде.

— Всё хорошо, Анна.

Шёпот был настолько тихим, что скорее угадывался по движению губ, чем воспринимался слухом. Он звучал так, будто её голосовые связки за долгие часы немоты успели покрыться окалиной и ржавчиной, и теперь каждое слово было болью, скребущим движением по воспаленной ткани.

Анна не ответила, не шелохнулась. Она лишь смотрела, превратившись в статую ожидания, весь мир сузив до трещин на губах сестры.

И тогда Эльза совершила нечеловеческое усилие. Медленно, с чудовищной скованностью, будто её шейные позвонки были спаяны в единый, неподатливый блок, она перевела взгляд. С потолка, с призраков, на живое, испуганное, родное лицо сестры. Глаза её были по-прежнему огромны и темны, а зрачки сужены до удивительно маленькой точки, но в них не было уже чистого, животного ужаса. Был лёд. Глубокий, синий, непробиваемый лёд усталости.

— Иди, — проскрежетала она. — Ты нужна там. Им… тяжело. Я… просто полежу чуть-чуть.

Это не была просьба. Это было её требование, выкованное в самых глубинах её сломанной воли. Жест отчаяния, превращённый в действие. Отправить сестру туда, где есть смысл, где можно бороться с чем-то осязаемым — с хлещущей водой, с погнутым металлом, с проводами под напряжением. С чем угодно, только не с призраками, копошащимися в её собственной голове.

Анна смотрела на неё, видя не боль, а эту новую, страшную решимость. Она кивнула, один раз, коротко.

— Ты уверена?

Вопрос повис в густом воздухе. Девушка в ответ кивнула едва заметно, не сводя ледяных, синих глаз с лица сестры. Казалось, в её взгляде таилось еще тысяча слов, объяснений, просьб, извинений. Но все они остались там, внутри, под толщей льда. На их произношение просто не оставалось сил, не оставалось воздуха в лёгких.

— Хорошо, — наконец выдавила Анна. Её собственный голос звучал чужим. — Я… вернусь скоро. Очень скоро.

Она натянула на Эльзу одеяло, которое само было лишь слегка менее влажным, чем всё вокруг. Мышцы ног онемели и жалобно заныли. Она сделала шаг, потом другой, бросая взгляд на сестру, после чего поспешила мимо двух, продолжающих копошиться в электрике подводников, навстречу звукам другой борьбы, что исходили с кормы подлодки.

Центральный пост и дизельный отсек слились в единое, апокалиптическое пространство, в червоточину, прогнившую насквозь. Они представляли собой не просто затопленные помещения, а огромное, чёрное внутреннее озеро, рождённое в муках подлодки. Вода, не просто холодная, а обжигающе-ледяная, с маслянистой, мерзкой плёнкой на поверхности, хлюпала под ногами, доходя до самых щиколоток и выше, с каждым движением вздымая волны, пахнущие смертью машин. Воздух был густым коктейлем из испарений солярки, окисленного металла и морской соли и атлантического ветра. В свете дрожащих фонарей Кристофф и Свен, скинув куртки, уже провели достаточный осмотр и теперь сражались с избытками воды под ногами. Они образовали примитивный конвейер: Свен, кашляя и чихая, черпал воду из-под фундаментов дизелей в жестяное ведро, с трудом выпрямлялся, передавал Кристоффу. Тот, перехватывая тяжёлую ношу, шлёпал по воде через переборки к основанию заглохшей помпы на центральном посту и выливал содержимое прямо на затопленный пол. Вода с глухим, тупым плеском ударялась о воду же, растворяясь в общем объёме словно океан насмехался над их усилиями.

Работа была адски неэффективной, каторжной. Каждое ведро — это десятки килограммов, вытягивающих последние силы из мышц спины и рук. Дыхание у обоих было хриплым, свистящим, единственным звуком, кроме плеска воды и их собственного тяжкого стона. Анна появилась без слов. Без лишних слов, и вопросов, она включилась в цепь между лейтенантом и люком переборки. Кристофф, увидев её, на мгновение замер. В его взгляде промелькнуло что-то сложное: удивление, вспышка боли за неё, за Эльзу, молчаливое желание развернуть эту хрупкую девчонку на 180 градусов и отправить обратно к сестре. Но секунда спустя расчёт, холодный и безжалостный, взял верх. Он ничего не сказал, просто протянув ей тяжёлое ведро с забортной водой. Их пальцы на мгновение соприкоснулись — её тёплые, его обветренные и жёсткие.

Новый, ускоренный ритм установился почти сразу, с жестокой естественностью. Свен – черпает, передает Кристоффу. Кристофф – несёт, отдает Анне. Анна – выливает. И снова. И снова. И снова. Мысли отключились. Сознание сузилось до контура собственного тела: жгучая боль в пояснице у Свена, белые, сморщенные ладони Анны, с которых слазила кожа, сухая, железная судорога, сковывающая предплечье Кристоффа. Они превратились в единый, стонущий, потный механизм по переливанию океана. Механизм, обречённый на поломку, но продолжающий работу — просто потому, что остановка была равносильна смерти. Она была равна тишине. А тишина здесь была хуже любого шума.

Из электрощитовой, словно из другого измерения, доносился нервный, интеллектуальный ад: сдавленное бормотание Венца, сухой треск инструмента, резкое «чёрт!», короткие, ядовито-синие вспышки от закоротивших проводов. Там шла война за амперы. Здесь — война с объёмом, с массой, с физическим воплощением беспомощности.

Прошёл час. Может, два. Время давно потеряло счёт. Оно растворилось в монотонности движений, в нарастающей боли мышц, в бесконечном цикле «черпай-передай-вылей». Но постепенно, мучительно медленно, их каторга начала давать видимый, жалкий результат. Уровень воды заметно упал, обнажив патрубки, тёмные лужи масла и скользкие, покрытые масляными пятнами участки днища. Доступ к дизелям, на сколько это возможно, был расчищен. Взяв паузу — не по приказу, а потому, что тела сами отказались повиноваться, — они буквально выползли в жилой, кормовой отсек и рухнули на жёсткие, холодные полки. Никто не мог сделать лишнего движения. Даже поднять руку казалось подвигом. Темнота снова сомкнулась над ними, нарушаемая только далёким мерцанием из щитовой где-то впереди по узкому коридору, да светом ручных фонарей. Дело было за Венцем. Пока не восстановят питание, о помпе, о любом спасении кроме ручного, можно было забыть.

Воцарилась беззвучие. Оно было наполнено внутренними шумами выживания: прерывистым, свистящим гулом в перегруженных лёгких. Глухим, гулким стуком собственного сердца, отдававшимся в висках и в ушах. Эту хрупкую тишину нарушил скрежет и тяжёлое дыхание. В люк, ведущий с мостика, спотыкаясь о каждую ступеньку, спустился Олаф. Он был промокшим насквозь, продутым до мозга костей. Холод исходил от него почти видимым сиянием. Его лицо в полумраке круглого люка переборки казалось синюшным.

— Там… чисто, герр лейтенант, — выдохнул он, тяжело опускаясь на свободную полку рядом. — Кроме темноты и тумана. Ни огня, ни… ничего.

Он сел, обхватив колени руками, и начал мелко, часто, неконтролируемо дрожать. Это была не просто дрожь — это было вибрационное питание тела в попытках выработать хоть крупицу тепла, механизм, запущенный вопреки опустошению.

Свен, запрокинув голову к закопчённому потолку, прошептал в темноту слова, лишённые всякого смысла в этом стальном аду, и оттого — бесконечно значимые:

— До войны… у меня ведро с колодца за три минуты… натаскать можно было. Всю поилку для коров. Руки даже не уставали.

Олаф, не открывая глаз, отозвался из своего клубка дрожи, его голос был глухим, направленным внутрь себя:

— А я… терпеть не могу солёные огурцы. Теперь… вообще никак. Даже смотреть не могу.

Из темноты — откуда точно, было не разобрать — донёсся хриплый, беззвучный выдох. Не смех. Скорее, спазм диафрагмы, судорожная попытка воздуха вырваться наружу в форме, отдалённо напоминающей веселье. Это был не юмор. Это был нервный тик сознания, отчаянно цепляющегося за любую соломинку, за любой обрывок той, прошлой, простой, банальной жизни, где были коровы и огурцы, а не тонны солёной воды под ногами.

Кристофф и Анна молчали, сидя плечом к плечу, опрокинув головы друг на друга. Их молчание было плотнее темноты. Иногда их взгляды встречались в полумраке, задерживались на долю секунды — в них читалась общая усталость, общая тяжесть, и что-то ещё, слишком сложное и ранимое, чтобы быть высказанным сейчас. Они тут же отводили глаза, будто этот немой контакт был опасен, будто в нём таилась искра, способная обжечь последние внутренние резервы. Они просто сидели, дышали одним и тем же отравленным воздухом, и ждали. Ждали света, ждали команды, ждали чуда или конца. Одно из двух.

Именно в эту тягучую, изможденную тишину, густую, как кисель из усталости и отчаяния, ворвались быстрые, тяжёлые, нечеловечески решительные шаги. Мимо их остолбеневших от изнеможения тел, сгорбившись в неестественной, хищной позе и сжимая в одной руке массивный фонарь, пронёсся, как призрак, Фолькер. Он не видел их, не слышал их затаённого дыхания. Весь его мир, весь его рассудок сузился до одной единственной цели, до точки в пространстве дизельного отсека. Он метнулся в его чёрный проём по направлению к дизельному отсеку и растворился в нём.

Секунды спустя раздался звук механической прокрутки стартера. Сухой, резкий, механический. Металл где-то в глубинах лодки скрежетал, упирался, не желая сразу оживать.

И тогда — ГУЛ.

Сначала один. Глухой, низкий, живой рокот, зародившийся где-то в самом нутре стального зверя. Он нарастал, заполняя собой всё пространство, заставляя вибрировать переборки и пол. Через секунду, с разницей в один удар сердца, к нему присоединился второй. Они запели дуэтом — грубым, мощным, нестройным, рваным, но бесконечно, до слёз родным. Это был пульс. Два дизельных сердца U-232, после долгой, казалось бы, вечной, ледяной клинической смерти, с судорогой, с хриплым выдохом выхлопа, забились вновь. Лодка содрогнулась всем корпусом, знакомой, долгожданной дрожью.

Из дизельного отсека донёсся сдавленный, триумфальный крик Фолькера, заглушённый рёвом моторов.

И в этот самый миг, будто повинуясь той же самой пробудившейся силе, явился СВЕТ.

Он не вспыхнул, а нарастал постепенно, волнообразно, словно пробуждался вместе с лодкой, наливаясь силой по жилам проводки. Не жёлтый, умирающий, агонизирующий свет коптящих фонарей, а мягкий, белый, холодный и всепроникающий электрический свет обычных, уцелевших лампочек в стальных, округлых плафонах на потолке. Он выхватил из тьмы мир, который они забыли: шкалы приборов, покрытые водой, серую краску на переборках, потёки ржавчины, собственные грязные, изумлённые лица, застигнутые врасплох, как у шаловливых детей.

Они зажмурились, ослеплённые, потом медленно, недоверчиво открывали глаза. Свет! Настоящий, стабильный свет!

В проходе, прислонившись к переборке, стоял Венц. Он медленно, почти ритуально вытирал руки грязной, пропитанной сажей тряпкой, случайно оставив на щеке и лбу широкие, тёмные, как боевая раскраска, полосы. Он поднял голову, посмотрел вверх, на ряды зажжённых ламп, будто проверяя их работу, потом медленно перевёл взгляд на сидящую, в уже ярко освещённом отсеке, группу людей. На его измождённом, покрытом колючей щетиной и копотью лице не было ни обычной едкой ухмылки, ни торжества. Было что-то иное, более глубокое и молчаливое: глубокая, усталая до костей, но бездонная удовлетворенность мастера, механика, мага, совершившего невозможное — вдохнувшего жизнь в мёртвое железо.

— Ну, вот, — произнёс он просто, без пафоса, и его голос, обычный, сиплый, прозвучал удивительно громко и ясно в новом, наполненном мощным гулом мире. — Теперь можно и помпу включить. А то тут, блин, как в аквариуме. Неудобно как-то.

Свет был не просто освещением. Он стал разделителем миров. В его резком, бело-жёлтом сиянии тени отступали в углы, принимая чёткие, нестрашные очертания. Он лез в глаза, заставлял щуриться, но он был их светом, рождённым их усилиями и придающий сил для продолжения ремонта. Экипаж продолжил борьбу за живучесть.

***

В жилом отсеке лампочка под потолком замигала раз, другой — и загорелась ровно. Эльза, лежавшая на полке неподвижно, медленно подняла голову. Она не зажмурилась. Она уставилась прямо на источник света, будто пытаясь понять его природу. Уцелевшая лампочка накаливания в плафоне не оставляла места для игры воображения. Он был экзорцистом, выжигающим призрачные тени, выметающим из углов шепчущиеся воспоминания и шаги несуществующих людей. В его холодном сиянии не было двусмысленности её кошмаров. Только голый, чеканный факт: металлический цоколь, матовое стекло, тончайшая, раскалённая до бела вольфрамовая нить. И этот факт, этот кусок реальности, казалось, вытягивал из неё внутреннюю дрожь, ту, что копилась в костях. Она не исчезла сразу, а стала стихать, отступать, сменяясь странным, почти минеральным спокойствием, холодным и тяжёлым, как галька на дне.

Её взгляд, лишённый теперь панической фокусировки, опустился на собственные ладони. Они лежали перед ней на коленях, освещённые беспощадным электрическим потоком. Ссадины, вскрывшие кожу до розоватой, живой плоти. Чёрные, маслянистые полосы грязи под обломанными ногтями, въевшиеся в каждую бороздку. Пятна ржавчины, похожие на веснушки. Реальность. Грубая, простая, неоспоримая, как удар. Гул дизелей доносился сюда уже не как вселенский рёв, а как ритм — ровный, мощный, живой, проникающий сквозь переборки мерными, успокаивающими толчками. Он бил в такт её собственному, наконец-то замедлившемуся сердцу.

Она встала. Ноги держали её. Шатко, но держали. И она начала слышать мир не как сплошной поток ужаса, а как набор отдельных, чётких звуков: лязг инструментов, отрывистый, командный голос Венца, доносящийся из глубин коридора, тяжёлые, шлёпающие шаги Свена по мокрому полу. Она увидела залитый водой проход. Увидела пустую жестяную кружку, валявшуюся на столике. Свет открывал ей новые детали того, что произошло за последние 12 часов, которые словно выпали из её жизни, как вырывают из книги испорченные страницы. Спроси сейчас Эльзу, что именно случилось в тот промежуток между последней вменяемой мыслью и пробуждением под лампой, она не смогла бы ответить. Её сознание хранило не память, а её смутный, перегретый отпечаток — картины, сродни лихорадочным ночным кошмарам, тем, что никогда не случаются наяву. Но ничего конкретного. Ни звука, ни фразы, ни последовательности событий. Только сгусток ужаса, лишённый формы, как аморфная, пульсирующая опухоль в памяти.

И тогда, без единой мысли, движимая глубинным, до человеческим инстинктом, Эльза повернулась. Тяжёлые, налитые свинцом ботинки с трудом оторвались от пола, с хлюпающим звуком перебирая по воде. Она пошла. Не к сестре, не к людям, а в сторону камбузного уголка. К месту, которое до погружения в хаос было для неё островком нормальности, точкой, где совершались простые, понятные ритуалы. Её движения были угловатыми, скованными, как у марионетки, чьи нити ещё не распутались, но в них появилась новая, железная целесообразность. Удивительным образом оставаясь невидимой для остальных, поглощённых своими битвами с водой и металлом, она протиснулась через узкие, заваленные, отброшенным ударными волнами взрывов, хламом проходы прямо на камбуз. В свете всё той же безжалостной лампы нашла на полке знакомую банку с потёртой этикеткой «Kaffee-Ersatz». Дрожь в руках окончательно утихла, пальцы стали твёрдыми и точными. Она взяла примус, на ощупь, привычным движением проверила, цел ли он, не повреждён ли фитиль. Потом чиркнула спичкой. Резкий запах серы ударил в нос, и маленькое, контролируемое, послушное пламя вспыхнуло под её пальцами, затрепетало, а затем выровнялось в ровный синий конус. Она поставила на него котелок, наполненный пресной водой из аварийного запаса.

И замерла. Не думая. Не вспоминая. Совершая ритуал. Ритуал возвращения к функции, к простому, базовому акту заботы в стальном чреве, которое, благодаря этому гулу и этому свету, снова переставало быть только гробом. Пар от воды должен был вскоре отразится конденсатом на холодном металле, а запах суррогатного кофе — вытеснить из воздуха привкус страха и ржавчины. Она ждала. Просто ждала. И в этом ожидании, в этой механической последовательности действий, заключалось первое, робкое отрицание хаоса.

Основные работы стихли. Наконец-то подключенная помпа, гудела ровным, утробным басом, выкачивая литры воды с центрального отсека, куда Свен и Фолькер периодически подливали оставшуюся забортную воду с других отсеков полностью осушая лодку. Дизели работали в штатном режиме, заряжая избитые аккумуляторы. Закончив очередной этап работ, на центральном посту, в самом ярком, почти неестественном пятне света, собралась добрая половина уцелевшего экипажа. Кристофф, Свен, Олаф и Анна. Они стояли и сидели в позах полного изнеможения, покрытые грязью, маслом и потом. Но напряжение катастрофы сменилось другой усталостью — усталостью после тяжёлого, но выполненного труда. Тишина между ними была уже не зловещей, а просто уставшей. Её заполнял хороший, живой шум работающих механизмов.

И тогда из прохода вышла Эльза.

В её руках, не дрогнувших ни на миг, был жестяной, потемневший от копоти кофейник. Несколько таких же жестяных кружек, поблёскивающих в свете, висели на её пальцах. От носика кофейника тонкими, извивающимися струйками поднимался пар, тая в холодном, пропитанном запахами металла и солярки воздухе. Она шла медленно, невероятно сосредоточенно, глядя прямо перед собой в какую-то точку на полу, тщательно избегая встречи взглядами, будто её хрупкое равновесие зависело от этого обета молчания.

— Эльза! — Восклицание Анны, сорвавшееся с её губ, прозвучало не просто радостно — оно прозвучало как освобождение. Все, как один, подняли взгляд. Замерли. Это явление как-будто стало неожиданней, чем внезапный свет, значимее, чем рёв оживших дизелей. Это был простой человек, совершающий простое человеческое действие.

Блондинка подошла сначала к Кристоффу. Не глядя ему в лицо, она протянула пустую кружку. Он взял её, почувствовав тонкий металл в огрубевшей ладони. Их взгляды всё же встретились — на долю секунды, мимолётно и неизбежно. В её глазах он не увидел ни прощения, ни понимания. Увидел лишь ту же ледяную решимость, что была ещё тогда утром, и что-то новое — простую, немую концентрацию на действии.

— Danke, — хрипло выдохнул он, когда девушка, точным движением опрокинув кофейник, наполнила его кружку тёмной, дымящейся жидкостью.

Она уже отворачивалась, неся кружку Свену. Потом — Олафу. Потом — Анне. Каждому. Жест был одинаков: протянуть, дождаться, когда возьмут, кивнуть и отойти. Для неё это был акт коммуникации на языке, более глубоком, чем слова означающие:

«Я жива. Я всё ещё часть экипажа.»

Свен принял кружку обеими руками, прижал шершавые ладони к её тёплым бокам, вдыхая горьковатый, обжигающий пар, и закрыл глаза, погрузившись в это простое ощущение. Олаф отпил маленький, осторожный глоток, сморщился от неожиданной крепости и горечи суррогата, но следом сделал другой, больший, чувствуя, как обманчивое, ёдкое тепло начинает растекаться по его закоченевшему, измученному телу. Анна приняла свою кружку, и их пальцы — сестёр, переживших разное, но одинаковое отчаяние, — на мгновение соприкоснулись. Она не сказала ничего, только смотрела на Эльзу, и в её глазах стояли не слёзы, а тихая, бездонная боль и такая же бездонная, жгучая гордость.

Кристофф поднёс кружку к потрескавшимся губам. Напиток был отвратителен — горький, с привкусом жжёного ячменя, пыли и самого железа, из которого был сделан котелок. То был вкус войны в её самом концентрированном, бытовом проявлении. Но он был обжигающе горячим. Тепло, сначала обманчивое, а затем проникающее в самую сердцевину окоченевших пальцев, в ладони, в пищевод, стало первым внешним теплом за бесконечные часы. Он пил медленно, и эта горечь, этот жар, казались ему в тот момент слаще любой мыслимой победы, слаще самого воздуха.

— То, что нужно, Эльза, — произнес он, и его голос, обычно отчеканенный и сухой, прозвучал приглушенно, почти мягко. Слова, простые и тяжелые, как камни, упали в тишину отсека и были подхвачены дружным, немым кивком остальных. Эльза попыталась улыбнуться в ответ. Улыбка получилась слабой, неуверенной, лишь легким смещением теней на исхудавшем лице.

В проходе появился Венц, вытирая руки о брюки.

— А, так тут ещё и кафе открылось, — произнёс он, шумно втягивая носом воздух. — Обстановочка, прямо скажем, не фонтан. Музыка дурацкая. — он кивнул в сторону неумолчного гула дизелей, — И официантка, — его взгляд скользнул по Эльзе, — хмурая. Совсем не приветливая.

На этот раз по кругу, от одного изможденного, заросшего щетиной лица к другому, прокатилась волна. Не смеха — смех был бы слишком сильным, слишком здоровым звуком для них. Это был тихий, хриплый, сдержанный выдох, окрашенный чем-то вроде усмешки, сопровождаемый протянутой Венцу кружкой горячего кофе. Он был принят без слов. Этот короткий, сиплый звук стал первым за многие часы признаком жизни, которая неуклюже, с хрипом и болью, но пробивала себе путь сквозь спрессовавшуюся толщу страха, смерти и ледяного молчания.

Эльза, стоя чуть в стороне, впервые за много часов смотрела не сквозь людей, а на них. На их грязные, усталые, оживающие лица. На дымящиеся кружки в их руках. В глубине её глаз, на дне ледяного колодца, дрогнуло что-то. Не радость. Не облегчение. Слишком рано для этого. Но что-то вроде… признания. Признания этого момента. Их общего, тяжёлого, хрупкого существования здесь и сейчас.

Дизели работали, скудно наполняя аккумуляторы драгоценной энергией. Свет горел, отбрасывая на стены чёткие, немые тени людей, которые ещё не сдались. Они пили свой горький, горячий, отвратительный кофе, и этот простой, бытовой, почти домашний акт в аду соляных испарений и машинного масла казался самым дерзким вызовом океану, самой тихой, самой несгибаемой и самой человечной из всех возможных побед.

***

Свет, жёсткий и белый, больше не был чудом. Он стал рабочим инструментом. Он выхватывал не изумлённые лица, а масляные потёки на переборках, рваные края сорванной обшивки, жутковатый блеск воды в самых глубоких уголках трюма. Гул дизелей превратился из триумфального пульса в привычный, ровный фон — звук стабильности, которую теперь нужно было защитить, законопатить, укрепить.

На камбузе, где свет лампочки казался особенно резким после тусклости аварийных фонарей, двигалась только Эльза. Её рыдания давно высохли, оставив после себя странную, ледяную ясность. Она видела пустые жестяные кружки, расставленные на краю небольшой полки для приготовления пищи. Каждая — свидетельство недавнего, немого ритуала. Без выражения на лице, с той же механической целесообразностью, с которой варила кофе, она начала приводить их в порядок. Брала одну, ставила внутрь другой, создавая неустойчивую башню из гремящего металла. Звук был резким, звонким, но он тонул в гуле дизелей и ударах молотка из носового отсека. Она не смотрела по сторонам. Её мир сузился до этой простой задачи: унести, привести в порядок. Это было действие, не требовавшее мыслей, и в этом был покой, как раз то, что ей сейчас требовалось больше всего на свете.

Работа продолжилась молча, с той сосредоточенной, уставшей методичностью, которая приходит на смену агонии. Каждый знал, что делать. Инструкции были не нужны.

В кормовом торпедном отсеке, где воздух всё ещё пах гарью, соляркой и чем-то невыразимо чужим, работали Свен и Фолькер. Они не говорили. Свен, закусив нижнюю губу, держал у самой ватерлинии толстый, вырезанный из спасательного плота кусок прорезиненной ткани. Фолькер, его лицо искажено гримасой концентрации, вколачивал широкий деревянный клин между сталью корпуса и будущей заплатой. Удары тяжёлого медного молотка были глухими, резкими, но ритмичными: тук-тук-тук-пауза. Потом ещё три. Точное, дозированное усилие. После каждого подхода Фолькер проводил ладонью по краю, проверяя, не соскальзывает ли клин, не сочится ли откуда тонкая, предательская струйка. Потом кивал Свену, и тот наносил на стык густую, чёрную, как дёготь, мастику из судового запаса. Запах смолы и каучука перебивал остатки вони горелой изоляции.

— Ещё клин, левее, — сипло бросил Фолькер отводя постоянно жмурясь от непрекращающейся головной боли, и Свен, не отвечая, подавал ему очередную заготовку, выструганную из обломка ящика. Их работа была похожа на хирургическую операцию: остановка внутреннего кровотечения у стального пациента.

На центральном посту было светлее всего, и здесь царил иной порядок. Венц уже успел провести замену нескольких разбитых лампочек и теперь Анна, наплевав на полностью промокшие штаны и свитер, вместе с Олафом, ссутулившись, работала тряпками. Жёсткая, почти сухая ветошь скребла по поверхностям приборов, снимая слой липкой солёной плёнки, смешанной с масляной пылью. Каждый очищенный циферблат, каждая блеснувшая под тряпкой медная кнопка были маленькой победой над хаосом. Анна собирала разбросанные по полу куски стекла и мусора, и её движения были точны, почти нежны. Олаф, откашлявшись, с остервенением тёр пол у штурвалов, будто пытался стереть из памяти тот самый момент, когда его недавно вывернуло наизнанку. Вода с шипением всасывалась в дренажные решётки, её хлюпающий звук становился всё тише, реже.

Кристофф медленно обходил отсеки. Он не отдавал приказов. Он был свидетелем, оценщиком, осязающим последствия битвы. В жилом отсеке он остановился перед заплатой, которую только что наложили Свен и Фолькер на небольшой разрыв в обшивке. Он ощупал. Провёл пальцами по краям грубой резины, постучал костяшками по деревянным подпоркам, прислушался. Не к звуку, а к его оттенку — не было ли в нём пустоты и обмана. Потом перевёл взгляд на вереницу труб под потолком, подтянутым наглухо сальникам. Там тоже темнела полоса замазки.

— Держит — прошептал он про себя, не отдавая себе отчёта.

Его путь лежал дальше, мимо маленькой электрощитовой по проходу до радиорубки. Чуть было не споткнувшись о прислонённую к деревянной стенке, сорванную дверцу щитка, Кристофф, минуя гидролокатор дошёл до места радиста. Внутри, в грустном, жёлтом свете настольной лампы, Венц, уже без куртки, в более-менее приличном, светлом свитере, но неизменной чёрной фуражке копошился в аппаратуре. Прислонив к уху гарнитуру пытался слушать эфир, параллельно сражаясь с вечно мешающейся под локтем энигмой. Он ловил помехи, полузакрыв глаза, лишь изредка поворачивая ручку настройки частоты. Он сканировал тишину. Устанавливал новый, безопасный аудиоландшафт мира за пределами стального корпуса. Монотонное шипение пустых частот было теперь самой сладкой музыкой. Заметив капитана, радист щёлкнул выключателем, отбросив гарнитуру в сторону на стол.

— Ну, herr kaleun? — голос Венца был хриплым от дыма и напряжения, но в нём вернулась знакомая, плоская интонация. — Инвентаризация приняла героическую смерть? Сколько дыр в нашем благородном корыте насчитал?

Кристофф прислонился к косяку, переведя дух. Спина ныла.

— Достаточно, чтобы помнить о «Томми» ещё лет десять. Но… держится. Заплаты Фолькера и Свена — работают. Пока.

— «Пока» — наше второе имя, — фыркнул Венц, потирая переносицу. — Как и «авось». Авось не разойдётся, авось не хлынет. Весь наш ремонт, герр лейтенант, — это один большой, жирный «авось». Но, чёрт возьми, он работает.

— Эфир?

— Тишина, — Венц махнул рукой в сторону приёмника. — Благословенная, скучная тишина. Ни «морских волков», ни «Томми», ни даже истеричных пароходных радиолюбителей. Только атмосферные помехи и вой ветра где-то наверху. Похоже, весь Атлантический флот сегодня взял отгул в нашу честь.

Кристофф кивнул, глядя закрытый, деревянный футляр за спиной Венца.

— Это хорошо. Значит, у нас есть время.

— Время на что? — Венц посмотрел на него прямо, и в его запавших глазах мелькнул не цинизм, а простая, животная усталость. — Дрейфовать? Мы же слепые, Кристофф. Компас мёртв, звёзд не видно, туман как молоко. Мы можем кружить здесь по кругу, пока батареи снова не сдохнут. Или пока не напоремся на кого-нибудь, кто захочет проверить, что это за ржавая консервная банка болтается на просторе. Проще сразу застрелиться, помнится я уже даже предлагал этот вариант.

— Побереги патроны. Пока у нас есть дизели и топливо, — тихо сказал Кристофф. — И люди..., которые ещё не сломались до конца. Значит, будет и курс. Сначала — придём в себя. Потом — попробуем всё же добраться до Эренделла.

Венц держал его взгляд несколько секунд, потом его плечи слегка обвисли. Он устало протёр лицо.

— Всё ещё веришь обещаниям девчонки? — спросил он, и в голосе его не было уже злости, лишь грусть усталого циника. — Смотри, herr kaleun, она, насколько я помню, рейхсшколу невест не заканчивала. И твои приказы, отданные в вашей общей спальне, ей, полагаю, будут до лампочки. Любовь, знаешь ли, плохой штурман. Особенно в море. — ухмыльнулся Венц на что тут же увидел перед носом массивный кулак капитана.

— Понял, герой-любовник, расслабься. Не национал-социализмом, так от чистой любви. Одобряю. Хорошо хоть свет есть. Можно, например, рассмотреть, насколько мы все прекрасно выглядим после этого… курорта. Огнегривая себе бровь рассекла, будто ножевой боец-любитель. А у Фолькера на затылке шишка размером с добрую картошку. Красота.

Венц сделал паузу, и в эту паузу с носового отсека донёсся не просто кашель, а целая серия глубоких, надрывных, хриплых спазмов. Звук был влажным, булькающим, и ему предшествовало несколько глухих, сдавленных чихов. Это был Свен. Кашель стих, сменившись тяжёлым, свистящим дыханием, которое было слышно даже сквозь гул дизелей. Венц не повернул головы. Он лишь медленно перевёл взгляд с Кристоффа куда-то в пространство за его спиной, туда, откуда донёсся звук. Его лицо, только что искажённое усталой усмешкой, стало каменным.

— ...И наш главный святоша, — продолжил Венц, но голос его потерял всякие оттенки юмора, стал плоским и холодным, как сталь скальпеля. — Наш принц гамбургский, вытаскивающий из волн утопающих британских «красавиц» и потом в каждом отсеке по колено в воде. Слышишь? Это не простуда. Это лёгкие, которые решили, что с них хватит. Они сейчас потихоньку превращаются мокрые тряпки. Или губки, полные атлантической воды.

Кристофф замер. Он и сам слышал этот кашель последние полчаса, но отгонял мысль, списывая на усталость, на холод. Теперь слова Венца, произнесённые с такой клинической, беспощадной точностью, обрушили на него новую тяжесть.

— Что с ним? — спросил он тише, хотя их и так никто не мог услышать.

— Что с ним? — Венц повторил, и в его глазах вспыхнул короткий, жёсткий огонёк. — Начинается воспаление. Вода в лёгких, холод, стресс... Идеальный рецепт для пневмонии. Сейчас он ещё держится на ногах, потому что у него воля, которой сам фюрер позавидует. Но тело — не железо. Оно мокнет, киснет и гниёт изнутри. И если мы его сейчас не высушим, не согреем и не дадим покоя... — Он не договорил, лишь резко махнул рукой, словно отсекая неприятную мысль. — Он у нас один, Кристофф. Без него носовые рули и балластные цистерны — тёмный лес. Фолькеру с рулями не справиться. Это не шишка на затылке. Если это не начать купировать, то следом за «крошкой кроликом» в торпедном аппарате окажется Свен.

Кристофф сглотнул. Воздух в отсеке внезапно показался ему снова густым и ядовитым.

— Verdammt. Ты можешь что-то сделать?

— Как врач или радист? — усмехнулся Венц, на что Кристофф одарил его испепеляющим взглядом.

— Как врач… — Венц горько фыркнул. — Могу констатировать. У меня есть йод, бинты и спирт, чтобы продезинфицировать шишку Фолькеру. От воспаления лёгких в стальной консервной банке посреди океана лекарств не ахти предусмотрено. Разве что... «Норсульфазол», тепло, сухость и покой. Собственно то, что у нас в дефиците.

Они оба замолчали, слушая, как в носовом отсеке Свен, справившись с приступом, снова застучал молотком. Ритмично, методично. Будто отбивая такт своему собственному затруднённому дыханию.

— Справишься? — снова спросил Кристофф, и теперь этот вопрос касался не только ран Анны и Фолькера. Венц взглянул на него, и в его усталом взгляде было что-то вроде мрачного понимания.

— Спиртом растирать и сухими тряпками заворачивать буду. А что делать с причиной... это уже не ко мне, герр лейтенант. Это к тебе. Мы все тут дышим одним и тем же сырым дерьмом. Но его лёгкие первыми сказали «стоп». Кто знает, что будет завтра. — Он постучал пальцами по деревянному косяку радиорубки, словно сам был слабо уверен в собственных словах. — Так что да, с симптомами справлюсь. А с остальным... решай сам.

Кристофф молча кивнул. Груз ответственности, который на минуту стал легче после появления света и кофе, снова навалился всей своей свинцовой тяжестью. Не только за лодку, за курс, за спасение. Теперь ещё и за то, чтобы чьи-то лёгкие не превратились в мокрые тряпки в этой стальной утробе.

Капитан оттолкнулся от косяка. В проходе мелькнула тень — Эльза возвращалась от камбуза с пустыми руками, её взгляд скользнул по ним и тут же упёрся в пол.

— Ладно, — сказал Кристофф уже громче, обращаясь не только к Венцу. Его голос, сорванный и хриплый, прозвучал с новой, командной твёрдостью, перекрывая гул машин. Шум на лодке стал иным. Исчезли вопли, приглушённые стоны, нервный скрежет аварийных работ. Остался ровный, сонный гул дизелей — фундаментальный бас. Ему вторили ритмичные, глухие удары молотка Фолькера — чёткий, деловой барабан. И поверх — скрежет, шуршание тряпок по металлу, стирающих следы кошмара. Это была не симфония страдания, как при погружении. Это была рабочая месса, монотонная и успокаивающая, музыка восстановленного, пусть и зыбкого, контроля. Воздух, всё ещё холодный и солёный, начал медленно очищаться от запаха страха. Его вытесняли запахи труда: смола, металлическая стружка, едкая мастика, влажная шерсть сохнущей одежды. Лодка, эта избитая стальная туша, переставала стонать. Она затихала, позволяя залатать свои раны, готовясь не к бою, а к долгому, трудному исцелению.

Приказ, отданный с центрального поста, не был громким. Он был как удар топора по замёрзшему полену — чёткий, сухой, разделяющий одно состояние на другое:

— Работу прекратить. Достаточно. Теперь — себя в порядок приводить.

Слова Кристоффа повисли в гуле машин, и на секунду этот гул показался единственно реальным звуком. Потом молоток в носовом отсеке умолк. Прервалось шуршание тряпки. Работа замерла, как бы неохотно отпуская людей из своих тисков.

— Всем — снять мокрое. Высушиться и переодеться во что есть сухое. — продолжал Кристофф, его взгляд скользил по застывшим фигурам. — Десять минут. Потом всем на центральный пост. На поверку.

Слово «поверка» прозвучало странно, почти нелепо после всего, что было. Но в его усталости, в его немой констатации был железный стержень порядка. Им нужно было снова стать экипажем, а не стаей оглушённых зверей.

Первым двинулся Свен. Он отложил молоток, и его тело, только что бывшее монолитом усилия, вдруг согнулось в новом, сухом, лающем кашле. Он отвернулся, подавив спазм в сжатый кулак, и, не глядя ни на кого, зашлёпал в сторону жилого отсека, к своей скромной рундучной собственности. За ним потянулись другие. Молча, с опущенными головами. Процесс переодевания здесь, в стальной трубе, после кошмара затопления, был актом почти интимным, возвращающим к жалким остаткам личного пространства.

Кристофф наблюдал, как Анна мягко, но настойчиво толкнула Эльзу вперёд, к их койкам в носовом офицерском отсеке.

— Идём, — тихо сказала она. — Надо сменить всё. Всё до нитки.

Эльза позволила себя вести, её движения были медленными, будто она разучилась этому простому действию. Прикрыться на лодке было негде и нечем. Но к удивлению девушек, даже Венц ехидно ухмыльнувшись оставил сестёр наедине в проходе удалившись в радиорубку. Оттуда доносился тихий, деловой шёпот Анны, шелест мокрой шерсти о кожу, легкий стон — от боли, от холода, от простого усилия снять прилипшую к телу ткань.

Фолькер и Олаф, стягивая с себя пропитанные солёной водой и потом рубашки, кряхтели и сопели, как медведи, выбираясь из берлоги. Они рылись в своих мешках, вытаскивая что-то смятое, но относительно сухое — запасные тельняшки, штопанные носки, портянки.

Венц, выходя из радиорубки, уже держал в руках свою потрёпанную полевую сумку с красным крестом, куда с присущей ему педантичностью перепрятал оставшиеся лекарства из аптечки, которую ранее так ловко утащила Анна. Он бросил оценивающий взгляд на Кристоффа, всё ещё стоявшего в мокром, синем свитере.

— А ты, герр лейтенант? — спросил он, указывая подбородком. — Или командирам переодеваться не обязательно?

Кристофф вздрогнул, словно очнувшись. Он смотрел в сторону гальюна, за дверь которого то и дело шныряли сёстры. Мысль о сухой одежде была для него абстракцией, роскошью, о которой он думал в последнюю очередь. Но Венц был прав. Мокрая ткань высасывала последнее тепло, а холод — это тихий союзник усталости и болезни, да и кашель Свена продолжал разлетаться по отсекам.

— Да-да, обязательно, — коротко бросил он с трудом оторвав глаза от прохода и направился к своему подобию капитанской каюты, аккурат напротив радиорубки, если этот крошечный закуток за переборкой можно было так назвать.

Его «сокровища» помещались в одном небольшом вещмешке. Руки сами нашли запасную, толстую, серую фланелевую рубаху. Она пахла пылью, прелостью и чем-то неуловимо далёким — может, просто чистотой. Он снял свитер. Мокрый вес его был удивительным. Рубаха под ним прилипла к спине ледяной плёнкой. Он стянул её с себя, и мурашки побежали по коже, уже привыкшей к холоду, но всё ещё протестующей против его прикосновения. Сухая фланель обняла тело грубым, но невероятно тёплым прикосновением. Это было почти болезненно — это возвращающееся ощущение безопасности, границы между кожей и враждебным миром. Он натянул сверху оставшийся от Ханса чёрный, шерстяной свитер с высоким воротом на полумолнии, и завершил переодевание успевшей просохнуть с прошлого раза форменной чёрной курткой. Стало легче дышать.

Когда он вышел, Анна и Эльза уже были у своих коек. Эльза сидела, закутанная в большое, казалось бы, абсолютно сухое шерстяное одеяло, согревая дыханием дрожащие руки. На ней был относительно новый, серый свитер на полумолнии, из-под ворота которого проскальзывал воротник хлопковой рабочей блузы, явно с чужого плеча. Она выглядела хрупко и по-детски нелепо, но главное — сухо.

Анна, стоя к нему спиной, пыталась справиться с непослушной рыжей копной волос, изрядно пострадавшей от солёной воды и никак не желающих собираться в две полноценные косы. Образ Анны, если это можно было вообще назвать подобным эпитетом, почти не изменился, ибо после непродолжительных поисков среди оставшихся на борту матросских вещей, девушка смогла раздобыть ещё один, приличного вида, шерстяной свитер и красную, клетчатую рубашку под него. Запасные рабочие штаны и ботинки, также нашлись на обеих девушек.

— Анна, — тихо позвал Кристофф. Она обернулась. Её лицо, очищенное от самой явной грязи, было бледным, но спокойным. Над левым глазом темнела, уже подсохшая, ссадина. — Всё в порядке? Есть… сухое?

Она кивнула, одним коротким, уверенным движением.

— Нашлось. В мешках у… ну… не важно. — Её голос не дрогнул, но в нём прозвучала плоская констатация. Война и смерть были здесь поставщиками самых базовых вещей. — Мы с Эльзой… справимся.

Она посмотрела на него, на его сухую одежду, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде молчаливого одобрения. Он позаботился о себе. Значит, сможет позаботиться и о них.

— Через пять минут на посту, — сказал он, уже отворачиваясь, давая им последние минуты уединения.

Он прошел к центральному посту. Олаф уже был там, закутанный в нечто бесформенно-тёплое, похожее на стёганое вахтенное одеяло, поверх сухой, форменной рубашки. Фолькер, в чистой, но мятой рабочей робе, тёр затылок, осторожно ощупывая воспалённую рану на голове. Свен сидел рядом с Олафом, прислонившись к рулю. Его дыхание было хриплым, но он тщательно старался не показывать очевидного. На нём была залатанная, но плотная фуфайка, прикрытая форменной рубашкой с имперским орлом на груди. Один за другим, как тени, они собирались в лучах дневного освещения. Они были в лоскутах и обносках, в чужой одежде, закутаны кто во что нашлось. Они не были солдатами в форме. Они были людьми, с трудом отвоевавшими у океана право на простую, сухую ткань между кожей и холодом.

***

Поверка. Скрестив руки на груди Кристофф обвёл их взглядом, и ему не нужно было сверять список. Список был написан на их лицах: землистая бледность, запавшие глаза, синие тени под ними. Семь живых теней.

— По порядку, — прохрипел Венц, шлёпнув свою потрепанную, видавшую виды полевую сумку с выцветшим красным крестом на штурманский стол. Звук был резким, сухим, деловито-неумолимым, как щелчок затвора. Застежки звякнули, обещая не утешение, а лишь необходимую, болезненную процедуру. — Кто первый на смотровую? Красавица со шрамом?

Анна закатила глаза, в немом, уже привычном протесте. Но губы сомкнулись. Над левым глазом, рассекая дугу брови, зияла рваная рана. Кровь запеклась темно-бордовой, почти чёрной коркой, но края её были неровными, развороченными, и кожа вокруг воспалилась болезненным багрянцем.

— Не дёргайся, — буркнул Венц, уже смачивая клочок ваты из плоской стальной фляги. В воздухе резко, химически чисто запахло спиртом. Запах стерильности и боли. — Дезинфекция. Будет жечь, как совесть после вранья. Или как правда в чистом виде.

Жидкость, холодная и едкая, коснулась живой плоти. Анна не дрогнула, не издала звука. Лишь жевательная мышца на её резко очерченной скуле напряглась и запрыгала под кожей, выдав титаническое усилие воли, с которым она сжимала всю боль внутри, не давая ей вырваться наружу. Глаза, сухие и яркие, уставились куда-то в точку над головой фельдфебеля, будто пытаясь просверлить насквозь стальную обшивку субмарины.

— Ого, — проворчал Венц, с почти хирургической тщательностью очищая ссадину от частиц грязи и засохшей крови. Его пальцы, грубые и короткие, двигались с неожиданной ловкостью. — Стальная. Чем тебя, собственно, приложило? Кулаком фортуны или конкретной железякой?

— По-моему это был глубиномер. Я чуть было не пробила его головой.

— Повезло, — констатировал Венц, уже доставая пластырь. — Пробила бы стекло — осталась бы без глаза. Теперь сиди и не морщи лоб. А то шов кривой получится, как наш жизненный путь. У тебя и так одиозный вид, а ещё со шрамом... будешь похожа на пиратскую бабушку из страшных сказок.

— Спасибо за комплимент. — сухо парировала Анна, но в ровном, как стальная струна, голосе прозвенела слабая, усталая усмешка, затерянная где-то в голосовых связках. — Особенно если учесть что даже так, я всё равно выгляжу гораздо лучше тебя. Это дает мне моральное право не слушать твои эстетические оценки.

— Философствуй, — отмахнулся он, ловко и быстро накладывая пластырь, превращая рану в аккуратный белый прямоугольник на грязной коже. — Главное, чтобы не загноилось и не начало пульсировать сладкой болью завтрашнего сепсиса. Тогда будешь в порядке. В относительном. Иди, прислонись к чему-нибудь не очень мягкому и отключись. — Он уже отворачивался не видя какую отвратительную гримасу состроила ему девушка. Его внимание, как луч прожектора, перебежало на следующую фигуру.

— Следующий! Эрих, герой труда с наростом на затылке. Давай-ка сюда, показывай общественности свою вторую голову. Может, она умнее первой окажется.

Венц шагнул к механику, грузная тень от его тела на мгновение поглотила того. Фолькер стоял, слегка пошатываясь, его глаза были мутными. Венц наклонился, раздвинул влажные от пота, редкие волосы на макушке, свистнул — короткий, почти профессионально-восхищенный звук. Осторожно, подушечками пальцев, он ощупал огромную, багрово-лиловую шишку, тёплую и плотную, как спелый плод.

— Надо отдать этой твари должное, — пробормотал он почти с уважением. — Приложил тебя со всей дури. На совесть.

Упоминание Рэббита, пусть и вскользь заставило Анну и Кристоффа нервно поёжиться, но промолчать. Воспоминания кубарем прокатившиеся в обеих головах, но совершенно в разных сценариях, невольно заставили их переглянуться.

— Он был напуган, — глухо, сквозь зубы, пробурчал Фолькер, морщась от каждого прикосновения. Боль, казалось, выходила за пределы шишки, растекалась по всему черепу тупой, унизительной волной. — Не понимал, что происходит. А люди, когда напуганы на мно-о-о-о-го чего способны.

— Напуган или нет, а ключ в руке он держал уверенно, — усмехнулся Венц, накладывая свежую повязку на голову. — Ничего, переломов черепа вроде нет. Мозги, судя по всему, на месте — их и так было негусто. Зато теперь будет повод рассказывать байки, как тебя чуть не прикончил английский юнец. — Он достал кусок плотной ткани, обернул им холодный металлический обломок и сунул ухмыляющемуся на его медицинское заключение, Фолькеру в руки. — Держи. Ледяное покаяние. Прикладывай по пятнадцать минут. Цель — не эстетическая, а сугубо практическая: чтобы твоя новая вторая голова не эволюционировала до размеров доброй картофелины. И не ной. Нытье только поднимает внутреннее давление.

Фолькер кивнул, прижав холод к затылку, и вздохнул с облегчением.

— Спасибо, Венц. И за повязку, и за… оптимистичный прогноз.

— Не мне спасибо, — Венц уже отворачивался, его голос стал резким, деловым. — Благодарность адресуй нашей тихой мышке. Это она тебя первым делом перевязала, пока я с другими «красавцами» разбирался. И кровь остановила. Считай, полжизни тебе отсрочила. Можешь занести ей в ведомость добрых дел.

Его слова повисли в воздухе, наткнувшись на тишину. Взгляд, скользнув мимо Фолькера, упал на Эльзу. Она сидела рядом с Анной, закутавшись в одеяло, и смотрела не на что-то, а сквозь всё — в какую-то точку в пространстве перед собой, где, вероятно, продолжали разворачиваться кадры только что пережитого ужаса. Её лицо было абсолютно бесстрастным, маской из фарфора, на которой лишь огромные зрачки выдавали внутреннюю бурю.

— Ну, а ты, мышка? — сказал Венц. И тут произошло метаморфоза. Весь едкий цинизм, вся грубая насмешливость испарились из его голоса, как спирт с ваты. Остался ровный, сухой, почти безличный профессиональный тон. — Что-нибудь болит? Встать можешь?

Эльза медленно, с мучительной задержкой, будто сигнал преодолевал не воздух, а толщу плотной, вязкой воды, подняла на него глаза. Взгляд был стеклянным, туманным, лишенным фокуса, словно её зрачки были нацелены не на него, а на призрака, стоящего у него за спиной. Потом она кивнула — один раз, резко, с механической точностью, — и поднялась. Движения были механическими, точными и лишенными всякой грации, как у заводной куклы.

— Голова кружится? Тошнит? — Она покачала головой. Движение было маленьким, робким.

— Руки-ноги целы? Удары, толчки, падения? — Венц взял её за запястье. Рука была холодной и невесомой, точно выточенной изо льда. Он чисто механически, по выверенному годами ритуалу, прижал подушечки пальцев к тонкой коже. Пульс стучал часто-часто, мелкой, птичьей дрожью, но ритмично — натужно ровный, как барабанная дробь загнанного, но всё ещё бегущего сердца.

— Нет, — прошептала Эльза. Голос был тонким, как паутинка, натянутая над пропастью и готововая порваться от малейшего дуновения.

— Дыши. Не так. Глубоко. — Она послушно, с усилием вдохнула полной грудью, потом выдохнула. Венц прислушался к звуку её дыхания, потом отпустил руку. — Физически — относительно в порядке. Синяков нет, переломов нет, кровотечений внутренних не наблюдается.

Он аккуратно, почти нежно, взял её за подбородок пальцами, повернул её лицо к свету лампы и заглянул ей прямо в глаза, приподняв веко. Зрачки сузились моментально, резко, болезненно — не как реакция на свет, а как инстинктивное сжатие от яркой вспышки памяти. Но главное было не в этом. Главное таилось в самой глубине этих чёрных зеркал. Венц увидел там не отражение красных ламп или своего измождённого лица. Он увидел отсутствие. Отсутствие здесь-и-сейчас. Пустоту, заполненную отголосками: мерцающие срезы взрывов, резкие тени выстрелов, немые крики, запёкшаяся на сетчатке геометрия насилия.

— Свет режет? — спросил он, но это был не вопрос, а констатация увиденного. Эльза помотала головой, едва заметно, словно боясь спугнуть хрупкое безмолвие, установившееся внутри.

— А звуки? Резкие? Гул давит? — Тот же беззвучный ответ, тот же микромир отрицания.

Венц отпустил её, позволив взгляду снова уплыть в никуда. В тени отсека, вне прямого света, острые черты её лица смягчились, стали чуть менее скульптурными, чуть более живыми, но от этого лишь более призрачными.

— Ну относительно в порядке, — повторил он, но теперь его голос звучал иначе. И в этом голосе не было ни привычного цинизма, ни насмешки. Была холодная, безжалостная констатация факта, более пугающая, чем любая грубость. — Но это, мышка, не значит, что ты цела. У тебя шок. Тихий, глубокий. И он лечится не йодом и не бинтами. Теплом. Тишиной. И сном, если он, чёрт возьми, вообще соблаговолит к тебе прийти. Поняла? Если начнется дрожь. Если начнется паника — тихая или громкая. Не держи в себе. Не запирай. Не хорони. Скажи сестре. Или мне. Или даже этому угрюмому идиоту у штурвала, — он ткнул большим пальцем через плечо в сторону Свена, который, прислонившись к стальному колесу, смотрел в потолок и обреченно вздохнул, услышав своё имя. — Главное — скажи. Потому что тихо, беззвучно сойти с ума в этой железной банке — это самое простое, что ты можешь сделать здесь.

Эльза снова кивнула. Её губы, бледные и сухие, дрогнули, будто она пыталась сформулировать что-то, но слова рассыпались в прах прежде, чем долететь до воздуха. Она молча, движением, полным бесконечной усталости, закуталась плотнее в одеяло, превратившись в серый бесформенный комок, и отступила, словно растворилась в тени, дальше от всех, в свой собственный, только что диагностированный "тихий" мир.

Венц щёлкнул застежками своей потрепанной полевой сумки. Звук прозвучал финальным аккордом — тупым, металлическим, поставившим точку в процедуре. Помощь была оказана. Если это можно было назвать помощью. Шишка, похожая на чужеродный плод, вскормленный болью. Ссадина, запечатанная пластырем, как конверт с дурной вестью. Шок, невидимый и глубокий, как трещина в фундаменте. Сухой, надрывный кашель Свена, просачивавшийся из жилого отсека сквозь переборки, он как-будто игнорировал — сознательно, демонстративно, как игнорируют фоновый шум разрушения. Некоторые раны не трогают пальцами. Некоторые звуки не признают, чтобы не придать им силы.

Именно в эту густую, тягучую паузу, когда последние вибрации голоса фельдфебеля растворились в мерном гуле вентиляции, Кристофф сделал шаг вперёд. Он отделился от тени, в которую был вписан, и снова стал центром. Все взгляды, уставшие до состояния слепоты, пустые, как опустошенные гильзы, медленно, с трудом обратились к нему.

— Итог, — сказал он тихо. Тишина вокруг была такой, что его голос, низкий и надтреснутый, прозвучал с металлической отчетливостью, будто ударяя о стальные стены. — Что мы имеем на данный момент?

Венц вздохнул. Долгий, шумный выдох, в котором слышалось сопротивление всего тела. Он облокотился о холодный стол, и его мощная фигура слегка осела, выдав ту же усталость, которую он только что констатировал у других.

— Состояние, герр лейтенант, такое, что дальше некуда. Фолькер может думать только на одну голову, пока болит вторая. Анна теперь косит одним глазом и думает, что это на модный манер. У Эльзы внутри — не погода, а штормовое предупреждение. Остальные, — его взгляд скользнул по Олафу, потом в сторону, где кашлял Свен, — держатся. Пока. Но ресурс, если говорить человеческим языком, исчерпан. Батареи — не единственное, что нужно тут зарядить.

Кристофф кивнул. Он принял этот доклад как инженер принимает отчёт о повреждениях корпуса после глубинной бомбежки. Подойдя к цилиндру зенитного перископа, он тронул пальцами стальной тросик передачи — холодный, и неподвижный. В окуляре, если бы в него заглянуть, клубилась непроглядная, абсолютно чёрная стена тумана. Ни проблеска звёзд, ни намека на линию горизонта, отделяющую небо от моря. Только слепота. Первозданная, тотальная.

— Туман, — сказал он, обращаясь ко всем и к никому конкретно. — Мы слепы и без навигации. И даже не знаем даже где мы. На поверхности мы — мишень для любого, кто выйдет из этой мути. А на радаре — как жирное пятно.

Он обернулся к остальным. И в его глазах, обычно скрывавших всё под слоем ледяного расчёта, горели теперь те самые угли — не ярости, а последней, отчаянной воли. Воли к спасению, а не к победе.

— Так, а дальше то что, herr kaleun? — прохрипел Свен, вытирая рот тыльной стороной руки. В глазах остальных читалось то же самое. Даже в глазах Эльзы, чьи зрачки, снова были неестественно широкие, как чёрные дыры, выдавали внутренний шторм на всеобщее, беззащитное обозрение. Выдержав паузу на раздумье, Кристофф повернулся к ожидающим:

— План остаётся прежним. Попробуем прорваться в Эренделл. — при упоминании родного дома бирюзовые глаза Анны сверкнули яркой искоркой. — Будем надеяться, что туман рассеется, мы сможем найти себя на карте, а после дойти и прорваться во фьорды.

— Романтично. — закончив осмотр проговорил Венц, протирая руки проспиртованной тряпкой. — Только до этого самого Эренделла, если мои старые кости и старая память не врут, еще плюс-минус пол-Атлантики проплыть. С зарядкой батарей, которая держится на честном слове, паре обгоревших предохранителей и молитве. И с экипажем… — Его взгляд, тяжелый и диагностирующий, вновь скользнул по кругу, по щекам, впавшим от недосыпа, по глазам, уставшим от постоянного ожидания удара. — …который больше смахивает на команду плавучего морга, чем на отряд морских волков. У волков, знаете ли, огонь в глазах бывает. А тут — только пепел.

— Поэтому, — голос Кристоффа звучит громче, перекрывая циничные нотки в голосе Венца, — сейчас наша главная задача — не идти, а восстановиться. Мы залечим раны, подзарядим батареи и себя заодно. А туман... он скроет нас, пока мы будем приходить в себя.

Он сделал паузу, давая словам улечься.

— Приказываю: погружение на тридцать метров. Машины — стоп. Все системы, кроме жизнеобеспечения, — на минимальное энергопотребление. Полная тишина. Абсолютная. — Его голос стал твёрже, обретал каркас приказа. — Всем, повторяю, всем, лечь спать. Следующие восемь часов — только сон. Ни ремонта, ни вахты, ни бдительности. Только сон.

Тишина, последовавшая за его словами, была иного качества. Не напряженной, а гулкой, удивленной, почти невероятной. Затем Венц тихо, с почтительным одобрением, свистнул сквозь зубы.

— Восемь часов? А если...

— А если будет "если" — то будем решать, — резко оборвал его Кристофф. — Но, если не выспимся — решать будет некому. Наши нервы — это такой же ресурс, как топливо и воздух. И он на нуле. Тем более нам всё равно нужно переждать туман. Есть кто-нибудь хочет?

Никто не отозвался. Каждому сейчас было совершенно не до еды. Олаф невольно зевнул, широко, до хруста в челюстях. Анна потянулась к плечу Эльзы. Даже Фолькер перестал тереть затылок. В их позах, в их глазах, было одно и то же: не сопротивление, а облегчение. Разрешение на слабость. Разрешение, хотя бы ненадолго перестать быть сильными.

— Свен, — позвал Кристофф явно ослабевшего матроса. — Погружение на тридцать. Затем — стоп. И спать.

***

Гул дизелей начал стихать, срываться на низкое урчание, а затем и вовсе прекратился. Его сменила другая симфония: сходящий на нет металлический лязг приводов, щелчки выключателей, и наконец — тишина. Свет на мгновение померк, и стал приглушённо-красным в основных отсеках. На центральном посту воцарилась иная тишина. Не та, давящая, полная скрытых угроз, что была под «ведьмой». А мягкая, искусственная, безопасная тишина искусственного покоя. Её нарушали лишь отдалённые скрипы корпуса, лёгкий гул вентиляции и ровное, тяжелое, еще неспокойное дыхание семи человек.

Они расходились, не говоря ни слова. Фолькер, прижимая к затылку холодный компресс. Олаф, закутавшись в свое грубое вахтенное одеяло, рухнули на свои койки, не раздеваясь, и просто замерли. Анна увела Эльзу за занавеску её койки, и там вскоре воцарилась тишина, лишь изредка прерываемая глубоким, ровным вздохом.

Венц погасил основной свет на центральном посту, оставив лишь тусклое, багровое свечение, превращавшее уцелевшие стёкла приборов в таинственные лики. Он не двигался, прислушиваясь не к тишине, а к тому, что ее разрывало: к коротким, удушливым приступам кашля, доносящимся из жилого отсека, каждый из которых заканчивался тяжелым, мокрым хрипом. Эти звуки он слышал и часами раньше, во время общего осмотра. Тогда он лишь скользнул взглядом по осунувшемуся лицу Свена, отметил лихорадочный блеск в его глазах и неестественную красноту на скулах, но — сознательно, расчетливо — не заострил на этом внимание. Не спросил лишнего. Не насторожил остальных. Пневмония, начинавшаяся в легких матроса, была врагом куда более коварным, чем шишка на затылке или рассеченная бровь. Его взгляд нашел Кристоффа на другом конце отсека. Командир стоял, оперившись локтем на стол со штурманской картой, но уже смотрел на него через плечо. Не спрашивая. Понимая. В глазах Кристоффа не было вопроса — лишь холодная констатация того, что фельдфебель предпочел не оглашать при всех. Переглянувшись с Кристоффом и получив утвердительный кивок, Венц, молча подхватил свою медицинскую сумку на плечо. Его шаги по металлическому настилу были на удивление тихими, лишенными обычной грузной отчетливости и вели прямиком к тому месту, где лежал Свен. Его вахта закончится несколько позже.

Кристофф стоял у глубиномера, глядя на замершую стрелку. «30 метров». Глубина передышки. Лодка затаилась в толще тёмной, холодной воды. А внутри неё, в этой искусственно созданной, хрупкой тишине, семь человек позволили себе на несколько часов перестать быть героями, солдатами, даже выживающими. Они позволили себе просто спать. И в этом сне, полном обрывков взрывов, работы гидролокатора и далёких, невозможных видений — холодного ветра с заснеженных гор, запаха хвои и тишины, не нарушаемой гулом машин, — начиналось их настоящее, медленное, мучительное и совершенно не гарантированное исцеление.

Глава 14 - "Переменные и погрешности"

«1 июня 1940 года»

«Вот я и дожила до лета. Наверное, стоит отметить в календаре. Только календаря нет. И лета тоже нет. Здесь, под водой в Атлантике, всегда одна и та же погода под названием: «Стальная коробка с тухлым воздухом». Сезон дождей из конденсата, вечный ноябрь в душе.

Я держу карандаш в руке так, будто это скальпель, а эта тетрадь — операционный стол. Но я не хирург. Я патологоанатом, который пытается вскрыть собственный труп, чтобы понять причину смерти. А смерть, кажется, уже была. Не раз. Меня бросали в ледяную воду. Меня засовывали в трубу вместо торпеды, давили на ста пятидесяти метрах, когда лодка стонала, как зверь в капкане. Меня хоронили в чёрной, маслянистой тишине. Мне кажется что теперь я просто ходячий некролог. Призрак с обгоревшими нервами и мокрыми носками.

Руки не слушаются. Они помнят другие движения. Не эти жалкие царапины по бумаге. Они помнят, как цеплялись за ледяной поручень «Нордлинга». Как сжимали плечо Эльзы, чувствуя, что её трясёт в конвульсиях ужаса. Они стали чужими. Руками мясника, прикипевшими к моим запястьям. Я смотрю на них при красном свете: ссадины, вскрывшиеся и заживающие снова, синие прожилки, чёрная кайма под ногтями — вот палитра нашего путешествия. Грязь, ржавчина, масло, кровь...

Я пытаюсь писать, а перед глазами — не строки. Воспоминания. Обрывистые, как киноплёнка, порванная взрывом.

Солнце. Настоящее, Эренделльское, играющее в стёклах дворца. Дурацкое, наивное солнце. Оно грело кожу, а не выжигало душу. Я носила лёгкое платье, а не вот этот грубый, пропотевший, чужой свитер, который натирает подмышками, а ещё пахнет соляркой и смертью.

А после лицо Ханса. Не в момент злобы. В момент любопытства. Как у учёного который рассматривает редкого жука. Он смотрел так на нас с Эльзой и видел не людей. Видел «особый груз». Выгоду. И где-то в глубине его глаз, за всем этим безумием, была страшная, леденящая правда: для него мы и были именно предметами. И сейчас, здесь, в этой тишине, я иногда с ужасом ловлю себя на мысли, что начинаю понимать эту логику. Потому что, чтобы выжить, нам самим пришлось стать немного… предметами. Деталями механизма.»

Мысли девушки прервали тихие перешептывания на немецком, доносящиеся откуда-то из-за задернутой занавески. Не откладывая в сторону карандаша, она слегка, словно боясь спугнуть разговаривающих, отодвинула в сторону грубую ткань, приоткрыв обзор в залитый красным, ночным освещением отсек. Силуэт Венца, склонившегося над лежащим на нижней полке Свеном сливался в единую, мрачную картину, которую уставшие глаза Анны совершенно отказывались различать. Тихие разговоры двух подводников едва доносились до неё, поэтому оставив затею с подслушиванием Анна поправила съехавший с подушки фонарик и вернулась к тетрадке.

«Эльза спит подо мной внизу. Вернее, её тело скорее выполняет функцию сна. Оно лежит неподвижно, закутанное в одеяло, ставшее саваном для её прежнего «я». Она не просто спит — она отступила на дальние, недоступные мне рубежи своей психики. Где-то там, внутри, идёт война, о которой я знаю только по косвенным признакам: по до жути страшному взгляду в никуда, диагнозу Венца и тихому, совсем детскому всхлипу, который вырывается иногда, когда ей снится то, чего я не вижу. Я лежу рядом, как часовой у входа в крепость, взятую неприятелем. Но я не знаю пароля. Я не знаю, как вытащить её оттуда.

Все спят. Вернее, все в отключке. Удивительная тишина среди скрежета металла ещё и на фоне того, что происходило всего несколько часов назад, кажется чудовищно неуместной. Представляю, как на корме Олаф и Фолькер завалились ничком на койки, даже не стянув ботинки. Венц… Венц где-то рядом со Свеном. И оттуда, из-за занавески, доносится самое страшное. Не крики. Не стоны. А ровный, методичный, влажный звук. Не хочу даже гадать что с ним. Венц что-то бормочет, голос у него плоский, без интонаций — что совершенно не в его стиле.

А я пишу. Я пишу, потому что если я перестану водить этим карандашом по бумаге, то начну водить им по стене. Или по коже. Потому что тишина внутри становится громче внешней. И в этой тишине звучат голоса. Голос папы, который говорил нам: «держитесь вместе». Голос Ханса: «Выбирай». Голос Кристоффа, отдающий чудовищный приказ. И самый громкий, парадоксально беззвучный голос — тот самый тихий всплеск за бортом. Наша общая тайна. Наш грех. Наш пропуск в этот клуб тех, кто перешёл черту.

Я пишу, чтобы не забыть, кто я была. Анна из Эренделла. Сестра Эльзы. Девушка, которая смеялась слишком громко и влюблялась слишком быстро. Та Анна умерла 12 часов назад в глубинной бомбёжке. Или раньше. Или ещё раньше на борту «Нордлинга». А та, что осталась… она пока что не придумала себе имя.»

Тишина на глубине тридцати метров была иного качества, иной плотности. Она не была простым отсутствием звука. Она была его законсервированным музейным экспонатом, разложенным по витринам и изучаемым под лупой. В этой гробовой, налитой свинцом тишине слышалось абсолютно всё. Бег собственной крови в височных артериях – ровный, назойливый, как тиканье невидимого метронома, отсчитывающего не секунды, а остаток общего, сжавшегося до размеров стального кокона времени. Слышалось тихое, ленивое бульканье в трубах, похожее на вялое пищеварение спящего металлического зверя. Слышался отдалённый, терпеливый скрежет заклёпок в швах прочного корпуса, переживающих давление толщи воды – звук, неуловимо схожий со скрипом костяных суставов старого великана, неловко и болезненно повернувшегося во сне.

Воздух, хотя его и прогоняли через открытые переборочные люки с фанатичным, почти религиозным усердием, всё ещё был тяжёл, но уже не смертелен. Он висел в отсеках неподвижной, насыщенной субстанцией, в которой плавали мириады невидимых частиц: микробы немытой усталости, молекулы выдыхаемого углекислого отчаяния, сладковатый, тошнотворный запах гниющей резиновой изоляции и вечная, въевшаяся в кожу вонь солярки. Красноватый, приглушённый до минимума свет ночного освещения не освещал, а проявлял мир, как фотографическую пластину в едком растворе. Лица спящих людей выступали из мрака резко, контрастно: глубокие, чёрные как провалы впадины глаз, резкие, графические тени под выступившими скулами, белые, почти фосфоресцирующие участки лба и щёк. Они не выглядели спящими. Они походили на жертв некоего изощрённого, замороженного во времени ритуала, ждущих последнего, решающего акта.

Олаф, всё-таки скинув тяжёлые ботинки, лежал на спине в неестественной позе, рот полуоткрыт в немом крике или мольбе. Из его горла вырывался тонкий, свистящий звук – не храп здорового человека, а шипение выходящего под давлением пара жизни и последних остатков энергии. Его пальцы, грубые и потрескавшиеся, время от времени дёргались короткими спазмами, выписывая в липком воздухе неведомые знаки, криптограммы сновидений, в которых он, возможно, снова бежал по качающейся палубе под свинцовым ливнем, или в отчаянии ронял в чёрную, солёную воду ведро за ведром, пытаясь заставить эту стальную махину не потонуть раньше положенного срока.

Фолькер, человек сросшийся с машиной, даже в этом беспамятстве не отпускал своё ремесло. Его огромная ладонь, покрытая цементированными мазутом и ржавчиной, трещинами лежала на засаленной майке и медленно, с бессознательным ритмом, сжималась и разжималась – универсальный, первобытный жест, одинаково пригодный и для затягивания упрямой гайки на сорвавшейся резьбе, и для вгрызания в ускользающую жизнь.

«Свен кашляет снова. Боже, это ведь и не кашель вовсе. Это – полноценная пытка. Звук, будто кто-то маленький и злой сидит у него внутри и с нечеловеческой силой рвёт мокрую, плотную, прогнившую мешковину. Каждый новый приступ – это маленькая смерть, после которой наступает пугающая, пузырящаяся тишина, а потом – тихий хрип, который невозможно понять: то ли смех сумасшедшего, то ли беззвучный плач ребёнка. Венц за ним ухаживает. Я слышу его приглушённые, шаркающие шаги по рифлёному полу, бессвязное, усталое бормотание, не предназначенное для чужих ушей, тонкий, печальный звон ложки о жестяную кружку. Его голос, всегда такой колючий, полный циничного юмора, старается и дальше быть таким, но он как-будто потерял все краски. Он стал плоским и холодным, как лезвие скальпеля, который моют после неудачной операции. Он произносит отчуждённые слова: «температура», «кашель». Медицинские термины, которые здесь звучат как бессмысленные заклинания забытой, наивной магии. Мы лечим последствия, находясь в самом эпицентре причины. Это высшая степень безумия. И самое страшное, что мы к этому безумию уже привыкли. Оно стало нашей новой нормой.

За занавеской из грубого, серого, пропахшего плесенью куска ткани, разворачивается ещё одна, иная война. Тихий, невидимый фронт, где сражаются не с глубинными бомбами или эсминцами, а с врагом коварным, микроскопическим, поселившимся в самой гуще чьей-то груди и методично превращающим жизнь в гниющую ткань. Я пишу это, и мне хочется крикнуть ему сквозь занавеску: «Всё будет хорошо!». Но это будет ложь. Ложь, которую он сразу почувствует. Потому что лекарства нет. Нет чистого воздуха, чтобы вдохнуть полной грудью. Нет покоя, чтобы дать телу силы. Нет ничего, кроме этой вечной, солёной темноты, что капает с потолка и въедается в лёгкие.»

Венц застыл на самом краю узкой полки, в неестественной, вымученной позе, будто его спина, всегда прямая и вытянутая в струнку — даже в часы долгого сидения у рации — наконец сдалась под грузом бессмысленности. Она сгорбилась, образовав жалкий, надломленный изгиб, силуэт сломанной марионетки, чьи нити оборвались. В багровом, утробном свете аварийной лампы, что лизал деревянные обшивки переборки, он казался не судовым врачом, а древним, разочаровавшимся во всех трактатах алхимиком, склонившемся у постели умирающего патрона, в тщетной надежде найти философский камень. На его коленях лежала распахнутая санитарная сумка, из которой беспорядочно торчали пузырьки с потускневшими этикетками, рулоны серых бинтов, блестящий стетоскоп – жалкий, ничтожный арсенал, выглядящий детской игрушкой на фоне недуга такого масштаба.

Свен лежал неподвижно, как изваяние, высеченное из влажного, серого камня болезнью. Его лицо, обычно спокойное и молчаливое, было теперь полем битвы: лихорадочный, неровный румянец лежал пятнами на землистой коже. Капли пота, тяжёлые, как ртуть, рождались в порах и медленно скатывались по вискам и шее, не испаряясь в спёртом, влажном воздухе отсека. Они оставляли после себя грязные, солёные борозды на засаленной коже, которые заботливо протирал, видавшим виды платком, Венц.

— Давай родной, — голос радиста прозвучал низко, почти сливаясь с гулом переборок став частью фонового шума отчаяния в попытке напоить товарища водой. Свен, повинуясь древнему рефлексу, закашлялся. Хрип вырвался не из горла, а из самых тёмных, заболоченных глубин его тела. Влажный, клокочущий, живой и чужой. Фельдфебель наблюдал за этой судорогой с каменным, непроницаемым лицом факира, лицезревшего фокус в тысячный раз. Он молча отставил жестяную кружку и приложил тыльную сторону ладони, шершавую и холодную, ко лбу матроса.

— Температура поднимается, — констатировал он себе под нос, не ожидая ответа. — Организм, глупец, пытается устроить крематорий для заразы внутри собственных стен. Думает: сейчас всё сожжём, дымом заразу выкурим — и заживём. Жжёт мебель, полы, всё что под руку попадётся. А потом удивляется, почему дом сложился вместе с хозяином. Бесполезная, но эффектная агония. Природа — тот ещё пиротехник, не находишь?

— Знал бы ты... — с трудом выдохнул Свен, криво усмехаясь сквозь кашель, — ...как ты уже надоел со своей философией.

— Жалобу напишешь? — невозмутимо ответил Венц. — Тогда в трёх экземплярах. Одну — в "ОКМ", одну — лейтенанту, а третью — прямиком Господу Богу.

Он достал стетоскоп. Металлический диск был холоден, как лёд айсберга. Прикосновение к горячей коже груди Свена заставило того снова вздрогнуть и закашляться. Венц приложил наконечники к своим ушам, закрыл глаза. Его лицо было непроницаемой каменной маской, но в самом уголке рта, в глубокой складке, запеклась тонкая, горькая усмешка неудачи.

Он слушал. И слышал не просто хрипы. Влажные, мелкопузырчатые, они булькали и переливались, точно трясина, медленно, неотвратимо засасывающая живую плоть. Это был звук внутреннего потопления словно на подлодке. Человек тонул, но не в воде, а в собственных соках, в воспалённой слизи, и дна этому болоту не было.

— Держись, святоша, — прошептал он, снимая стетоскоп, и пускаясь в очередной бесполезный рейд по медицинской сумке. — У нас, между прочим, ещё пол колоды не сыграно, и, что самое главное, ты мне триста марок должен с того вечера в Киле. А я, как любой порядочный кредитор, предпочитаю, чтобы мои должники были живы.

— Что-то… не припоминаю… такого контракта… — со смехом выдохнул Свен меж двух хрипов, пытаясь поймать воздух, которого не хватало. — … и уж тем более... вечера в Киле.

— Естественно, не припоминаешь. У тебя сейчас в башке вместо мозгов паровой котёл на максимальной тяге. Всё испаряется: память, долги, совесть. Остаётся чистый, концентрированный эгоизм больного организма. Удобно, скажу я тебе.

Но слова повисли в воздухе мёртвым грузом. В них не было надежды. Была лишь автоматическая, вымученная привычка к ритуалу, к исполнению долга, даже когда этот долг превратился в пустую, бессмысленную формальность – последнюю дань уважения товарищу, попавшему в жернова несчастья. Потеряв в пространстве последние обрывки его шёпота, Анна вздохнула и вернулась к дневнику:

«Проходя мимо, Венц спросил: «Почему я не сплю?» Сказал, что сон – это теперь не право, а обязанность. Тактическая необходимость. Единственное доступное топливо для машины, которой предстоит ещё долгий, тёмный путь. Он прав, этот циничный, надменный гоблин в потрёпанном свитере. Мы все – просто детали. Шестерни, клапаны, стрелки приборов в этой огромной, скрипящей машине по имени «U-232».

Я не ответила. Что я могла сказать? Что не могу теперь спать? Потому что когда я закрываю глаза, я вижу, как в ледяную воду по палубе стекают реки крови смешиваясь с морской водой, и знаю, что это наша работа»? Или: «Потому что каждый вдох Свена звучит как отсчёт последних минут, и я боюсь, что если засну, то проснусь от внезапной тишины, и это будет страшнее любого взрыва?

Он сам дал ответ. Лучший из возможных который смог придумать. «Сон — теперь обязанность. Тактическая необходимость. Топливо». Он сказал это, глядя не на меня, а куда-то сквозь меня, на воображаемую схему, где мы все — просто расходники. Люди-детали. Люди-литры топлива. Человеко-часы работы батарей.

И если одна шестерёнка остановится, заклинит от усталости или страха… остальные либо сумеют её как-то обойти, скрипя от натуги, либо вся машина встанет намертво, навсегда. Свен – важная шестерня. Без его сильных, привыкших к работе рук, знающих каждый сантиметр рулей и клапанов, мы будем как новорожденные котята под водой. Какое ужасное сравнение.

Тогда встает вопрос о нашей с Эльзой роли. Какая я деталь? Запасной патрон, лежащий на самом дне ящика? Аварийный фонарь с севшей батареей? Или просто случайный балласт, который по чудовищной воле случая оказался на борту и теперь требует на себя драгоценный кислород, воду и место под потолком?

Он сказал мне: «Заставь себя». Как будто это просто. Как будто можно приказать нейронам в голове утихнуть, воспоминаниям – раствориться, сердцу – биться ровнее и спокойнее. Я закрываю глаза, и передо мной разворачивается не тёмный, уютный экран для сна, а обрывистая, беззвучная кинохроника кошмара. Расстрелянная шлюпка с людьми, которые махали нам руками. Гримаса Ханса, улыбающаяся в жёлтом свете боевого фонаря, за секунду до того, как этот свет погас навсегда. Эльза, прижавшаяся к холодной переборке, её огромные глаза, в которых отражается не этот отсек, а какой-то её собственный, внутренний ад. И самое страшное. Тяжёлый, мягкий, окончательный звук чего-то падающего в воду за кормой. Не всплеск. Именно падение. Как мешок с песком. Нет, не буду. В очередной раз, не буду. Мне страшно...»

Анна лежала, на животе, продолжая царапать грифелем бумагу периодически вслушиваясь в ровное дыхание сестры под её койкой. На её счастье сон Эльзы оставался на удивление спокойным. Холод постепенно проникал сквозь шерстяной свитер, цеплялся за каждый позвонок, пытаясь заморозить сам источник внутренней дрожи – ту мелкую, неконтролируемую вибрацию, что исходила не от уставших мышц, а из самой сердцевины, из того места, где когда-то жила легкомысленная девочка по имени Анна. Она смотрела в красноватый, густой полумрак, где силуэты тел сливались с грозными тенями от механизмов, труб и вентилей, образуя единый, сюрреалистичный барельеф, посвящённый страданию и неестественному покою.

Карандаш в её зажатых пальцах был не просто инструментом для письма. Он был якорем. Последней, тонкой, как паутина, нитью, связывающей её с той прежней Анной, что небрежно что-то записывала в этот же дневник, растянувшись на скрипучей койке в каюте трансатлантического лайнера, и мечтала о романтических приключениях в духе Жюля Верна. Теперь приключение обернулось холодным, металлическим, вонючим кошмаром, а каюта превратилась в братскую могилу, в которой они все, по какому-то чудовищному недоразумению, ещё продолжали дышать.

Закончив с пациентом Венц собрал свою сумку, бросил Свену короткое, как удар топора, «на сон грядущий», и поднялся с края койки. Заметив в тусклом луче ручного фонаря, почти невидящий взгляд Анны, фельдфебель замер. Молчание между ними растянулось, наполняясь гулом систем, шипением воздуха и далёким, подавленным кашлем Свена, доносящимся словно из другого измерения.

— Что, историю для потомков пишем? — его голос прозвучал хриплым, безжизненным шёпотом, лишённым даже намёка на привычную, защитную язвительность. В нём была лишь плоская пустота выгоревшего дотла фитиля.

Анна лишь кивнула, не в силах выговорить что-либо. Слова кончились.

— Благое дело, — он тяжело облокотился спиной на бортик её койки, сунув руку в карман. Оттуда появилась измотанная пачка сигарет, но взгляд, брошенный на Свена, заставил его спрятать её обратно с коротким, почти незаметным движением пальцев. — Пиши. Всё как оно есть на самом деле. Без дурацких прикрас. Без высокой героики. Чтобы если... если, чёрт возьми, выживем, никто не приставал с дурацкими речами про «несгибаемую стойкость». Никакие мы не герои, огнегривая. Так, просто мясо, которое по бюрократической ошибке ещё дышит. Слепая удача в бесконечной игре в русскую рулетку. Вот и вся наша «Одиссея».

Он посмотрел на неё, и в его запавших, обведённых фиолетовыми тенями усталости, глазах, Анна с ужасом увидела точное, зеркальное отражение её собственной пустоты.

— А что… что с ним? — выдохнула она наконец, и её голос сорвался, превратившись в сиплый, детский шёпот.

Фельдфебель медлил с ответом. Пальцы его рук, вместо сигарет, теперь машинально перебирали потрёпанную зажигалку "IMCO". Его взгляд блуждал где-то по переборкам отсека, будто он взвешивал на невидимых весах, какую дозу неразбавленной, чёрной правды может вынести эта испуганная девочка с обугленной душой и её последней игрушкой — карандашом.

— Лёгкие, — наконец выдавил он, поправляя фуражку. — Перерождаются в мокрую ветошь. Холод, сырость, стресс, эта углекислота, которой мы сами и дышим… Вот и весь рецепт. Есть порошок, чтобы немного притормозить гниение. Но нет ничего, чтобы его обратить. Ни солнца, ни медикаментов, ни сухого воздуха. Только эта… — он жестом, полным немой, звериной ярости, описал дугу вокруг, — эта консервная банка, где мы все медленно превращаемся в испорченную тушёнку. Кстати, ты мне должна банку тушёнки, которой ты недалече тут, в сердцах, стены покрасила.

Анна сглотнула ком, внезапно вставший колючим камнем в горле. Образ был слишком ярок, слишком осязаем, она почти физически почувствовала этот запах.

— И что делать? — спросила она, уже ненавидя саму себя за этот беспомощный, детский вопрос.

— С тушёнкой-то?

— Венц!

Фельдфебель хрипло усмехнулся собственной шутке, глядя как в его руке, с лёгким щелчком, вспыхнул маленький, дрожащий огонёк зажигалки.

— Что делали всегда, с самого начала этой бойни, — радист оттолкнулся плечом, повернувшись к девушке лицом. Его тень, огромная и бесформенная, накрыла её с головой. — Ждать. Бороться с симптомами. Давить боль, глушить жар, запирать страх на самый дальний затвор. И надеяться, что твой мифический Эренделл – не плод больного воображения, и что мы доползём до его «нейтральных» вод раньше, чем кто-то из нас окончательно и бесповоротно превратится в эту самую мокрую тряпку. А тебе, — он ткнул промеж её глаз пальцем, грубым и негнущимся, — я приказываю. В силу звания и печального опыта. Лечь спать! Притворись спящей. Или мёртвой, если угодно. Дай своему истощённому сознанию передышку. Потому что завтра, едва эта железная посудина заведётся и продолжит свой слепой путь, ты должна быть в строю. Хоть на четверть, хоть на десятую долю себя. Иначе ты станешь обузой. А балласт, принцесса, в самый критический момент, не задумываясь, выбрасывают за борт. Помнишь об этом?

— Потрясающе бодрящая речь. Для судового врача — просто гимн жизнелюбию.

— Мне можно. Я здесь ответственный за упаднические настроения и пессимизм, — буркнул он, и в жёсткой складке у его рта дрогнуло нечто, лишь отдаленно напоминающее усмешку — скорее нервный тик крайнего истощения.

Он не ожидал и не желал ответа. Его движение было резким, почти механическим — потрепанная занавеска с скрипом колец рванулась по перекладине, отсекая перед Анной кусок пространства, превращая её койку в подобие склепа. За серой тканью остался лишь смутный силуэт и запах — табака, металла и усталости. Анна не шелохнулась, лишь её глаза, широко открытые в полутьме, сверкнули немым, яростным протестом. Губы сжались в тонкую, белую нить — слова застряли где-то в горле, отравленные горечью и пониманием, что он, в своей чудовищной манере, снова прав. Его присутствие за занавеской растворилось, превратившись в звуки: тяжкие, удаляющиеся шаги по решётчатому полу и протяжный скрип пружин — радист наконец рухнул на ближайшую свободную койку, устроив свои уставшие кости.

Затем — тишина. Её нарушал лишь скрип корпуса да редкий, раздирающий кашель Свена, отсчитывающий эту нескончаемую ночь. И в этой тишине, в тёмном уединении, куда её загнал его жест, мысль, отточенная как стилет, наконец прорвала онемение. Анна поправила фонарик на подушке. Луч выхватил из тьмы потрёпанный дневник. Карандаш заскользил по бумаге, и тишина отступила перед шёпотом грифеля, который становился её голосом.

«Пожалуй, Венц ошибся только в одном. Я — не просто деталь. Я — повреждённая деталь, которая ещё и ведёт журнал поломок. Фиксирует каждую трещину, каждый сбой в системе под названием «Экипаж». И, может быть, в этом моя новая функция. Не просто «пара рук». А ещё и «свидетель». Чтобы если… когда мы всё же выберемся, кто-то знал, что героизм — это не вспышка отваги. Это способность оставаться хоть немного человеком, когда от тебя требуется быть лишь исправным винтиком в машине, медленно перемалывающей всё человеческое.»

Свет фонаря за занавеской погас.

***

Рассвет не наступил. Его просто не существовало в словарном запасе этого дня. То, что происходило за толстыми стенками и влажной кожей тумана, не имело права называться утром. Это было иное состояние материи — медленное, мучительное просветление тьмы, переход из абсолютной, густой черноты, вязкой как холодная смола, в грязновато-молочную, полупрозрачную муть наступившего лета. Ночь не кончилась, она выдохлась, разбавилась собственным ядом, превратившись в бесконечное, лишённое теней утро призраков. Кругом лишь вода и туман. Видимость — не больше длины корпуса, а за его призрачными очертаниями начиналась стена поглощающая звук и надежду. Плыть по ней было всё равно что пытаться бежать во сне: усилия — колоссальны, результат — нулевой, а ландшафт остаётся неизменным, белесым, серым и безжалостным.

Приказ Кристоффа, отданный хриплым, лишённым всяких эмоций голосом, был прост:

— Продуть цистерны. Зарядить батареи. Обе машины полный вперёд.

Лодка шла. Куда — никто не знал. Но одно было известно точно: наверх. Избитая, протекающая, пропахшая страхом и углекислотой, она содрогнулась. Воздух со свистом ворвался в балластные цистерны, вытолкнув из них тонны чёрной, солёной воды. U-232, в очередной раз назло всем и каждому, прорезала взволнованную гладь и вырвалась на поверхность. Дизели, запущенные после долгого молчания, кашляли и чихали, выплёвывая клубы выхлопа, которые тут же растворялись во влажном мареве. Скорость — полный ход. С каждым толчком винтов корпус отзывался знакомой дрожью — не угрожающей, а рабочей, почти утешительной. Машина была жива. А значит, живы и они.

Экипаж возвращался к обязанностям молча, автоматически, словно все они были деталями этой сложной, повреждённой машины, которая, скрипя и постанывая, была вынуждена продолжить работу. Никаких разговоров. Никаких вопросов. Ночные кошмары, влажный кашель Свена, призрак того, что они сделали с телом — всё это было упаковано, опечатано и сдано в небытие совместного молчания. Было подписано негласное, кровавое соглашение: прошлое остаётся там, в глубине, вместе с инсценированными обломками. Настоящее — вот этот гул, эта вибрация в половицах, этот вечный, пронизывающий до костей холод.

Фолькер, с головой, туго перебинтованной грязными бинтами, где уже проступало ржавое пятно сукровицы, ковылял между дизелями. Его лицо было серо, как пепел, но глаза горели лихорадочным, одержимым блеском. Он прикладывал к раскалённым блокам стальную слуховую трубку, и вслушивался. Его ухо, натренированное годами, вычленяло из общего гула каждый стук, каждый лязг, каждый намёк на посторонний звук, равно как врач вслушивается в биение сердец через стетоскоп.

Вахту на главном командном мостике, в это вымороженное святилище, вознесенное над стальным корпусом лодки, Олаф и Анна приняли добровольно. Это не было приказом, а молчаливым, своеобразным соглашением, возникшее под слегка удивлённое лицо, застывшего около штурманского стола, Кристоффа. Их взгляды встретились — острый, усталый, пронизывающий сталь и расстояние его взгляд и её бирюзовые, глубокие, как полярные расселины, глаза. Анна, укутанная в грубую утеплённую куртку, явно «не с её плеча», широкую и неловкую, а на голове — простую чёрную шапку с нелепым помпоном, уже сжимала вертикальные поручни лестницы. Но движение замерло. В его глазах, отороченных усталостью долгих погружений, было что-то, от чего её сердце споткнулось, сбилось с холодного, размеренного ритма подлодки и сделало одно лишнее, горячее и неверное биение. В этом взгляде — невысказанная тревога, проверка на прочность, и что-то ещё, неуловимое и тёплое, что не должно было существовать здесь, в царстве амортизационной стали, грубой ткани чужой куртки и пронизывающего до костей холода.

Слова застыли в ледяном воздухе. Отвести глаза первой было поражением, но ещё большим безумием казалось — удержать этот контакт. Она опустила ресницы, ощутив под колючей шерстью шапки на щеках двойной жгучий поцелуй: ледяное дыхание Северного моря и стыдливый, предательский румянец, вспыхнувший изнутри. Почти бессознательно, прежде чем отвести взгляд, Анна позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. Она была мимолетной, лишь тенью на губах, рождённой из общего пережитого и немого понимания, — улыбка не для себя, а для него. И тут же, словно испугавшись этой внезапной мягкости, она резко повернулась и поспешила наверх по лестнице, вдогонку уже поднявшемуся Олафу.

Это была бесполезная, почти издевательская вахта. Ритуал, лишенный смысла, но исполняемый с педантичностью обреченных. Они вросли в свои посты, вцепившись в поручни, металл которых даже через толстые перчатки высасывал живое тепло, оставляя в пальцах тупую, костную ломоту. Их куртки из грубого, пропитанного солью брезента уже через минуту покрылись изморозью — не пушистым инеем, а мельчайшей, алмазно-колючей пылью, кристаллизовавшейся влагой их собственного дыхания и ледяного пота океана. Они всматривались не в горизонт — понятие горизонта было здесь отменено, стерто, как карандашный набросок ластиком вселенной — а в молочную, бездонную пелену. Она начиналась не за километр, не за сотню метров, а в метре от лица, мягко и неумолимо поглощая реальность, превращая мир в стерильную, белую камеру.

Анна щурилась, морщила лоб, пытаясь силой воли, напряжением каждого нерва в переутомленных глазах раздвинуть эту завесу, найти в ней изъян, трещину, просвет. Её зрачки, сузившиеся от яркости, метались, выискивая хоть намёк на тень, силуэт, искажение в однородной ткани тумана. Но там не было ничего. Только белизна. Абсолютная, тотальная, звукопоглощающая. Она не отражала свет — она была им, слепым и бесплодным. Она пожирала взгляд, не давая ему зацепиться, и возвращала его пустым, оставляя в душе чувство мелкой, унизительной слепоты. Олаф же просто стоял. Он не всматривался. Его юное лицо, состарившееся не годами, а неделями этого похода, было обращено в ту же белёсую пустоту, но взгляд его был направлен вовнутрь. Он смотрел на какие-то свои, внутренние пейзажи, которые, как казалось, были еще безотраднее, чем эта внешняя стерильность.

В офицерском отсеке, этом тесном, задымлённом склепе из клёпаной стали и потемневшего дерева, шла своя война. Не та, что измеряется калибрами и тоннажем потопленного груза, а тихая, подкопная, ведущаяся на уровне клеток и альвеол. Здесь не было грохота взрывов — только хриплое, прерывистое бульканье дыхания, превращающегося в пытку. Здесь не было запаха пороха — его вытеснил сложный, тошнотворный коктейль из махорки, пота, ржавчины и едкой, аптечной горечи.

Венц, лицо которого напоминало теперь не лицо, а топографическую карту кратера усталости, которую он тщательно пытался скрывать, уже создал в проходе отсека импровизированный лазарет. Воздух вокруг койки Свена был густым и тяжёлым, насыщенным испарениями йодной настойки и отдающий чем-то ещё — сладковатым, со зловещим запахом «Норсульфазола», на скорый, окончательный, исход которого продолжал причитать Венц. Он разводил в жестяной, помятой кружке белесые порошки, и они шипели, вступая в реакцию с водой, рождая химическую пену — жалкое подобие медицины против неумолимой биологии.

Свен лежал. Не отдыхал, не спал — именно лежал, как пласт, как массивная глыба, выброшенная на берег болезни. Его тело, этот могучий торс, отлитый для тяжёлого труда, для сопротивления штормам и давлению глубин, было теперь своеобразной тюрьмой для собственного духа. Оно томилось в противоестественной неподвижности, и каждая его клетка, казалось, кричала о насилии над своей природой. Приступ кашля накатывал, как приливная волна из самых тёмных глубин его существа. Сначала лишь судорожный, глубокий вдох, за которым следовала тишина, страшная и натянутая. Потом тело Свена выгибалось дугой, отрываясь от матраса, мышцы шеи натягивались, как канаты, лицо искажалось немой гримасой. И рождался звук, какой-то древний, хриплый, клокочущий. А заканчивалось всё долгим, мучительным выдохом, становившимся финальной частью общего, безликого пейзажа матросского страдания.

Но в промежутках, в эти короткие, хрупкие минуты передышки, когда дыхание выравнивалось до хриплого, но ровного шипения, в Свене просыпалось нечто иное. Его глаза, лихорадочно блестящие в глубоких впадинах орбит, теряли стеклянный блеск беспамятства. В них загорался знакомый, упрямый огонёк — огонёк дела. Он бродил по потолку, выискивая несуществующие изъяны в заклёпках, потом, медленно, как тяжёлый пулемётный ствол, переводился на Венца. На его руки, жонглирующие пузырьками, с точностью и яростью, обличавшими последний, истекающий ресурс профессиональной гордости.

— Ты со своим лечением… — голос Свена был похож на скрежет гравия по металлу. — …добьёшь меня вернее, чем самый каторжный труд.

Венц даже не взглянул на него. Его движения были резки, экономичны, лишены всякого изящества. Он встряхивал бумажный пакетик, высыпал содержимое в кружку, где жидкость тут же мутнела.

— Статистика, мой дорогой друг… — отрезал он плоским и безжизненным голосом. — Не ты первый, не ты последний. Но у всех как у одного какая-то нездоровая тяга поскорее себя прикончить, чего я, увы, даже при огромном желании, допустить не могу. Как бы сильно вы меня все не бесили. Так что твоя единственная работа на данный момент — это заткнуться и не сдохнуть пока мы не доберёмся. Справишься с такой задачей? Или она для тебя слишком сложная?

Свен в ответ издал звук, средний между хриплым смешком и предсмертным хрипом, который подавил, стиснув до белизны костяшек свои кулаки. Его могучие руки снова, беспомощно и чуждо, легли на одеяло.

Закончив со "снадобьем" Венц, наконец, повернулся, поднося кружку. В его глазах мелькнула тень усталой бравады.

— Давай, святоша, не ной. Я вот тебе историю одну расскажу. В тридцать восьмом, когда мы тайком лазили к Александрии, — начал он, и в его голосе появились бархатисто-лживые нотки рассказчика, — случился со мной казус. Жара в отсеках стояла тропическая, такая, что конденсат капал не с переборок, а прямо из воздуха, будто пот небесной тверди. И заболел у меня значит трюмный матрос Отто. Не рана, не лихорадка — его скрутило чем-то психическим. Утверждал, будто слышит мысли. Причём не людей — а животных. В частности, лошадей. А откуда, спрашивается, на подлодке, запертой на стометровой глубине в тропиках, взяться лошадям? Бред, да? Но он божился и крестился. Говорил, будто доносится до него, сквозь толщу воды и стали, это мерное, однообразное мычание: «Сено… овёс… сено…». С ума сходил, кричал, что этот психический, скотский рёв не даёт ему спать. Я, конечно, не психоаналитик. Я — практик. Чем лечил? Нашёл в аптечке эфир, пару ржавых гвоздей от старой обшивки, размешал это в нашей благородной питьевой воде, похожей на болотную отварку, и сказал: мол, это секретный прусский эликсир для прочистки мозгов. Плюнул туда для вязкости. И знаешь, помогло. Перестал слышать. Правда, и вообще перестал слышать на левое ухо недели на три. Зато, как он сказал, обрёл «благословенную тишину египетских пустынь». Так что... — Венц ткнул кружкой в сторону Свена, — пей. Пока я не сварил вышеописанную бурду и для тебя.

Свен, слушавший это с полузакрытыми глазами, медленно, с трудом повернул к Венцу голову. В его лихорадочном взгляде читалась смесь страдания, усталости и глубочайшего недоверия.

— Да пошёл ты, со своими историями, — проскрежетал он роняя голову обратно на подушку. — Вот скажи, хоть что-то из этого бреда есть правдивое?

Венц принял вид оскорблённой невинности, искусно приправленный цинизмом.

— Дорогой Свен, в медицине, как и на войне, правда — понятие растяжимое. Правдиво то, что работает. Эликсир с гвоздями — почти факт. Идиотизм Отто — факт. Его последующее спокойствие — факт. А всё остальное — просто необходимый антураж для усвоения лекарства. Считай это полезной ложью, с санитарно-профилактическим уклоном. Теперь пей. Или, — в глазах Венца мелькнула искорка чёрного юмора, — ты желаешь, дабы я, ради абсолютной убедительности, обогатил твою порцию не просто сырыми, а "жареными" гвоздями? Придать лечению кулинарный шик. Я не сомневаюсь, Эльза не откажет мне в таком скромном жесте кулинарного абсурда. Она знает толк в необходимых специях.

И была Эльза. Она отступила на камбуз, как на последний, крошечный, подконтрольный ей плацдарм. Здесь, среди знакомого звона котелков и шипения пара, среди симметричных рядов консервных банок, мир обретал подобие порядка. Её руки, тонкие и бледные, двигались точно, автоматически. Она пересчитывала уцелевшие банки тушёной фасоли, ящики с остатками сосисок и солонины. Каждая банка была датой в новом календаре, мерой их будущего. Её пальцы скользили по холодному, лакированному железу, и в этом движении был гипнотический, почти молитвенный ритм. Здесь не нужно было думать. Не нужно было помнить. Нужно было считать, чистить, варить. Превращать безликое в подобие пищи, в акт причастия, который будет поддерживать в них жизнь — не для победы, а просто для того, чтобы завтра снова можно было считать банки. Её мир сузился до размеров этого, до жути маленького закутка, но её душа удивительным образом находила здесь, хоть и временное, шаткое, но убежище от всего что происходит вокруг.

Лодка шла. Дизели, набрав обороты, гудели глухо и устало, но гудели. Вибрация заполняла собой всё, становилась фоном, кровообращением их стального улья. Они плыли вперёд, слепые, глухие, потерянные. Но они двигались. И в этом слепом, механическом движении, в этом отчаянном бегстве от тишины и воспоминаний, теплилась искра — не надежды, а простого, животного упрямства. Машина была жива. А значит, пусть в форме паразитов, пусть в форме изношенных деталей, но живы и они. Их путь вёлся сквозь абсолютную пустоту, но сам факт того, что они ещё могли этот путь проложить, был их единственной, уродливой и несгибаемой победой.

***

Офицерский отсек был слабо предназначен для богатых пиршеств. Воздух здесь был осадком глубины — едкий, первичный бульон, сваренный из дыхания машины. Холодная сталь, отдающая привкусом крови на языке. Острый, ядовитый озон с работающих, на всю катушку, аккумуляторов и вечная, всепроникающая сырость, запах самой бездны, конденсирующейся на стенах и в легких. Сейчас этот запах отступал, оттесняемый кое-чем другим, непривычно простым: густой, мутный пар поднимался ввысь, к потолку, затянутому матовым конденсатом, из проржавевшей по швам кастрюли — древней, как сама эта лодка, в которой всё-же булькало что-то, напоминающая о пище, а не о топливе.

Эльза работала молча. Её руки, бледные, почти прозрачные, раскладывали по тарелкам густую похлёбку, в которой плавали куски сосисок и мелко нарезанные кубики моркови — крошечные оранжевые островки утопающие в грязном море. Лицо Эльзы не было лицом — это была маска из фарфора и усталости лишённая смысла. Анна, помогая расставлять тарелки на тесном, раскладном столике, ловила себя на мысли, что сестра в этом узком, залитом светом, стальном склепе была похожа на монахиню в капелле после апокалипсиса. Только смысл её обряда казалось был как-будто давно утрачен.

Экипаж подтягивался по одному, словно стесняясь этого собрания. Первым был Фолькер. Он шёл, чуть наклонив голову, на которой белела свежая, идеально наложенная повязка — работа Венца. Он сел, тяжело опускаясь на табурет, его движения были скованными, но точными. Рядом пристроился Олаф, его фигура, в немецкой, форменной рубашке, казалась неестественно хрупкой. Глаза, огромные и блестящие от постоянного напряжения, не умещались на его осунувшемся, восковом лице. В них читалось ожидание чего-то, что могло бы вырвать его из происходящего вокруг кошмара. Кристофф занял привычное место у края деревянной переборки, облокотившись спиной на стенку, словно пытаясь раствориться в ней. Но тогда случилось немое, маленькое чудо. Совпадение, от которого в груди у Анны ёкнуло. Место рядом с ним всё ещё было свободно. Не думая, движимая тихим императивом, который сильнее разума, она обошла стол и опустилась рядом. Тесный отсек делал их близкий контакт почти неизбежным. Колени — рядом под столом, руки — в сантиметре друг от друга. Казалось весь мир теперь сводился к этой точке — крошечному, деревянному столу. Между ними оставалась дистанция — не пространственная, а внутренняя, натянутая, как струна. Она ощущалась в том, как тщательно они избегали повернуть взгляд друг на друга, как замирали, если случайное движение угрожало нарушить хрупкую границу прикосновения и как облегченно выдохнули, когда в отсеке появилась Эльза с кастрюлькой горячего супа.

Из открытой радиорубки доносился настойчивый, раздражающий скрежет механических рукоятей. Это был Венц. Сгорбившись у приёмника, он в тщетной, почти маниакальной попытке поймать хоть какую-то внятную частоту, продолжал крутить частоты, а его лицо, в жёлтом свете настольной лампы, было искажено гримасой концентрации и глухой досады.

— Даже думать не смей впустить сюда новости из Берлина, — не расцепляя рук на груди, проворчал Кристофф, глядя куда-то в сторону радиорубки. Голос был лишён тембра, он был плоским, и усталым. — И без того тошно.

Венц не обернулся. Лишь левая лопатка под светлой тканью свитера дёрнулась в коротком, ёрническом, почти неосязаемом пожатии — скептический спазм. Его ответ пришёл, не отрываясь от шкал приёмника:

— А я думал, вы не откажитесь от возможности "посмеяться", herr kaleun. Не извольте беспокоиться. От новостей нас отрезало, как и от менуэтов. Одни помехи. А в те редкие просветы, где проступает нечто, отдалённо напоминающее человеческую речь, сочится патриотический бред. Причём с обеих сторон.

— А пластинок нету? — уже с набитым ртом вмешался в разговор Фолькер.

Венц наконец оторвался от гипнотизирующих спиралей шкалы.В его глазах мелькнула знакомая ехидная искорка.

— Отчего же? Несколько штучек запылилось на дне ящика. Следы былой культурной жизни.

— Вот и поставь, не мучай приёмник, — буркнул механик, с удовольствием продолжая тыкать ложкой в тарелку.

— «Tipperary», пожалуйста, — негромко, но чётко проговорил Кристофф, всё так же глядя в пространство. Анна вздрогнула внутренне, так, что это едва не сорвалось наружу лёгким движением плеча. Этот голос, отдавший приказ не впускать на лодку Берлин, теперь просил эту мелодию — нарочито чужую, наивную, довоенную. Просьба прозвучала не как каприз, а как приказ больше даже самому себе и всем — вспомнить что-то простое и далёкое.

Венц замер. Одна его бровь, измождённая, поползла вверх, образуя на лбу складку изумления. Затем по его тонким, пересохшим губам поползла медленная, односторонняя усмешка человека, оценившего изощрённость абсурда.

— О как! Мы что, внезапно превратились в джентльменов Его Величества? — он покачал головой, но уже шарил рукой в ящике под столиком. — Ну что ж... в конце концов, мы все здесь немного дезертиры. И от Родины, и от здравого смысла. Можно и английские "завывания" послушать.

Его пальцы, чуткие к прикосновениям, нащупали в глубине ящика гладкий, знакомый диск. Он извлёк его, как святыню, сдул невидимую, но ощущаемую всеми порами пыль времён. Ловким, отработанным движением — почти священнодействием — он установил черный круг на стопорную шайбу патефона, взялся за рукоять и завёл пружину. Звук завода был громким, механическим, животным. Игла опустилась с предварительным, угрожающим шипением.

На несколько секунд отсек умер. Даже вентиляция, казалось, затаила дыхание. Сталь, люди, пар от похлёбки — всё замерло в ожидании.

И тогда из громкоговорителя, хрипло, прерывисто, сквозь царапины и помехи собственного распада, полилась мелодия. Глупая, бодрая, неистребимо беспечная мелодия, абсолютно чуждая этому миру ржавчины, давления и страха. «Singing songs of Piccadilly, Strand and Leicester Square, Till Paddy got excited, then he shouted to them there...» — пел призрачный голос, и каждый слог был пощечиной реальности, каждое слово — молитвой к забытому богу простых дорог и солнца над полем. Она звучала не из динамика. Она звучала из раны, ненадолго приоткрывшейся в самом теле их стальной могилы.

Музыка была потрёпанной, игла подскакивала, голос певца дрожал и прерывался, но она была. Она не заполнила собой гул дизелей — она вплелась в него, стала ещё одним, парадоксальным слоем их реальности. Искусственное сердце, заведённое вопреки всему, начало отсчитывать ритм этому странному, но удивительно душевному собранию.

Анна, подавив в себе инстинктивный страх нарушить этот хрупкий момент, украдкой, краем глаза, скользнула взглядом по лицу Кристоффа. Он сидел, откинувшись на жесткую деревянную обшивку стенки, веки сомкнуты. В жёстких, глубоких складках, прорезавших щеки и запечатавших рот — складках усталости, ответственности и вечной гримасы прислушивания к тишине за бортом, — показалось, на мгновение, дрогнуло нечто. Не улыбка. Нечто более редкое и неуловимое: микроскопическое расслабление мускула, кратковременное прекращение внутреннего спазма. Облегчение? Или просто мышечная усталость от постоянного напряжения? Различить было невозможно.

Патефон, поставленный Венцем в радиорубке, работал. Игла, подскакивая на царапинах, выцарапывала из эбонита безнадежно плоское, хриплое танго. Музыка висела в пространстве отсека тонкой, потрепанной плёнкой, пытаясь залатать зияющую тишину между людьми. Это был звуковой фон, такая же часть обстановки, как дневной свет ламп в металлических плафонах или гул дизелей доносящийся с кормы.

— Ну что, господа, пока насыщаемся духовной пищей... — голос Венца прозвучал хрипло, как будто его голосовые связки тоже были процарапаны иглой. Он откашлялся, отодвигая от себя пустую тарелку, издавшую противный звук по деревянному полотну стола. — перейдём к части физической. От возвышенного — к насущному.

Он поднялся, и в его движении была театральная, чуть издевательская тяжесть. Отодвинув в сторону табуретку в радиорубке, он вынес наружу ящик. Небольшой, но плотно набитый, отчего он казался неестественно весомым. Дно ящика, обшитое грубым деревом, с глухим, окончательным стуком встретилось с краем деревянного столика. Звук был настолько вещественным, что перекрыл на мгновение и гул, и хриплое покашливание Фолькера.

Все взгляды, словно притянутые единым магнитным полем, прилипли к объекту. Венц, выдержав паузу фокусника, медленно, с преувеличенной бережностью, откинул некогда белую, а ныне просевшую до серости ткань, прикрывавшую содержимое. Внутри, уложенные в небрежном, почти кощунственном изобилии друг на друга, лежали апельсины. Яркие. Немыслимые. Взрывчато-оранжевые на фоне слабоосвещенного отсека. Они не отражали свет — они были источниками света, ампулами, в которых был запечатан концентрированный, жидкий сок забытого солнца. Их кожура, бугристая и пористая, казалась не кожурой, а броней, защищавшей внутри ядро иной, тепличной, невозможной здесь реальности. Запах — острый, сладковато-горький, агрессивно живой — уже начал расползаться по отсеку, вступая в химическую войну с запахами солярки, пота и металла. Они лежали там, как трофей, добытый не в бою, а в сновидении. Как собрание маленьких, идеальных планет, затерявшихся в холодной, стальной вселенной их мира.

— Для профилактики, — провозгласил Венц, и слово прозвучало как термин из учебника по выживанию в реалиях тотальной изоляции. Он взял один плод в руку. Апельсин казался огромным и неуместным в его ладони, покрытой рваными царапинами, которые в этих условиях не заживали никогда. — От цинги, гниения дёсен и прочих прелестей морской жизни. Сейчас. И чтобы я видел.

— Целый ящик? — ахнул Олаф.

— Целый ящик! — передразнил его Венц с интонацией, в которой, как и всегда, сквозила язвительная нота, маскирующая прагматичный цинизм заботы. — Вот ещё! На каждого по два. Будем растягивать, потому что это последний ящик, который уцелел только благодаря усилиям, вашего, горячо любимого, меня. Ибо когда через неделю, ваши дёсны начнут кровоточить, а зубы — шататься и выпадать, кроме, нежно вас любящего, меня ковыряться в ваших глотках будет некому. И мои инструменты, — он многозначительно указал через плечо большим пальцем в сторону радиорубки. — Вы же не хотите, чтобы я практиковался на вас? Так что не пяльтесь, как на картину в музее. Лопайте.

Он начал раздавать апельсины в расставленные ладони резким, отрывистым движением, точным и лишённым нежности, будто бросал ручные гранаты на учениях.

Анна поймала свой. Прохладный, плотный вес. Шершавая, пористая кожура, каждый бугорок на которой читался подушечками пальцев, будто шрифт Брайля, повествующий про солнце. Она прижала плод к лицу, вдыхая этот запах. Резкий, терпкий, дико чистый, он разрезал спёртую, пропитанную машинным маслом и потом атмосферу отсека, как кислотой. И на секунду — только на секунду — ей показалось, что это не тепло фрукта, а дуновение. Тот самый, далёкий, почти стёртый из памяти прохладный ветер с эренделльских холмов, пахнувший хвоей и морем, а не железом и смертью.

Апельсины в их руках казались аномалиями. Инородными телами, занесёнными с другой, забытой планеты, где солнце было щедрым, а воздух — лёгким. Все принялись чистить кожуру, и резкий, чистый запах цитруса вступил в неравную схватку с вековыми миазмами отсека. На мгновение он побеждал. Его ели с той же методичностью, с какой делали всё остальное, погружаясь в примитивное, животное удовольствие от взрыва кисло-сладости во рту. Патефон хрипел фоном. Первой, как всегда неожиданно, нарушила тишину Эльза. Она аккуратно, с хирургической точностью, очистила свой апельсин до белой, волокнистой плоти, положила дольку в рот и, медленно пережевывая, устало подняла взгляд на Венца. Вопрос прозвучал плоско, без интонации:

— А сколько у тебя было таких ящиков?

— Три из четырёх, что я припрятал от восторженного идиота Герхарда, — отозвался радист, слишком сильно надавив ножом на плод, заставляя сок прыснуть прямо на его свитер, — Scheiße!.. — Он резко дернулся, стряхивая капли. — провели в солёной ванне дольше, чем было предписано. Итог, как видишь, прозаичен. Один на всех.

— Значит… и твои запасы тоже подпортились…

Венц аж перестал жевать. Рука, очищающая шерстяную ткань от липкого сока, остановилась. Он медленно поднял глаза, уставившись на неё.

— Что значит «и твои тоже»? — несколько пар глаз уставились на белокурую девушку. Обежав испуганным взглядом всех присутствующих, особенно заинтригованные, бирюзовые глаза сестры, и остановившись на не менее заинтересованных глазах капитана. Его карие зрачки смотрели на неё не раздражённо, а с тяжёлой, сосредоточенной внимательностью.

— Кристофф… — она начала, и её голос дрогнул, заставив её на секунду замолкнуть. Она сжала пальцы вокруг своей дольки апельсина, будто ища в ней спасение от необходимости говорить. — Я… я проверяла запасы на кухне…

Она чувствовала, как под этими взглядами сжимается её горло. Следующие слова она выдавила почти шёпотом, уставившись в свою, наполненную оранжевыми кожурками, миску.

— Там… там сыро. Всё промокло. Несколько ящиков… с сухарями. Они… — она сделала паузу, её горло сглотнуло. — Они промокли насквозь. Раскрылись. Всё превратилось… в кашу.

Она замолчала, собираясь с духом. Анна видела, как напряглось плечо сестры, прижатое к её боку.

— И ещё один ящик… с овощами. На них… чёрные пятна и плесень. Я не уверена… можно ли это есть. Даже если счистить.

Она наконец рискнула поднять глаза, но не на Кристоффа, а куда-то в пространство над его плечом, как будто боялась увидеть в его лице осуждение или раздражение. Её речь была не докладом, а робким, травмированным признанием в собственной возможной несостоятельности — словно она винила себя за то, что продукты испортились под воздействием пробившейся в лодку морской воды.

— Это… сокращает наши запасы, — выдохнула она окончательно, снова опуская взгляд. — Насколько сильно — я не знаю. Мясные консервы, кажется, в порядке… Я попробую пересчитать.

Нож Кристоффа медленно опустился на край миски. Он повернул голову к ней.

— На первый взгляд, сильно критично?

Эльза лишь бессильно пожала тонкими плечами, жест, полный беспомощности. на что всё равно получила слова благодарности от лейтенанта. В отсеке повисло молчание, густое, как бульон, перебитое лишь навязчивым шипением патефона.

Венц, медленно и с почти театральной осмотрительностью разгрызая очередную дольку апельсина, выпустил из ноздрей короткий, насмешливый звук — нечто среднее между фырканьем и презрительным смешком.

— Идеально, — произнес он, и слово повисло в воздухе, тяжелое и гладкое, как камень, обточенный водой. — Значит, наш последний конфликт будет сугубо гастрономическим. Бунт из-за лишней ложки пресной каши или ропот из-за исчезновения последней банки тушенки. Я уже представляю наш лозунг: «Хлеба и зрелищ»!

— Не волнуйся, сестричка. Нас тут горстка, а не целый экипаж. Делить будем «по-братски», без конфликтов. Так что не думаю, что у нас будут из-за этого проблемы. — неожиданно вставил Фолькер, подмигнув смущённой Эльзе.

— «По-братски». Любопытно, с какого именно «брата» начнём, — тихо прошептал себе под нос Венц, разглядывая оранжевую дольку на кончике ножа. Его мрачная шутка затерялась в гуле машин и не была услышана.

Из-за грубой, промасленной занавески, отгораживающей дальнюю койку, словно ширмой в склепе, снова донесся звук. Влажное, клокочущее, глубоко внутреннее бульканье рождающееся не в горле, а где-то в глубине, в тёмных, затопленных отсеках тела. За ним последовал долгий, свистящий выдох.

Все замерли. Олаф, обычно краснолицый, побледнел так, что его редкая, светлая щетина показалась белыми штрихами на гипсовом, сером слепке. Анна почувствовала, как кислый вкус апельсина превращается в комок горечи в горле.

— Свен… — начал Олаф и замялся, не в силах подобрать слово, которое не будет звучать как приговор.

— Тоже мне, герой-святоша. — безжалостно закончил за него Венц, возвращаясь к своему апельсину. Но жест был уже механическим, лишённым прежней театральности. Он педантично отложил отрезанную кожуру и очищенную дольку по разным сторонам, и его лицо, освещенное жёлтым, болезненным светом голой лампочки над головой, преобразилось. Оно стало похоже на маску трагика из древнегреческого театра — маску, изображающую не пафос, а полное, обессиливающее прозрение абсурда. — Как гробить себя так первый. Профессионал, черт возьми. Может не будем на него лекарства переводить? Как тебе идея, herr kaleun?

Фолькер, хранивший гнетущее молчание человека, несущего всю тяжесть мира на согнутых плечах, медленно пережёвывал дольку апельсина. Он уставился в пространство перед собой, будто читая там невидимый, роковой текст, грубо стёр с бороды выступивший сок и внезапно произнёс:

— Без него у рулей… мы ещё одной встречи с «Томми» не переживём. Так что изволь поставить парнишку на ноги.

— Ничего себе скромное пожелание! — брови Венца в удивлении поползли вверх так, что чуть было не сшибли фуражку с его головы. — Может вам ещё Марсельезу сплясать? Я судовой врач, а не волшебник.

Тяжелое, густое, как расплавленный свинец, молчание вновь обрушилось на отсек, пригнув головы. Проблема была не просто названа — ее выставили на всеобщее обозрение, голую, неприкрашенную, чудовищную в своей простоте. Нехватка лекарств против неминуемой гибели. Арифметика ада, где человеческая жизнь сводилась к коэффициенту полезного действия. И тогда, разрезая это молчание, раздался новый звук — на этот раз не кашель, а резкий скрип пружин, взвывших под тяжестью тела, которое с усилием поднималось, превозмогая слабость.

Серая ткань занавески дрогнула, отъехав в сторону. И появился Свен. Он держался за переборку. Лицо было бледным, осунувшимся, но без следов смертельной синевы. На лбу выступила испарина. Он дышал чуть чаще и глубже, чем обычно, и каждый вдох отдавался глухим бульканьем где-то в груди. Но он стоял. На своих ногах. Его глаза, лихорадочно блестящие, обошли каждого сидящего за столом, и в них не было ни мольбы, ни отчаяния. Только упрямая, ясная решимость.

Венц вскочил так резко, будто его подбросило взрывной волной. Табурет с оглушительным, яростным грохотом опрокинулся на спину, замерцав в воздухе деревянными лапами.

— Чёрта лысого помяни! Ты! Идиот несчастный, — его голос, сиплый от постоянного напряжения, взрезал тишину, как нож ржавую консервную банку. — Кто тебе разрешил вставать? Марш обратно в горизонтальное положение!

Свен медленно, с видимым усилием, подавив подкативший кашель, поднял взгляд на фельдфебеля. Он не произнёс ни звука. Лишь с заметным трудом оторвал от переборки тяжелую руку и отмахнулся в сторону.

— Заткнись, Венц, — наконец выдавил он, но голос его был похож на скрежет ржавых петель. — Умирать… так в компании. Или мне апельсин не полагается?

На секунду воцарилось молчание, наполненное лишь электрическим треском нити накаливания в лампочке над головами, музыкой из громковещателя и свистящим дыханием Свена. Затем Анна не выдержала — из её сжатого горла вырвался сдавленный, нервный смешок, короткий и обрывистый. В этом звуке сплелось всё: и дикое облегчение, и щемящее восхищение, и холодный, животный ужас перед этой демонстрацией воли. Олаф, сидевший напротив, просто расплылся в широкой, бессмысленной и оттого прекрасной улыбке, которая осветила его грубое, обветренное лицо, как луч солнца. Даже суровые, высеченные из гранита черты Фолькера дрогнули и смягчились на одно неуловимое мгновение.

Кристофф не произнёс ни звука продолжая, откинувшись назад, наблюдать за своим экипажем скрестив руки на груди. Эльза, не поднимая опущенных, покорных глаз, с привычной, автоматической точностью поставила перед медленно, шаг за шагом, подошедшим матросом белую тарелку с дымящимся, жидким супом. И затем, после едва заметной паузы, положила рядом два апельсина. Свен опустился на табурет, который молча подал Фолькер, издав при этом тихий, протяжный стон. Венц, всё ещё бормоча что-то нечленораздельное, полное злобы и профессионального раздражения про «самоубийц», «упрямых ослов» и «инквизицию», поднял свой опрокинутый табурет и грузно уселся. Он уже не спорил. Он лишь пристально, с хищной, ястребиной концентрацией следил за каждым вздрагиванием плеч Свена, за каждым прерывистым, хриплым вдохом, будто силой воли пытаясь регулировать работу чужих лёгких.

— Ладно, герой, — сдался он наконец, и в его скрипучем, привычно-циничном голосе пробилась, словно росток сквозь асфальт, нотка чего-то иного. Усталой, сварливой, почти отеческой нежности. — Двадцать минут. Считай от щелчка затвора. Ни секундой больше. И раз уж ты так стремишься к светской беседе, — он резко ткнул в воздух корявым пальцем в сторону Анны, — пусть эта огнегривая бестия тебе что-нибудь расскажет. Что-нибудь… весёлое. Если она ещё помнит, как это.

Анна резко подняла подбородок, и её глаза, бирюзовые и проворные, как у лесной кошки, сверкнули в свете ламп неожиданным вызовом. Она на мгновение прикусила губу, будто собираясь огрызнуться, но вместо этого лишь покачала головой, сбрасывая со лба непослушную медную прядь. Жест был одновременно и принятием брошенной перчатки, и немым вопросом: «И с чего бы это, собственно, мне не помнить?». Чувствуя прилив странной, давно забытой ответственности, с преувеличенным энтузиазмом впилась зубами в очередную дольку. Сок брызнул, кислый и пьяняще-сладкий.

— Боже, — выдохнула она, зажмуриваясь от контраста этого вкуса с окружающим миром. — Это… это как будто проглотить кусочек самого жаркого дня в году. Помнишь, Эльза, как на террасе дворца, когда лёд в стаканах с лимонадом таял быстрее, чем его успевали пить?

Эльза, не поднимая глаз от своих точных, экономных движений, лишь молча кивнула. Её тонкие пальцы продолжали просто, методично перебирать в руках, оставшиеся от фруктов кожурки, как будто разбирая сложный, но давно изученный механизм. Кивок был крошечным, почти невидимым, но в нём угадывалось признание: "Да, помню." Только память эта была тяжелой и далёкой, как чужой сон.

— Тоже мне, северные принцессы, — фыркнул Венц, отламывая кусок кожуры и разминая его в пальцах, насыщая воздух едким, горьковатым ароматом. — Вы вашего эрендельского солнца не видели. А вот ливийское… Оно не греет, оно прожигает насквозь. Воздух дрожит, как над раскалённой сковородой, и никакой лимонад не спасёт — пьёшь, а жажда только сильнее.

— А я в детстве, — начал Олаф, осторожно рассматривая свою дольку на ладони, как драгоценный камень, — я в детстве целый апельсин с рынка стянул. Один, единственный. За пазуху сунул, а он там был тёплый… живой, от солнца. Я его потом под кроватью прятал, по дольке в день отщипывал. Боялся, что мать запах почует, узнает и подзатыльников надаёт по первое число, за то что украл. Так глупо.

— Роскошь, — глухо проронил Фолькер, делая глоток уже остывшего кофе. — У нас он был раз в году. На Рождество. Его отец разрезал — одним точным движением ножа. Самую большую, самую сочную дольку — всегда младшенькой, Лизхен. Она потом подбегала и целовала его в щёку, липкую от сока… а он делал вид, что сердится.

Разговор, робкий, как первый ручеёк по весне, пополз по своим, мирным берегам, минуя пропасти. О нелепом случае в доке, когда молодой механик, охмелев, свалился в трюм, доверху забитый серебристой сельдью, и выбрался оттуда, пахнущий, как коптильня. О причудливом блюде из эрендельской трески, которое старый придворный повар, человек, по слухам, более приближённый к королю, чем половина его министров, готовил с ритуалами алхимика. О первом, неловком и солёном от ветра поцелуе за углом портового склада, среди запахов смолы и далёких стран. Ни слова о войне за стальным бортом. Ни слова о том, что оставили за кормой в чёрной воде.

Анна подняла глаза и встретила взгляд Кристоффа. В её взгляде читалась надежда — робкая, почти девичья — услышать и его голос, присоединившийся к этому хору призраков прошлого со своей историей. Но он сидел рядом, отодвинув пустую миску, уставленную аккуратными горками корок, похожими на миниатюрные редуты. Он не вмешивался в беседу, но его поза изменилась. Напряжённая стойка командира, ожидающего донесения, сменилась чем-то иным — усталой, но внимательной погружённостью в этот общий фон. Он чуть повернул голову, и их взгляды скрестились всего на миг. В его глазах, этих иссечённых слишком ранними морщинами, видавших все круги ада и холодное предательство, она прочла нечто, от чего внутри всё сжалось и тут же отпустило. Признание её стойкости. Благодарность за этот хрупкий мостик, который она помогала навести в экипаже.

Разговор, едва замерев, снова поплыл, уносимый течением безвременья, под аккомпанемент вечно жалостливой, вечно наивной «We will meet again».

И тут патефон захрипел, кашлянул и… заклинило.

Игла застряла на одной ноте, превратив её в протяжный, пронзительный, невыносимо-монотонный визг. «Don't know whe-е-е-е-n…» — выл вещатель английским хором, и этот звук, внезапный и механически-безумный, вонзился в уши, как сверло. Все вздрогнули, разговор оборвался на полуслове. Венц выругался сквозь зубы, одним движением сорвался с места и налетел на патефон.

— Да чтоб тебя! — зашипел он, яростно дёргая за рычаг, пытаясь отодвинуть тонарм. Игла, скрежеща, соскочила, пластинка беспомощно прокрутилась и замерла. Визг оборвался, сменившись густым, оглушительным молчанием, которое теперь казалось вдвое тяжелее. — Вот и вся культура. Даже бездушная железяка с ума сходить начинает в этой дыре.

Он не договорил. Потому что в это гнетущее безмолвие, в тот вакуум, что остался после визга, раздался лёгкий скрип пружин.

Все повернули головы. Эльза молча поднялась со своего места. Её лицо было по-прежнему бледным, но в движениях не было прежней скованности. Она не смотрела ни на кого. Прошла мимо сидевших вокруг стола Свена и Фолькера прямиком к своей койке. Наклонилась и из-под неё, отодвинув мешок с тряпьём, вытащила тот самый, узкий футляр, обтянутый потёртым, чёрным сафьяном. Она поставила его на колени, расстегнула медные замки. Внутри, утопленная в углубления выцветшего бордового бархата, покоилась скрипка. Её деревянные бока, тёплые даже при этом свете, отливали медовым золотом и глубоким янтарём. Гриф, струны, изящный завиток — всё это было совершенством формы, абсолютно бесполезным и абсолютно прекрасным.

Тишина в отсеке стала иного качества. Не пустой, а ожидающей. Даже Венц, всё ещё державший в руке сорванный тонарм, замер, уставившись на неё. Эльза вынула инструмент. Движения её были медленными, почти ритуальными. Она поправила колки, проверила натяжение струн. Взяла смычок, провела большим пальцем по бесценному конскому волосу, затянутому канифолью. Потом подняла глаза, и её взгляд, тяжёлый и влажный, скользнул по лицам, застывшим в тусклом свечении ламп накаливания. В нём не было прежнего стеклянного ужаса. Была глубокая, бездонная усталость. И решимость.

Она прижала изогнутую, тёплую деревянную душу инструмента к шерстяной ткани свитера, там, где начинается плечо, нашла привычную впадину. Подняла смычок. И замерла. Лицо её было обращено в пустоту перед собой, в стальную стену, но глаза смотрели не на неё. Они смотрели внутрь, в какой-то далёкий, только ей видимый пейзаж — заснеженные парки Эренделла, или, может быть, внутренний ландшафт собственной, израненной памяти.

Первый звук был скрипом. Фальшивым, робким, болезненным. Она поморщилась, точно уколовшись булавкой, и это было самое живое выражение, которое видели на её лице за многие дни. Потом ещё один звук. И ещё. Она не играла мелодию. Она пробовала струны, как слепой пробует на ощупь черты любимого, но уже изувеченного лица. Неуверенные гаммы, обрывки детских этюдов, которые когда-то разучивала во дворце, под присмотром строгого учителя. Звук был плоским, механическим, лишённым души — лишь мускульным воспоминанием, застрявшим в пальцах.

Но постепенно, с каждым новым проходом смычка, с каждым прикосновением к ладам, что-то в её теле сдвигалось. Пальцы на тёмном, отполированном грифе находили свои места с былой уверенностью. Дыхание, которое в первые мгновения все в отсеке затаили, выровнялось, углубилось и странным образом слилось с ритмом её движений. Она нашла ноту — одну-единственную, чистую, печальную, как слеза, — и заставила её звенеть. Потом другую. И они, эти две сироты, складывались в узнаваемый, пронзительный до боли мотив.

Это была «Зима» Вивальди. Но не та блестящая, виртуозная «Зима» концертных залов. Это была их зима. Зима ледяной воды за бортом, давлением в сотни атмосфер, зимой глубинных взрывов, рвущейся стали и немого, всепроникающего страха. Она играла не идеально — пальцы порой запаздывали, цеплялись, смычок в тремоло дрожал, как от холода. Но в этой неидеальности, в этих срывах и шероховатостях, была такая оголённая, надрывная правда, что у всех в горле встал ком. Она играла не техникой. Она играла кожей, оголёнными нервами, каждой клеткой тела, помнящей боль. Боль от пореза на её тонкой, бледной, аристократической шее. Звон в её собственных ушах — уже вечный, не покидающий спутник после близких разрывов глубинных бомб. Этот звон сам превратился в призрачный, тихий аккомпанемент, в шум метели за стенами воображаемого зала, в котором она одна стояла под одиноким, тонким лучом.

Анна смотрела на сестру и не узнавала её. Это не была та сломленная, ушедшая в себя девушка, что молча разливала похлёбку. Это была женщина, ведущая сражение. Её оружием была красота, а её единственной, последней броней — музыка.

Олаф сидел, не дыша, совершенно позабыв об апельсине, размякшем в его потной ладони. Фолькер уставился в свои грубые, испачканные ладони, сложенные на столе, словно в молитве, и его толстые, сильные пальцы слегка подрагивали в такт. Свен слушал, закрыв глаза, и его страшное, хриплое, клокочущее дыхание на время выровнялось, влившись в строгий, неумолимый ритм allegro non molto, будто сама болезнь отступила перед силой гармонии. Кристофф не сводил с Эльзы своего тяжёлого, аналитического взгляда, и в его обычно непроницаемом, высеченном из гранита выражении было что-то расколотое, обнажённое — глубочайшее уважение, граничащее с благоговейным трепетом. Венц, тихо вернувшийся на своё место, бегал глазами от одной сестры к другой, и в его взгляде читалось сложное смешение ехидства, изумления и болезненного непонимания. А Эльза играла. Играла затишье, которое красноречивее любых слов описывало их историю. Она играла пленение, насилие, стрельбу в отсеках и грохот бомбёжек. Апофеоз войны заключался в одной единственной партии которая слетала со струн в напряженный финал.

Последняя нота, низкая, чистая, вибрирующая, как струна, натянутая на самой ране, задрожала в спёртом, пропахшем людьми воздухе и медленно, нехотя, затухла. Не оборвалась — именно затухла, растворилась, словно её никогда и не было. Тишина, которая воцарилась, была абсолютной и многослойной. Она не давила. В ней не было места ни гулу дизелей, ни страху, ни воспоминаниям. Была только эта вибрация, ещё живая в стали корпуса, в дереве переборок, в их собственных костях. Эльза медленно опустила инструмент. Она не улыбалась. Её лицо оставалось бледным и усталым. Но когда она подняла глаза и обвела ими стол, в них не было прежней ледяной, непроницаемой стены. Там была глубокая, бездонная усталость. И — присутствие. Она вернулась. Ненадолго, хрупко, но вернулась.

Тишину, наконец, нарушил Венц. Он откашлялся — звук был нарочито грубым, бытовым, возвращающим всех к миру скрипящих табуретов и запаха солярки.

— Ну что ж, — сказал он хрипло, и в его скрипучем голосе, сквозь все слои привычной сварливости и защитного цинизма, пробилось нечто неуловимое и бесценное — глубочайшее, немое, солдатское уважение. — Теперь у нас, стало быть, есть живая альтернатива этому старому трещотуну. И, будь я проклят, если это было не выше всяких похвал.

— О, Эльза… — Она смотрела на сестру, и в её сияющих глазах читалось чистое, детское восхищение, смешанное с изумлением. Будто перед ней стоял незнакомец, которого она безумно полюбила с первого взгляда.

— Слушай, рыжая. А ты вообще хоть что-то знаешь про свою сестру?

— Я… — Вопрос застал врасплох. Анна открыла рот, но слова застряли в горле. Восхищение в её глазах слилось во едино с растерянностью. — Теперь уже не уверена.

Эльза, кинув через плечо на всех собравшихся тот самый, живой, уставший, но видящий взгляд, ответила не словом. Уголки её губ дрогнули, сложившись в робкую, но настоящую улыбку — первую за невообразимо долгое время. И затем, с той же бесстрастной, монашеской точностью, но теперь уже наполненной новым смыслом, она убрала скрипку в бархатное ложе футляра, как укладывают дорогого покойника, и защёлкнула медные замки с тихим, окончательным щелчком.

Анна перевела взгляд с сестры на людей вокруг стола — на этих немцев, мятежников, своих невольных товарищей по несчастью, сидящих в электрическом, больном свете стального склепа, затерянного посреди безжалостного океана. На столе, среди жестяной посуды, лежали оранжевые корки, яркие, нелепые и прекрасные, как осколки разбившейся надежды. В ушах, в самой глубине сознания, всё ещё звенела, растворяясь, прощальная нота «Зимы». Они всё так же были потеряны. Всё так же ранены. Всё так же находились в смертельной опасности, зажатые между океаном и войной. Но в этот раз, в этот хрупкий, вымоленный у судьбы миг, у них были апельсины. И была музыка.

***

Музыка не излечила сталь. Не залатала пробоины в душах. Но она оставила после себя нечто вроде акустического призрака — тихий резонанс, витавший в отсеках еще несколько часов. Как будто сама клёпаная обшивка впитала вибрацию струн и теперь отдавала её обратно, едва уловимым гулом под рокот дизелей. Это был не звук, а его тень, напоминание о том, что в них ещё осталось что-то, способное создавать красоту, а не только разрушение.

Часы сливались в монотонную, выматывающую аритмию. Лодка, словно слепой и оглохший левиафан, продолжала ползти на северо-восток, если можно было доверять магнитному компасу над местом рулевого. Туман, этот вечный, белесый спутник отчаяния, начал понемногу редеть. Он не рассеялся — он истончился, превратился из ватной стены в грязную, стелющуюся по воде пелену. Иногда на несколько минут в разрывах являлся свинцовый просвет неба, низкий и тяжёлый, но это не приносило облегчения. Это лишь подчёркивало безбрежное, пустое одиночество их положения. Они были песчинкой в серой, бескрайней пустыне океана. Выживание свелось к примитивной, животной экономии всего: движения, воздуха, мыслей. И провизии.

Эльза стала тенью на камбузе. Её присутствие там обрело новое, педантичное качество. Если раньше она отступала в работу как в бессознательный ритуал, то теперь действовала с холодной, расчётливой ясностью. Она не просто варила — она взвешивала, отмеряла, делила. Каждый сухарь, каждую щепотку соли, каждый грамм прогорклого масла. На столешнице появился её импровизированный журнал, где карандашом ставились чёрточки и цифры каждого оставшегося продукта. Расход. Остаток. Прогноз.

Фолькер и Олаф несли вахты, выходящие за рамки любых уставов. Они молча, без напоминаний, занимали свои посты, на холодной, боевой рубке, или у жарких, промасленных дизелей. Их движения были замедлены, как у глубоководных существ, экономящих кислород. Фолькер, с его зашитой головой, казался человеком высеченным из гранита. Он часами мог сидеть у двигателей, прислушиваясь к их работе через трубку, и лишь изредка его рука тянулась к клапанам сброса давления. Движение точное и выверенное, как у хирурга. Олаф, с его юношеской энергией, выгоревшей дотла, просто выполнял приказы. Его глаза, привыкшие всматриваться в туман, стали пустыми, как и та белизна, в которую они неустанно вглядывались. Жалоб не было. Жаловаться было некому и незачем. Усталость стала таким же фоном, как гул двигателей.

Центральный пост. Поздний вечер. Красноватый свет ночного освещения тонул в синеватых клубах сигаретного дыма, поднимавшегося от пепельницы, где-то в радиорубке, откуда доносился характерный, завораживающий шум. Тихое стрекотание радиограмм, адресованных куда угодно, но только не для них. Венц то и дело дешифровывал на Энигме перехваченные сигналы, но ничего конкретного эти сообщения в себе не несли. Гул дизелей в этих, до жути узких коридорах, доносился ровным, убаюкивающим фоном. Фолькер поддерживал экономичный ход, растягивая топливо. В отсеке пахло остывающим металлом, машинным маслом и вечной, въевшейся сыростью.

Анна сидела на низкой кожаной тумбе, прислонившись спиной к холодному корпусу вертикальных рулей глубины. Колено было поджато, а на нём лежала раскрытая тетрадь. В ушах, поверх гула, всё ещё стоял звук скрипки — чистый, пронзительный, как луч прожектора, рассекающий ночь. Она звучала где-то глубоко внутри, заглушая вязкую реальность отсека, и сейчас возможно это было единственным спасением, тонкой ниточкой, удерживающей рассудок на поверхности. Кончик карандаша, короткий и истерзанный, скрипел по бумаге, выписывая не цифры и не координаты, а кривые, нервные линии мысли снующие туда-сюда в юной, девичьей голове.

«2 июня 1940 года, вечер.»

«Вечер после "концерта". Хотя "концерт" наверное странное слово. Оно не подходит. Это был не концерт. Это был выстрел. Выстрел красоты в самое сердце безобразия. Он ранил всех. Но рана эта… светится. Как будто Эльза вскрыла в каждом из нас какую-то старую, забытую жилу, и оттуда хлынула не кровь, а свет. Даже Венц замолчал. Настоящим молчанием, а не паузой между своими язвами.

Но музыка вряд ли спасёт нас от суровой реальности. К ужину Эльза показала свои записи. Цифры. Я ненавижу цифры. Они безжалостнее любого выстрела. Они говорят: у тебя есть четырнадцать дней, чтобы перестать быть человеком и окончательно превратиться в механизм по переработке калорий в отчаяние. А дальше…

Она ввела строгий паёк. И хотя казалось, что на такое крохотное количество человек запасов хватит с лихвой, никто не возмущался. Оспаривать означало бы не просто требовать еды — это выглядело бы как попытка вернуть прошлую, уже невозможную жизнь, где можно было есть досыта. Мы приняли то, что она отмеряла, вместе с пищей проглатывая и новую истину: этот размеренный, бережливый порядок — наша единственная возможность оставаться на плаву. Теперь так будет до конца похода. Или до тех пор, пока не придумаем, как пополнить запасы. Расчёт показывает две недели. Ровно. Если не будет новых потерь».

Эльза была чуть более чем «здесь». Отвечает кивком или коротким, односложным словом, если к ней обращаются напрямую. Иногда её взгляд, скользя по отсеку, на секунду задерживался на ком-то, в нём мелькало нечто узнающее, почти осознанное. Но это длилось мгновения. Малейший резкий звук — лязг сорвавшегося гаечного ключа у Фолькера, внезапный скрежет переключателя — заставлял её вздрагивать всем телом, как от удара током. Глаза стекленели, дыхание срывалось, и она замирала, словно превращаясь в статую, ожидающую очередного удара. Но ненадолго. Уже через пару секунд она снова продолжала листать страницы сказок Андерсена. Ей стало значительно легче, с того момента как мы снова оказались на поверхности, но прежнюю Эльзу я уже вряд ли когда-либо увижу...»

Она оторвала кончик карандаша от бумаги, оставив троеточие в совершенном незнании, как закончить свою мысль, когда вдруг сверху, донёсся уже знакомый скрип, лязг, и наконец приглушенный удар подошв о рифленый пол. По вертикальным перилам, как по пожарному шесту, с мостика, бесшумно съехал Кристофф. Он приземлился на решетчатый пол почти беззвучно, с привычной, отработанной ловкостью, и замер, увидев её.

Его кожаная куртка с мехом и «белая» фуражка на голове были покрыты миллиардами капелек от брызг морской воды. Волосы и заметно проступившая щетина, потемневшие от влаги и пота, беспорядочно липли ко лбу также покрываясь слоем влаги. На лице — отпечаток долгих часов, проведенных на пронизывающем ветру, гримаса вечного прислушивания к горизонту, который все еще скрывал туман.

Они смотрели друг на друга через красноватый полумрак. Тишина в отсеке, и без того густая, сгустилась еще больше, стала упругой, напряженной. Анна невольно прижала тетрадь к груди, как щит.

— Вахта? — его голос прозвучал хрипло, сорванным ветром.

— Вахта, — кивнула она, слишком резко. — Фолькер в машинном. Олаф спит. Я вот… записываю.

Он не пошел дальше. Сняв с шеи намокший бинокль, он поставил его на штурманский стол и оперевшись руками устало вздохнул. Анна смотрела на него почти в упор. Расстояние между ними — всего один шаг. В тесном отсеке это было почти как касание.

— Цифры? — спросил он тихо, кивнув через плечо на тетрадь. — Или всё ещё «волны, поющие колыбельные»?

Он процитировал её же слова. Ту самую, первую запись, сделанную в тот день, когда корабельная жизнь ещё мерещилась романтикой, а гул винтов казался музыкой. Анна медленно опустила глаза на исписанную страницу, на свою руку, что всё ещё лежала поверх строк, заслоняя их, словно последний бастион между тем сокровенным и этим чужим, знающим голосом. Свет от ночного освещения вычерчивал резкую тень от её пальцев, делая их похожими на корявые ветви, упавшие поперёк текста.

— Всего понемногу, — сказала она, и её голос звучал приглушённо, но твёрдо. — Чтобы одно не затмило другое. Чтобы, считая потери, не забыть… зачем мы это делаем. Как ты мне тогда сказал: «Чтобы я дописала историю».

Он повернулся, но не ответил сразу. Его молчание было не паузой, а действием — тяжёлым, сосредоточенным вниманием, которое она ощущала почти физически на своей коже. Кристофф смотрел на неё не как капитан на подчинённого, не как немец на пленницу. Он смотрел как человек, видящий в другом человеке единственного свидетеля, пока ещё, собственной целостности.

— И помогает? — спросил он наконец, и его взгляд, острый, иссечённый морщинами, изучал не дневник, а её лицо, тени под глазами, дрожащую линию губ. — Это… письмо. Отвлекает от того, что грызёт изнутри?

Она встретила его взгляд. В красном свете её глаза казались бездонными, тёмными впадинами.

— Не отвлекает, — честно ответила она. — Просто помогает как-то… оформить этот хаос внутри. Описать трещину, чтобы понять, где её края. Так с ней проще жить.

Он медленно кивнул, и в этом кивке было глубочайшее, безмолвное понимание солдата, который тоже научился картографировать свой внутренний ад. Потом он вздохнул, и взгляд его отплыл куда-то в сторону, за пределы стали.

— Твоя сестра сегодня… — начал он вдруг, и голос его изменился, стал глубже, тише, потерял командирскую скорлупу. — …сыграла так, будто на три минуты отменила войну.

Слова его были грубыми, солдатскими. И от этого — настоящими. У Анны в груди что-то сжалось и в то же время расправилось.

— Она играла так, как у неё на душе, — сказала она тихо. — Эльза всегда была более чувственной ко всему, чем я, Хоть и старается это скрыть за своей отстранённостью.

Кристофф медленно кивнул, не отрывая от неё взгляда.

— Она сильная, — выговорил он, и голос его осел до хриплого, простуженного недоумения. — Хотя сперва по ней не скажешь. Смотрит так, будто извиняется за то, что вообще есть на свете. А потом начинает играть — и оказывается, что эти хрупкие руки держат на весу больше, чем мы все тут вместе взятые. Выиграла для нас три минуты мира. Больше, чем я смог выиграть за все эти дни.

— Она выиграла нам смысл для этой жизни. Хрупкий. Но какой-никакой. — поправила его Анна, и её голос тоже стал тише, интимнее, будто они говорили вполголоса в переполненной комнате. — Ты же отвоевал для нас жизнь, Кристофф. Для всех нас, а в особенности для меня. — голос девушки постепенно начинал срываться. — Ты уже несколько раз спасал здесь мою жизнь, а я тебя даже толком не поблагодарила за это. Как думаешь, скольким «спасибо» равна спасённая жизнь?

Он не ответил на это. Вместо этого его взгляд, тяжелый и уставший, задержался на её лице, на губах, произнесших слово «жизнь». Затем медленно опустился на тетрадь у неё на коленях.

— Знаешь, что самое трудное после всего этого? — спросил он неожиданно, и голос его стал каким-то плоским, диагностическим.

— Что?

— Принимать благодарность.

Она замерла пытаясь осознать смысл сказанного.

— Я… я не совсем понимаю, — осторожно сказала Анна.

Кристофф отвернулся, уставившись в матовое стекло одного из манометров, будто там была записана вся его судьба.

— Скольким «спасибо» равна спасённая жизнь? А скольким смертям равна спасенная жизнь? За то, что не дал Хансу тебя растерзать? За то, что Венц вытащил нас из той истории с британцем? — Он резко провел ладонью по лицу, смахивая невидимую влагу. — Я не думаю что здесь уместна благодарность, Анна. Потому что любое «спасибо» подразумевает, что был выбор. Благородный поступок. А его не было.

Он повернулся к ней, и в его глазах горело что-то жесткое и болезненное.

— Я не спасал тебя, Анна. Я спасал наше общее будущее, потому что без тебя Эльза сошла бы с ума окончательно, а за ней, возможно, и все мы. Потому что твоя воля, твоя эта… упрямость — стали частью того, что держит эту лодку на плаву. Когда я принимал те решения — про шлюпку, про всё остальное — я просчитывал шансы на выживание экипажа. Ты была переменной в этом уравнении. Важной, но переменной. Как запас кислорода, если захочешь.

Его слова были безжалостны, лишены всякого романтического флёра. Они обнажали голую, пугающую механику выживания.

Анна слушала, и комок в её горле рос. Но не от обиды. От странного, щемящего понимания.

— Значит, моя благодарность… неуместна? — спросила она тихо. Кристофф ответил не сразу отведя взгляд в сторону.

— За каждым моим «спасением» уже лежит гора трупов. И когда ты благодаришь меня за свою жизнь, ты как будто говоришь: «Спасибо, что предпочел меня им». А я их не предпочитал. Я просто… выбирал путь, где шансов выжить было больше. Иногда на доли процента. И... мне важно, чтобы ты это понимала.

Он замолчал, и его дыхание стало чуть слышным, прерывистым в тишине отсека. Анна видела, как напряжены мышцы его шеи, как сжаты кулаки.

— Я знаю, — выдохнула она. — Я видела их лица. Каждую ночь. И мальчика того… Джеймса. — Её голос дрогнул, но она заставила себя продолжать. — И когда я говорю «спасибо»… я говорю не тебе-капитану, который просчитывал шансы. Я говорю тебе-человеку, который, просчитав все шансы, все равно в последний момент рванулся перехватить пистолет у Ханса. Который, отдав приказ расстрелять шлюпку, потом не знал спокойного сна и не находил себе места от этого. Я знаю, я может быть и наивна, но точно не слепая. Благодарность, Кристофф — это не про арифметику. Это про… про то, что даже в этой адской арифметике остается что-то человеческое.

Кристофф смотрел на неё, и его каменное лицо вдруг дрогнуло. Не выражение изменилось — дрогнула сама маска, под которой жил израненный, усталый мужчина.

— Это и есть самое опасное, — прошептал он. — Вот это "человеческое". Оно мешает. Заставляет сомневаться. А сомнение на войне убивает быстрее пули.

— А без человечности мы уже не будем людьми, — так же тихо ответила Анна. — Мы станем такими, как Ханс. А я не хочу. И ты не хочешь. Иначе бы ты не мучился сейчас, говоря мне всё это.

Он шагнул к ней. Почти вплотную. Теперь она чувствовала не просто тепло, а излучаемое его телом напряжение, как от натянутого троса.

— Ты права, — сказал он сдавленно. — Я не хочу. Но я и не могу позволить себе хотеть. Потому что, если я позволю… если я допущу, что эта «человечность» имеет значение не только как слабость, но и как… — он замялся, не в силах подобрать слово.

— Как то, ради чего стоит жить? — закончила за него Анна, поднимая на него глаза.

— Да, — выдохнул он почти неслышно. — Если я допущу это, то весь мир, который я выстроил вокруг себя, чтобы не чувствовать боли, рассыплется в прах. Я снова стану уязвимым. И тогда любая пуля, любая потеря… они убьют меня не сразу, но будут разрывать изнутри каждый раз. Я не знаю, смогу ли я так жить. Не выживать — жить.

Анна молчала. В его словах было столько обнажённой правды, что у неё перехватило дыхание.

— А может, это и есть единственный способ быть по настоящему живым?

Он протянул руку, не к ней, а к тетради на её коленях. Его пальцы, грубые и в царапинах, легче перышка коснулись кожаного переплета, того самого, который он когда-то держал в своих руках как трофей, а потом возвращал как эстафету.

— Допиши историю. — сказал он, и его голос был хриплым от усталости и чего-то еще. — Включи туда и это. Про «остатки человечности» у нациста. Про то, что даже в самой правильной, самой безжалостной арифметике выживания… случается погрешность. Человеческая. Может даже господь что-нибудь зачтёт мне за это.

Он убрал руку. Его прикосновение к переплёту длилось секунду, но Анна почувствовала его, как ожог.

Из радиорубки снова донесся хрип Венца, тихий, прерывистый, как-будто специально направленный на центральный пост. Кристофф отступил, и маска капитана с трудом, но тут же вернулась обратно.

— Вахта, — сказал он, уже отворачиваясь.

— Да, — отозвалась Анна, пряча смущение за бесполезным движением карандаша.

Когда он ушёл, она долго сидела, глядя на то место на переплете, которого коснулись его пальцы. Потом открыла дневник. И под старыми записями о запасах и болезни Свена написала:

«Враньё! Он сколько угодно может называть меня всего лишь «переменной», но я-то видела, как он на меня смотрит. Не надо быть Эльзой, чтобы понять: он боится не своей уязвимости, а того, что ему действительно не безразлично. Так вот, пусть боится дальше, а я всё равно буду рядом. Потому что даже в самой страшной железной банке на свете лучше чувствовать и ошибаться, чем стать холодным, как те, кто за нами охотится. И если ему нужно, чтобы кто-то напоминал ему, что он живой — я справлюсь. Я упрямая.»

***

Лодка шла по поверхности, вгрызаясь стальным форштевнем в непокорную плоть океана. Вода, ещё час назад казавшаяся слепой, белёсой и беспросветной пустотой, теперь обрела структуру — свинцовую, тяжёлую, вздыбленную не злым, но неумолимым ветром. Он действительно наконец-то разогнал туман, и мир за пределами стального кокона впервые за несколько дней обрёл очертания. Океан превратился в серую, холмисто-пенистую пустошь, придавленную к самой кромке бытия низким, белёсым, как выцветшая от многократной стирки парусина, небосводом. Свинцовые валы, утяжелённые солью и скрытой мощью, катились друг за другом в немом, бесцельном шествии, а между ними зияли водяные долины, глубокие и мрачные. Свет был рассеянным, безжалостно-ровным, лишённым теней и милосердия. Он выявлял каждую морщину на воде, каждую зазубрину пены, подчёркивая материальность, почти осязаемую плотность этого нового, открывшегося мира. Пространство обрело координаты, горизонт — линию, а существование — измеримую, хотя и гнетущую, протяжённость.

Вновь заняв пост на мостике субмарины, Анна, пристёгнутая страховочным концом, вглядывалась в свинцовый горизонт пока сталь под ногами жила своей жизнью — нервным, валким гулом, передавая каждый удар волны о борт. Атлантика, чёрная и пенная, не признавала здесь принцесс: ледяные брызги хлестали в лицо, солёная вода затекала за воротник, а палуба то уходила из-под ног, то поднималась навстречу. Это была непосильная задача — стоять вахтенным в этом качающемся стальном гнезде, под вой ветра и рёв дизелей, где каждый миг наверху казалось мог стать последним. И всё же, цепляясь за поручни, и постоянно отряхивая окатывающую брызгами океана, воду, она ловила это странное, горькое упоение. Ей нравилось это. Нравилось чувствовать, как она, маленькая и хрупкая, противостоит целому океану, становится частью стального сердца, бьющегося в такт могучей стихии. Глаза, привыкшие вглядываться в молочную муть, теперь жадно сканировали едва заметную, но несомненную черту, где свинец воды встречался с белизной неба. И Олаф рядом был уже не просто тенью – его взгляд тоже стал более цепким, живым. Он что-то говорил, его голос, обычно приглушённый до шёпота, звенел, борясь с воем встречного ветра, а она, кутаясь в куртку и смахивая с лица брызги, заливалась звонким, ничем не сдержанным смехом.

— ...и представляешь, он целый месяц ходил вокруг неё, как лунь вокруг маяка, — сунув руки в карманы доносил Олаф, едва справляясь с собственным смехом. — Купил у какого-то заезжего торгаша, с восточным лицом, флакон с духами. Ужасными! Пахли, клянусь, жжёной автомобильной покрышкой, пропитанной сиропом от дешёвых леденцов. И возомнил, что час пробил! Пора делать «ход конём»!

— Не может быть! — Анна, прислонившись к холодной стали мостика, смотрела на него сияющими глазами. — И что он сделал?

— Подкараулил её после школы у самого моста. Хотел, понимаешь, эффектно появиться. Встал на какой-то холмик или камень, не важно…, одну руку за спину, другую — к сердцу. Готовился, говорил, целую поэму в стихах сочинил! — улыбка Олафа растянулась до ушей так что, казалось, она вот-вот дотянется до краёв его поношенной синей пилотки, намертво прилипшей к мокрым волосам. Он зажмурился от удовольствия, вспоминая. — И вот он начинает: «О, Мари, твои глаза — как два тёмных бокала пива…»

Анна фыркнула, зажав рот перчаткой, на которой ветер уже нарисовал мокрые, ледяные прожилки.

— Как что?!

— Как два тёмных пива, ей-богу! Он думал, это романтично, мы же в Баварии живём! Ну, а дальше он не рассчитал пыл, жестикулировал слишком рьяно, камень под ногой подался… и бух! — рука Олафа описала в воздухе плавную, почти элегантную дугу падения. — Прямо в канаву. Не в воду, а в ту самую жижу, куда все соки с рыбного рынка стекают.

— О, нет! Лучше уж, наверное, в воду. — поморщившись Анна схватилась за живот, который уже начинало сводить от смеха. — А она? Она что?

— А она! — Олаф практически визжал от восторга жестикулируя, и едва удерживаясь от качки на волнах. — Она смотрит на него секунду, а потом говорит так спокойно: «Фридхельм, твои чувства, видимо, так же глубоки, как эта лужа. И пахнут примерно так же. Вытирайся и иди домой». И ушла! А он сидит, весь в этой бурой слизи, и у него из кармана торчит то самое злополучное письмо с поэмой! Я чуть не помер от смеха, спрятавшись за углом!

Анна хохотала так, что слёзы катились по щекам и тут же высыхали на ледяном ветру.

— Бедный Фридхельм! И что же с духами?

— А духи! Самое лучшее! — Олаф вытер ладонью глаза. — Флакон разбился у него в кармане, когда он падал. И он потом неделю, наверное, ходил, смердя этой самой «Страстью Востока» или как-то так, вперемешку с ароматом тухлой рыбы. Его даже собаки с воем обходили за квартал! Говорил, что это была самая горькая и вонючая любовь в его жизни.

Они смеялись теперь открыто, безоглядно. Их голоса — два чистых, юных, беззащитных звуковых штриха — безнадёжно тонули в басистом, монотонном рёве ветра, в глухом, размеренном ворчании дизелей, выталкивающих стальной корпус вперёд сквозь водяные горы. На несколько мгновений, растянувшихся, как резина, в субъективном времени счастья, не существовало ничего: ни войны, свирепствующей на континентах, ни этой уязвимой лодки, плывущей по поверхности, как мишень, ни сжатого страха, вечно сидящего под рёбрами. Только два восемнадцатилетних человека, рассказывающие дурацкую историю из другой, нормальной жизни.

— Знаешь, — сказала Анна, отдышавшись и снова глядя на него смеющимися глазами, — а ведь это… это прекрасно. Так глупо, так по-человечески. После всего этого, — она неопределённо махнула рукой вокруг, — кажется, что такие истории — как драгоценное сокровище. Их нужно беречь.

— Да, — согласился Олаф, и его улыбка стала мягче. — Иногда кажется, что только они и остались настоящими. Всё остальное… словно дурной сон.

Они замолчали на секунду, но это было комфортное, лёгкое молчание двух людей, которым просто хорошо вместе дышать этим солёным, свободным воздухом. Анна снова посмотрела на Олафа, на его лицо, которое сейчас, в моменты смеха, казалось таким же молодым, как и её собственное — без тени той вечной усталой напряжённости.

— Знаешь, а в Мюнхене, — начал он снова, голос его стал тише, мечтательней, он смотрел куда-то вдаль, в точку на горизонте, где, возможно, силой мысли возводил знакомые очертания домов и шпилей, — есть одна кофейня, на углу Динер и Шраммерштрассе, прямо у площади Мариенхоф. Старая, с витражами. Там подают горячий шоколад… такой густой, плотный, что ложка в нём стоит, как якорь в илистом дне. И сверху — эти... дурацкие, воздушные зефирки, розовые и белые. После такой вахты, как сегодняшняя, я бы отдал… — он запнулся, не решаясь назвать цену в этом мире, где ценник был совершенно иным.

Но слова его повисли в воздухе, недоговорённые, и были срезаны, как ножом. Глаза, ещё секунду назад мягкие и задумчивые, сузились до щелей, превратились в два прицельных, блестящих на свету осколка. Зрачки вцепились в одну-единственную точку на стыке небесной белизны и водяной свинцовости — туда, где тончайшая линия горизонта была чуть подпорчена, смазана. Он не закричал. Он хрипло, сдавленно, звуком, родившимся где-то в глубине гортани, выдохнул, перекрывая одним этим выдохом и вой ветра, и память о шоколаде, и эхо недавнего смеха. Его рука, будто независимо от сознания, метнулась к биноклю на груди. Резким, отработанным движением он поднёс его к глазам, став в позу каменного изваяния, вросшего в палубу, уставившись в горизонт и тут же выдохнул:

— Дым. Десять градусов по правому борту.

Анна мгновенно напряглась, улыбка исчезла, смытая ледяным приливом реальности. Она вскинула бинокль. Сначала лишь размытое пятно на стыке воды и неба. Его силуэта ещё не было видно, но едкая копоть, чёрная нить на серой пелене, была уже не миражом. Она была конкретной, как удар. Либо угольная пыль с какого-нибудь старого сухогруза... либо идущий впереди дозор.

Сердце ёкнуло. Не от страха. От щелчка — резкого и бесповоротного. Механизм их короткой, почти забытой радости сломался. Вернулась игра. Объект. Цель. Голос её оказался удивительно низким и чужим, когда она тихо кинула стоящему перед ней напарнику:

— Зови Кристоффа! Немедленно!

***

На центральном посту витал не запах даже — конденсат напряжения, осязаемая взвесь, оседавшая на слизистых оболочках гортани и въедавшаяся в поры пересохшей кожи. Гул дизелей, переведенных на экономичный, крадущийся ход, утратил монотонность рабочего ритма и обрел иную, зловещую окраску: он уподобился дыханию крупного хищника, затаившегося в зарослях и медленно, с расчётливой грацией подбирающего мышцы под шкурой для решающего, смертоносного броска. Вибрация, прежде равномерно разлитая по корпусу, теперь передавалась точечно, пульсирующими толчками, будто стальное тело лодки ощупывало пространство вокруг, нащупывая добычу нервными окончаниями заклёпочных швов.

Кристофф застыл у зенитного перископа — не человек, а продолжение оптической стали, сросшееся с нею в единый, напряжённый механизм. Пальцы, обветренные до состояния старой, потрескавшейся кожи, вцепились в рукояти наведения с той особой, цепкой силой, которая не ведает ни усталости, ни сомнения. Он прощупывал взглядом серую, студенистую массу горизонта, пытаясь выцарапать из неё, зафиксировать в дрожащих нитях перекрестия едва различимый, почти призрачный силуэт, маячивший на грани видимости.

— Транспорт, — произнёс он наконец, и голос его, лишённый привычных командирских интонаций, прозвучал плоско и отстранённо, словно принадлежал не человеку, а встроенному в переборку динамику, транслирующему сухие данные бортовых расчётов. — Скорость — десять-двенадцать узлов, не больше. Осадка малая. Идёт похоже как-будто порожняком идёт. — Он сделал паузу, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, к тем беззвучным голосам расчётов, что вели свою беспощадную бухгалтерию у него в голове. — Если идёт порожняком, значит возможно, везёт что-то на обратном пути. Припасы. Снабжение. Лекарства. Еда.

Слова упали в тишину отсека, тяжёлые и вещественные, как мешки с балластом, сброшенные на палубу. Каждый из присутствующих ощутил их вес на собственных плечах, и каждый, повинуясь безотчётному рефлексу, перевёл взгляд на командира — на этот неподвижный, впаянный в перископ силуэт.

Фолькер, чья прокопчённая мазутом майка прилипла к телу, а грубые, в цементированных трещинах руки безвольно лежали на полированной поверхности трапа, первым нарушил молчание:

— Грузовой? А флага не видать?

— Пока нет, — отозвался Кристофф, не отрываясь от окуляра.

— Если идёт порожняком, значит, не на передовую, а с передовой, — механику, казалось, было жизненно важно перевести абстрактную угрозу в понятные, рабочие категории. — Обратный рейс. Либо с ранеными, либо с тем, что уже не понадобилось. Или трофеи.

— Или всё-таки войска, — голос Венца вплёлся в разговор тихо, но с той особой, въедливой интонацией, которая заставляла слова впиваться в сознание, как заноза. Фельдфебель стоял, по своему обыкновению, скрестив руки на груди, прислонившись спиной к металлическому косяку радиорубки. Его поза выражала показную расслабленность, но глаза — эти вечно прищуренные, циничные глаза — быстро и цепко обегали лица собравшихся, фиксируя каждый мускульный спазм, каждое дрожание ресниц. — Принимая во внимание тот неоспоримый и, надо сказать, удручающий факт, что мы понятия не имеем, где, чёрт возьми, находимся, я готов побиться об заклад на свою последнюю сигарету: эти сукины дети, кто бы они ни были, маловероятно что обрадуются нам. И наверняка ещё и вооружены до зубов. Таков, знаете ли, закон подлости, возведённый в абсолют.

Кристофф, словно почувствовав необходимость разделить бремя этого зрения, оторвался от перископа и коротким, почти незаметным кивком пригласил Венца взглянуть. Фельдфебель оттолкнулся от косяка, подошёл к командиру и, переглянувшись через его плечо, припал к окуляру. Его лицо на мгновение застыло, превратившись в гипсовый слепок, а затем по тонким, иссохшим губам скользнула знакомая, кривоватая усмешка — усмешка человека, чьи самые мрачные прогнозы только что получили неопровержимое подтверждение.

Кристофф же отошёл к картам, разложенным на столике, но взгляд его был устремлён не на изломанные линии берегов и нанесённую разметку квадратов. Он смотрел на своих людей. Вбирал в себя их позы, дыхание, ту особую, электрическую тишину, что всегда предшествует неизбежному.

— Даже если оставить за скобками тот факт, что нам катастрофически нужны лекарства и провизия, — заговорил он медленно, тщательно взвешивая каждое слово, будто раскладывая патроны по сухарным сумкам, — мы не имеем права его просто так отпустить. — Он сделал паузу, давая возможности этой фразе осесть в сознании каждого. — Если этот транспорт, нейтральный или чей бы то ни было, уйдёт и сообщит о нашем присутствии в квадрате...

Он не договорил. Завершать фразу не было нужды. Все и без того знали: океан станет для них ловушкой, а небо — источником стремительной, неотвратимой гибели. Эсминцы, самолёты, глубже, смертоноснее прежних. И никакого «алиби», никакого спектакля с обломками уже не разыграть.

— Значит, абордаж? — глухо, с присвистом выдохнул Фолькер. В его голосе не было вопроса, была лишь констатация неизбежности, приговор, вынесенный самому себе. — Нас семеро. Один еле дышит, того гляди, лёгкие наружу выкашляет. Одна... — механик бросил быстрый, колючий взгляд в сторону помпы, где, прислонившись к переборке, стояла Эльза, — ...не в строю. Дети и старик.

— Осмелюсь поинтересоваться, в какую именно категорию вы, любезнейший Фолькер, изволили определить мою скромную персону? — ядовито осведомился Венц, отрываясь от окуляра. Но шутка повисла в воздухе, не найдя отклика. Слишком реальной была угроза, слишком близкой — необходимость действовать. Венц, вздохнув, стёр усмешку с лица и заговорил уже серьёзно, тем плоским, диагностическим тоном, каким обычно перечислял симптомы у постели умирающего.

— Вариант действий просматривается только один, и он, как ни прискорбно, продиктован не столько военной целесообразностью, сколько банальной физиологией. Задержать. Подойти скрытно, подняться на борт, — он говорил отрывисто, рубя воздух ребром ладони. — Забрать карты, бортжурнал, всё, что даст нам привязку к местности. Забрать медикаменты, продукты, пресную воду, если найдётся. Экипаж... — он на мгновение задержал взгляд на Анне, на её широко распахнутых, бирюзовых глазах, в которых плескался тот же древний ужас, что и у всех них. — Экипаж, так и быть, рассадить по шлюпкам, снабдив водой и парой галет на дорожку. А саму посудину — на дно. Торпеда, артиллерия, подрывные заряды — не суть. Главное, чтобы ни щепки не всплыло. Без крови, если, конечно, фортуна соблаговолит нам улыбнуться. — Он скривил губы в горькой, скептической усмешке. — Идеально. Возвышенно. Почти трогательно.

— Это в том идеальном случае, если они нейтралы или, на худой конец, безобидные торговцы, нанятые какой-нибудь шведской конторой по перевозке сельди, — мрачно подытожил Фолькер. — А если это британский военный транспорт с охранением? Или, того хуже... — он запнулся, — немецкий?

Слова повисли в спёртом, пропитанном потом и адреналином воздухе, тяжёлые, как ртуть. Вопрос, заданный механику, был не вопросом даже — отражением того зерна абсурда, что прорастало в самой сердцевине их положения. Корабль на горизонте мог оказаться кем угодно. Спасителем. Жертвой. Палачом. Или, в самой чудовищной, издевательской насмешке судьбы — своим.

Анна, стоявшая рядом с Олафом, чувствовала, как от тела юного матроса исходит мелкая, неконтролируемая дрожь — остаточное явление после ледяного душа на мостике, смешанное с животным, первобытным страхом перед тем, что снова должно было произойти. Её собственные ладони, сжатые в кулаки, онемели, ногти впивались в кожу до белых полумесяцев, но боли не было. Была только странная, звенящая пустота внутри, которую слова Венца заполняли ледяной, расчётливой логикой.

Она перевела взгляд на сестру. Эльза стояла у люка, ведущего в камбуз, прислонившись к металлической помпе всем телом, будто не в силах держаться вертикально самостоятельно. Её лицо в утробном свете ламп казалось не лицом, а восковой посмертной маской, слепком с той, прежней Эльзы, что играла Вивальди несколько часов назад. Глаза были широко открыты, но смотрели не на собравшихся, не на карты, не на перископ, за которым затаилась угроза. Они смотрели внутрь, в ту бездонную шахту ужаса, откуда она только начала выбираться ценой нечеловеческих усилий. Музыка кончилась. Кончилось и перемирие с реальностью.

Анна сделала шаг, почти бессознательный, чтобы оказаться ближе к сестре, чтобы хоть краем тела, плеча, локтя ощутить её присутствие, передать ей часть своего тепла, своего отчаянного, иррационального упрямства. Но движение её было остановлено взглядом Кристоффа.

Он смотрел на неё поверх карт, поверх склонённых голов Фолькера и Венца, поверх всего этого стального, промасленного, пропитанного страхом пространства. И в этом взгляде, тяжёлом и коротком, как удар приклада, она прочла не приказ и не просьбу. Она прочла вопрос, обращённый к самому себе: «Готовы ли они? Готов ли я? Готов ли кто-нибудь из нас к тому, что сейчас произойдёт?» Ответа не было. Был лишь гул дизелей, крадущихся сквозь серую, стылую воду. И был корабль на горизонте — маленькая, чёрная точка на стыке неба и моря, в которой, как в фокусе линзы, собралась сейчас вся их жизнь, вся их смерть, вся их проклятая, нечеловеческая надежда.

Кристофф медленно, с усилием, будто каждое движение стоило ему частицы той скудной жизненной силы, что ещё теплилась в измождённом теле, перевёл взгляд с карты на Венца. Фельдфебель, всё ещё стоявший у перископа, поймал этот взгляд и едва заметно пожал плечами — жест, в котором смешались профессиональный цинизм, вековая усталость и полная, абсолютная капитуляция перед абсурдом их положения.

Анна смотрела на Кристоффа и видела то, что, вероятно, было скрыто от остальных. Под маской командирской непроницаемости, обветренной всеми штормами, ледяной решимости, что-то корчилось. Что-то металось в тесной клетке рёбер, билось в агонии о стенки черепа, не находя выхода. Это было то же самое, что она видела в глазах сестры когда смычок Эльзы вырезал из тишины последнюю, затухающую ноту. Бездна. Только у Эльзы это была бездна страха — тёмная, засасывающая, как трясина. А у Кристоффа — бездна выбора. Та самая чёрная, звёздная пропасть, в которую заглядывает человек, обречённый решать, кому жить, а кому умереть, и понимающий, что любое его решение будет преступлением. И что выбора, по сути, нет.

— Разрешите предложить, — голос Венца прозвучал неожиданно буднично. Даже не буднично — нарочито, подчёркнуто обыденно, как будто речь шла о выборе марки сигарет или о том, какую пластинку поставить на патефон. Он отошёл от перископа, сделал несколько шагов по скрипучему, рифлёному полу, запустил руку в карман и извлёк помятую, истрёпанную пачку. Повертел её в пальцах с задумчивым видом коллекционера, оценивающего редкостный экспонат, и, спохватившись, убрал обратно. — Прежде чем мы начнём делить шкуру не убитого медведя, прикидывая в мельчайших деталях, каким именно ножом и с какого именно конца мы будем его свежевать, неплохо бы выяснить, что это за зверь. А для этого, — он сделал паузу, обводя взглядом собравшихся, — нужно подойти ближе. Существенно ближе. Настолько, чтобы можно было разглядеть не только флаг, но и цвет штанов их капитана. А там уж — по обстоятельствам. Как поговаривал мой покойный батюшка, человек недалёкий, но в картах счастливый, большой любитель преферанса и женского пола: «Пляши, Вольдемар, от печки». Вот и мы спляшем. От того, что увидим.

— Принимается. Тогда, — голос Кристоффа упал до шёпота, но в тишине отсека этот шёпот прозвучал громче любого крика, — придётся нам, господа, ещё немного... позаниматься морским разбоем.

Слова эти въелись в сталь переборок, в стекла манометров, в расширенные зрачки людей, обступивших тесный, заваленный картами стол. И в этой фразе, в этой горькой, вымученной констатации факта, было всё: и признание собственного бессилия перед обстоятельствами, и принятие неизбежности, и та страшная, разъедающая душу ирония, с которой судьба заставляла их повторять путь человека, чья тень всё ещё бродила по стенкам каждого отсека этой лодки.

— «Методом Ханса», — выплюнул Венц, слова которые вырвались из него прежде, чем мозг успел наложить запрет. Слова эти упали в густую, как патока, атмосферу, мгновенно впитавшись и отравив всё вокруг своим горьким, металлическим привкусом. Он не обернулся, но его спина, напряжённая, как тетива арбалета, красноречиво говорила о том, что он прекрасно осознаёт, какой эффект произвела его реплика, в первую очередь — у Эльзы. Глаза её, широко распахнутые, смотрели сквозь Венца, сквозь переборку, сквозь саму ткань реальности — туда, где в желтоватом свете ламп, под аккомпанемент собственного, механического смеха, Ханс методично, с холодным любопытством учёного, превращал её жизнь в руины.

— В таком случае я пойду, — сказала Анна. Слова прозвучали не громко, но отчётливо, перекрыв гул механизмов. Все повернулись к ней. А Эльза замерла, пропустив уже второй удар за эти несколько секунд.

— Безусловно, душа моя. — съязвил Венц, но в этот раз его неизменная, отточенная годами и бессонными ночами маска циничного, ко всему привыкшего остряка дала трещину. Плохо, очень плохо скрыла она то, что плескалось под ней — острое, как заноза, беспокойство, смешанное с чем-то, отдалённо напоминающим уважение, и с чем-то ещё, чему он и сам не мог бы подобрать названия. — Ты уж прости мою солдафонскую прямоту, огнегривая, но в этом твоём, с позволения сказать, благородном порыве мне чудится что-то неуловимо родственное самоубийству. Ты не находишь? Или, может быть, я чего-то не понимаю в женской логике?

— Нас мало, — продолжала Анна, глядя прямо на Кристоффа, игнорируя напыщенного радиста и избегая встречи со взглядом сестры потому что знала: стоит ей встретиться с Эльзой взглядом — и всё. Решимость рухнет, рассыплется в прах, и она снова станет той маленькой, испуганной девочкой, которую спасали, прятали, оберегали от этого страшного, взрослого мира. — Каждый человек на счету. Я могу… я должна быть полезной не только в дозоре. И к вашему сведению, помимо немецкого, я ещё немного говорю по-английски. Я могу отвлечь, объяснить… если понадобиться.

Голос её дрогнул на мгновение, но лишь на мгновение. Она сжала кулаки, впилась ногтями в ладони, и боль — острая, живая, настоящая — помогла ей удержаться на краю, не сорваться в ту пропасть, куда уже провалилась сестра.

— Но с условием – никаких жертв. Ни с их стороны, ни с нашей. Мы просто берём то, что нам нужно для выживания. Без убийства.

— Нет.

Слово вырвалось из горла Эльзы сдавленным, хриплым, почти нечеловеческим звуком — так, должно быть, раненое животное, загнанное в угол, предупреждает охотника о последнем, отчаянном броске. В этом звуке, лишённом тембра и интонации, сконцентрировался такой абсолютный, такой беспримесный, первобытный ужас, что у всех, кто находился в отсеке, по коже побежали мурашки. Даже у Фолькера, видавшего виды механика, чьи нервы, казалось, были сплетены из тех же стальных тросов, что и такелаж лодки.

Эльза оттолкнулась от переборки. Движение это было неловким, судорожным — она не шла, она падала вперёд, повинуясь импульсу, более сильному, чем гравитация, чем инстинкт самосохранения, чем всё, что ещё удерживало её на этой стороне реальности. Её глаза — огромные, бездонные глаза, ещё минуту назад напоминавшие два куска балтийского льда, мёртвого и бесстрастного, — теперь пылали. В них полыхало что-то тёмное, древнее, то, что не поддавалось лечению ни сном, ни музыкой, ни заботой сестры.

— Нет, Анна. — Голос её, сорванный, сиплый, шёл будто не из горла, а из самой глубины лёгких. — Ты не пойдёшь. Никуда. Ты останешься. Здесь.

— Эльза… — Анна сделала шаг навстречу, протянула руку, но сестра отшатнулась от этого прикосновения, как от раскалённого железа.

— ТЫ ОСТАНЕШЬСЯ ЗДЕСЬ!

Голос её сорвался в пронзительный, режущий слух визг — в нём не осталось ничего человеческого, ничего от той утончённой принцессы, что когда-то играла Вивальди в бальных залах Эренделла. Это был крик самой боли, крик раны, которую грубо разбередили, не успев даже толком зашить. Эльза затряслась — мелкой, неконтролируемой дрожью, сотрясавшей всё её хрупкое тело, словно в лихорадке. Руки её вцепились в собственные локти с такой силой, что побелели костяшки, ногти, коротко остриженные и грязные, впились в толстую шерсть свитера, грозясь прорвать её до самого тела.

— Они… — она задохнулась, пытаясь втиснуть в слова то, что не имело слов, то, что жило в ней образами, звуками, запахами, тактильными кошмарами, от которых не спасал даже сон. — Они выстрелят. Или ударят. Или… нет. Нет. Ты не видела… ты не понимаешь…

Она закачалась. Ритмично, страшно, как маятник, отсчитывающий последние секунды перед тем, как рухнуть в бездну. Дыхание её участилось, стало поверхностным, рваным — лёгкие, и без того отравленные спёртым воздухом отсека, отказывались работать. Первые лавины паники сходили в её сознании, сметая на своём пути хрупкие заграждения, выстроенные с таким трудом — музыкой, заботой, тишиной. Каждый импульс страха за сестру бил прямо в незаживающую рану, в ту самую, что оставил в ней Ханс своими руками, своими глазами, своим голосом. И рана эта кровоточила, кровоточила, не желая закрываться. Лодка качнулась на волнах, и Эльза, потеряв остатки сил вместе с равновесием почти рухнула на пол. Но вместо удара — мокрый, холодный, пропахший морем серый плащ и крепкие руки, вовремя оказавшегося рядом, восемнадцатилетнего мальчишки. Синяя пилотка Кригсмарине сбилась набок, пока Олаф ловил её, прижимая к груди так, будто от этого зависела его собственная жизнь.

— ЭЛЬЗА!!

Кристофф смотрел на это с ледяным спокойствием в лице, но видел это иначе. Лицо его, и без того измождённое, осунувшееся за эти дни до состояния пергаментной маски, натянутой на скулы, оставалось непроницаемым. Но в глазах — в этих глубоко посаженных, обведённых синевой бессонницы глазах — читалось то, что он тщательно скрывал даже от самого себя. Он видел не просто истерику, не просто срыв. Он видел крушение. Видел, как единственный островок относительного спокойствия, который им удалось выстроить среди этого шторма, уходит под воду, утягиваемый тяжёлым грузом невысказанного ужаса. Видел, как Эльза, едва вернувшаяся к ним оттуда, из своего внутреннего ада, снова соскальзывает в бездну.

— Она права, — внезапно, по-отечески, глухо сказал Фолькер. — Девочка, риск очень велик...

— Я не «девочка»! — Анна огрызнулась, и в голосе её, в этом коротком, яростном всплеске, зазвенела та самая сталь, то самое упрямство, которое когда-то, в первые, самые страшные дни, заставило её смотреть в глаза Хансу, не отводя взгляда. Та сталь, которая помогла ей не сломаться, когда ломались другие. — Я член экипажа. А нам нужны лекарства и провизия! И я предлагаю разумный план. Мы возьмём их хитростью. Я буду говорить с ними. Объясню… не знаю что, но объясню. Но я не дам им стрелять. И вам тоже не дам.

— Да с чего ты вообще взяла, что там безобидные торговцы? — нервно парировал Венц. — Может, они, конечно, везут партию швейцарского шоколада для осиротевших тюленей. Но я, с твоего позволения, предпочту руководствоваться не детскими сказками, а поганым жизненным опытом. Разумнее будет дождаться ночи, подойти и тихо вырезать всех под чистую, если это всё-таки торговцы, а не охранение.

— Чёрта с два, мы будем так делать Венц! Ты, может, и забыл за своими «практичными советами», зачем мы вообще всё это затеяли, но я — нет! Мы не для того рассправились с одними пиратами, чтобы потом самим превращаться в стаю ночных убийц! И если для тебя человеческая жизнь — это просто «расходный материал», который можно «вырезать под чистую» ради пары банок тушёнки, то я в такой команде не остаюсь! Понял меня?!

— О-о-о, ах-ха-ха! — Венц зашёлся смехом откинув голову, и в жёлтом свете лампы блеснули его прокуренные зубы. — Ирония-то какая, а? Прямо как в том анекдоте про утопающего, который отказался плыть к спасательной шлюпке, только потому что она ему цветом не понравилась!

Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Венц подался вперёд, упёрся костяшками в стол, и его, торчащее из-под чёрной фуражки, лицо, измождённое, с глубокими тенями уставшего от жизни философа, зафиксировало свой взгляд на её бирюзовых глазах.

— А куда ты денешься с подводной лодки, принцесса? — спросил он тихо, почти ласково, и от этой ласковости, вкрадчивой и липкой, как машинное масло, по коже побежали мурашки. — Вплавь до Эренделла собралась? Или, может быть, помашешь ручкой проходящему мимо британскому эсминцу и скажешь: «Возьмите меня, я хорошая, я не с этими страшными дядьками»? — Он покачал головой, а после обвёл взглядом застывший в напряжённом молчании экипаж:

— Эй, народ, слыхали новость? — голос его вдруг стал будничным, почти весёлым, отчего мурашки побежали с удвоенной силой. — Война идёт!

Анна не ответила. Теперь она смотрела только на Кристоффа. В упор. Не мигая. Ища в его глазах не разрешения — разрешения она не просила. Она искала союзника. Искала того человека, который прошлой ночью, в красноватом полумраке центрального поста, говорил с ней о «человеческой погрешности». О том единственном, что отличает живых от мёртвых, людей от функций, экипаж от стаи.

— Обещание! — тихо сказала она, и голос её, лишённый напора, лишённый командирских ноток, проник сквозь все барьеры, сквозь все маски, сквозь всю ту броню, которой Кристофф так тщательно обкладывал себя все эти дни. Она говорила только с ним. Для неё в этот миг не существовало больше ни Венца с его циничными комментариями, ни Фолькера с его тяжёлым сомнением, ни Олафа с его детским ужасом. Только он. — Никаких жертв. Ты же сам сказал — человеческая погрешность. — Она чуть наклонила голову, и рыжая прядь, выбившаяся из небрежно собранных волос, упала на лоб, придав её лицу то странное, трогательное и одновременно бесстрашное выражение, которое он запомнил, кажется, навсегда. — Вот она. Давай попробуем.

Тишина, повисшая в отсеке после этих слов, была не просто паузой. Она была субстанцией, материей, которой можно было дышать, которой можно было резать сталь. В ней слышалось всё: и всхлипы Эльзы, зажимающей рот ладонями, чтобы не закричать снова, и тяжёлое дыхание экипажа и ровный, неумолимый гул дизелей, несущих их навстречу неизвестности, и далёкий, едва уловимый шум океана за бортом.

Кристофф молчал. Он смотрел на Анну, и в этом взгляде, тяжёлом, как сама толща воды над ними, смешалось всё: и командирский расчёт, просчитывающий шансы, и мужское восхищение перед этой отчаянной, невозможной смелостью, и страх — липкий, холодный страх за неё, тот самый, который он запрещал себе чувствовать с того самого момента, как взял на себя командование этой обречённой лодкой.

— А если не выйдет? — спросил он наконец, и голос его прозвучал хрипло, простужено, почти беспомощно. — Если они выстрелят раньше, чем ты успеешь открыть рот? Если там окажутся не перепуганные торговые моряки, а военные с приказом стрелять во всё, что движется?

Он не договорил. Не смог. Потому что знал — она знает ответ. Она знает, что любой её план может обернуться катастрофой. Но она всё равно пойдёт.

— Тогда, — Анна улыбнулась. Странно, нелепо, совершенно неуместно улыбнулась, и в этой улыбке, осветившей её измождённое, бледное лицо, было столько света, столько жизни, столько того самого проклятого, неистребимого человеческого, что у Кристоффа сжалось сердце. — Тогда, надеюсь, вы за меня отомстите.

— Дура, — выдохнул Венц, и в этом единственном слове, лишённом обычной язвительности, слышалась такая гамма чувств, что её хватило бы на целый роман. Он отвернулся, зашарил по карманам в поисках давно смятых сигарет, и его пальцы, обычно такие уверенные, дрожали.

— Дура, — эхом отозвался Фолькер, но в его голосе, глухом и тяжёлом, прозвучало что-то иное. Уважение? Или просто принятие неизбежного?

— Дура, — прошептал Олаф всё еще машинально продолжая придерживать всхлипывающую Эльзу за талию.

Кристофф молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах, в этих усталых, обветренных, видавших все круги ада глазах, что-то дрогнуло. Что-то, чему он не смел дать имя, но что делало этот момент — их всех — чуточку более живыми.

— Хорошо, Анна. — Он повторил это, словно пробуя слова на вкус, словно пытаясь привыкнуть к их горечи и тяжести. — Давай попробуем.

И тогда за её спиной, там, где у холодной, покрытой испариной стальной переборки, вжавшись в неё всем телом, всем существом, всеми фибрами своей израненной души, стояла Эльза с Олафом — послышался звук.

Не крик. Не рыдание. Не было ни одного из тех громких, истеричных проявлений отчаяния, которые можно было бы заглушить, подавить, заставить замолчать усилием воли. Это был звук иного порядка. Тихий, сдавленный, рвущийся откуда-то из самой глубины — из тех подвалов существа, где обитает первобытный ужас, тот самый, что заставлял пещерных предков сжиматься в комок при виде саблезубого тигра. Звук, в котором не осталось ничего от той утончённой принцессы, ничего от той отстранённой, замороженной статуи, что молчаливо двигалась по отсекам последние дни. Это был звук самой боли и страха. Звук, от которого у всех, кто его слышал — у Фолькера, стоящего с каменным лицом и побелевшими костяшками пальцев; у Олафа, чьи глаза, широко распахнутые, блестели в красноватом полумраке; даже у Венца, этого циничного, прожжённого скептика, — оборвалось сердце.

Она не кричала больше. Не билась в истерике. Не рвала на себе волосы. Она просто плакала — беззвучно, страшно, обхватив себя руками за плечи, словно пытаясь удержать собственное тело от распада на атомы, и раскачивалась в такт каким-то своим, внутренним волнам. Волнам, которые никто из них не видел, но которые с неумолимой силой разбивались о скалы её сознания, смывая последние остатки обретённого было покоя.

Кристофф смотрел на неё секунду — всего секунду, но в эту секунду вместилась вечность. Он видел в ней не просто женщину, не просто сестру Анны, не просто пассажирку на его обречённом судне. Он видел живое воплощение того, что война делает с человеком. Видел ту бездну, в которую сам ежедневно заглядывал, отдавая приказы, принимая решения, взвешивая жизни на тех же циничных весах, что и Ханс — только с другой поправкой.

— Ладно. — Он выдохнул это слово, и оно далось ему с трудом, с хрипом, с ощущением, что вместе с ним он выдыхает часть собственной души. — Ты идёшь со мной.

Он перевёл взгляд на Анну, и в этом взгляде, тяжёлом, как намокший брезент, смешались все оттенки командирской ответственности и той личной, непозволительной привязанности, которую он запрещал себе даже мысленно называть по имени.

— Венц, Олаф и Фолькер — вы на лодке. Наготове. — Распоряжения отдавались коротко, рублено, но в каждом слове чувствовалась та стальная пружина, что держала их всех на плаву. — Если что-то пойдёт не так — действуете по обстановке. Ясно?

— Jawohl!

Он повернулся к Эльзе — и голос его, вопреки всему, вопреки необходимости сохранять жёсткость и дистанцию, стал чуть мягче. Совсем чуть-чуть. Настолько, что это уловила бы только сама Эльза, если бы вообще была способна сейчас что-либо улавливать. Но он сказал это. Сказал, потому что должен был. Потому что обещание, данное Анне, распространялось и на неё. Потому что в этом аду они были связаны одной цепью, и обрыв этой цепи означал гибель для всех.

— Эльза. — Он сделал паузу, давая ей время если не услышать, то хотя бы почувствовать вибрацию своего голоса. — Я беру её с собой. И я приведу её обратно. Живую.

Слова падали в тишину, как капли ртути — тяжёлые, округлые, ядовитые.

— Никаких жертв. — Он повторил это, словно заклинание, словно молитву, словно последнюю надежду утопающего. — Это приказ. — И после паузы, тише, почти неслышно — Я обещаю.

Эльза не ответила.

Она даже не пошевелилась. Только раскачивание — это страшное, ритмичное, бессознательное раскачивание — продолжалось, да из груди вырывался всё тот же тихий, сдавленный звук, похожий на скулёж раненого зверя. Она смотрела на Анну. Не отрываясь. Не мигая. В её взгляде, в этих огромных, неестественно расширенных зрачках, отражался весь ужас мира, вся любовь, на которую только способно человеческое сердце, и всё отчаяние, которое невозможно выплеснуть словами, потому что слова кончились, иссякли, истончились до полной невесомости.

Медленно, словно в замедленной съёмке, словно каждое движение причиняло ей физическую боль, она прошла и опустилась на ближайшую тумбу. Тело её сгорбилось, сломалось под тяжестью невидимого удара, и теперь она сидела, обхватив себя руками, маленькая, хрупкая, бесконечно одинокая в этом стальном, гудящем, пропахшем соляркой и страхом пространстве.

Венц, наблюдавший эту сцену с непроницаемым лицом, наконец отмер. Пальцы, за годы службы научившиеся делать всё на ощупь, в темноте, в полуобморочном состоянии, выудили последнюю сигарету — кривую, рассыпающуюся, но всё ещё способную гореть. Чиркнула зажигалка, и рыжий огонёк на секунду осветил его лицо — измождённое, с глубокими тенями под глазами, с той особой, профессиональной усталостью человека, который слишком долго смотрел в лицо смерти, чтобы ещё бояться её. Он затянулся глубоко, жадно, до звона в висках, до лёгкого головокружения, и только после этого заговорил.

— Ну что ж, — голос его, прокуренный, сиплый, со знакомой интонацией циничного философа, тем не менее звучал сейчас иначе, а сигарета зажатая между губами замаячила в такт словам. В нём не было прежней игривости, не было желания уколоть или поддеть. Была только усталая, горькая констатация факта, приправленная тем особым, солдатским юмором, который позволяет не сойти с ума, когда мир вокруг рушится в тартарары. — Этот поход я точно запомню на всю жизнь.

Он расстегнул кобуру, извлёк свой «Люгер» — тяжёлый, тёплый от тела, пахнущий смазкой и порохом. Движения его были отточены до автоматизма: проверить обойму, передёрнуть затвор, убедиться, что патрон в патроннике. Всё это заняло не больше трёх секунд, но в эти три секунды вместился весь его двадцатилетний опыт, все те ночи, когда он смотрел смерти в лицо и отворачивался первым.

— Только помни, огнегривая. — Он ткнул пальцем в сторону Анны. — Если эти «торговые крысы» хоть пальцем пошевелят в сторону оружия — вся твоя гуманитарная миссия летит к чёрту. Романтика заканчивается. И мой цинизм, — он криво усмехнулся, обнажив прокуренные зубы, — становится единственным руководством к действию. Договорились?

Анна кивнула.

Кивок этот вышел коротким, резким — она даже не сразу поняла, что совершила движение. Голова словно существовала отдельно от тела, подчиняясь каким-то своим, автономным законам. Холодная дрожь пробежала по спине, концентрируясь где-то между лопаток, в том самом месте, куда, как говорят, целится смерть, когда выбирает очередную жертву. Но это была не та дрожь, что рождается страхом перед чужими людьми на незнакомом корабле. Это была дрожь иного свойства. Страх перед тем, что может случиться здесь, внутри, если что-то пойдёт не так. Страх перед взглядом сестры, который она физически ощущала на своей спине — тяжёлый, молящий, разрывающий душу на части.

— Договорились, — сказала она.

Сказала тихо, почти неслышно, но в этом слове, обращённом больше к себе, чем к Венцу, была та самая сталь, то самое упрямство, которое помогало ей держаться на плаву все эти дни. Она сжала кулаки, впилась ногтями в ладони до боли, до белых полумесяцев, и заставила себя не оборачиваться. Не смотреть на Эльзу. Потому что знала: один только взгляд — и всё.

— Телеграф на самый полный. — Голос Кристоффа, вновь обретший командирскую жёсткость, разрезал тишину, как нож. — Догоняем, а после поднырнём и посмотрим, что это вообще такое.

Лодка пустилась в преследование. Вибрация, до этого ровная, монотонная, успокаивающая, вдруг набрала обороты, превратилась в мощную, нарастающую пульсацию, которая передавалась через палубу, через переборки, через всё тело, заставляя зубы слегка лязгать, а внутренности — вибрировать в унисон с работающими на пределе возможностей двигателями. Стальной корпус, разрезая воду, вдруг обрёл стремительность хищника, внезапно почуявшего добычу.

Воздух в отсеке сгустился, наполнился новыми запахами: к привычной вони солярки, пота и сырости примешался острый, химический аромат перегретой смазки, запах напряжённо работающего металла, тот самый запах, который появляется, когда машину выжимают до предела, когда каждое сочленение, каждый подшипник работает на грани фола. И поверх всего этого — запах страха. Не прожитого, не пережитого, а того, что ещё только предстоит пережить. Того, что витал в воздухе, как электричество перед грозой, заряжая атмосферу до предела, до звона в ушах.

Анна поймала себя на мысли, что снова хочет взять в руки дневник.

Эта мысль пришла внезапно, но с той неумолимой настойчивостью, с какой приходят только самые важные, самые сокровенные желания. Записать. Зафиксировать. Остановить это мгновение — мгновение выбора, которое пахнет не свободой, как учили в романтических книгах её детства, а морской солью и сталью. Мгновение, которое отдаётся в сердце не гордым стуком победителя, а эхом тихого, безутешного плача за спиной.

Глава 15 - "Метод Ханса"

Дизели взревели яростным, срывающимся на визг криком загнанного зверя, которого наконец выпустили из клетки. Выпотрошенные из глубин машинного отсека, они выплёвывали в серое небо клубы сизого выхлопа, и этот густой и едкий дым, повисал над водой коричневым саваном копоти, прежде чем ветер разрывал его в клочья и развеивал над волнами.

U-232, израненная и протекающая, вдруг обрёла ту стремительность, которую, казалось, уже утратила навсегда. Вибрация, прежде размеренная, почти убаюкивающая, превратилась в аритмичный, судорожный пульс, который передавался через палубу, через переборки, через каждый сантиметр стальной плоти, заставляя зубы лязгать, а внутренности вибрировать в унисон с работающими на пределе возможностей двигателями. Каждый шпангоут, каждый лист обшивки, каждая, казалось бы, намертво впаянная в корпус заклёпка пели на пределе своих механических возможностей.

Лодка летела. Врезаясь форштевнем в свинцовую гладь, рассекая её с той особой, хищной грацией, какая свойственна лишь существам, привыкшим к бездне и вдруг вырвавшимся на поверхность. Нос задирался, палуба вздрагивала, принимая на себя удары волн, вздымая за кормой не просто пену, а целые водопады кипящего, фосфоресцирующего буруна, бесконечно равнодушного ко всему океана.

В тесном, залитом дневным светом центральном посту, где каждый луч, пробивающийся сквозь верхний рубочный люк, казался чужеродным вторжением в этот мир стали, пота и непрерывного напряжения, люди перестали быть людьми в привычном понимании этого слова. Они превратились в тени — беспокойные, рваные, мечущиеся между приборами, рычагами и кремальерами с той пугающей синхронностью, какая рождается только в момент предельной опасности, когда время сжимается до толщины лезвия, а каждое движение становится вопросом жизни и смерти.

Фолькер, забыв о раненой голове, метался между дизелями. Грузное, почти медвежье тело обрело хищную лёгкость — ту особую пружинистость, что даётся лишь близостью катастрофы, которую, кажется, ещё можно отвести, если не мешкать. Его руки, привыкшие к грубой, размеренной работе, которая не терпит суеты и торопливости, теперь двигались с лихорадочной, почти нечеловеческой точностью, с какой фокусник на ярмарочном помосте перебирает карты в решающем трюке, когда ставкой служит не медный грош зевак, а собственная голова. Он выжимал из моторов всё, на что они были способны. Каждое движение его, перепачканных мазутом, пальцев было выверено, отточено годами подводной службы.

— Сто двадцать оборотов! — прокричал он в переговорку, перекрывая гул, и голос его, сорванный и хриплый, едва прорвался сквозь рёв дизелей, что воздвигли вокруг себя работающие на пределе машины.

Венц, наконец-то оторвавшийся от своего неизменного, деревянного табурета на радиорубке, носился между отсеками с неистовой, всепроникающей стремительностью, что казалось мог разорваться на нескольких человек сразу, и каждый из этих воображаемых двойников успевал бы сделать своё дело: один проверить крепления, другой задраить люк, третий сорваться на крик, четвёртый уже быть там, куда остальные только бежали. Движения его, обычно экономные, почти ленивые в своей отточенной скупости, теперь обрели ту нервную, порывистость, какая сообщается человеку, когда время утекает сквозь пальцы быстрее, чем вода сквозь решето, и единственное, что остаётся — пытаться успеть везде, не думая о том, что тело человеческое, увы, не умеет дробиться на составляющие.

Пальцы его, длинные и цепкие, скользили по кремальерам, штурвалам, по холодной, отливающей воронёной сталью, поверхности и каждое прикосновение было коротким, резким, как удар. Затем он метнулся к открытым на проветривание люкам, которые ещё час назад казались единственным окном в мир живых, где есть ветер и небо, а теперь стали брешью, которую нужно задраить намертво, прежде чем лодка, повинуясь приказу командира, снова уйдёт на спасительную, обжигающую холодом глубину.

Он метнулся к следующему отсеку не раздумывая, всем телом ввинчиваясь в округлый зев переходного люка, пролетая ногами вперёд с той безоглядной, почти суицидальной стремительностью. И в это самое мгновение, когда его тело, подчиняясь единому, сжатому до предела импульсу, уже наполовину прорезало тесную горловину, он едва не врезался в Эльзу.

Она стояла у самого люка, вжавшись спиной в холодную от испарины переборку, с той противоестественной неподвижностью человека, чья душа отступила так глубоко, что тело, казалось, уже не подаёт признаков жизни. Глаза, распахнутые, но невидящие, смотрели сквозь мечущиеся тени, сквозь приборы и сталь — туда, где, быть может, ещё не растаял звук скрипки или затаился иной, более страшный звук. Тонкие пальцы, с посиневшими ногтями, судорожно сжимали друг друга. Не осмысленно, а рефлекторно, жестом удержания на краю, цепляясь за ускользающую опору собственной души.

— Hey! Pass auf!!!

Венц, уже проскочил мимо и едва не сшиб всей своей массой хрупкую девушку, но вдруг застыл. Не совесть, не жалость, ибо эти чувства в его душевном обиходе были товаром штучным, выдаваемым по великому празднику, а что-то иное заставило его бросить взгляд через плечо. Перед ним стояла она: оторопевшая, будто не здесь, абсолютно безучастная к творившемуся хаосу вокруг. Укол был неприятным. Досада. Или, если быть точным, то, что Венц по привычке маркировал как досаду за неимением более ласковых, стёршихся из обихода определений.

— Эй, мышка! — голос его прозвучал хрипло, с той нарочитой ленцой, которой он, как щитом, прикрывал всё, что требовало нежных прикосновений. — Долго будешь стоять тут памятником самой себе? Давай-ка, драгоценная. Шагом марш на камбуз. Там сейчас для тебя самое безопасное место на всей этой посудине.

Он ждал ответа. Или хотя бы взгляда. Но Эльза не сдвинулась. Только веки её шелохнулись — один медленный, умирающий взмах, как у бабочки, уносимой смертоносным порывом, уже не способной бороться с ветром.

— Эльза. — Он шагнул ближе, и в голосе его теперь не было и следа привычной язвительности. Только грубоватая, но не терпящая возражений настойчивость, та самая интонация, которой вытаскивают людей из ступора, когда вокруг рвутся бомбы и медлить нельзя. — Ты меня слышишь, надежда Эренделла? Сейчас лодка будет нырять, и если ты так и будешь стоять здесь, как статуя свободы, кто-нибудь обязательно зацепится, навернётся вместе с тобой и тогда у меня будет уже два пациента. Мне и одного-то Свена, признаться, выше крыши. Так что сделай милость, будь человеком. Ну, или хотя бы изобрази, что ты человек. Иди, куда сказано!

Она медленно, очень медленно, словно каждое движение причиняло ей физическую боль, повернула голову. Взгляд её, всё ещё отсутствующий, всё ещё направленный куда-то внутрь, на какие-то свои, невидимые глазу ландшафты, на мгновение сфокусировался на его лице. Губы её шевельнулись, беззвучно, почти неуловимо, и Венц, привыкший разбирать радиограммы сквозь треск помех и шум дизелей, вдруг отчётливо, до дрожи, понял, что она сказала.

«Я не могу».

Не «не хочу». Не «оставь меня». А именно «не могу». То признание, которое вырывают из человека не трусость и не слабость, а полное, абсолютное истощение всех сил, всех резервов, всей воли, какая только была отпущена ему при рождении.

— Ну дела, — тихо, почти ласково, сказал фельдфебель, обнажая привычный цинизм, и внезапную, ничем не объяснимую нежность. — Принцесса не может. А я, стало быть, должен как в старые времена — рыцари, драконы, вся эта романтика.

Он взял её за плечо, не грубо, но с той властной, не терпящей возражений твёрдостью, с какой берут за руку ребёнка, чтобы перевести через оживлённую улицу. Ладонь его, шершавая, в трещинах, с вечно грязными ногтями, лежала на её плече невесомо, но цепко, словно он боялся, что если ослабит хватку, она снова растворится в этой своей внутренней пустоте, откуда её так трудно, так мучительно вызволять обратно.

— Ладно, красавица. Пойдём вместе. Всё равно мне по пути. Надо будет проверить, не растащили ли там без меня твои консервы. А то знаю я этих «огнегривых». Они только и ждут, чтобы начать тушенкой казённой куда попало швыряться. Так что ты уж меня проводи, если не сложно. А то заблужусь один-то, без принцессы.

Она сделала шаг. Потом другой. Движения её были быстрыми, но неловкими, разлаженными, как у механической куклы, у которой вот-вот кончится завод, но она шла. Она шла, а он не убирал руку с её плеча, только сжимал пальцы чуть крепче, когда она спотыкалась, и бормотал сквозь зубы что-то нечленораздельное, в чём опытный слух мог бы различить обрывки проклятий, ноты какой-то странной, нежной чепухи и, быть может, одно-единственное слово, не имеющее никакого отношения к уставу. Слово, которое он, если бы его спросили, никогда бы не признал за собой.

— Вот так, — говорил он, помогая ей преодолеть округлый зев переборочного люка. — Ничего, доползём. Я тебя, Эльза, ещё на ноги поставлю. И не таких, знаешь, вытаскивал. Правда, те хотя бы были при деньгах были. А ты мне, чувствую, так и останешься вечным должником по гроб жизни. Вот ведь бизнес какой невыгодный, правда?

***

— Уходит влево. Если не прибавим ходу, начнёт отрываться.

Голос, сорвавшийся с наблюдательного мостика и пробившийся сквозь переговорную трубу на центральный пост, был тем самым безымянным, лишённым индивидуальности голосом вахтенного, который передаёт факты, не окрашивая их ни надеждой, ни отчаянием. Только голой, безжалостной констатацией того, что расплывчатая точка на стыке воды и неба, смещается относительно их курса и ускользает.

Кристофф стоял у капитанского столика, над которым горела панель состояния с её равнодушными, ничего не выражающими лампочками «Klar». Он в который уже раз пытался просчитать судьбу транспорта — не ту высокую, метафизическую судьбу, о которой пишут в романах, а самую приземлённую, самую прозаическую: курс, скорость, угол сближения, время, отделяющее их от цели, и ту единственную, неповторимую геометрию абордажа, которая превратит их из преследователей в победителей. Или, побеждённых. Его взгляд, воспалённый бессонницей, сосредоточенно скользил по жёлтым, исчерченным карандашом, листам. Пальцы, сжимавшие огрызок карандаша, через транспортир выводили очередную схему. Углы, векторы, цифры, которые должны были определить не точный выбор упреждения цели, а высоту палубы, на которую предстояло ступить, и ту долю секунды, что отделяет их успех от провала.

— Прибавим, — сказал он сам себе под нос коротко и тут же поднес переговорное устройство к губам. — Фолькер, ещё немного, всё что есть!

Механик ответил что-то неразборчивое, но в самом гуле дизелей, взревевших с новой, ещё более исступлённой силой, прозвучало короткое «Jawohl».

Лодка словно дрожала всем своим стальным телом, и дрожь эта, равномерной вибрацией работающих машин, передалась каждому в её тесных недрах. Анна, замерла у трапа, ведущего на мостик, и не сводила глаз с Кристоффа. В её взгляде страх, едкий и прилипчивый, сплёлся с каким-то иным чувством, ещё не названным вслух, но таким тревожно живым. Она не решалась разглядеть это чувство до конца, будто боялась, что стоит вслух произнести его имя — оно тут же станет сильнее её самой.

Секунда натянулась струной — долгая, пронзительная, вибрирующая. В её рыжей голове не осталось ничего, кроме одной чеканной мысли: теперь все они — израненный механик, припавший ухом к двигателям, циничный радист с вечно прокуренными ладонями, рулевой, больной той самой лихорадкой, что могла выкосить добрую половину портовых крыс, сестра, надломленная до состояния тени на камбузе, и она сама — суть одна. Единый, скреплённый ржавчиной и потом винтики механизма, который несётся навстречу тому, что равно может быть или спасением или окончательной гибелью. А значит настало и её время принести свою пользу.

— Я наверх, — сказала она натягивая на голову вязаную шапку, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала.

Кристофф вскинул глаза. На долю секунды командирская броня слетела с его лица, явив ей ту растерянную, почти детскую незащищенность, которой он стыдился пуще смерти. В этом взгляде билась немая просьба:«Будь здесь, не лезь под пули». Однако уже в следующее мгновение он лишь коротко, по-военному жестко кивнул, возвращая себя в рамки дозволенного.

— Осторожней там.

Больше, чем простое предостережение. Анна почувствовала, как что-то горячее и колкое пробивается сквозь ледяной комок в груди, но не позволила себе задержаться ни на секунду дольше. Она кивнула в ответ ступив на лестницу. Металлические балки уходили вверх, в серый туман и холод. С каждым новым шагом гул дизелей казалось становился тише, а вибрация поднималась по ногам, дробила позвоночник и въедалась в затылок. Запах солярки смешанный с кислым потом и прогретым маслом, постепенно менялся играя нотками морской соли. Анна миновала рубку, а затем выбралась на мостик, и в тот же миг ледяной ветер, сдобренный мелкими, колючими брызгами, ударил в лицо, заставив на секунду зажмуриться и вцепиться руками в обледенелые поручни. Воздух здесь, наверху, был иным, каким-то текучим, живым веществом, в котором тонули и звуки, и расстояние. Остался лишь рёв да зачатки тумана, надвигающийся, казалось, со всех сторон.

Олаф уже был там. Он стоял, вжавшись в левый борт, пытаясь сохранить равновесие на мокрой, ходившем ходуном под ногами, настиле. Его лицо, раскрасневшееся на ветру иобветренное до синеватой твёрдости, казалось маской, грубо вырезанной из старого, рассохшегося дерева: ни одной лишней черты, ни одного живого движения. В руке был зажат бинокль, но смотреть в него он не спешил, вглядываясь во мглу с каким-то хищным упорством, будто пытался пронзить пространство одним лишь желанием увидеть цель. Погода ухудшалась. Субмарина тяжело переваливалась через волны, горизонт затягивало мутной пеленой, а бурлящие за кормой волны становились всё выше и белее на изломах.

— Видишь? — крикнула Анна, перекрывая рёв ветра и океана. Её возглас прозвучал чужим, сорванным, тут же унесённым порывом в темноту.

Съёжившись от летящих в лицо, мелких, секущих кожу, капель Олаф несколько раз махнул рукой по курсу. Потом, точно спохватившись, что одного жеста мало, вскинул бинокль, прижал окуляры к глазам, и его плечи закаменели в напряжённом ожидании.

— Там... — начал он, и голос его запнулся, споткнулся о невысказанное. — Кажется, дым. Или уже туман. Не пойму.

Анна сама вскинула бинокль. Мир тотчас сжался до дрожащего, мутного круга. Оптическая труба вырезала из вселенной крошечный лоскут, в котором плясали блики воды, рваные края волн и какие-то смутные, неуловимые тени, скользящие по самому краю зрения. Она крутила барашек фокусировки, ловила резкость, но изображение ускользало, расползалось, превращалось в марево, застилаемое каплями воды на линзах. Ничего. Только бесконечная, серая, вздыбленная равнина, по которой, словно лихорадочный озноб, пробегала белая рябь. А возможно, там уже и вовсе не было ничего, кроме тумана и пустоты.

— Где он?! — выкрик Кристоффа вырвался из чрева лодки сквозь не задраенный люк опередив появление самого капитана на мостике.

— Не видно! — отозвалась Анна. — Олаф говорит, дым. Но я не...

— Вижу! — оборвал её матрос, и в его возгласе, сорвавшемся с мальчишеских губ, проступило нечто заставившее Анну вздрогнуть. — Мачта. И дым! Прямо по курсу!

Кристофф мгновенно вскинул бинокль. Он прижал окуляры к глазам и на несколько долгих, вытянувшихся в резину секунд его лицо, изрезанное тенями усталости, ничего не выражало. Но стоило ему опустить стёкла, как Анна перехватила дрожь, скользнувшую по сжатым в белую нитку губам. Не то усмешка, не то выдох облегчения. Густой замес из того и другого, сдобренный таким изнеможением, рядом с которым даже боль казалась отдыхом.

— Есть, — сказал он. — Торговое судно. И правда похоже, совсем одно.

Он опустил бинокль, и в тот же миг из люка, хрипло дыша, выбирался Венц. Сначала показались руки — цепкие, жилистые, с вечно грязными ногтями, — потом голова, потом плечи. Фуражка съехала на затылок, лицо было мокрым от пота, от брызг, от той внутренней влаги, что выступает на коже, когда человек работает на пределе. Но глаза. Эти вечно прищуренные, циничные, знающие себе цену, горели холодным, расчётливым огнём, который Анна уже научилась распознавать задолго до того, как он начинал вымаливаться в слова.

— Ну что?

— Транспорт, — повторил Кристофф. — Одиночка. Идёт малым ходом.

— Значит, наша взяла. — Венц хмыкнул, доставая из кармана помятую, истрёпанную пачку, выудил последнюю сигарету. Смятую, с осыпавшимся табаком на сгибе, он зажал её в углу рта, но не закурил, вместо этого тоже схватившись за бинокль. — Узлов десять, не больше. Идёт себе спокойно, как на прогулке. — радист опустил оптику, посмотрел на командира. — Даже странно как-то.

Анна замерла на мостике плечом к плечу с Кристоффом, ощущая, как сердце подкатило к самому горлу и застряло там, отдаваясь в висках частой, пульсирующей, но странно сладостной болью. Она снова припала к окулярам, и мутный, трясущийся горизонт начал складываться в осмысленную картину. Сначала она увидела дым — тонкую, едва заметную нить, стелющуюся над водой. Потом трубу. Чёрную, ржавую, с разводами сажи. Затем — корпус, низкий, грузный, с надстройкой, напоминающей старую, обветшалую баржу. Судно шло медленно, лениво переваливаясь с волны на волну, в неторопливости которого, без прикрас, сквозила откровенная издёвка. Казалось, цель не просто шла, а глумилась над ними. Будто знала что-то, чего не знали они.

— Не видно флага, — сказала Анна, стараясь, чтобы голос её звучал ровно.

— Успеется, — отозвался Кристофф. Он стоял рядом, вплотную, так близко, что она чувствовала тепло его тела сквозь мокрую, продуваемую всеми ветрами куртку. Тепло, которое не имело права существовать здесь, в этом царстве холода и стали. — Сейчас мы просто должны нагнать его. Подойдём ближе. И тогда уже будем рассматривать.

Взгляд девушки скользнул по плечу капитана, который, словно не замечая ничего вокруг, продолжал всматриваться в горизонт. Анна, последовав его примеру, навела свой бинокль на судно, которое теперь уже ясно вырисовывалось на фоне, затягивающейся туманом, линии небосвода. Корпус его, старый, местами облезлый, был низко сидящим в воде, и девушка вдруг подумала, что такой корабль, наверное, возит что-то, что не требует скорости. Уголь? Руду? Или, может быть, оружие? Припасы? Лекарства? Последнее слово обожгло её изнутри крохотными нотками надежды.

— Герр лейтенант, если мы в ближайшее время не нырнём, минут через десять они увидят нас мостика. Если, конечно, они не слепые.

В голосе Венца, вопреки обыкновению, не было насмешки. Была лишь усталая, горькая констатация того, что удача — капризная и продажная девка, которой нужно пользоваться, пока она повернулась к ним лицом.

Сердце Анны участило удары так часто, что каждый новый толчок отдавался в висках глухой, тяжёлой пульсацией, и этот ритм, казалось, задавал шаг их собственному судну, которое неуклонно сокращало расстояние между собой и тёмным, грузным силуэтом впереди. А внутри младшей девушки два голоса рвали её душу на части. Один, жёсткий и циничный, подстать Венцу шептал: «Там может быть еда, лекарства, вода. Если мы не возьмём это сейчас — шансы Свена, равно как и остальных, будут гораздо быстрее стремиться к нулю». Другой, тихий и цепкий, возражал: «А если там такие же отчаявшиеся? С детьми? Ты готова войти на их палубу с автоматом и сказать: «Извините, нам нужнее»? Тот самый «Метод Ханса», о чём так неосторожно обмолвился Венц».Холод от этих мыслей пробежал по спине, заставляя девушку сильнее сжимать пальцами бинокль.

— Сбавляем ход, — внезапно бросил Кристофф. — Фолькер, средний вперёд. Олаф, следи за ними, не отвлекайся.

Повинуясь приказам капитана и механика, лодка начала замедляться, переходя на более щадящий её поршневые группы, ход. Волны били в борт, обдавая мостик холодными, солёными брызгами, но Анна уже не замечала ни сырости, ни ветра. Она смотрела на судно, которое с каждой минутой становилось всё ближе, всё отчётливее, пыталась разглядеть на его палубе людей, хотя пока что это было невозможно. Лёгкая дымка, туман, что служил им и укрытием, и ловушкой, скрадывал детали, превращая реальность в размытый, акварельный набросок.

— Они видят нас?

— Пока нет, — ответил Кристофф.

— А если заметят? — продолжила Анна глядя на горизонт, и голос её, вопреки всему, звучал ровно.

— То в эфире тут же окажутся сведения о присутствии в квадрате немецкой подводной лодки. А мы даже не знаем, что это за квадрат.

— Но ведь они так и так заметят нас и сообщат, разве нет?

— В том то и дело. Если мы достаточно близко к земле, как только они сообщат о нас, здесь тут же появится чья-нибудь авиация. И вот тогда начнутся проблемы. Чем дольше они не будут знать о нас, тем больше у нас шансов.

Венц, до этого молча стоявший позади у перископных шахт, так и не прикурив сигарету, вдруг отлип от поручня.

— Гадать — это к гадалке, — бросил он хрипло, с той привычной, прожжённой интонацией, в которой цинизм мешался с чёрным юмором. — А мы, кажется, в очередь к ней не записаны. Так что ныряем и посмотрим, кто кого. А там будь что будет. Хоть потоп, хоть пожар, хоть потоп с пожаром.

Кристофф опуская бинокль, но не сводя глаз с горизонта хмыкнул:

— Оптимист.

— Реалист.

— Реалист давно бы сбежал.

— Реалист знает, что бежать некуда.

Пауза. Короткая, как вдох перед прыжком.

— Всем вниз! Погружение! — голос его прозвучал резко, по-командирски, и в нём не осталось и тени той ночной уязвимости, которую Анна видела всего несколько часов назад. — Приготовиться к бою. Олаф — закрыть люк.

— Есть!

Олаф, обогнув прибор UZO рванул к рубочному люку, готовясь исполнить приказ. Анна шагнула следом, но на секунду задержавшись, оглянулась. Офицер всё ещё стоял на мостике, вглядываясь в серую даль, туда, где на грани видимости маячил приближающийся силуэт судна. Ветер трепал его волосы, бросал в лицо солёные брызги, но он не двигался, продолжая буравить взглядом цель.

— Кристофф, — позвала она, и имя сорвалось с губ прежде, чем она успела подумать.

Он обернулся. Коротко, резко. Секундная заминка. Но Анне хватило этого мига, чтобы увидеть за фасадом то, что он прятал глубже всего: страх. Чистый, не за себя — за неё, за Эльзу, за весь их горький экипаж. И тут же командирская личина защёлкнулась возвращаясь на своё место. Он двинулся к люку, жестом пропуская её вперёд.

— Давай вниз, — скомандовал он коротко. — Поживее.

Она скользнула в узкое горло люка, цепляясь за скользкие от влаги перекладины. Металл обжигал ладони холодом, но она не чувствовала ничего — только глухую, пульсирующую пустоту в груди, которая росла с каждым движением вниз. Через мгновение её ноги коснулись рифлёного пола центрального поста. Сверху донёсся лязг. Олаф задраивал люк, проворачивая кремальеру с той отчаянной силой на которую был только способен. Затем глухой удар. Кристофф съехал следом, и воздух, спёртый, тяжёлый, пропахший маслом и чужим потом, в очередной раз сомкнулся над экипажем.

***

Погружение никогда не было просто технической процедурой. Оно всегда оставалось моментом перехода, но не между водой и воздухом, как могло бы показаться непосвящённому. Нет. Это был переход между двумя разными реальностями, которые почти не имели точек соприкосновения. Наверху, под серым, выцветшим небом Атлантики, ещё теплился призрак свободы. Хрупкая, почти издевательская иллюзия того, что можно развернуться, убежать, раствориться в молочном тумане, стать неуловимым, как тень. Внизу же, под толщей воды, этой свободы не было вовсе. Была только сталь, сырость и давление. Оно нарастало с каждым отмеченным метром, странной, почти материальной тишиной, которая ложилась всей своей тяжестью на барабанные перепонки.

— Открыть клапана цистерн! — голос капитана, усиленный акустикой центрального поста, звоном отскакивал от металлических труб. Венц и Олаф, в едином порыве крутили вентили управления балластом. Их движения были отточены до того автоматизма, который граничит с омертвением: руки скользили по маховикам так, будто не они управляли руками, а руки ими. И почти тотчас по всему центральному посту лодки, от носовых отсеков до кормовых, через все переборки пробежала едва уловимая, но отчётливая дрожь. Она была похожа на судорогу спящего зверя. Это шипел, вырываясь наружу, сжатый воздух, который ещё минуту назад держал их на плаву, дарил эту обманчивую лёгкость, а теперь уходил в холодную, равнодушную воду, уступая место балласту. Запах масла, солярки и ржавчины вдруг сделался резче.

— Дифферент на нос, — скомандовал Кристофф, и Анна, со всей силы опустив вниз рычаги кормовых клапанов над головой, как учил её Свен, поспешила занять своё место у рулей глубины. Лодка, повинуясь не столько механике, сколько коллективной воле, почти мистической слитности пяти человек, начала медленно, почти неохотно задирать корму и опускать нос. Вода, поднималась над рубкой, постепенно затягивая стальной корпус в свои холодные объятия.

— Носовые рули — пять градусов, — голос Кристоффа был ровным, почти монотонным. — Держать дифферент.

— Есть, дифферент пять градусов, — ответили хором молодые люди за рулями глядя на дрожащую стрелку глубиномера на отметке "0".

Она не смотрела на Кристоффа. Она смотрела на свои руки, сжимающие штурвал: побелевшие от холода пальцы, въевшаяся в поры смазка, тонкая дрожь, на которую нельзя было пожаловаться командиру, но можно было почувствовать самой. Она смотрела на стрелку глубиномера, которая медленно, но неумолимо всё же поползла вверх. Или точнее вниз, под толщу воды. Пять метров. Десять. Пятнадцать. Каждая новая риска отдавалась в груди глухим, пульсирующим эхом, как если бы сердце билось уже не в грудной клетке, а в самой воде, за бортом, и эти удары возвращались обратно через корпус. И тогда, на отметке пятнадцати метров, она вдруг с острой, почти граничащей с физической, болью вспомнила, как впервые спускалась под воду на этой лодке. Как ей казалось, что стальные переборки сомкнулись над ней навсегда, как она задыхалась от страха, от спёртого воздуха, от запаха масла и чужого пота, от этого тошнотворного, сладковатого запаха человеческой плоти, смешанной с техническим маслом и табаком. Теперь она почти не замечала этого. Теперь это было просто средой обитания. Клеткой, к которой привыкаешь быстрее, чем следовало бы юной принцессе.

— Машина стоп, — сказал Кристофф. — Фолькер, перейти на электромоторы.

В машинном отсеке что-то щёлкнуло — коротко, сухо и рокот дизелей, сопровождавший их последние часы, вдруг оборвался. Не затих, не угас, а именно оборвался, оставив в ушах призрачный след вибрации. Наступила тишина нарушаемая тихим гулом электромоторов, шипением гидравлики, вечно чем-то недовольным бурчанием Венца и тем странным, скрипом, который издаёт сама вода, когда давит на корпус снаружи. Но это была другая тишина. Тишина затаившегося хищника, который замер перед броском, прислушиваясь к ударам собственного сердца. Тишина, в которой даже собственное дыхание кажется предательством.

— Перископная глубина, — доложил фельдфебель, глянув на глубиномер. — Пятнадцать метров. Корпус герметичен. Течей нет.

— Поднять перископ, — приказал Кристофф.

Гидравлика взвыла. Негромко, по-звериному, сдавленно, и стальная труба зенитного перископа, поползла вверх. Она двигалась медленно, почти неохотно, будто сама лодка не хотела выпускать её из своих объятий. Кристофф шагнул к окуляру, разложил ручки и приник к нему всей частью себя. Его лицо, освещённое тусклым, белым светом лампы над их головами, застыло в напряжённом, почти хищном внимании. Анна, не оборачиваясь, чувствовала этот взгляд. Вернее, взгляд того единственного глаза, который теперь, через оптику, шарил по горизонту.

— Вижу, — сказал он, не отрываясь. Голос его звучал приглушённо, как будто доносился из другого мира. Из того, что находился наверху, за толщей воды. — Курс прежний. Идёт себе, как ни в чём не бывало.

Он сделал паузу. Прищурился, настраивая резкость. Левой рукой он медленно вращал маховичок фокусировки — крошечными, микроскопическими движениями, какими хирург поворачивает скальпель в глубокой ране.

— Похоже, шведский, — выдохнул он наконец. — Нейтрал.

Слово повисло в воздухе. Нейтральный. Анна почувствовала, как что-то внутри неё вдруг отпустило. Пальцы, сжимающие штурвал горизонтальных рулей, чуть расслабились. Она даже позволила себе короткий, бесшумный выдох. Нейтрал. Не враг. Не союзник. Просто корабль, который плывёт по своим делам, где-то там, наверху, под серым небом, и экипаж которого, если бы они только знали, даже не подозревает, что за ними следят из-под воды. До чего же абсурд. Семь человек в железной трубе, зажатые между сталью и бездной, изучают каждый дюйм его борта, прикидывают осадку, считают мачты и вентиляционные грибки, чтобы… Чтобы что?

— Тоннаж... — продолжал Кристофф. — Тысячи две, не больше.

Он оторвался от окуляра, выпрямился. Лицо его было непроницаемым, но Анна, сидевшая в двух шагах, на своём проклятом месте у кормовых рулей, успела заметить, как на лбу, между бровями, пролегла глубокая, вертикальная складка. Складка сомнения.

— Никакого охранения, — добавил Кристофф, обращаясь уже не столько к экипажу, сколько к самому себе. Голос его стал тише, почти задумчивым. — Один. Беззащитный.

Рассуждение повисло в воздухе как тяжёлые капли ртути сорвавшиеся с разбитого градусника. «Беззащитный». Анна покатала это слово на языке. Не просто слово. Целый мир, свернутый в четыре слога. Лёгкая добыча. Один точный залп, и две тысячи тонн стали, дерева и человеческой плоти уйдут на дно за сорок секунд. Но беззащитный — значит и не враг. У него нет орудий, нет эскорта, нет даже предчувствия беды. И нападение на него будет не военным действием, не актом самозащиты, не ударом возмездия. А чем-то иным. Тем, чему они сами дали имя, когда поднимали бунт против Ханса. Тем, от чего до сих пор воротило нутро.

В отсеке было тихо. Слышался только шёпот гидравлики, низкий, подкожный гул электромоторов да редкие, приглушённые капли конденсата, падающие с потолка на стальной пол. Кап. Кап. Кап. Каждый удар воды о металл отдавался в висках не хуже «плинков» асдика. Анна сидела на своём месте, рядом с Олафом, сжимая штурвал горизонтальных рулей и старалась не смотреть в сторону кормовых отсеков. Не поворачивать голову. Не искать взглядом. Но краем глаза — тем самым, боковым, который видит всё, даже когда ты делаешь вид, что ничего не замечаешь, — она всё равно видела её.

Эльза протиснулась обратно через переборочный люк, тем самым бесплотным призраком, который уже давно поселился на этой лодке вместе с остальными. Чёрный свитер, коса платиновых волос, всё это почти исчезало на фоне ржавых заклёпок и маслянистых разводов. Руки её, тонкие, бледные — руки девушки, которая никогда не должна была оказаться в этой железной утробе, теребили в руках пустую, алюминиевую кружку. Она бездумно тёрла её большим пальцем, словно пытаясь свести с белой эмали какое-то невидимое, ведомое лишь ей одной пятно. Руки чуть заметно дрожали, но не сжимались в кулак, а всё так же однообразно продолжали своё бесконечное движение.

Лицо Эльзы было обращено в сторону центрального поста. Но взгляд... Анна ошиблась бы, если бы сказала, что он направлен на Кристоффа. Или на Венца, застывшего у лестничного трапа с лицом, похожим на гипсовый слепок. Или на перископ. Нет. Взгляд Эльзы — тёмный, глубокий, почти неподвижный был направлен на неё. В нём не было ни мольбы, ни обвинения, ни страха. Было что-то другое. Что-то, отчего у юной Анны вдруг пересохло в горле, а ладони на штурвале стали влажными.

Она не плакала. В её глазах не было слёз. Только та странная, стеклянная влажность, которая бывает у людей, выплакавших всё, что можно, и остановившихся на грани, за которой уже ничего нет. Ни боли, ни облегчения. Только пустота. Такая же плотная и холодная, как вода за бортом. Но в глазах, схожих с распахнутой книгой написанной на языке, которого не учат в школах, но который каждый подводник узнаёт в первую же неделю в походе, Анна прочла всё. Страх. Память о том, что уже случилось. И предчувствие того, что ещё может случиться.

Тишина в отсеке стала липкой. Фон притих, и даже электромоторы гудели едва слышно, будто стесняясь собственного присутствия. Где-то в носовом кубрике закашлял Свен. Глухим, надсадным, кашлем, что прокатился по переборкам, как таймер с предупреждением. Лекарств не было. Вернее, они были, но это было бесполезное, намешанное Венцем пойло, которое могло облегчить симптомы, но никак не искоренить проблему. А до Эренделла было ещё неизвестно сколько и в каком направлении. И все это знали.

— Герр лейтенант, — голос Венца прозвучал тихо, почти конфиденциально, словно он рассказывал соседу по койке пикантную историю из портового борделя. Но в тишине отсека его слова услышали все. — Вы же понимаете, если мы упустим этот транспорт, следующего может не быть. А наши оставшиеся запасы уже начинают подавать признаки жизни.

Все понимали, простую истину его слов. Сухари, превратившиеся в кашу. Овощи, покрылись чёрной, липкой плесенью. Свен, который кашлял в носовом отсеке и Эльза, которая стояла у переборки глядя на сестру так, будто та уже уплывала навсегда. Кристофф молчал. Он стоял у перископа, не припадая к окуляру и просто смотрел на стальную трубу, уходящую в потолок. Его профиль, жёсткий, обветренный, с остро выступающей скулой, казался высеченным из того же гранита, что и скалы, о которые где-то там, наверху, за горизонтом, разбиваются волны. Пот из-под белой фуражки, медленно сбегающий по шее и спутанным прядям волос, был многословнее любого безмолвия.

Уловив молчание командира, Венц издал короткий, отрывистый звук, похожий на сухое фырканье застуженного мотора. Сместив вес с ноги на ногу, он сделал шаг навстречу, машинально одёрнул козырёк фуражки и нарушил тишину уже в полную мощь лёгких с той особой, циничной интонацией человека, который давно похоронил все иллюзии и теперь руководствуется лишь суровой реальностью:

— Выбор не между добром и злом, Кристофф. Здесь выбор между плохо и очень плохо. Между тем, что либо мы сегодня будем жрать дорогой, но стоящий паёк, запивая его добрым шнапсом, или тем, что завтра будем жрать... ну, скажем так, друг друга. Я, конечно, тот ещё эстет в плане кухни, но, по-моему, шведский пароход звучит куда аппетитнее, чем малыш Олаф, который, между прочим, вчера не мылся.

— Эй! — возмущённо отозвался матрос, уязвлённый подколом фельдфебеля. Но Венц лишь безразлично развёл ладонями, словно хотел сказать: «Ничего личного, парень, просто факты».

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Анна почувствовала, как они въедаются в кожу, в лёгкие, в ту самую глухую, пульсирующую пустоту, что росла в груди с каждым ударом сердца. Она хотела что-то сказать. Возразить. Предложить другой путь. Губы её шевельнулись в слабой попытке. Сухие, потрескавшиеся, но звука не получилось. Только хриплый, беззвучный выдох. Потому что предложить было нечего. Ни одного козыря, ни одной запасной дороги, ни одной щели, через которую можно было бы выскользнуть из этой стальной ловушки, оставив совесть нетронутой. Венц был прав. Мерзко, цинично, с этой своей улыбочкой человека, который уже пересчитал все гвозди в собственном гробу и находил их весьма качественными, был чертовски прав. Он всегда был прав в главном, даже когда казался жестоким, даже когда его шутки пахли порохом и трупами. Выбор был не между «атаковать» и «не атаковать». Выбор был между «атаковать сейчас» или «умереть от голода через неделю». Между «взять чужое» и «потерять своё». Между «стать Хансом» или «умереть, сохранив чистоту».

Анна вдруг с леденящей ясностью поняла, что умирать, сохраняя совесть, — это привилегия тех, кто умирает в одиночку. Но их здесь семеро. Да, это не «экипаж», от слова совсем. Но это люди. И у каждого здесь наверняка есть мать, отец, сёстры, братья. Есть та, кто смотрит на тебя сейчас с другого конца отсека, вросшая в переборку, с глазами цвета выцветшего льда. Эльза. И ради неё, ради этих стеклянных, бездонных глаз, чистота совести Анны превращается в роскошь, которую ей никто не подарит.

Кристофф медленно повернулся. Его движения, всегда такие экономные, почти скупые, теперь стали ещё медленнее, будто каждое из них требовало преодоления невидимого сопротивления. Он поднял голову, и его тяжёлый взгляд скользнул по лицам экипажа. Сначала по Венцу, который стоял, небрежно опираясь рукой о край штурманского стола, с таким видом, будто только что предложил разменять дюжину людей на их же сигареты. На его лице застыло выражение скучающего превосходства, мол: «я сказал, что надо, а вы уж сами решайте, герои.» Потом взгляд командира перешёл на Олафа. Тот сидел у рулей вместе с Анной, широко распахнув глаза, и в белом полумраке его зрачки казались двумя чёрными, бездонными колодцами. Олаф был молод. Слишком молод для всего этого. И он смотрел на Кристоффа так, как смотрят на Бога в последний день Помпеи — с надеждой, но уже знает, что его обманут.

И наконец взгляд лейтенанта упал на Анну. Он задержался на ней всего на один такт дольше, чем на остальных. Тот самый невесомый, почти призрачный миг, за который командир успевает незримо взвесить всё: топливо, сталь, запасы кислорода и самое страшное — цену чужой жизни, которую он волен заплатить одним лишь своим словом. Тишина звенела в такт этому внутреннему торгу.

Оберлейтенант не был уверен. Совсем. Ни в чём, кроме ледяной аксиомы: любой его приказ, даже самый верный, непременно может кого-то убить. И тогда страх поднялся не там, где ему положено. Не перед вражеским окопом или разрывом снаряда. Он пришёл с другой стороны. Липкий, бессильный ужас перед собственными людьми. Перед их лицами, которые он однажды увидит в помутневших глазах тех, кому не суждено вернуться. Страх от того, что он, командир, не в силах сохранить их жизни.

Потом он посмотрел на Эльзу. Та не отвела взгляда. Она смотрела на него. На человека, который когда-то был её врагом, потом её тюремщиком, а сейчас, быть может стал единственным, кто мог защитить их с сестрой от мира, что сходил с ума по ту сторону горизонта. Но в её глазах, в этой мёртвой, стеклянной синеве, по прежнему была пустота. Не злоба, не прощение, не надежда. Просто пустота. Такая же холодная и бездонная, как океан за бортом.

Выдержав этот взгляд секунду, две, три, капитан вернулся перископу, и снова приник к окуляру.

— Венц, — сказал он заставив фельдфебеля приподнять во внимании бровь. — Готовь абордажную команду. Олаф и Анна... — он запнулся на её имени. — Идёте со мной.

Она кивнула. Кивок вышел коротким, резким. Она даже не поняла, что сделала это. Руки её, всё ещё сжимающие штурвал, вдруг обмякли, и она почувствовала, как по позвоночнику пробегает стая холодных мурашек. Не страх — нет, страх был уже позади. Там, где начинается решение, страх кончается. Остаётся только пустота и холодный, расчётливый разум, который шепчет из того тёмного угла подсознания, где прячутся все неприличные мысли: «Ты сама этого хотела. Ты сама вызвалась, когда никто не тянул. Теперь иди. Иди и не оглядывайся».

Она поднялась с места. Ноги слушались плохо. Казалось, они налились балластной водой вместо цистерн подлодки. Стали чужими и неповоротливыми. Она поправила на себе куртку — грубую, чужую, которая никогда не станет своей, и машинально сунула руку в карман. Карандаш был на месте. Верный. Единственный, мост между её реальностью, и той другой жизнью позади океана.

Эльза не проронила ни звука. Ни шороха дыхания, ни тени шепота. Она только смотрела, как сестра поднимается, как одергивает эту треклятую куртку, как нащупывает что-то в кармане. Смотрела с такой силой, будто видела её уже не во плоти, а сквозь мутное стекло времени, сквозь водяную толщу, сквозь тот неподъёмный свинец, что отделяет берег живых от берега мёртвых. В её взгляде не было слёз. Но он вместил в себя столько отчаяния, сколько не вместил бы ни один вопль. Потому что крик можно заглушить — зажать уши, заорать самой. А такая тишина, в которой тлеет и гаснет последняя искра, не исчезает бесследно. Она остаётся в переборках, въедается между сварными швами корпуса, и прячется каждой заклёпке.

***

В носовом отсеке, где сама теснота казалась веществом — плотным, осязаемым, давящим на плечи и затылок, Анна и Олаф готовились к выходу на поверхность. Несколько тусклых ламп, чей свет едва пробивался сквозь ржавую корку абажура, вырывали из мрака лишь две фигуры, обращая их в мечущиеся по стенам, узкого коридора, тени. Они копались в чужом скарбе, доставшемся им по праву оставшихся в живых. Бесцеремонно, неторопливо, как люди, которые давно перестали считать чужое чужим. Воздух, вода, ужас и одежда с плеча тех, кто ушёл навсегда, — всё здесь было общим на всех.

Олаф сидел на краю своей койки и с усилием пытался развязать верёвки на старом вещмешке. Пальцы его слушались плохо. То ли от холода, то ли от того, что тряслись в мелкой, не прекращающейся дрожи. Лицо его, ещё по-мальчишески округлое, с мягкими чертами и светлым пушком над верхней губой, уже было тронуто той жестокой, преждевременной взрослостью, какую даёт только война. Он достал из мешка старый, вязаный свитер. Серый, грубый, с высоким горлом и заштопанной дырой на локте, но на вид гораздо более тёплый, чем та серая, казённая куртка, в которой он щеголял по отсекам. Встряхнул его. И в тот же миг столб пыли, сухой, мелкой, въедливой, мгновенно разлетелся по тесному проходу. Пылинки кружили медленно и торжественно, будто далёкие звезды, глядеть на которые здесь, в мазутной темноте, было непростительной блажью.

— Терпеть не могу... — пробормотал Олаф, одев свитер и натягивая водозащитный плащ обратно на плечи. — В нём не продохнуть. И воняет как будто в нём уже кто-то умер. Причем не единожды.

— Знаю, — тихо ответила Анна. Она провела ладонью по материалу своего плаща. Тот отозвался гадким, скрежещущим стоном от которого у нормального человека сводит зубы, но здесь, на лодке, к нему все давно привыкли. — Но выбора у нас с тобой нет.

Она сидела на своей койке, расположенной напротив, и уже успела надеть плащ — чёрный, мешковатый, местами обвисающий складками, будто он не признавал под собой хрупкой, женской фигуры. Как и всё, что было на ней сейчас. Грубый, колючий свитер, который натирал шею своей полумолнией, широкие брюки, ботинки минимум на размер больше, этот плащ, когда-то принадлежащий кому-то из прежнего экипажа. Тому, кто уже не вернётся за своими вещами, потому что его труп цинично вышвырнули через торпедный аппарат, назвав это «воинскими почестями». Не было ничего. Оставались только запахи. Мазут. Дым. Ржавчина. И запах чужой смерти, въевшейся в каждую нитку их одеяния. Она чувствовала его сейчас, когда подносила рукав к лицу, чтобы утереть пот со лба. И знала, что Олаф чувствует то же самое. И что они оба делают вид, будто не замечают.

Закончив с переодеванием, она запустила руку в карман лежавшей рядом куртки и кончиками пальцев извлекла на свет мягкую, вязкую шерсть. Шапка. Чёрная, грубоватая, с дурацким помпоном, который казался здесь насмешкой. Вздохнув, она снова нахлобучила её до самых бровей, пряча под ней полоску пластыря, которым Венц заботливо заклеил рассечённую бровь. Рыжие косы предательски выбивались наружу. Никуда их не спрячешь, ни в какую шапку. Махнув на них рукой, Анна повернулась к Олафу.

Он смотрел. Не с тем мальчишеским, вечно голодным любопытством, от которого хочется дать по лбу. В его взгляде было что-то тёплое, почти нежное, неуместно ласковое на этом бледном, осунувшемся лице, на фоне дрожащих, синеватых рук.

— Ты очень милая… — выдохнул он, и голос его, поначалу твёрдый, тут же предательски дрогнул стоило ей только поднять на него удивлённые глаза. — И… выглядишь прекрасно. Честно. Даже сейчас.

Анна замерла. Уши под шерстяной тканью мгновенно вспыхнули жаром, который, казалось, мог растопить свинец. И этот жар пошёл к щекам, к шее, к груди, заливая всё тело волной смущения, такой сильной и внезапной, что у неё перехватило дыхание. Она открыла рот, чтобы сказать что-то острое, в духе Венца, чтобы осадить, перевести в шутку, облить холодной водой этот неуместный, почти кощунственный комплимент. Но вместо этого выдохнула коротко, сбивчиво и уставилась в пол. В стальной, в мелких царапинах и чёрных разводах мазута, пол, который вдруг показался самым интересным предметом во всей вселенной.

— Скажешь тоже, — пробубнила она. Голос прозвучал глухо, почти сердито, но это была та сердитость, за которой прячется растерянность. Она бы и хотела рассердиться по-настоящему, хотела прикрикнуть, сказать, что не время для подобных глупостей, что за бортом война и каждую секунду их могут раздавить глубинными бомбами. Но не получилось. Вместо гнева из горла вырвалось только смущённое, почти детское «скажешь тоже» и она почувствовала, как уголки губ предательски ползут вверх. Получилось только улыбнуться и опустить ресницы. Также, как улыбалась когда-то на балах в Эренделле, когда какой-нибудь молодой лейтенант, в тайне от отца, говорил ей комплименты, пряча глаза под козырёк фуражки.

Только тогда на ней было шёлковое платье цвета лета, с кружевами на рукавах, которое мать заказала у портнихи за месяц до бала, а не чужой, вонючий резиновый плащ, доставшийся от мертвеца. И пахло духами, ландышами и розами, а не грязной, двухнедельной рубашкой, мазутом, соляркой и тем сладковатым, тошнотворным запахом, который остаётся в отсеке после того, как кого-то вырвало от качки. И музыка играла вальс, кажется, а не выли электромоторы и не шипела гидравлика. И всё равно на секунду, на один короткий, предательский вдох. Она почувствовала себя почти счастливой. Живой. Настоящей. Не функцией, не частью механизма, не стальным винтиком в железной трубе, а женщиной, которой говорят «ты прекрасно выглядишь» и она верит, хотя бы на миг. Олаф улыбнулся в ответ. Шире, увереннее, и в его глазах, ещё недавно таких затравленных и усталых, снова мелькнуло что-то мальчишеское.

— Ладно, — сказала Анна, поправляя шапку и с видимым усилием возвращая лицу серьёзное, даже строгое выражение. — Хватит любезностей. Нас там ждут.

Олаф поднялся с койки, поправил на себе плащ и синюю пилотку Кригсмарине, которую он, в отличие от Анны, надел с какой-то почти религиозной серьёзностью — как облачение. Анна тоже встала, и они оба, словно по беззвучному уговору, повернулись к нижней койке, расположенной за спальным местом Олафа.

Там, укрытый с головой старым, вытертым одеялом, спал Свен. Точнее — не спал, а находился в том тяжёлом, полубессознательном забытьи, которое Венц называл «благословением для больных и проклятием для здоровых». Его лицо, бледное, с неестественным румянцем на скулах, казалось вырезанным из воска. Грудь вздымалась тяжело, с присвистом, и каждый выдох сопровождался едва слышным, мокрым хрипом. Рядом, на крошечном раскладном столике, стояла кружка с какой-то бурой жидкостью — очередное снадобье Венца, от которого пахло йодом и отчаянием.

Теперь Свен лежал здесь. Беспомощный, сгорающий изнутри жаром, который не могли унять ни мокрые тряпки, ни молитвы. Единственное, что ещё могло его спасти, находилось там наверху, в закромах чужого корабля. Лекарства. Антибиотики. Всё, что угодно, лишь бы оно сбило этот огонь.

— Мы вернёмся, — тихо сказал Олаф, не столько Анне, сколько самому Свену. Или себе. Или тому, кто, быть может, слушал их оттуда, из-за стальной переборки, где не было ни богов, ни чертей, только вода и давление. — Ты только держись.

Свен не ответил. Только хрип в груди стал чуть громче если это просто не послышалось в тишине. Анна положила руку на плечо Олафа. Коротко, твёрдо, как делают люди, когда слова уже ничего не меняют.

— Идём, — сказала она.

Они шагнули в узкий проход, ведущий на центральный пост. Проходя мимо капитанской койки, Анна бросила короткий взгляд в его сторону — так, украдкой, не поворачивая головы, одним движением глаз, которое можно было и не заметить.

На полке, которая когда-то принадлежала Хансу, а теперь стала его, Кристофф готовился в одиночестве. Здесь, в тесном, обшитым деревом закутке, где единственным украшением служили две вещи: фотокарточки офицеров Кригсмарине вместе с гросс-адмиралом Дёницем, пожелтевшие, с залитым водой уголком, и небрежный, наскоро набросанный рисунок «корабельной свиньи» — талисмана, который Ханс лично нарисовал перед своим первым капитанским походом, дабы задобрить судьбу. Свинья вышла кривобокой, с поросячьей улыбкой и копытами, похожими на лопаты, и теперь казалась здесь, неуместным, почти тёмным пятном на деревянной обшивке.

Вещмешок был почти пуст. Несколько пар носков, запасное бельё, всё та же потрёпанная Библия, к которой ещё прибавился найденный в закромах Ханса, «Фауст» Гёте, которого он давно божился прочитать ещё в свои первые походы, когда верил, что война и правда закончится к Рождеству. Война отучила его собирать лишнее. Лишнее здесь — это то, что жалко терять. А на подводной лодке теряют всё. Особенно жизнь.

Он достал из мешка чёрный плащ — свой собственный, не трофейный, тот, что носил ещё старшим помощником, до того, как всё пошло прахом. Резина на плечах потрескалась, задубела от соли, но он всё равно надел его. Видавшая виды белая фуражка с золотым орлом, которую он унаследовал от Ханса вместе с командованием, заняла место на небольшой полочке около кровати. Рядом с ней лежал пожелтевший конверт без адреса и засохшая зубная щётка. Словно предаваясь одному только ему известному ритуалу, Кристофф достал другую. Старую. Чёрную. Ту, в которой он совсем недавно был ещё просто оберлейтенантом, а не капитаном мятежной лодки. Чёрное сукно, выцветшее на солнце, расшитый золотом орёл, потускневший от соли и времени, лаковый козырёк, покрытый мелкими царапинами. Он держал её в руках, чувствуя, как шершавая ткань трётся о пальцы, и думал о том, сколько всего он видел в этой фуражке. Первый выход в море. Первый потопленный корабль. Первую смерть. Первую ложь.

Словно отбрасывая последние сомнения, он надел чёрный головной убор, сверкнув имперским орлом на тулье. Фуражка села идеально как влитая, будто всё это время ждала своего часа. Будто чёрная фуражка была его настоящей кожей, а всё остальное только маскировкой. В потрескавшемся осколке маленького зеркала, привинченном к полке четырьмя мелкими винтами, он увидел чужое лицо. Не бритое. Отросшая за последние сутки щетина, серая в бледном свете, будто не своя. Глаза, обведённые тенями, с красными прожилками, смотрели на него из мутной глубины зеркала, и в них не было ни узнавания, ни тепла. Он увидел того, кем он стал. Командира. Мятежника. Убийцу. Спасителя.

Размышления капитана прервал резкий металлический лязг, раздавшийся за печами. На центральном посту, разложив на штурманском столе свои пожитки, орудовал Венц. Прямо на оргстекле, испещрённой карандашными пометками и жирными пятнами, лежали автоматы MP-38 — чёрные, маслянистые, похожие на уснувших змей. Рядом — коробочки магазинов, педантично сложенные аккуратной стопкой и хищно блестящий воронёным боком Walther PP.

Венц стоял над этим арсеналом, как ювелир над россыпью драгоценностей. С особой, почти любовной сосредоточенностью, с какой старый мастер перебирает свои инструменты, он проверял каждый магазин: взвешивал на ладони, прищёлкивал языком, заглядывал внутрь, хотя и так знал, что они полны и полностью готовы.

Первыми в центральный пост вошли Анна и Олаф. Радист поднял голову, скользнул взглядом по их фигурам и хмыкнул.

— Ну, красавцы, — сказал он, и в его голосе привычная циничная нотка мешалась с чем-то другим, почти отеческим. — Прямо открытка с фронта. «Дорогая мама, я стал морским разбойником. Высылаю трофейный шоколад». Особенно ты, огнегривая, — он кивнул на кричащие косы Анны. — Демаскируют.

— Я не собираюсь прятаться, — твёрдо, как капризный ребёнок, отрезала Анна, вынуждая Венца в который раз напомнить себе, что это принцесса, а не безусый матрос. — Мы идём не грабить. Мы идём просить. Это совсем иначе.

— Просить с автоматом наперевес? — Венц приподнял бровь, но спорить не стал. Вместо этого он протянул Олафу один из MP-38. — Держи, малыш. Только с предохранителем не шути. И палец со спуска убери. И вообще лучше не прикасайся к нему лишний раз. Хорошо?

Олаф молча принял оружие ехидно взглянув на радиста. Руки его дрожали, хотя это было не первое его знакомство с оружием. Венц наблюдал за ним секунду, потом кивнул — одобрительно, хотя и не сказал ни слова.

— Теперь ты, — он повернулся к Анне и протянул ей второй автомат. — Управляться с ним легче, чем кажется. Но стрелять из него лучше в ближнем бою. MP-38 на дистанции больше ста метров — просто палка. В ближнем бою — королева. Стрелять короткими. И не вздумай целиться в молоко — молоко наше.

Анна взяла автомат. Оружие оказалось тяжелее, чем она ожидала. Холодное, чужое, пахнущее смазкой и металлом. Она держала его так, как держат змею боясь, что она вот-вот ужалит.

— И что с ним делать?

— Проверь магазин, — скомандовал Венц, и Анна, поморщившись, нажала на защёлку. Магазин вышел легко, и она заглянула внутрь. В тусклом свете блеснули латунные головки патронов. Тридцать штук. Тридцать смертей, которые она могла подарить, если бы захотела. Или тридцать шансов остаться в живых.

— Хорошо, — сказал Венц подойдя к девушке ближе. — Теперь смотри. Вот так ты убиваешь.

Он отвёл рукоятку затвора назад до упора зафиксировав её в специальном вырезе.

— А вот так нет.

Их взгляды тут же встретились. Нахмуренный Анны и ехидный Венца, которого так и распирало засмеяться в голос. Он хотел добавить что-то ещё, но в этот момент из кормового отсека, бесшумно, как тень, появилась Эльза. Анна не видела сестру, но почувствовала её мгновенно по тому, как Венц осёкся на полуслове, а его рука замерла на стволе. Центральный пост окутала внезапная тишина.

Эльза стояла у входа, не смея сделать больше ни шагу. Её взгляд, стеклянный, почти мёртвый, упёрся не в лицо Анны, а в автомат. В то, как неуклюже, но решительно сестра сжимала магазин. В то, как её палец лежал на спусковой скобе, ещё не на крючке, но уже в опасной близости. Эльза побледнела так, словно из неё разом выкачали всю кровь. В руках всё ещё, была алюминиевая кружка. Пустая, холодная, бесполезная. Но она сжимала её так, будто это был единственный якорь, удерживающий её рассудок на плаву.

— Эльза!

Голос Анны дрогнул. Она не ожидала, что сестра застанет её с оружием. Стыд обжёг щёки. Стыд и странное, почти детское желание спрятать автомат за спину, как прячут разбитую вазу или дневник с плохими отметками. Когда-то в детстве она так же пыталась спрятать сломанную куклу, подарок Эльзы на Рождество, и сестра тогда улыбнулась, взяла её за руку и сказала: «Мы починим её вместе». Но сейчас Анна оружие не спрятала. Потому что это было бы ложью. А они поклялись больше никогда не лгать друг другу. И всё же она почувствовала себя той самой маленькой Анной, которая натворила что-то непоправимое и ждёт, когда старшая сестра решит, прощать её или нет.

Эльза медленно шагнула вперёд, словно преодолевая толщу воды. Каждое движение давалось ей с трудом, будто само пространство сопротивлялось, не желая подпускать её к этому автомату, к этому моменту, к этой версии сестры, которой Анна никогда не должна была стать. Её глаза, не мигая, смотрели на оружие. Она протянула руку, но не коснулась металла. Пальцы зависли в воздухе, дрожа, будто между ними и автоматом проходила невидимая стена.

— Ты похожа на них, — прошептала она, и в голосе её не было осуждения — только бесконечная, глубокая боль, от которой у Анны сжалось сердце. — На тех, кто пришёл тогда на «Нордлинг». Только теперь это ты. Моя Анна.

— Эльза, пожалуйста…

— Не ходи, — выдавила Эльза, и голос её прозвучал тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась такая сила, что Венц, обычно невозмутимый, так и замер с винтовкой в руке. Олаф опустил глаза. Сёстры смотрели друг на друга, и пространство между ними, казалось, искрилось от невысказанного. — Ты не должна. Не становись такой. Ты — это всё, что у меня осталось в этой жизни.

Анна сделала шаг вперёд. Плащ зашуршал, помпон на шапке качнулся, и этот смешной, почти нелепый жест вдруг сделал её уязвимой — не принцессой, не матросом, а просто девушкой, младшей сестрой, которая всю жизнь ловила на себе этот оберегающий, жертвенный взгляд и теперь собирается на войну, потому что не может иначе.

— Я больше не могу так, Анна. — выдохнула Эльза, и слёзы, которых Анна ждала и боялась, так и не пролились. Они застыли где-то внутри, ледяные, острые, невыплаканные. — Я потеряла дом. Потеряла родителей. Потеряла себя. Если теперь я потеряю тебя — это будет конец. Конец всему, что было «до». — она прижала дрожащую в ладонях кружку к груди, туда, где под грубой тканью свитера билось сердце, загнанное в клетку из травмы и страха.

— Я должна, — сказала Анна, и голос её звучал ровно, но внутри всё дрожало, как натянутая струна. — Не ради себя. Ради Свена. Ради нас. И ради тех, кто на том корабле. Если мы не возьмём их припасы, они поплывут дальше, и никто не узнает, что мы умирали от голода. А если мы уйдём с пустыми руками — мы умрём. И тогда они даже не узнают, что могли бы нас спасти, ничего не потеряв. Поэтому я иду. Чтобы больше не пролилась ничья кровь. Понимаешь? Именно для этого. Не для того, чтобы убивать, а для того, чтобы больше никто не умер. Ни мы, ни они.

Эльза молчала. Её лицо, бледное, осунувшееся, с тенями под глазами, напоминавшими глубокие трещины на льду, не выражало ничего. Только веки дрожали — мелко, часто. А потом она вдруг разжала пальцы, и кружка с глухим стуком упала на стальной пол, покатилась, звеня, и замерла у ног Венца.

Тот нагнулся, поднял её, и, не глядя на Эльзу, бросил в пространство:

— Святой Франциск Ассизский, помоги нам. Принцесса уговаривает принцессу не ходить на дело, а я, грешный радист, собираюсь прикрывать их с автоматом. — Он хмыкнул, но в его хмыканье не было насмешки. Только усталая, горькая нежность. — Эх, война. Ни стыда, ни совести, ни денег. Даже в любовь играть некогда.

Эльза не обратила на него внимания. Она смотрела только на Анну — долгим, вбирающим в себя каждую черту, взглядом. Так смотрят на человека перед долгой разлукой, стараясь запомнить его лицо на случай, если это последняя встреча. Она шагнула к сестре и обняла её — осторожно, почти невесомо, словно боялась, что если сожмёт руки слишком сильно, Анна рассыплется в прах. Её пальцы легли на спину сестры поверх чёрного резинового плаща, и Анна почувствовала, как они дрожат. Холодная сталь автомата разделяла их тела, не давая соприкоснуться друг с другом в объятиях.

— Только вернись, прошу тебя... — прошептала Эльза прямо в плечо Анны, и дыхание её было тёплым, почти горячим, возможно единственным живым теплом на этой пропитанной холодом лодке. — Только вернись. Пожалуйста. Ты — единственное, что удерживает меня на этом свете. Если ты не вернёшься, я не знаю, ради чего мне быть дальше.

Анна не ответила. Лишь прижалась щекой к платиновым волосам сестры, вдохнула их запах — дым, солярку и что-то родное, забытое, тот самый аромат дома, который не могли вытравить ни время, ни война, ни океан, — и замерла на секунду. В этот момент она была не бойцом, не матросом, не женщиной, решившейся на абордаж. Она была просто сестрой. И этого было достаточно.

— Я вернусь, — сказала она наконец. — Мы обе вернёмся. В Эренделл. На наш фьорд. Домой. Я обещаю тебе, Эльза.

— Ты никогда не нарушала своих обещаний. — старшая провела пальцами по щеке Анны, стирая невидимую слезу. Её глаза были сухими, но в этой мёртвой, ледяной синеве вдруг мелькнула искра. Та самая искра, которую Анна помнила с детства. Искра, делавшая Эльзу Эльзой, любимой сестрой, а не тенью пережитого ужаса.

— Иди, — сказала она наконец. — Я буду ждать.

Она разжала объятия, но пальцы её ещё мгновение задержались на плечах Анны, словно никак не могли поверить, что ткань плаща — это последнее, что они чувствуют перед разлукой. Анна запомнила это прикосновение — призрачное, почти невесомое, но единственное настоящее в мире из стали и страха.

Эльза отступила к переборке, чуть задержавшись у переходного люка. Тени под глазами казались бездонными, но на дне их, за этой ледяной аквамариновой пеленой, ещё теплилась надежда. Анна отвернулась. Разорвать зрительный контакт оказалось сложнее, чем она могла себе представить. Но она знала: сестра будет ждать. Вжавшись в сталь. Слушая, как вода давит на корпус. Считая минуты.

В этот момент из кормового коридора вышел Кристофф.

Он появился бесшумно, как всегда, когда был сосредоточен, и сразу заполнил собой всё пространство. Чёрный плащ, чёрная фуражка. Лицо его было непроницаемым, как маска, но глаза — карие, в красных прожилках лопнувших сосудов, говорили больше, чем любые слова. Он подошёл к штурманскому столу, и Венц, не дожидаясь приказа, протянул ему MP-38.

— Твой, герр лейтенант. Обслужен. Им ещё мой дед в Испании воевал. Шучу. Но обслужен честно.

Кристофф принял автомат, провернул затвор, заглянул в ствол. Машинально, как учили, и кивнул. Потом Венц взял со стола пистолет и протянул его командиру.

— На всякий случай. Для ближнего боя. Или для себя... если что пойдёт не так. — радист выдержал короткую паузу и опёршись локтем на стол, добавил тем тоном, за который почти весь экипаж мечтал его придушить. — А ежели вы там задержитесь или, упаси господь, геройски поляжете, я на вашей блондинке женюсь. Не пропадать же добру.

Кристофф замер на полуслове. Олаф выпучил глаза. Анна поперхнулась воздухом. Даже Эльза, всё ещё стоявшая у переборки, моргнула — кажется, впервые за несколько минут.

— Что? У нас и так тут бардак, лекарств нет, еды нет, а на абордаж девчонку посылаем. Почему бы хоть напоследок не помечтать о личном счастье?

— Заткнись, Венц, — тут же бросил Кристофф.

— Молчу-молчу.

Кристофф взвесил пистолет на ладони привычным жестом, будто прикидывал вес собственной жизни. Сунул в кобуру и застегнул клапан. Потом оглядел абордажную команду в лице Анны и Олафа. Его голос, когда он заговорил, был глухим, почти безжизненным. Голосом человека, который принял решение и теперь просто исполняет его, как механизм.

— Так внимание. Всплываем через две минуты. Сразу же готовим плот. Венц остаётся на мостике, подаёт транспорту сигнал глушить двигатели и прикрывает нас, пока мы на палубе.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Наша цель — мостик и капитанская рубка. Поднимаемся, идём быстро, без паники. Никакой стрельбы без моего приказа. Если экипаж транспорта не сопротивляется — мы просто объясняем, что нам нужно, берём карты, необходимые припасы и уходим. Если сопротивляются... — он снова запнулся, и его взгляд скользнул по лицу Анны, — ...если сопротивляются, мы не оставляем свидетелей. Это приказ. Не потому, что мы звери. Потому что, если они сообщат о нас — нас утопят быстрее чем мы покинем квадрат.

Венц кивнул. Олаф кивнул, хотя лицо его приобрело цвет мокрой простыни. Анна молчала. Она смотрела на Кристоффа, и в её взгляде страх мешался с чем-то иным. Тем, чему она боялась дать имя, ибо имя это обрекало на ещё большие потери.

— Всё ясно? — спросил Кристофф глядя на кивающих Анну и Олафа. — Оружие к бою.

***

Туман не был плотным — скорее лёгким, почти невесомым, но от того ещё более цепким. Он стелился над водой молочной, размытой пеленой, смешиваясь с дождём и превращая всё вокруг в одну сплошную белизну. Непроглядной её не назвал бы никто, скорее рассеянной, словно кто-то разорвал несколько слоёв марли и набросил их на горизонт, на воду, на низкое небо. Дождь висел в воздухе колючей, почти невидимой водяной пылью, оседая на металле палубы серым налётом, на резине уплотнителей — матовой испариной, на лицах — холодной, солоноватой плёнкой, смешанной с брызгами атлантической воды. Воздух стал неотличим от забортной толщи: им нельзя было надышаться, его можно было только пить — мелкими, скупыми глотками, ощущая на языке ржавый привкус соли и окалины.

U-232 всплыла на поверхность бесшумно, как тень, отряхивая с рубки и палубного орудия солёные струи. Она скользила по серой глади, едва различимая в этом белёсом мареве, стальной невидимкой, хищницей, у которой за ненадобностью атрофировалось зрение, но до цепкой остроты обострилось обоняние.

На мостике, вцепившись в поручни с той судорожной хваткой, какой хватаются за реальность на грани небытия, застыли трое. Венц у самого среза рубки, нахохлившийся воробьём в промокшем кожаном плаще. Анна справа от него, держалась за край, едва сохраняя равновесие. Бинокль в её ладонях был бесполезен, как телескоп в молоке, но она продолжала вжимать резиновые наглазники, пытаясь выцарапать из мрака хоть тень контура. И Олаф чуть поодаль, у леерной стойки, обратившийся в каменного идола с мокрыми прядями волос, под пилоткой. Он вглядывался в муть с той голодной, почти истовой сосредоточенностью, с какой узник всматривается в стену, ожидая, что та вот-вот разверзнется.

— Метров сто — сто пятьдесят, не больше, — слова Венца тут же уносились ледяными порывами ветра.

Судно было перед ними. Анна резче вжала бинокль в лицо, покрутила рифлёное колёсико настройки, и пелена поддалась, вытолкнув наружу грузный, тёмный, оплывающий силуэт. Низкая, словно вдавленная в волну корма, бурые языки ржавчины на стыках листов обшивки, и винт — медленный, сонный, лениво месящий свинцовую воду в белую, шипящую от злости дорожку. Оно ползло, тупое и беззащитное в своей слепоте, не ведая, что из серого небытия на него уже наведён стальной прицел морского хищника.

— Фолькер, — Венц наклонился к раструбу переговорной трубы, и голос его, лишённый интонаций, был твёрд и холоден, — малый вперед.

Дрожь под ногами улеглась. Лодка замедлила ход в покачивании, обеззвученная, если не считать вечного плеска воды о борта и далёкого, пульсирующего где-то впереди стука чужого дизеля. Расстояние таяло с каждым вдохом. В мутной взвеси рождалась жестокая иллюзия: казалось, протяни руку — и коснёшься мокрой, шершавой стали неприятеля.

Венц закрепил лампу на срезе ограждения, прицелился в сторону расплывчатой кормы и замер, как стрелок перед выстрелом. Кадык дёрнулся, губы сжались в нить. Лицо его, залитое ледяной моросью, с прилипшими к промокшему козырьку волосами, выражало лишь холодную, расчётливую готовность. Ни привычной бравады, ни злости, только точный расчёт мгновения, когда килевая качка позволит вбить сигнальные лучи в цель.

— Давай, — тихо сказала Анна, сама не зная, зачем.

Венц положил палец на рычаг заслонки. С металлическим щелчком стальная шторка ушла в сторону, и в туман хлестнул ослепительно-белый луч. Короткая вспышка. Пауза — темнота сомкнулась, будто вода. Длинная — свет лился, резал морось, дрожал в такт качке. Ещё короткая. Точки и тире азбуки Морзе, складывающиеся в непререкаемый приказ: «ЗАГЛУШИТЬ ДВИГАТЕЛЬ. ОСТАВАТЬСЯ НА МЕСТЕ. ЖДАТЬ УКАЗАНИЙ».

Он отбил сообщение трижды — рычаг мерно отщёлкивал ритм, и световые фразы одна за другой уходили в слепую пелену. Время потекло вязко, тяжелее ртути. Прошло несколько бесконечно долгих ударов сердца, за ними ещё столько же. Анна уже приоткрыла рот, чтобы спросить о повторе, но в этот миг сама ткань окружающего мира дрогнула. Глухой, вселяющий уверенность ритм судового дизеля начал сбиваться. Размеренная поступь могучего зверя, прячущегося под слоем железа, дала сбой, споткнулась, потеряла свою неумолимую вальяжность. Ещё мгновение и гул опал, растворился в студёной тишине, оставив взамен лишь неуютный плеск воды о скользкий борт, да жалобный скрип обледенелых мачт.

— Приняли, — выдохнул Венц, опуская сигнальную лампу, зажатую в руке, будто оружие. Голос его прозвучал сухо, как выстрел. — Лодку к спуску. Юнга… огнегривая… — пошевеливайтесь. Живо. Живо.

Короткий, рубленый жест подбородком туда, в скошенную нишу за рубкой, где под брезентом покоился тяжёлый, туго скатанный свёрток, источавший едкий дух вулканизированной резины и пока ещё сухой тальковой пыли. Анна и Олаф, не сговариваясь, соскользнули по мокрым стальным балкам вниз, на предательски скользкую палубу лодки.

Здесь, вровень с серой водой, туман делался не просто плотным — он обретал телесность, забивал лёгкие влажной ватой, а дождь, острый и злой, стегал по кожаным плащам, норовя забраться за ворот. Анна спустилась следом за Олафом, держась за поручень трапа, но палуба качнулась — не спеша, с той подлой, вкрадчивой медлительностью, какая сбивает равновесие вернее любого шторма. Подошва скользнула по обледенелому металлу и нога предательски поехала сбивая вторую опорную. Инстинкт, древний, как первый страх падения, заставил её выбросить руку вперёд, где у самого борта чернело низкое, леерное ограждение.

— Чёрт! — вырвалось у неё коротко, сквозь зубы, почти беззвучно, когда ледяная волна Атлантики, будто нарочно, окатила правую сторону палубы вместе с ней.

Пальцы встретили ледяную шершавость. Сжались. Корпус лодки вздрогнул и вместе с ним вздрогнула Анна, повиснув на пруте, чувствуя, как ремень автомата впивается в плечо, а сердце колотится где-то в горле. Олаф обернулся мгновенно. В его глазах твёрдая сосредоточенность сменилась на откровенный, мальчишеский испуг. Он метнулся к ней без оглядки, перехватил за локоть рывком — жёстко, крепко, почти грубо. Пальцы его, сжимавшие грубую кожу плаща, ощутимо дрожали, выдавая не усталость, а пережитый только что ужас.

Их взгляды пересеклись. Она ждала усмешки, или короткого «осторожнее», но увидела лишь расширенные зрачки и тень бледности на его мальчишеских скулах.

— Я в порядке, — одними губами, беззвучно, почти сердито произнесла Анна, стыдясь собственной неловкости и этого идиотского падения. Олаф, будто очнувшись, резко выдохнул и, не сказав ни слова, убрал руку. Небрежно, словно сам испугался своего порыва. Одобрительно кивнув он шагнул к клапанной коробке. Анна, не тратя времени на дрожь, сама опустилась на колени в ледяную воду, скопившуюся в выгибе палубного настила и принялась разворачивать неподатливое полотнище. Резина слиплась, напитавшись холодом, и не желала расправляться. Автомат под плащом, болтаясь на ремне, только мешал, до острого желания сорвать его и швырнуть за борт. Пальцы, даже в грубых перчатках, мгновенно утратили чувствительность, но она работала с той молчаливой, почти исступлённой старательностью, какая совершенно не свойственна для юной принцессы.

Олаф, крякнув от натуги, подволок к клапанной коробке штурмбота оплетённый медной проволокой шланг, косо уходящий вверх, в густую тьму ограждения рубки. Тяжёлая бронзовая гайка с щелчком села на штуцер. Секунда — и Олаф рванул вентиль высокого давления. Тишину вспорол стремительный, свирепый шип. Борта штурмбота взбухли разом, с утробным, долгим стоном, мгновенно распрямляя складки. Бесформенная туша, тяжело ворочаясь, на глазах обретала хищный, угловатый силуэт. Анна, всё ещё на коленях, удерживала баланс, чувствуя, как вибрирует под ладонями резиновый борт, наполняясь бешеным напором жизни. Олаф перекрыл вентиль в тот самый миг, когда резина натянулась до звона, превратившись в тугой, почти стальной объём. Чуть стравив давление он впечатал носок ботинка в надутый борт — раз, другой. Резина ответила мгновенным, сухим и звонким щелчком, резонируя во влажном воздухе. Удовлетворённо кивнув, Венц, свесившись с края мостика коротко бросил:

— Спускаем.

Двое матросов, в четыре руки, единым слитным усилием вытолкнули резиновую плоть за край палубы. Лодка ухнула вниз и встретила волну гулким, сочным шлепком, взметнув сноп тяжёлых брызг, осевших на лице ледяной крупой. Внизу, у стального бока субмарины, на тёмной зыби закачалась чёрная, неуклюжая скорлупа — утлое продолжение их воли.

Олаф, расставив руки в стороны, немедля скользнул вниз, ловко перепрыгнув с борта подлодки на плот. Под его весом прогнулось резиновое дно, скрипнули уключины, но он деловито принялся закреплять швартовы и проверять вёсла. Анна осталась на палубе одна, опершись коленом о мокрый настил. Сердце колотилось в предвкушении. Гулко, часто, словно пойманная птица. Дождь стекал по лицу, по мокрому, жалкому помпону на шапке, по холодному стволу автомата торчащему из-под полы. Она не молилась — давно разучилась. Просто сидела и ждала, вглядываясь в возвышающийся над горизонтом корабль, до боли напоминавший «Нордлинг».

***

На центральном посту стояла та особенная, ватная тишина, какая случается лишь в железном чреве затаившейся субмарины. Она обретала почти физическую плотность: в ней отчётливо различался редкий стук конденсата, срывающегося с подволока на стальной настил — кап... кап... кап... — монотонный, как метроном вечности. Где-то в глубине машинного отсека остывающий металл вздыхал и пощёлкивал, жалуясь на холод пронизывающей воду. И сквозь эту механическую исповедь пробивался иной звук — её собственное сердце. Оно билось медленно, утробно, словно молот в руке уставшего кузнеца, и каждый его удар гасился толщей воды, давившей на корпус. Эльза стояла у помпы, вжавшись лопатками в её ледяную, потную от сырости сталь. Взгляд её был прикован к балкам трапа, уходящим вверх, в горловину люка, откуда сочился жидкий, разбавленный туманом свет.

Кристофф вынырнул из полумрака носового отсека. Шёл он тем особым шагом, каким ходят люди, несущие в себе решение, — шагом ровным, без суеты, но с той внутренней тяжестью, что делает каждое движение весомым. На ходу он запахивал плащ, пряча под мокрой прорезиненной тканью автомат, словно зверь, втягивающий когти перед прыжком. Его лицо, подсвеченное блёклым сиянием из люка, казалось высеченным из серого норвежского камня: слишком сосредоточенным, слишком замкнутым, чтобы замечать что-либо, кроме геометрии предстоящего боя.

Поравнявшись с Эльзой, он намеревался проскользнуть мимо, раствориться в люке, не задев её молчания. Но он остановился. Не по своей воле — его остановил её голос. Тихий и какой-то потусторонний, он возник будто не из горла, а из самой обшивки, как шёпот воды в балластной цистерне.

— Ты мог ей отказать.

Кристофф замер, не оборачиваясь, уставившись на ступени трапа, словно взвешивал не только вес собственного тела, но и всю невыносимую тяжесть того, что ждало его наверху. Пауза затянулась, в ней перетлевала зола невысказанных упрёков.

— Она бы всё равно пошла, — отозвался он так же глухо, наконец повернув голову. — Ты знаешь это не хуже меня.

Эльза судорожно сглотнула. Пальцы, стиснувшие собственные плечи, впились в шершавую вязь свитера с такой силой, что костяшки налились мертвенной белизной.

— Она не понимает, — выдохнула она. Голос дрогнул, истончился до надтреснутого звона. — Для неё это всё ещё книжка с картинками. Приключение. Она уверена, что если достаточно громко кричать «мы не такие», реальность расступится и пушки умолкнут.

Кристофф развернулся к ней полным корпусом. Теперь он видел её по-настоящему. В жидком свете тени под её запавшими глазами лежали фиолетовыми гематомами, а бескровные губы почти растворялись на фоне землисто-бледной кожи. Перед ним стояла не испуганная девчонка, а существо с перебитым хребтом, которое из последних сил удерживает себя в вертикальном положении, чтобы не осыпаться грудой острых осколков.

— Я знаю, что ты видишь, Эльза, — произнёс он, и его голос приобрёл ту особую, глухую вибрацию, какая бывает у людей, привыкших говорить сквозь шум дизелей. — Ты смотришь на меня, а видишь Ханса.

Имя ударило наотмашь. Она вздрогнула всем телом, будто через неё пропустили разряд тока. Взгляд на долю секунды остекленел, улетев в какое-то тёмное, только ей ведомое прошлое, но она силой воли выдернула себя обратно, в сырой полумрак поста.

— Я не... — попыталась она выстроить баррикаду из слов.

— Видишь, — перебил он мягко, но с настойчивостью прилива. — И это правильно. Я немец. Я офицер. Я отдаю приказ твоей сестре идти на абордаж гражданского судна. Всё это — факты, от которых не отмыться.

Он сделал полшага вперёд, и расстояние между ними сократилось до той опасной грани, где чужое дыхание становится осязаемым. Но он не переступил её, оставив зазор — крохотный, спасительный.

— Но я не он. Я пальцем её не трону. И никому другому не позволю. Потому что, в отличие от него, я понимаю, на чём держится эта посудина. На том, что твоя сестра всё ещё верит, будто в этом аду всё ещё можно оставаться людьми.

Эльза молчала. Дыхание её стало рваным, грудная клетка ходила ходуном, но она удерживала себя на краю, не позволяя сорваться в ту же чёрную истерику, что накрыла её получасом ранее.

— А если её убьют? — прошептала она наконец. — Что тогда будет держать эту лодку?

Кристофф дёрнул плечом, будто сбрасывая с себя невидимый груз. Он не ответил сразу. Отвернувшись к сломанному гирокомпасу он упёрся в него ладонью, словно проверяя его пульс, которого не было.

— Ты хочешь, чтобы я сказал тебе правду? — спросил он глухо.

— Я хочу, чтобы ты перестал притворяться, будто тебе всё равно. Я не слепая, Кристофф.

Он резко втянул воздух. Когда он заговорил снова, голос его звучал ниже, слова давались с трудом, как признание под пыткой.

— Твоя сестра... она смотрит на меня — и видит кого-то, кого я сам в себе уже не нахожу. Смеётся, когда Венц матерится. Пишет свой дневник, будто мы в исследовательской экспедиции. Она думает, что если по-настоящему верить в хорошее — оно случится. И знаешь что? — он поднял глаза. — Пока она рядом, я почти готов в это поверить.

Он замолчал. Эльза ждала. Капли конденсата падали где-то за её спиной, отсчитывая секунды.

— Я толком не спал двое суток, — продолжил Кристофф, и теперь в его голосе прорезалась та особая хрипотца, что приходит не от усталости, а от долгого, изнурительного разговора с самим собой. — Я лежу на койке, и каждый день с того самого момента думаю: что я скажу тебе, если она не вернётся? Как я буду смотреть в твои глаза, зная, что это я, вот этими руками, вот этим приказом, отправил её туда?

Он повернулся. Их взгляды встретились — впервые за весь этот долгий, выматывающий душу разговор, — и Эльза увидела в его глазах то, чего не ожидала и не смела надеяться увидеть в глазах немецкого офицера на мятежной, проклятой Богом и людьми подлодке. Голый, незамутнённый, животный ужас. Ужас не за себя — за неё, за Анну.

— Я... — начал он и осёкся. Челюсти сжались. Он мотнул головой, будто отгоняя слова, которые уже готовы были сорваться.

Эльза молчала. Ей не нужно было окончание фразы. Оно и так повисло в спёртом воздухе центрального поста, тяжёлое и невысказанное, как обещание, которое страшно произнести вслух. Кристофф выпрямился. Расправил плечи. Когда он заговорил снова, голос его звучал ровно, но в нём звенела та особая сталь, которая появляется у людей, принявших решение умереть, но не отступить.

— Слушай меня. Я приведу её обратно. Целой. Она спустится по этой лестнице, и первое, что она сделает, начнёт ругать меня за то, что я был слишком осторожен или слишком жесток. Мне плевать. Пусть орёт. Пусть ненавидит. Главное, чтобы она спустилась целой и невредимой.

Эльза смотрела сквозь него, в переборку, в никуда. Потом губы её дрогнули, и слова вышли едва слышно, одними выдохами:

— Кому мне верить? Ей? Тебе? Или себе?

— Себе, — сказал он без колебаний. — Потому что ты — единственный человек на этой лодке, который до сих пор чувствует. Остальные здесь уже научились обходится без чувств.

Эльза закрыла глаза. Ресницы её, мокрые, от так и не пролившихся слёз, дрожали. Он взялся за сталь лестницы.

— Я верну её тебе. Обещаю.

Кристофф шагнул на трап и стал подниматься. Ступенька. Ещё одна. Его фигура растворялась в полумраке верхнего люка, и Эльза смотрела ему вслед, пока последний отблеск света на чёрной резине плаща не исчез в сером проёме. А потом снова наступила тишина.

На мостике, под мелкой, секущей лицо водяной пылью ждал Венц. Он стоял у поручня, вцепившись в мокрый металл побелевшими пальцами, и смотрел вниз, в серую зыбь, где у стального бока субмарины колыхалась чёрная резиновая скорлупа. В ней уже сидел Олаф. Сгорбленная фигура, нервно перебиравшая весло, словно оружие, которому не терпелось пустить в ход. Анна, всё ещё на палубе, дёргала ремень автомата, проклиная скользкую пряжку и собственную неуклюжесть.

Когда Кристофф вынырнул из горловины люка, впустив за собой клуб спёртого, пропитанного соляром воздуха, и шагнул к лееру, намереваясь скользнуть вниз, к лодке, Венц вдруг выбросил руку коротким, точным движением, каким перехватывают падающий инструмент или останавливают зарвавшегося юнгу. Не грубо, но с той властной, не терпящей возражений твёрдостью, что въелась в его плоть за годы командования вахтой и выживания в стальной утробе.

— Слушай, — произнёс он тихо, почти интимно, так, чтобы слова эти канули в пространство между ними, не достигнув чужих ушей. Голос его, обычно сочащийся цинизмом, точно ржавая вода из прохудившейся трубы, звучал сейчас иначе — из него выветрилась привычная желчь, исчезло вечное ёрничанье, оставив лишь усталую, горькую серьёзность человека, который перевидал слишком много мёртвых, чтобы верить в красивые жесты живых.

— Забудь про слова Анны. Про «никаких жертв». Про «мы не пираты». Всё это, конечно, благородно, герр лейтенант, выглядит красиво в романах и на пропагандистских плакатах, но благородство, поверь моему горькому опыту, не лечит воспаление лёгких и не набивает пустой желудок.

Он выдержал паузу, давая словам осесть в сыром воздухе. Взгляд его — острый, цепкий впился в лицо Кристоффа, ощупывая каждую черту, словно проверяя, дошло ли сказанное до самого нутра.

— Захватите трофеи и пулей оттуда. Что найдёте — жратву, лекарства, сигареты, хотя бы грёбаный компас, по которому мы наконец поймём, в какой заднице нас носит. Всё, что схватите. И уносите ноги. Никаких разговоров. Никаких переговоров. Никакого, мать его, благородства. Все должны вернуться. Ты. Олаф. И эта… — он мотнул подбородком в сторону палубы, где Анна, не подозревая о разговоре, безуспешно сражалась с мокрыми рыжими косами, которые ветер то и дело швырял ей в лицо, — …рыжая заноза в моём седалище, которая всерьёз полагает, будто войну выигрывают хорошими манерами, не особенно вникая в то, по какую сторону штыка она находится.

Кристофф проследив за его жестом скользнул по женскому силуэту, размытому водяной взвесью.

— Знать бы ещё, на какой стороне штыка мы с тобой. — произнёс он наконец, риторическим вопросом подтверждающим лишь голую констатацию абсурда, ставшего их реальностью. Помедлив секунду, он протянул руку открытой ладонью вверх, без тени напряжения. — Спасибо, Венц.

Радист хмыкнул, коротко, сухо, но в этом звуке, вкупе с ответным рукопожатием, на его губах мелькнула та самая, привычная ухмылка, кривая и почти родная в своей неизменности.

— Да поможет нам бог.

Он отпустил руку Кристоффа, и тот, больше немедля ни мгновения, протиснулся сквозь леерное ограждение, ухватился за мокрые скобы и исчез в серой пелене, спускаясь на палубу к остальной абордажной команде.

***

Резиновые борта плота приняли на себя тяжесть троих с неохотным, влажным скрипом — так старая лодочная уключина жалуется на забытые в сарае годы. Надутые чёрные бока осели сразу и глубоко, почти сровнявшись с маслянистой поверхностью; серая, вязкая гладь теперь лизала края надувных подушек, и казалось, ещё одно движение — и ледяная солёная жижа перехлестнёт через борт, смешиваясь с пресным потом и страхом. Анна, пристроившаяся на корме плечом к плечу с Олафом, вцепилась в короткое пластиковое весло — грубое, неудобное, созданное для торопливой переправы, а не для плавания. Холод просачивался сквозь прорезиненную ткань плаща, сквозь грубую шерсть свитера, сквозь саму кожу. Он уже не спрашивал разрешения, а вгрызался прямо в кости, в самую глубь, где ещё билась память о тепле, о лете, о том, как когда-то вода была прозрачной и ласковой.

Первое же погружение весла открыло ей правду, которую она до этого знала только из чужих рассказов: Атлантика не терпит фамильярности. Весло вошло в воду не с плеском — с глухим, чмокающим звуком, будто океан нехотя, с отвращением раздвинул свои холодные мускулы, а потом сразу начал смыкать их, хватая лопасть липкими, неутомимыми пальцами. Каждый гребок становился поединком: надо было не столько грести, сколько вырывать весло обратно, выдирать его из цепкого, тягучего плена, и Анна почти физически ощущала, как сила, которая тысячелетиями облизывала скалы и топила корабли, теперь испытывает её на прочность — по сантиметру, по сухожилию, по удару сердца.

Когда-то ей казалось, что тонуть — это громко: крики, выстрелы, оркестр на палубе и газетные заголовки к утру. Теперь она знала точно — тонут молча. В ледяной воде, в тумане, без свидетелей. Она лишь крепче сжала весло, вогнала его в воду по самую рукоять и потянула — с такой яростной злостью, словно океан был лично повинен во всех вопросах, оставшихся без ответа.

Олаф грёб с ней в унисон — по крайней мере, пытался. Их вёсла входили в воду почти одновременно, почти в такт, но ритм ускользал от него, как живой; каждый третий или четвёртый гребок сбивался, ломался, и мальчишка замирал на короткую, судорожную секунду. Весло застывало в воздухе, на кончике его лопасти дрожала тяжёлая капля, — а потом он выдыхал сквозь стиснутые зубы и снова вгрызался в воду. Дыхание его было прерывистым, с неприятным, мокрым присвистом. Пилотка, промокшая насквозь, сползла к правому уху, открывая свалявшиеся, тёмные от влаги пряди, и Олаф то и дело дёргал головой — резко, по-птичьи, — пытаясь водворить её на место без помощи рук, которые были заняты веслом.

Кристофф сидел на носу, спиной к ним, обратив лицо к надвигающемуся из тумана судну. Он грёб один, но каждый его гребок стоил двух их. Мощный, размашистый. Его спина, обтянутая чёрной прорезиненной тканью, казалась каменной стеной — несокрушимой, непроницаемой, последним бастионом, за которым можно укрыться от всего этого кошмара. Анна смотрела на эту спину и думала о том, что там, под плащом, под мокрой формой, бьётся сердце. Такое же испуганное, такое же живое, как и её.

Дождь усиливался. Теперь это были не просто мелкие, секущие капли — с неба сыпалась сплошная водяная пыль, перемешанная с клочьями тумана, и дышать становилось всё труднее. Воздух был густым, солёным, он забивал лёгкие влажной ватой, оседал на губах горькой плёнкой. Анна провела языком по потрескавшимся губам — и вдруг, с той внезапной, почти болезненной отчётливостью, какую даёт только голодное воображение, ощутила вкус горячего шоколада. Того самого, что подавали в дворцовой кухне долгими зимними вечерами, когда за окнами выла вьюга, заметая сосны до самых макушек, а они с Эльзой, ещё совсем детьми, сидели на медвежьей шкуре у камина и слушали сказки старой няньки. Голос её, скрипучий и ласковый, и запах топлёного молока, и мягкий свет, ложащийся на золотые обои — всё это вдруг вспыхнуло перед внутренним взором с такой ослепительной, непростительной яркостью, что у Анны защипало в глазах. Она зажмурилась, резко мотнула головой, отгоняя видение — прочь, прочь, не сейчас, — и сильнее налегла на весло.

Впереди, в белёсой мути, рос тёмный силуэт. С каждым гребком он обретал всё более чёткие очертания. Сначала просто сгусток тьмы, потом размытый контур небольшого корпуса, потом отдельные детали: ржавые потёки на обшивке, облупившаяся краска, покосившаяся труба с рваными краями. Судно было старым, возможно даже из тех, что помнили ещё мирные времена и, казалось, само удивлялось тому, что всё ещё держится на плаву. Оно сидело в воде низко, по-хозяйски, словно усталый зверь, который прилёг отдохнуть и вовсе не собирается никуда спешить.

Кристофф, не прекращая грести, вглядывался вперёд, поверх леерного ограждения, и Анна увидела, как напряглись его плечи.

— На палубе минимум семь человек, — бросил он, не оборачиваясь. Голос был тихим, но в сыром воздухе каждое слово звучало отчётливо, как удар метронома. — Четверо у надстройки. Ещё трое у борта.

Плот продолжал скользить ближе.

— Не торопимся. Спокойно.

Анна почувствовала, как Олаф рядом с ней выдохнул — длинно, прерывисто, словно только сейчас вспомнил, что вообще умеет дышать. Семь человек. Семь. Их всего трое. Правда, у них автоматы, и Венц на мостике с пулемётом, но всё равно — семь против трёх. Или уже больше? Она вглядывалась в серую муть, пытаясь сосчитать тёмные тени, мелькающие наверху, но они двигались слишком быстро, слишком слаженно, чтобы можно было уследить.

— Без моей команды не стрелять, — повторил Кристофф, всё так же не оборачиваясь. Он по-прежнему смотрел вперёд, на приближающийся борт, и голос его звучал ровно, даже буднично, словно он напоминал о чём-то само собой разумеющемся. — Что бы ни случилось, ждёте моего приказа.

— Ясно, — выдохнул Олаф. Анна не ответила. Она лишь несколько раз коротко, судорожно кивнула спине Кристоффа, не в силах оторвать взгляда от палубы. Мокрая пелена тумана искажала расстояние и звук, превращая чужой корабль в размытое пятно. Сперва ей почудилось, что судно мертво — только гулкая пустота гуляет по надстройкам. Но потом, равно как и капитан, она заметила движение. Фигуры. Они сбивались в кучки и тут же рассыпались веером, занимая позиции, недоступные взгляду с воды. В их движениях не было паники. Не было суеты, которую она ожидала увидеть у моряков, внезапно остановленных посреди океана немецкой подводной лодкой. Вместо этого была какая-то странная, почти военная слаженность.

Она хотела сказать об этом Кристоффу, но слова застряли в горле. Что она скажет? «Мне кажется, они двигаются как-то не так»? Это прозвучит глупо. По-детски. Она и сама себе не до конца верила — может, просто нервы, расшатанные до предела, подсовывают ей ложные образы? Может туман, как вечный обманщик, искажает реальность, превращая обычных, усталых моряков в призрачных солдат. Она промолчала. Только крепче сжала весло и продолжала грести, чувствуя, как холод подбирается к сердцу, обволакивая его ледяной, липкой плёнкой, от которой уже не согреться.

Нервы с каждой секундой натягивались всё сильнее, на фоне чего Олаф ещё раз проверил, что его автомат действительно спрятан под полами плаща. Его лицо, бледное, с заострившимися скулами, выражало ту особую, отчаянную сосредоточенность, какая бывает у людей, которые изо всех сил стараются не думать о том, что их ждёт. Он смотрел прямо перед собой, на приближающийся борт судна, и губы его шевелились. Беззвучно, почти неуловимо. Анна не сразу поняла, что он делает. Он считал. Считал гребки. Как в детстве считают шаги до дома, чтобы не бояться темноты. Раз, два, три. Раз, два, три. Монотонный, убаюкивающий ритм, пока плот, с глухим, чавкающим звуком, не уткнулся в борт сухогруза. Резина проскрежетала по ржавой обшивке, оставляя мокрый след, и замерла, покачиваясь на волне. Здесь, в тени корпуса, было ещё темнее, ещё холоднее. Вода плескалась о сталь с каким-то особенно зловещим, засасывающим звуком, словно сама бездна пыталась утянуть их вниз, под киль, туда, откуда не возвращаются.

Сверху, из белёсой, зыбкой мути, свисал штормтрап — верёвочная лестница с деревянными перекладинами, потемневшими от воды и времени до цвета старой, размокшей коры. Он покачивался в такт волне — медленно, устало, как маятник, которому давно пора остановиться. Каждая перекладина была мокрой, ненадёжной на ощупь, даже на расстоянии. Анна задрала голову, пытаясь разглядеть, куда он ведёт, но увидела только серую, бесконечную пелену, в которой смутно проступали рваные очертания фальшборта и больше ничего. Корпус корабля был небольшим, приземистым, почти припавшим к воде, но в эту секунду, снизу, с этого утлого, раскачивающегося плота, он казался совершенно недосягаемым — вертикалью, уходящей в никуда, стеной, на которой не за что зацепиться взглядом. Где-то там, наверху, за этой стеной, были люди. Они ждали. И от этого ожидания, молчаливого и почти осязаемого, по спине бежал холодок, не имеющий ничего общего с ледяной водой, в которую вот-вот предстояло окунуться по пояс.

Привязав швартов к трапу, Кристофф поднялся первым. Движения его были быстрые, точные, отточенные до той механической, почти безотчётной чистоты, когда тело действует быстрее мысли, лишенное даже тени сомнения. Он ухватился за мокрые, скользкие верёвки, рванул вниз, проверяя натяжение. Трап выдержал. Тогда он, не медля ни секунды, вскинул автомат на спину и начал подъём. Мокрая резина плаща блестела в сером, дневном свете, и капли дождя стекали по чёрной, лоснящейся ткани, по чёрной фуражке, по напряжённым, перекатывающимся под тканью плечам. Он поднимался быстро, хищно, с той особой, пружинистой лёгкостью, какая бывает у зверя, почуявшего добычу и уже не сомневающегося в своём праве на неё.

— Давай, Олаф, — сказала Анна, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Ты следующий.

Олаф кивнул. Его лицо, и без того бледное, теперь стало цвета сырой простыни. Он схватился за верёвки, подтянулся, и его тело, обтянутое мокрым плащом, начало медленно, неуклюже подниматься вверх. Одна перекладина. Вторая. Третья. Анна видела, как дрожат его руки, как он судорожно перехватывает верёвки, боясь сорваться. На полпути он замер, прижался лицом к мокрому дереву перекладины, и Анна услышала его дыхание — частое, рваное, похожее на всхлип. Она уже хотела крикнуть, спросить, всё ли в порядке, но он вдруг мотнул головой, резко выдохнул и продолжил подъём. Медленно. С упрямством человека, который боится до смерти, но всё равно идёт вперёд.

Когда его фигура растворилась в тумане над фальшбортом, Анна осталась одна. Плот покачивался у стального борта, тёрся резиной о ржавчину, издавая противный, скребущий звук. Вода плескалась где-то совсем близко, словно дышала в затылок. Она посмотрела вверх — туда, где исчезли Кристофф и Олаф, туда, где её ждало неизвестное. Она посмотрела на свои руки — мокрые, замёрзшие. Руки принцессы, которые когда-то держали кисти для рисования, перелистывали страницы романов, поправляли кружева на бальных платьях. Теперь они сжимали автомат, пахли морем и дрожали от холода.

Анна поднялась. Плот угрожающе качнулся, просел под её весом, но выдержал. Она осторожно шагнула к трапу, схватилась за мокрые верёвки. Они оказались холодными, грубыми. Она потянула на себя, по наитию проверяя, выдержит ли, и начала подъём.

Первая перекладина далась легко. Вторая — тоже. На третьей она почувствовала, как автомат, болтающийся за спиной, бьёт по позвоночнику в такт качке. На четвёртой нога предательски скользнула по разбухшему, склизкому дереву. Мир качнулся, и Анна повисла на онемевших руках, чувствуя, как мышцы наливаются чугуном невыносимой тяжести. Внизу, совсем рядом, дышала серая, равнодушная вода — ненасытная, ждущая лишь неверного движения. Сердце сжалось в ледяной ком и рухнуло куда-то в живот. Стиснув зубы до хруста, она нашарила носком ботинка опору возвращая равновесие. Короткий вдох и снова рывок вверх к следующей балке, пересиливая собственное тело. Пятая. Шестая.

К тому времени, когда её голова показалась над фальшбортом, она уже не чувствовала ни рук, ни ног, ни страха. Только холодную, расчётливую решимость закончить этот бесконечный подъём, чтобы дать мышцам хотя бы секунду передышки от свинцовой боли.

Чьи-то руки — сильные, грубые, с мёртвой, не терпящей возражений хваткой — схватили её за локоть и одним резким, точным рывком втащили на палубу. Она узнала эту хватку раньше, чем увидела лицо: Кристофф. Только он умел держать так — жёстко, но не больно, как будто боялся, что если ослабит пальцы, она растворится в тумане или упадёт обратно, пересчитывая перекладины уже в другую сторону. Анна не успела даже выпрямиться. Ноги подкосились, и она рухнула на колени, упёршись ладонями в холодное, плачущее дождём железо. Всё, что сейчас имело значение — вдох. Жадный, хриплый, раздирающий горло. Она глотала сырой воздух, смешанный с солью и туманом, чувствуя, как дрожит каждая жила от пережитого напряжения.

Лейтенант опустился рядом так близко, что Анна ощутила тепло его тела сквозь мокрый, продуваемый ветром плащ. Его взгляд, обычно колючий и быстрый, теперь двигался медленнее, тяжелее: он ощупывал её лицо, плечи, руки, словно выискивая невидимые глазу повреждения. Шершавые пальцы скользнули по внутренней стороне запястья — туда, где под тонкой кожей билась торопливая, живая жилка. Он замер на мгновение, считывая ритм, убедив себя, что кости целы, что мышцы ещё помнят, как держать её жизнь. Только потом его рука задержалась, на одно лишнее, неуставное, предательски тёплое мгновение. Но тут отпустила, будто обжёгшись.

Анна подняла на него глаза — мокрые от дождя, но ясные. Она едва заметно качнула головой, безмолвно давая понять: Всё в порядке. Я цела. Он выдохнул. Коротко, почти беззвучно. Уголок его рта дрогнул — не улыбкой, нет, просто едва заметным движением. Этого вполне хватило.

А затем, словно по беззвучной команде, оба одновременно повернули головы в сторону палубы — туда, где серый, размытый туманом мир обретал наконец чёткость и угрозу.

Палуба старого сухогруза была пуста. Почти пуста. Только у надстройки, метрах в десяти от них, стояли люди. Много людей. Они не кричали. Не размахивали руками. Не пытались бежать. Они просто стояли и смотрели молча, сосредоточенно, как смотрят не на врага, а на цель.

Кристофф стоял впереди, чуть выдвинувшись, заслоняя собой и Анну, и Олафа. Его автомат пока ещё висел на плече, но руки уже лежали на нём. Не напряжённо, но готовые в любой момент вскинуть оружие. Он медленно, очень медленно поднял левую руку, призывая к тишине, и, не оборачиваясь, едва слышно бросил через плечо:

— Стоять.

Анна почувствовала, как Олаф рядом с ней замер, буквально окаменел. Его автомат смотрел в палубу — он выполнил приказ, даже не успев осознать. Она сама опустила ствол, чувствуя, как холодный металл скользит в мокрых пальцах.

Никто не произнёс ни слова. Только дождь барабанил по палубе, по ржавым надстройкам, по их мокрым плащам.

Глава 16 - "Пиратская доля"

Тишина на палубе стояла такая, что Анна слышала, как кровь пульсирует в висках — мерно, тягуче, будто само время загустело и теперь текло сквозь неё с трудом, как холодная патока. Дождь барабанил по ржавому железу палубного настила, по туго натянутому брезенту грузовых люков, и чёрной, лоснящейся от влаги резине их плащей. Удар каждой капли, отдавался в позвоночнике крошечным эхом, уходящим куда-то в пятки и возвращающимся обратно холодной дрожью. Она не смела пошевелиться. Никто не смел.

Их было семеро на палубе, против троих пришедших с моря, и стояли они в разброс, но с какой-то странной, почти балетной выправкой, от которой у Анны неприятно заныло под ложечкой. Их плечи были развёрнуты, подбородки приподняты, руки пусты, но пустота эта казалась обманчивой, как гладь воды над барьерным рифом. Ни винтовок, ни автоматов, ничего, что можно было бы назвать оружием, и всё же Анна не сомневалась: оружие есть. Оно спрятано под промасленными куртками, в глубоких карманах, за пазухой, в рукавах. Там, где его не видно, но откуда его можно выхватить за одно короткое, неуловимое глазу мгновение. И все молчали. Молчание длилось, набухало, впитывало в себя шорох дождя и скрип снастей, становясь практически невыносимым.

Тот, что стоял чуть впереди остальных, пожилой, кряжистый, с лицом, дублёным солью всех океанов, первым нарушил тишину. Жёсткая, как металлическая стружка, седина пробивалась из-под ворота, а в тяжёлых кистях и чуть расставленных ногах чувствовалось спокойствие хозяина, давно привыкшего, что стихия ему подвластна. Он шагнул вперёд, неспешно, даже вальяжно, сунув большие пальцы за ремень, и в нём не было ни тени страха, ни унции подобострастия, которого Анна, ожидала от гражданского капитана, застигнутого врасплох немецкой подлодкой посреди бескрайней Атлантики. Он был хозяином, вышедшим на порог встретить незваных, но давно предвиденных гостей.

— Kapitän? — произнёс он по-немецки, с хрипотцой заядлого курильщика.

Кристофф стал тем, кем его вылепила война: офицером Кригсмарине, чья спина не гнётся даже под грузом смертельной усталости. Капли дождя стекали по лакированному козырьку фуражки, по жёсткой, словно вырезанной из морёного дуба линии скул, по автоматному ремню, и в их монотонном биении было что-то от метронома, отмеряющего секунды перед неминуемым. Он не ответил сразу. Его взгляд, острый, холодный, как арктическая вода, скользнул по лицам: по седому капитану, по старпому с неестественно прямой, почти гротескной спиной, по остальным, замершим у надстройки, точно гаргульи на фасадах старого, готического здания.

— Oberleutnant Bjorgman, — представился он наконец. Голос его прозвучал ровно, без тени сомнения. — Старший помощник командира подводной лодки U-232. Проводим досмотр нейтральных судов в этом квадрате.

Седой моряк чуть склонил голову с какой-то особой, ироничной учтивостью. Уголок его рта, спрятанный в жёсткой поросли щетины, едва заметно дёрнулся не то от усмешки, не то от нервного тика.

— Lindqvist, — представился он, и акцент, прорезавшийся в его немецком, был странным, размытым, почти неуловимым, как радиосигнал, пробивающийся сквозь помехи. Не шведским. Анна слышала шведскую речь с детства. Эренделльские купцы и консульские чиновники часто наведывались в их порт, и мягкая певучесть этого языка была ей знакома до мельчайших оттенков. — Торговое судно «Meena», порт приписки Гётеборг. Груз — сельскохозяйственное оборудование для лесопилок. Идём в Рейкьявик.

Кристофф медленно кивнул, не сводя глаз с капитана. Анна видела, как его скулы то напрягаются, то расслабляются. Верный признак того, что внутри у него всё сжато в тугую, готовую лопнуть пружину. Она уже достаточно хорошо его изучила, чтобы не заметить. Знала этот прищур. Этот лёгкий наклон головы, с которым он слушал, будто взвешивал каждое слово на невидимых весах.

— Лес и оборудование… — повторил Кристофф задумчиво осматриваясь вокруг, и в голосе его проскользнула едва уловимая, почти незаметная нотка, которую Анна безошибочно назвала бы чутьём. — Что ж, капитан Линдквист. Я должен взглянуть на ваши накладные и груз. Таков порядок.

— Валяйте, командир. — Линдквист коротко, по-мужицки хмыкнул носом и развёл руками, просто, деловито, словно показывал: «гляди, мол, пусто». На левом запястье, чуть выше того места, где должен был находиться манжет часов, Анна заметила тонкую белую полоску старого шрама. Линия была чересчур ровной для случайной травмы и слишком длинной, чтобы её можно было оставить рыбацкими снастями.

Она перевела взгляд на старпома, инстинктивно, движимая тем же порывом, что заставляет добычу отслеживать хищника, даже когда тот притворяется спящим. Белобрысый, с неестественно оттянутыми в стороны ушами, словно сама природа, устав лепить человеческое, приделала их наспех, второпях. Он стоял чуть позади капитана, заложив руки за спину, но не свободно, не с той ленивой грацией, с какой усталый вахтенный греет друг об друга озябшие пальцы, а именно заложив, сцепив пальцы в замок, расставив ноги на ширине плеч, и расправив плечи так, что моряцкая куртка натянулась на лопатках, едва не треща по швам. Из-под расстёгнутой куртки торчал ворот грубого шерстяного свитера, но Анна, сама не зная как, заметила то, на что, раньше казалось, ни в жизнь бы не обратила внимания. Под свитером, на шее, тонкая цепочка. Стальная, тусклая, матовая. Солдатский жетон? Она не была уверена в этом, цепочка лишь угадывалась, впечатанная в мокрую шерсть свитера, но воображение, разогнанное страхом и адреналином, уже рисовало перед внутренним взором юной, необстрелянной девушки все возможные исходы этой встречи, один кошмарнее другого.

Линдквист, в свою очередь, тоже не терял времени даром. Он оглядывал незваных гостей с тем спокойным, хозяйским вниманием, и вдруг его взгляд, скользнув по вымокшей, ссутулившейся фигуре Кристоффа, пересёк пространство в один шаг и упёрся в Анну. Взгляд задержался на секунду дольше, чем того требовала простая вежливость или мимолётное любопытство. Его седая, кустистая бровь приподнялась, прорезав лоб глубокой горизонтальной складкой. Взгляд прошёлся по ней сверху вниз и снизу вверх, цепкий и оценивающий, но лишённый той сальной похоти, которую она привыкла распознавать в мужских взглядах за время своего страшного плена. Нет, в этом взгляде было иное: холодное, почти научное любопытство, какое бывает у энтомолога, обнаружившего редкий экземпляр в неожиданном месте.

— Герр обер-лейтенант, — сказал он, кивнув в сторону девушки. — У тебя, я погляжу, пассажирка на борту?

Кристофф обернулся бросив быстрый взгляд на Анну.

— Я, конечно, понимаю, война и дела всякие бывают. Но не уж то теперь и баб в экипажи берут? Неужели всё настолько плохо?

Он произнёс это, казалось бы, совершенно буднично и отстранённо, даже не распробовав на вкус, но Анна физически ощутила, как её просвечивают, разбирают на составные части, пытаются классифицировать с той холодной, беспощадной отстранённостью, с какой таможенник оценивает контрабандный товар. Кто она? Талисман экипажа, согревающий койку командира? Пленница, за которую надеются получить выкуп? Шпионка? Гостья из иного, нездешнего мира?

— Долгая история, — коротко бросил Кристофф, в сухости отрубающей все дальнейшие расспросы. — Не всем распоряжениям начальства есть логичное объяснение.

— Хе-хе, это верно... — Линдквист крякнул, почесав заросший щетиной подбородок. — Ну что ж, дело твоё командирское. Кто я такой, чтобы указы обсуждать. — Он помолчал мгновение, всё ещё косясь на Анну, но уже без прежнего, острого, как скальпель, любопытства, так для порядка, словно закрепляя за ней в уме какую-то собственную метку. — Только знаешь, герр обер-лейтенант, на флоте баба оно так-то — к беде. Старая примета. Сам, поди, слышал.

Он помолчал мгновение, всё ещё косясь на Анну, но затем его обветренное лицо вновь разгладилось в подобие радушной маски.

— Ладно, хорош трепаться. Проходи в каюту, оберлейтенант. Документы там, глянешь, если охота. А то погодка, мокрядь хуже некуда, на палубе сыро, как в нужнике. — Он бросил короткий взгляд за борт, туда, где серая, вскипающая барашками волн Атлантика сливалась с почти таким же серым, бесчувственным корпусом замершей подлодки, и добавил с неожиданной, почти подкупающей доверительностью:

— Кофе у меня, правда, дерьмо. Жидкий, горький. Но горячий. В такую сырость самое оно. По глотку примешь и вроде как человеком становишься.

Он развернулся всё так же неспешно, словно приглашал не вооружённых автоматами незнакомцев, а старых приятелей, с которыми предстоит скоротать вахту, и двинулся к надстройке, шаркая подошвами резиновых сапог по мокрому настилу. Его старпом, тот самый белобрысый со стальной цепочкой под свитером, отступил на шаг, пропуская гостей, и Анна заметила, как его пальцы, сцепленные за спиной в замок, на мгновение разжались и вновь сомкнулись быстро, рефлекторно, словно проверяя, на месте ли нечто, спрятанное в рукаве.

Они двинулись по мокрой палубе, точно похоронная процессия без оркестра: впереди Линдквист, задающий ритм своей неторопливой, хозяйски-вальяжной походкой, за ним, на полшага позади, Кристофф, чья спина даже под тяжестью намокшего плаща оставалась прямой, как прицельная планка. Следом лопоухий старпом, ступающий почти бесшумно, с той особой кошачьей пластикой, что вырабатывается у людей, привыкших передвигаться в тесных отсеках или в тылу врага, а замыкали шествие Анна и Олаф — двое чужаков, двое призраков, невесть каким ветром занесённых на этот пропитанный ложью и солью транспорт.

Дождь хлестал по лицам, мелкий, но частый, уже не каплями, а сплошными водяными жгутами, секущими кожу. Барабанил по ржавым переборкам, по металлическому настилу, превращая его в скользкую, блестящую дорожку, и в этом монотонном ритме было что-то гипнотическое, словно сама стихия Атлантики пыталась убаюкать их бдительность перед тем, что должно было случиться. Анна чувствовала спиной чужие взгляды. Те самые, что оставались позади, тяжёлые, цепкие, провожающие, как стволы орудий, медленно поворачивающиеся вслед уходящей цели. Она не оборачивалась. Не смела. Но кожей, каждой порой, каждым волоском на загривке ощущала, как эти взгляды скользят по её спине, задерживаясь на лопатках, на шапочке с нелепым помпоном, на мокрых, прилипших к шее рыжих прядях волос. Они оценивали, изучали, запоминали.

Линдквист шагая неторопливо, заговорил первым. Не оборачиваясь, не повышая голоса, будто делился пустяковым, внезапно пришедшим на ум наблюдением, каким делятся старые знакомые, коротающие время за трубкой и стаканом скверного виски у огня в камине:

— Слышь, герр обер-лейтенант, байку расскажу! — он чуть придержал шаг, пропуская Кристоффа поближе, и Анна увидела, как его плечи на мгновение напряглись. Или это только показалось? — Тут третьего дня нас уже останавливали также. Другая ваша подлодка. — Он хмыкнул коротко, сухо, точно кашлянул в кулак. — Номеров даже и не запоминал, мне они, знаешь ли, как рыбке зонтик. А капитан молодой, прыткий. Проверил документы, груз, задал пару вопросов — так, для проформы. Сказал, что всё в полном порядке, и пожелал счастливого пути. Мир тесен, не правда ли?

Кристофф не замедлил шага, не обернулся. Но Анна, шедшая позади, заметила, как его правая рука чуть скользнула по автоматному ремню туда, где удобнее перехватить оружие.

— Вот как, — сказал Кристофф ровно. — И что же за лодка?

— Да кто ж их разберёт-то? Война, герр обер-лейтенант. Своих не всегда узнаёшь. Главное — что всё закончилось хорошо. Нас ведь тоже, не дай бог что, в море случится, сразу за одно место подвесить готовы.

Они подошли к двери надстройки. Линдквист посторонился, пропуская Кристоффа вперёд.

— Признаться, не ожидал увидеть досмотровую команду снова так скоро. Но раз уж вы здесь... — он потянул массивную, белую дверь, ведущую в надстройку. — Прошу…

— В таком случае вы не станете возражать, если мои люди осмотрят палубу и трюм пока мы беседуем.

Линдквист глянул на Анну и Олафа, потом снова на Кристоффа. Пожал плечами.

— Дело ваше, герр офицер. Глядите, если охота. Мне скрывать нечего. Только уговор, пускай аккуратнее. Там оборудование тонкое, лесопильное. Вибрации не любит, а нервных тем паче.

Кристофф обернулся к Анне стремительно, почти незаметно для чужих глаз, одним коротким, скупым движением, и она поймала этот взгляд. Мгновенный, как вспышка сигнальной лампы в ночном море, как световая морзянка, понятная лишь тому, кто знает шифр. В нём без слов читалось: «Будь готова ко всему. Смотри в оба — каждую тень, каждую складку брезента, каждую руку, тянущуюся к поясу. И, ради всего святого, не лезь на рожон.» А вслух он сказал другое — тихо, по-немецки, одними губами, так, чтобы звук гасился в мокрой шерсти её шапочки и в шорохе дождевых струй, чтобы никто, кроме неё и, может быть, Олафа, застывшего за плечом, не разобрал ни единого слога.

— Осмотрите палубу и трюм. Ищите всё что покажется вам подозрительным. Если что-то обнаружите — доложите мне. Никакой самодеятельности. — Он помедлил, и что-то тёмное, похожее на тень, пробежало по его лицу. — Поняла?

— Да, — ответила Анна, и собственный голос прозвучал в её ушах твёрже и звонче, чем она сама ожидала, словно внутри неё, под слоями промокшей одежды и смертельной усталости, всё ещё жила та принцесса Эренделла, что привыкла говорить «да» с прямой спиной и сухими глазами. — Поняла.

— Олаф, ты с ней. — Кристофф перевёл на юношу взгляд, лишённый всякого снисхождения к возрасту. Лишь холодная, трезвая оценка боеспособности единицы. — Смотрите в оба.

— Jawohl, — выдохнул Олаф. Его лицо под синей пилоткой было бледным, но глаза стали цепкими, по-мальчишечьи злыми.

Капитан Линдквист наблюдал эту короткую, почти безмолвную сцену с тенью едва уловимой усмешки, притаившейся в углах обветренных губ. Когда пауза растянулась до грани, за которой молчание становится уже не предосторожностью, а откровенной неловкостью, он лениво, не меняя позы, кивнул коренастому матросу, привалившемуся спиной к металлической стенке. Анна была готова поклясться: его физиономия напоминала надрессированного бульдога, которому приказали не лаять.

— Проводи. Покажи, где трюм. Пусть глянут, если охота, — бросил капитан по-шведски и добавил тише, так что разобрала лишь Анна: — Без шума.

Она перехватила его взгляд — холодный, математически выверенный расчёт человека, просчитывающего переменные на пять ходов вперёд. Ни одна мелочь не отдавалась на милость ветра, волн или чужого непредсказуемого сердца. Дождь затихал, или ей это только чудилось? Чудилось. Он с прежней монотонной настойчивостью барабанил по палубе, и лишь сердце, колотившееся где-то у горла, мало-помалу замедляло свой бешеный ритм, подстраиваясь под шаги уходящих.

Кристофф шагнул к надстройке. Линдквист посторонился, пропуская его вперёд — слишком учтивый, слишком театральный жест, совсем не вязавшийся с образом старого морского волка, каким он притворялся. Белобрысый старпом двинулся следом, замыкая процессию. У него были светлые, почти бесцветные, выцветшие на полярном солнце или во тьме отсеков глаза. Он не улыбался. Не упирался. Просто скользнул по девушке взглядом, как скользит луч прожектора эсминца по воде в поисках затаившейся подлодки. Анна ощутила это касание — оценивающее, мгновенно приклеившее к ней безмолвный ярлык, но выдержала его, не моргнув и не опустив ресниц. Лишь когда дверь надстройки с тяжёлым, лязгающим, гробовым звуком захлопнулась за тремя мужчинами, она позволила себе выдохнуть.

На палубе, ставшей вдруг чужой и неуютной, точно комната, из которой только что вынесли покойника, остались семеро. Пятеро против двоих. Анна медленно пересчитала людей. Движение её глаз, лёгкое, как луч карманного фонарика, скользнуло по лицам и погасло. Двое стояли у фальшборта, метрах в пяти, ссутулившись под дождём, но не кутаясь в плащи. Странная, противоестественная неподвижность. Один привалился плечом к комингсу грузового люка, ближе к корме, и его поза, нарочито расслабленная, почти ленивая, обманывала ровно до тех пор, пока взгляд не натыкался на кисть, лежащую на бедре в каких-нибудь трёх дюймах от подозрительной выпуклости под курткой. Четвёртого Анна отыскала не сразу. Он стоял у леера, на мостике, задрав голову к дымовой трубе, и разглядывал её с тем же холодным, хозяйским любопытством, с каким разглядывал бы внезапно появившуюся на корпусе вмятину.

Пятый находился совсем рядом, в трёх шагах, не больше, и его присутствие ощущалось почти физически, как жар от распахнутой докрасна раскалённой печной дверцы. Он был моложе остальных: может, ровесник Кристоффа, может, немного старше, но что-то в его лице говорило, что молодость закончилась давно, если вообще когда-то начиналась. Такие лица не запоминаются сразу, но, однажды осев в памяти, уже не стираются: узкое, скуластое, с тонкой нитяной полоской губ и ранней проседью на висках. Анна перевела взгляд ниже на кисти рук, с хрустом переминавшие друг друга. Фаланги пальцев этого человека были картой боевых действий в миниатюре: старые, побелевшие шрамы, глубокие порезы, следы ожогов. Такие же, мелькнула мысль, были у Фолькера. У Свена. У всех, кто берётся за оружие явно не вчера. И такие уж точно не зарабатывают, таская мешки с опилками на лесопилке.

Их было пятеро, а противостояли им лишь двое. Принцесса, чьи руки ещё хранили воспоминание о гладкости дворцового фарфора, и мальчишка, чьи пальцы, сжимающие сейчас автомат, всего год назад не знали ничего тяжелее карандаша да ложки с овсяной кашей.

Она медленно повернула взгляд на Олафа. Тот стоял рядом, плечом к плечу, так близко, что она чувствовала исходящее от него болезненное, неровное тепло. Его била мелкая, надсадная дрожь. Не от холода, не от дождя, хлеставшего по тощей фигуре, а от глубинного, животного страха, парализующего волю, как змеиный яд. MP-38 смотрел мушкой в палубу, пальцы на магазине побелели от напряжения, точь-в-точь как тогда, перед первой очередью. Анна смотрела на матроса и вдруг отчётливо, с пугающей ясностью поняла: если она сейчас ничего не сделает, он сорвётся. А она сама, заражённая его дрожью и собственным не утихающим ужасом, рухнет следом. Он либо нажмёт на спуск, либо выдаст себя неосторожным словом и тогда пиши пропало.

Она перехватила свой собственный автомат. Такой же неудобный и чужой в девичьих ладонях, передёрнула плечами, сбрасывая оцепенение, и сделала то, что делала всегда, с самого детства, когда не оставалось ничего другого. Заговорила.

— Слушай, — прошептала она, не поворачивая головы, одними уголками губ, — ты когда-нибудь видел такие физиономии у мирных моряков? Потому что я — нет. И мне это, честно говоря, совсем не нравится.

Олаф моргнул раз, другой, часто-часто, точно сова, разбуженная ярким светом. От неожиданности он даже на секунду, забыл, что ему страшно.

— Что?

— Я говорю — ты видел их лица? — Анна тараторила всё быстрее, глотая окончания, захлёбываясь словами, и её немецкий, и без того с эрендельским акцентом, делался ещё более смазанным. — Нет, ты видел? Посмотри на них, посмотри внимательно, только недолго, не пялься прям, заметят. Вон тот, со шрамами на руках, ты видишь его руки? Откуда у моряка такие руки, а? Это не от ящиков с рыбой, не от селёдки, не от шведских лесопилок, поверь мне. Я при дворе навидалась старых вояк — у них у всех такие руки, сплошные отметины, будто они не руками работали, а совали их в мясорубку. И смотрит он на нас так… Ты это чувствуешь? Скажи, что ты тоже это чувствуешь, потому что если мне одной кажется, то я, наверное, схожу с ума, а мне бы очень не хотелось сходить с ума прямо сейчас, в такой неподходящий момент...

— Анна...

— Нет, правда! — она чуть повысила голос, ровно настолько, чтобы это звучало не как истерика, а как оживлённый, почти светский спор двух скучающих пассажиров. — Я выросла во дворце, Олаф. Я знаю, как выглядят люди, которые улыбаются тебе в лицо, а про себя подсыпают яд в бокал. А эти, она опять дёрнула подбородком, эти «улыбаются» ещё лучше. От таких не ждёшь ничего хорошего, Олаф. От таких ждёшь удара в спину. Или ножа под ребро.

— Ну, знаешь... — прошептал он, чувствуя, как против воли холодеют пальцы. — Социопатов везде хватает.

Но Анна уже не слушала. Её несло дальше, в тёмные воды воображения.

— Нас сцапают, свяжут и бросят в трюм. А когда пойдём на дно, будут причитать: «Бедные дети, война, ничего не попишешь». Ты воображаешь такое? Я — слишком живо. Стою под дождём на палубе, держу автомат, из которого ни разу в жизни не стреляла, и вижу нашу гибель в деталях, а вокруг улыбаются. Мне ведь с детства говорили, знаешь: «Перестань фантазировать, до хорошего не доведёт». Вот пожалуйста.

Человек о котором шла речь смотрел на них не отводя глаз. Его тонкие, обветренные губы тронула тень той самой улыбки, но в ней не было ни тепла, ни насмешки. Было что-то другое. Что-то, отчего у Анны вдруг пробежал холодок по позвоночнику. Чувство опасности. Она уже испытывала его однажды. Там, на «Нордлинге», когда Ханс впервые поднялся на борт и обвёл взглядом выведенных на палубу пассажиров, словно прикидывал, сколько они стоят и стоят ли вообще чего-нибудь в пересчёте на живую валюту войны.

Матрос чуть повернул голову, едва заметно, на какой-то дюйм, и Анна проследила направление его взгляда. Туда, к фальшборту, где стояли двое других. Тот, что был выше, с неестественно длинными руками, свисавшими вдоль тела, едва заметно повертел головой из стороны в сторону.

Дождь барабанил по палубе с прежней, неумолимой монотонностью, и его дробь теперь казалась Анне не просто шумом, а отчётом времени. Секунд, минут, утекающих сквозь пальцы. Где-то в глубине судна, в утробе, ещё гудели остывающие машины. Их ровный, низкий, утробный гул смешивался с шумом волн, с воем ветра в снастях, с шелестом дождя. В этом многоголосом хоре ей чудились шаги, голоса, лязг затворов — всё то, чего она не слышала, но что могло происходить прямо сейчас у них за спиной.

Все молчали. Только ветер заунывно выл на одной ноте, да дождь отбивал свою монотонную, сводящую с ума дробь, под которую так легко думать о смерти. И где-то там, в тумане, в серой, колышущейся мгле, за пределами видимости, ждала U-232. Их единственный шанс выбраться из этого ада живыми, их крошечный, уязвимый, но всё же дом, пропитанный запахом солярки, пота, страха и той особой, горьковатой надежды, что не умирает даже на глубине.

Анна подумала о Венце. Он наверняка стоял сейчас на мостике, вцепившись побелевшими пальцами в бинокль, и гипнотизировал взглядом борт транспорта, пытаясь угадать, что происходит внутри. О Фолькере, который не отходил от дизелей, готовый в любую секунду дать полный ход. Об Эльзе. Эльзе, которая ждала сейчас там, в ледяной, звенящей тишине центрального поста, сжимая в ладонях алюминиевую кружку с остывшим кофе, и молилась. Кому? Богу, в которого они давно не верили? Судьбе? Самой Анне — той, что ушла на абордаж, пообещав вернуться? Анна не знала. Но образ сестры — бледной, с заострившимися скулами и закушенной до крови губой — вдруг придал ей сил, словно серебряная нить протянулась сквозь толщу воды и тумана от одного сердца к другому. Анна не знала, сколько продлится разговор Кристоффа с капитаном. Не знала, что он там найдёт, документы или пули, правду или смерть. Но одно она знала точно: здесь, на палубе, среди людей со шрамами и подозрительной, военной выправкой, они с Олафом не были досмотровой командой. Они были заложниками. Разменной монетой в игре, правил которой им никто не объяснил.

И тогда Анна сделала единственное, что ей оставалось. Вскинув подбородок резко, почти вызывающе, с той звонкой твёрдостью, с какой она всегда превращала страх в действие, она объявила во всеуслышание:

— Так! Мы тут осмотримся пока. Груз, палубу, всё как полагается. Стоять и мокнуть без толку нет никакого смысла.

Не дожидаясь ответа, она схватила Олафа за локоть. Он вздрогнул, но уже через секунду выпрямился, развернул плечи, перехватил автомат и кивнул. Судорожно, по-мальчишечьи. Он шагнул вперёд вместе с ней, плечом к плечу, навстречу матросу со шрамами на руках, который застыл в ленивой позе и улыбался уголком рта, словно знал о них то, чего они сами ещё не знали.

Пятёрка «моряков» не шелохнулась. Последний, проводил их взглядом долгим, оценивающим, каким провожают не врага, а будущую добычу, что сама, по собственной воле, идёт туда, куда нужно. Двое у фальшборта переглянулись, быстро, едва заметно, но с места не сдвинулись. Пятый, стоявший у грузового люка, посторонился ровно настолько, чтобы Анна и Олаф могли пройти к носовой части палубы, но шаг его был медленным, тягучим, словно он делал им одолжение.

— Идём. Смотрим. Делаем вид, что что-то ищем, — забормотала Анна, не оборачиваясь, но чувствуя спиной молчаливые, тяжёлые взгляды. Слова падали в такт шагам, быстрые и тихие. — Ты когда-нибудь осматривал чужие корабли, Олаф? Я — нет. Но думаю тут всё просто. Задерживайся у каждой железяки и делай умное лицо. Как будто тебе до смерти интересно, верно?

— Анна... — выдохнул он едва слышно. — Они на нас смотрят. Не отводят глаз. Вообще.

— Пусть смотрят. — Она расправила плечи тем самым движением, каким принцесса Эренделла привыкла расправлять их перед выходом в тронный зал, полный послов и шпионов. — Им же хуже. Увидят двух дотошных немецких матросов, которым дали задание и которые его выполняют. А что один из них рыжее и нахальнее, чем следует... — она позволила себе короткий, сухой смешок, — это останется нашей маленькой тайной. Если ты, конечно, не проболтаешься.

Она попыталась улыбнуться. Улыбка вышла кривоватой, но живой, настоящей, той самой, что всегда помогала ей держаться, когда становилось невмоготу. Олаф, сам того не заметив, улыбнулся в ответ просто потому, что когда Анна улыбалась, пусть даже криво, пусть даже в двух шагах от смерти, мир на одну короткую, ослепительную секунду переставал быть безнадёжным.

Они двинулись по палубе ко второй двери надстройки, что вела непосредственно в трюмную группу. Металл настила под ногами был скользким от дождя, истоптанным, потемневшими от времени, но держал крепко. Анна заставляла себя смотреть по сторонам, выхватывать взглядом детали: вот закреплённый на палубе кран, старый, местами проржавевший до рыжих подтёков. Вот крепежи для пары шлюпок — пустые, зияющие, с торчащими из гнёзд болтами, на которых ещё остались следы краски, но самих шлюпок не было, словно их срезало одним ударом, или их вовсе никогда и не существовало. Вентиляционные грибки над машинным отделением, из которых сочился дрожащий, растворяющийся в дожде пар. Всё выглядело как на обычном торговом судне. И всё — было неправильно. Потому что на обычном судне не ходят люди с военной выправкой. Не ведут себя так спокойно, когда чужие, вооружённые люди расхаживают по палубе. Не смотрят так пристально, не моргая, словно змеи, гипнотизирующие жертву перед броском.

— Они не мешают нам, — тихо заметил Олаф, и в его голосе прозвучала странная, почти детская надежда.

— Да, — ответила Анна, и пальцы её сами собой скользнули к автоматному ремню. — Это и пугает. Если бы боялись — суетились бы. А они… — она не договорила, но взгляд, брошенный на неподвижные фигуры, был красноречивее слов. Просто стоят. Смотрят. Будто всё уже знают.

Ветер трепал её рыжие косы, выбивая их из-под шапки. Где-то в глубине судна монотонно гудели вспомогательные механизмы, и этот ровный, почти убаюкивающий звук вдруг показался ей самым жутким в мире. Анна мотнула головой, отгоняя липкую мысль, и решительно шагнула обратно к надстройке.

— Идём, — бросила она через плечо, и голос прозвучал почти буднично. — Главное правило притворства: если тебе страшно, делай вид, что ты и есть самое страшное, что здесь есть. А с этим, уж поверь, у меня проблем нет — спроси у Эльзы при случае.

И они пошли дальше. Двое детей, притворяющихся солдатами, под молчаливыми взглядами волков, притворяющихся моряками. А дождь всё барабанил, ветер выл, а где-то там, за стеной тумана, ждала подлодка, и в ней ждали люди, которые верили, что они вернутся. И Анна знала: она не может их подвести. Просто не имеет права.

***

Каюта капитана оказалась теснее, чем можно было предположить, глядя на массивную дверь с облупившейся белой краской. Прокуренный, закупоренный наглухо закуток, где спёртый и густой воздух, имел не просто запах, а собственную, почти осязаемую текстуру: Слоями лежали в нём кофейная гуща, машинное масло, въевшееся в переборки, растрескавшаяся кожа кресел с вылезающим конским волосом и кисловатая затхлость запущенного жилья. Стопки бумаг на столе с загнутыми углами и следами пальцев. Пепельница, переполненная окурками, с горкой серого пепла, осыпающегося при каждом крене. Грязная кружка с недопитым чаем и плавающей табачной крошкой, алюминиевая ложка, прилипшая к блюдцу.

Кристофф вошёл вторым, следом за Линдквистом, и сразу же, не раздумывая, занял позицию у глухой, лишённой иллюминатора стены, так, чтобы видеть одновременно и дверь, и стол, и руки хозяина каюты, и узкое, залитое дождём отверстие иллюминатора, выходящее на палубу, откуда в любой момент мог появиться или исчезнуть тот, кто решит исход этого безмолвного, ещё не начавшегося, поединка. Автомат он не опустил, но и не поднимал. Держал стволом в пол, в сторону от собеседника, палец вдоль скобы, предохранитель снят. Угроза без вызова. Тот самый баланс на лезвии ножа, которому не учат в офицерских школах и не записывают в уставы. Он приходит только с опытом, с кровью, с теми бессонными ночами, когда каждый скрип переборки кажется шагами врага.

Запах. Кристофф медленно втянул носом воздух, и мгновенно, безошибочно вычленил из густого, многослойного коктейля каютных ароматов то, что не имело права здесь находиться. К запаху табака, пота, спирта и старой кожи примешивался ещё один тонкий, едкий, почти растворённый в сквозняке, но всё ещё различимый для того, кто провёл годы в тесных отсеках подводной лодки. Жжёная бумага. Горелый целлулоид. Так пахнет, когда в спешке, за считанные минуты до появления гостей сжигают документы, а потом пытаются проветрить помещение, но дым уже въелся в занавески, в обивку кресел, в одежду и в самую душу этой комнаты, и теперь сочится из каждой щели, как признание.

Старпом остался снаружи. Он задвинул за ними дверь с тем же неестественно плавным, почти бесшумным движением. Кристофф услышал, как мягко, едва слышно щёлкнула защёлка, мысленно, помечая это себе на мысленную, тактическую карту. Линдквист прошёл к столу не торопясь, вразвалку, по-прежнему излучая ту же грубоватую, хозяйскую вальяжность, что и на палубе, тяжело опустился в скрипучее, протестующе застонавшее под его весом кресло и широким, почти радушным жестом указал на шаткий, ободранный стул напротив.

— Присаживайтесь, герр обер-лейтенант. — Он говорил всё так же: с хрипотцой, интонацией трактирщиков и контрабандистов. — Кофе, как обещал, паршивый, но горячий. — Его рука, широкая, с набухшими венами и траурной каймой под ногтями, уже тянулась к жестяной турке, стоявшей на спиртовке и исходившей горьковатым паром, но Кристофф остановил этот жест одним коротким, сухим покачиванием головы.

— Не стоит. Я здесь не для того, чтобы пить кофе.

— Разумеется. — Линдквист убрал руку, медленно, без резких движений, откинулся на спинку кресла, заставив её жалобно скрипнуть, и сцепил пальцы на животе. — Что ж, я человек торговый, герр оберлейтенант. Люблю ясность, и не люблю играть вслепую. Поэтому спрошу прямо, уж не обессудьте: что именно вы ищете на моём судне? Может, я смогу помочь. По-соседски, так сказать.

— Ясность простая. — Кристофф не сел. Он остался стоять, прислонившись спиной к холодной, чуть вибрирующей переборке, и в этом вертикальном положении, красноречиво не желая принимать предложенное гостеприимство. Так виднее. Так удобнее сорваться с места в любую секунду и выхватить оружие, если придётся. — Я выполняю поставленную мне задачу по досмотру. Ни больше, ни меньше. Вы показываете, я проверяю. Вы отвечаете на мои вопросы, я сверяю ваши ответы с документами. Всё просто. Или с этим есть какие-то проблемы?

— Да боже упаси, господин офицер. — Линдквист приподнял бровь и, словно потеряв интерес к препирательствам, повернулся к закипающей турке наливая себе содержимое в мятую, жестяную кружку. Горький, пережжённый аромат на мгновение перебил все остальные запахи каюты. — Какие проблемы? Сказано досмотр — значит, досмотр. Дело военное. Мы люди маленькие, нам приказы не обсуждать. — Он поднял кружку, сделал шумный глоток, и только потом, выдержав паузу, снова поднял взгляд на Кристоффа. — Может, всё-таки… — он кивнул на турку, где ещё бурлила чёрная, густая, как отработанное машинное масло, жидкость. — По глоточку? Для ясности.

Кристофф, сам того, не осознав или, напротив, осознав очень отчётливо, оценив и приняв этот молчаливый жест как часть сложной, неписаной дипломатии, кивнул в ответ. Кружка оказалась в его ладони. Горячая, обжигающая пальцы сквозь грубую ткань перчаток. Действительно паршивый на запах и на цвет, он сделал глоток, не почувствовав вкуса кофе. Напиток был никаким. Просто горькой, горячей жидкостью, которая провалилась в желудок и исчезла, не оставив и следа.

— Ваше судно... — он отпил ещё глоток, — ...давно в море?

— Вторая неделя, — Линдквист тут же развёл руками. — Шторма, знаете ли. Сезон дрянной. Идём эконом ходом, котлы бережём. Судно старое, уже многое повидало. А тут в придачу ещё и война...

Кристофф медленно поставил кружку. Алюминий звякнул о столешницу прерывая речь капитана.

— Две недели в море, — повторил он задумчиво, и взгляд его, скользнувший по капитану, был по-прежнему ровным, почти ленивым, почти скучающим. — И всё это время вы, должно быть, тщательно следили за навигацией. Прокладывали курс. Сверялись с картами.

Линдквист чуть наклонил голову совсем чуть-чуть, на какой-нибудь дюйм, и улыбка его не дрогнула, не треснула, не осыпалась. Но в глазах, где-то глубоко под слоем добродушия и старческой усталости, мелькнуло то, чего он явно не хотел показывать. Настороженность.

— Без карт в море нельзя, — сказал он тихо, обхватив кружку обеими ладонями, словно грея внезапно заледеневшие пальцы. — Сами знаете. Без карт тыкаешься вслепую, как котёнок в мешке. Даже не заметишь, как мешок этот уже ко дну идёт.

— Вот и я так подумал, — кивнул Кристофф, и голос его стал тише, мягче, почти доверительным. Тем тоном, каким говорят с человеком, уже загнавшим себя в ловушку, но ещё не осознавшим этого. — А между тем у вас в каюте пахнет жжёной бумагой. И я знаю этот запах. Так пахнут карты, когда их жгут второпях. Две недели в море и вы выбрали для этого утро перед досмотром. Странно, не находите?

Пауза. Короткая, как вдох перед прыжком в ледяную воду, та пауза, в которую умещается бездна.

Линдквист не отвёл глаз. Он смотрел на Кристоффа всё с тем же добродушным, почти отеческим выражением, но что-то в его лице изменилось, едва уловимо, как сдвигается стрелка барометра перед штормом. Улыбка осталась на месте, но перестала быть улыбкой. Она превратилась в оскал.

— Навигационные карты, герр обер-лейтенант... — он взял с края стола пачку сигарет, извлёк одну, и чиркнул зажигалкой. Первая затяжка, и вдруг акцент капитана прорезался отчётливей, жёстче, словно из-под маски шведского торговца выглянул кто-то, привыкший говорить на ином, рубленом языке. — …устаревают. Старые жгут. Обычная практика.

Он выдохнул дым — коротко, резко, не в сторону.

— Чтобы не путаться.

— Обычная, — согласился Кристофф, и в его собственном голосе прорезался тот же самый металл. Тихий, холодный, беспощадный. — Только обычно их жгут в порту, а не в открытом море. И уж точно не за полчаса до того, как на борт поднимается досмотровая команда. В порту для этого есть мусоросжигательные печи, бюрократия и уйма времени. А здесь, у вас в каюте, жгли в спешке. Вооон в том ведёрке, судя по запаху. А потом открыли дверь, чтобы проветрить. Не так ли?

Линдквист молчал. Молчание его было тяжёлым, плотным, многослойным. Где-то в коридоре за дверью раздались чьи-то шаги. Размеренные, неторопливые, и Кристофф услышал их, отметил расстояние, прикинул время. Секунд десять, не больше. Десять секунд — это много. Это очень много, когда умеешь ими распоряжаться.

— Документы, капитан! — сказал он всё тем же ровным, почти скучающим тоном, будто и не было этого короткого, опасного, как дуэль на ножах, обмена фразами. — Давайте посмотрим, что вы ещё не сожгли.

Линдквист смотрел на него ещё мгновение. Долгое, тягучее, полное того безмолвного торга, какой ведут не словами, а самой готовностью к ним. Потом усмехнулся, коротко, хрипло, почти одобрительно и сунув сигарету в зубы повернулся к выдвижному ящику стола.

— Ну, держи, — сказал Линдквист, и голос его, всё ещё с хрипотцой заядлого курильщика, прозвучал неестественно ровно, словно он придавил каблуком какую-то скользнувшую было эмоцию. Папка легла на стол. Кожаная, потёртая до светлых проплешин на сгибах, перетянутая сыромятным ремешком. — Судовой журнал, сертификаты груза, манифест и портовые отметки. Всё честь по чести.

Кристофф не взял папку. Он смотрел на дверь, за которой стоял старпом. Линдквист щёлкнул замком папки сухо, коротко, достал стопку бумаг. Аккуратно, даже педантично подровнял их о край стола и протянул Кристоффу.

— Прошу, герр обер-лейтенант.

Кристофф перевёл взгляд на бумаги, но, взявшись за край стопки, не спешил забирать документы. Медленно, так, что движение это весило больше любого резкого жеста, он поднял голову и посмотрел капитану из-под козырька фуражки прямо в глаза.

— Вы не ответили, — сказал он тихо. — Зачем вы жгли бумаги? И что именно сожгли?

Тишина. Глубокая, как океанская впадина, тишина, в которой слышен был только стук дождя по крыше надстройки, да отдалённый, утробный гул вспомогательных машин где-то в недрах судна. Линдквист не дёрнулся, не побледнел, не полез за оружием. Не отвёл взгляда и не забегал глазами. Он просто смотрел на Кристоффа. Долго, спокойно, чуть прищурившись, и в этом прищуре читался не страх, а холодная, почти уважительная оценка, какой обмениваются равные на узкой дорожке. Затем медленно, очень медленно кивнул так, словно принял решение, которое откладывал до последнего.

— Хорошо. — Голос его стал ниже, в нём пропала приторная учтивость, пропала ленивая, хозяйская вальяжность, пропало всё напускное, всё театральное, и остался только голый, сухой, трезвый расчёт. Стопка бумаг с глухим хлопком плюхнулась на кожаную папку. — Значит будем говорить прямо.

***

— Мы должны осмотреть трюмы, — зашептала Анна, наклоняясь к Олафу. Со всех сторон в них всё ещё впивались взгляды. Глухая, свинцовая неприязнь под ломкой учтивостью, едкая, как кислота. — Там наверняка есть припасы. Продовольствие, медикаменты — всё, что нам нужно.

Олаф кивнул коротко, почти механически, так что с мокрой пилотки сорвались и разбились о воротник несколько тяжёлых капель. Но взгляд его, обычно по-юношески ясный и чуть растерянный, уже скользнул вбок, к назначенному им провожатому. Тот стоял в трёх шагах, у облупившейся трюмной двери, скрестив на груди ручищи, и, судя по всему, намеревался последовать за подводниками вниз.

— Стой, — внезапно произнёс Олаф, поворачиваясь к матросу всем корпусом, резко, почти конвульсивно, словно тело опередило разум на долю секунды. Голос его, обычно тихий и неуверенный, прозвучал неожиданно твёрдо, хотя и с лёгкой хрипотцой, которая выдавала колоссальное внутреннее усилие. — Ты остаёшься здесь.

Анна замерла. Она смотрела на Олафа так, будто увидела его впервые.

Человек с изувеченными руками остановился. Не сразу, он замер с той особой, замедленной грацией, что бывает у крупных хищников, когда они ещё не решили, стоит ли тратить силы на бросок. Медленно он обернулся через плечо, кинув взгляд на товарищей, потом снова на Олафа. На его тонких, потрескавшихся губах заиграла ухмылка. Едкая, но почти беззлобная, как у волка, которому перебежал дорогу молодой пёс.

— Ослышался? — переспросил он. Голос низкий, вязкий, в котором каждое слово цедилось сквозь зубы. — Капитан велел сопровождать вас. У немцев приказы обсуждать вроде как не принято. Или на вашей лоханке дисциплина только на бумаге?

Олаф побледнел. Краска отхлынула от его лица резко, рывками, как уходит вода из пробитого ведра, оставив лишь белую, почти гипсовую маску с двумя лихорадочно горящими глазами. Анна увидела, как дрогнул и заходил ходуном острый кадык на его тонкой, мальчишеской шее. Но он не отступил. Его рука, до того лежавшая на ремне пистолета-пулемёта с какой-то почти ритуальной неподвижностью, дёрнулась. Нервно, слепо, точно отдёрнутая от раскалённой плиты. Мгновение и воронёный MP-38 уже смотрел чёрным зрачком ствола в грудь проводника. Дождь тотчас же принялся выбивать по металлу частую, стеклянную дробь. Палец Олафа лёг на спусковую скобу. Не внутрь, пока ещё нет, но достаточно близко, чтобы вопросов о его намерениях не осталось.

— Я сказал: остаёшься! — повторил он, и голос его сорвался на верхней ноте, выдав то, что он так отчаянно пытался скрыть.

Тишина на палубе сгустилась до такой степени, что Анна слышала каждой клеточкой своего продрогшего, взвинченного тела, как капли дождя разбиваются о ствол оружия. Другие матросы — те, что стояли у фальшборта и на комингсе грузового люка, замерли, не делая резких движений, как стая, наблюдающая за разъярённым вожаком. Но их лица... Анна увидела их краем глаза, периферийным зрением. Ухмылки. Грязные, масляные, предвкушающие. Ухмылки людей, которые уже видели такое сотни раз и знают, чем всё закончится. Они не боялись. Они ждали, когда мальчишка сорвётся, когда его палец, дрожащий от страха, сам собой надавит на спуск и подарит им повод.

— Олаф... — прошептала Анна, касаясь его плеча кончиками пальцев — легко, точно прикасаясь к раскалённому железу. Она ощутила, как дрожит под мокрой тканью его тело, мелкой, непрекращающейся дрожью загнанного зверька.

Но он не опустил оружие.

Каким-то иным, обострившимся до предела чутьём, Анна видела, что всё вокруг них перестало быть просто отсутствием звуков. Напряжение вокруг стало материальным, осязаемым, как свинцовая плита, готовая рухнуть на головы всем сразу. В ушах стоял не только дождь и шорох волн, но и глухое, надсадное биение сердца Олафа, грохочущее, как дизель в чреве лодки. Она перевела взгляд на проводника. На его лице играла всё та же ухмылка. Сытая. Терпеливая. И вдруг Анну пронзило понимание: Они ждут выстрела, ждут повода. Им нужно, чтобы насилие начали «пришельцы».

А значит...

Она выдохнула — и шагнула вперёд, заслоняя Олафа плечом прежде, чем мысль успела оформиться в слова.

— Так, стоп! Стоп-стоп-стоп! — выпалила она, внезапно оказавшись между двумя изготовившимися к бою мужчинами. — Давайте... давайте все просто... выдохнем!

Анна видела, как Олаф за её спиной судорожно перехватывает автомат, как дрожит его дыхание. Рваное, слишком громкое в этой тишине, и понимала: если она сейчас не скажет всё, если попытается хитрить, он сорвётся. Или сорвутся они. И тогда кровь — снова кровь, опять кровь, а она обещала. Обещала Кристоффу. Обещала Эльзе. Обещала самой себе. Никаких жертв.

Матрос со шрамами моргнул. Медленно, тяжело, как моргает бык, которому в стойло вбежала курица и принялась раздражающе кудахтать. Ухмылка не исчезла, но замерла, словно наткнувшись на неожиданное препятствие. Он смотрел на эту девчонку, которая стояла под дождём с распростёртыми руками, с прилипшими ко лбу мокрыми прядями, выглядывающим из-под полы плаща автоматом и глазами, полными отчаянной, нелепой, святой уверенности, что слова всё ещё что-то значат, и явно не мог решить, удавить её сразу или подождать, пока она выговорится.

— Мы пришли с миром! — продолжала Анна, и теперь её голос окреп, обретая ту странную, необъяснимую убедительность, которая всегда появлялась у неё в самые неподходящие моменты. — Я знаю, знаю, это звучит... ну, глупо, наверное, учитывая, что один из нас целится в другого из автомата, но честное слово, мы не хотим никому причинять зла.

Она медленно, очень медленно так, чтобы каждый из стоящих на палубе успел заметить и осознать, подняла руки вверх перед собой, ладонями вперёд, в универсальном жесте, понятном любому моряку любой нации:

«Я не хочу драться».

— У меня тоже есть оружие, — произнесла она тихо откинув полу плаща ровно настолько, чтобы все увидели автомат, висящий у неё на ремне. — Ума честно не приложу, зачем он мне. Но он есть. И у моего друга есть оружие. И у вас у всех наверняка тоже есть оружие. Посмотрите вокруг. Мы стоим по колено в металле, который создан только для одного: убивать. И вы ждёте, когда мы начнём. Я вижу это по вашим лицам. Вы ждёте, чтобы мы дали вам повод. Потому что без повода это хладнокровное убийство, а с поводом самооборона. Я понимаю. Я бы, наверное, тоже так ждала.

Она обвела взглядом лица. Одно за другим, не пропуская никого, заглядывая в каждую пару глаз с той особой, безоружной прямотой, которая либо обезоруживает, либо провоцирует на самое худшее. Дождь стекал по её щекам, заливал ресницы, но она не моргала.

— Но мы не дадим вам повода, — продолжила Анна, и голос её, прежде звеневший, теперь стал как-будто ниже и глубже. — Потому что мы не те немцы. Мы не те, за кого вы нас принимаете.

И вот тут что-то изменилось. Не в лице проводника — его ухмылка по-прежнему висела на потрескавшихся губах, точно приклеенная. Но за его спиной, у фальшборта, один из матросов, высокий, сутулый, с выцветшими добела бровями на обветренном лице, перестал улыбаться. Совсем. Его рука, до того небрежно лежавшая на планшире, медленно, почти незаметно скользнула в карман штормовки. Анна не видела этого. Она смотрела в глаза матросу напротив. Но Олаф заметил. И откуда-то из-за грузового люка, с левого борта, донёсся едва слышный звук. Не шаг даже, а шорох подошвы по мокрой палубе, словно кто-то перераспределил вес.

— Анна, — выдохнул Олаф.

Но её было уже не остановить.

— Я знаю, вы смотрите на нашу форму и видите врага. Но я прошу вас, дайте нам шанс доказать, что мы не враги. Нам нужны только припасы. Немного продовольствия и медикаментов. У нас на борту умирает человек. Мой друг. Свен. Ему нужны лекарства. Мы возьмём только то, что вы готовы отдать, и уйдём. Клянусь. Никакой крови. Никаких выстрелов. Только то, без чего нам не дойти до дома.

Она замолчала. Тишина, навалившаяся на палубу, стала ещё тяжелее, ещё глубже. Но что-то в ней изменилось. Анна почувствовала это кожей. Едва уловимый сдвиг, колебание чаши весов. Ухмылки на лицах матросов сменились на искреннее недоумение. Проводник смотрел на неё в упор, и в его глазах, глубоко под спудом свинцовой неприязни, мелькнуло что-то похожее на тень любопытства.

— Пожалуйста, — добавила Анна, и теперь это было простое человеческое слово, лишённое всякой пафосности. — Просто... Позвольте нам спуститься в трюм. Мы осмотримся и вернёмся. Без глупостей. Без стрельбы. Дайте нам шанс помочь нашему другу.

Она медленно опустила руки ладонями вперёд, всё так же открыто и замерла. Сердце колотилось где-то у самого горла, и только тупая тяжесть автомата под плащом, оттягивающая ремень, не давала ей сорваться.

Проводник смотрел на неё. Долго. Очень долго. Анна физически ощущала, как этот взгляд перемещается по её лицу. Лоб, глаза, губы, автомат под плащом, снова глаза, и в этом ощупывании было что-то неприятно похожее на оценку не человека, а товара, или, быть может, трофея. Где-то на периферии его зрачков шла какая-то быстрая, неозвученная работа, а мимика на его лице менялась с каждой секундой, будто он что-то пытался удержать внутри себя. Наконец он поднял руки в жесте «Как хочешь», но жест этот не был ленивым. Он был нарочитым, почти театральным, адресованным не столько Анне, сколько застывшим в ожидании матросам.

— Хорошо, раз так. — бросил он с плохо скрываемым смешком. — Идите. Только смотрите под ноги. В трюмах темно, а палуба скользкая. Не хватало ещё, чтобы вы сломали себе шею до того, как мы разойдёмся.

Проводник шагнул в сторону, освобождая проход, но сделал это не сразу, а с той особой, издевательской заминкой, которая превращает уступку в оскорбление. Ступни его даже не сдвинулись с места. Он просто развернул корпус ровно настолько, чтобы между ним и облупившейся дверью трюмной группы образовалась щель, в которую можно было протиснуться лишь боком.

Олаф не опустил автомат, пока не оказался у самого люка. MP-38, всё ещё смотревший в грудь проводнику, дрожал мелкой, неудержимой дрожью — дрожью не страха, а запоздалого адреналина, который продолжает сотрясать тело даже после того, как опасность, казалось бы, миновала. Лишь когда расстояние между ним и человеком со шрамами увеличилось достаточно и стало ясно, что его не схватят, он наконец выдохнул. Долго, сипло, почти всхлипом, выпуская из лёгких весь скопившийся ужас. Он резко, почти конвульсивно дёрнул головой вниз, указывая себе самому направление, и, не глядя больше на прыскающих от смеха, матросов начал спускаться по лестнице. Его ботинки застучали по металлу с особой, неритмичной торопливостью, какая бывает у человека, спасающегося бегством, но пытающегося это бегство замаскировать под обычный шаг.

Анна скользнула за ним, чувствуя спиной усмешки оставшейся на палубе пятерки. Тьма пахнула в лицо. Сперва просто отсутствием света, а затем запахом. Он был многослойным, сложным, как хорошее вино, только наоборот: вино обещает наслаждение, этот запах не обещал ничего хорошего. Первым слоем шла солёная сырость — вездесущая, неизбежная, та самая, что проникает в каждую щель, в каждую пору кожи, пока не начинает казаться, что ты и сам состоишь из этой сырости, замешанной на океанской соли. Вторым — мазут, тяжёлый, маслянистый. Он оседал на нёбе, забивал ноздри, обволакивал гортань не давая полноценно дышать.

Они спустились. Металлические ступени звенели под ногами разносясь по всему объёму трюма, многократно отражаясь от переборок, ящиков, подволока и возвращаясь обратно уже в искажённой тональности. Сверху, из люка, сочился серый свет. Жалкий, разбавленный дождём и туманом, он падал вниз не лучом даже, а какой-то бессильной, полупрозрачной взвесью. Его хватало ровно на то, чтобы различать ближайшие силуэты ящиков. Массивные, тёмные, они громоздились штабелями и уходили рядами в полумрак, где очертания вещей теряли определённость, сливаясь в однородную, почти осязаемую мглу.

Олаф остановился. Переждал, пока смолкнет эхо их шагов. Потом повернулся к Анне. В полутьме его лицо казалось ещё бледнее, ещё тоньше, глаза лихорадочно блестели, как два осколка стекла, подхвативших случайный свет.

— Зачем ты это сделала? — прошептал он. Голос его был тих, но в нём, под слоем усталости и страха, угадывалась нотка горького недоумения. — Там, наверху. Ты рассказала им всё. Всё, Анна. Теперь они знают, кто мы. Знают, за чем мы пришли. Мы только что выложили перед ними все карты. А сами даже не знаем, кто они такие.

— А зачем ты поднял на него автомат? — зашипела в ответ Анна.

— Если бы я позволил ему пойти с нами, — ответил он наконец, и голос его теперь звучал иначе. — Мы бы не увидели ничего. Только то, что он захотел бы нам показать. Он вёл бы нас по кругу, от ящика к ящику, и каждый был бы пуст или набит тряпьём. А теперь…

Он не договорил. Вместо слов матрос обвёл рукой полумрак. Резко, почти яростно.

— Но вообще… не нравится мне всё это. Этот корабль. Эти люди. Как они смотрели. Ты им всё, а они ухмылялись. Понимаешь? — Он поднял глаза на Анну, и в них плескалось уже не возмущение, а тоскливое, холодное понимание. — Им просто плевать.

— Мне тоже не нравится, — тихо ответила девушка. — Поэтому давай сделаем то, за чем пришли, и уберёмся отсюда. Пока они не решили, что мы видели достаточно.

Они двинулись между рядами ящиков. Теперь, когда глаза начали привыкать к полумраку, стали различимы детали: деревянные, грубо сколоченные короба, некоторые с фабричной маркировкой на шведском «Lantbruksutrustning», но другие сбиты явно наспех, из свежих, ещё пахнущих смолой досок, без клейм, без трафаретов, без каких-либо опознавательных знаков. Гвозди в них сидели криво, кое-где шляпки торчали наружу, не добитые молотком.

Анна остановилась у одного из ящиков. Присела на корточки. Доска, прикрывавшая содержимое, была приколочена всего двумя гвоздями, да и те сидели неплотно. Она просунула пальцы в щель. Шершавое, смолистое дерево царапнуло кожу. Доска подалась на удивление легко, отогнувшись с влажным, чавкающим звуком, и из образовавшейся щели тотчас хлынул резкий, металлический запах машинной смазки. Густой, въедливый, он перебил собой и соль, и мазут, и тот странный сладковатый дух, что встретил их внизу.

— И правда оборудование, — сказала Анна тихо, скорее самой себе, чем Олафу. Тот наклонился рядом, заглянул в щель. В полумраке, под промасленной бумагой, блеснул металл. Ровные, аккуратные ряды, уложенные с той особой, заводской тщательностью, которая исключает случайность.

Анна на мгновение задержала взгляд на металлическом контуре, и где-то на самом дне сознания, в той тёмной, подкорковой области, где живут предчувствия, не облечённые в слова, шевельнулось смутное, неоформленное беспокойство. Но она ничего не сказала. Времени на раздумья не было ибо в квадрате люка над головой всё так же сочился серый, разбавленный туманом свет, где всё так же стояли, переминаясь на мокрой палубе, люди с ухмылками и шрамами. Каждая секунда промедления работала против них. Они двинулись дальше.

Трюм оказался обширнее, чем ей представлялось с палубы. Проходы между штабелями ящиков ветвились, петляли, разбегались в стороны, и в этом лабиринте было легко потерять не только направление, но и само ощущение верха и низа. Где-то капала вода. Мерно, через равные промежутки, отсчитывая время с тупым, неумолимым постоянством метронома. Где-то постанывал металл. Звук, знакомый всякому, кто хоть раз бывал в стальном чреве корабля, но здесь, в чужом трюме, он казался не мирным вздохом корпуса, а предупреждением.

Они сворачивали то в один проход, то в другой, и Анна уже начала бояться, что они заблудились окончательно, как вдруг проход расширился, и впереди забрезжил тусклый свет. Не серый, дневной, сочащийся из люка, а желтоватый, дрожащий, от одинокой лампочки под низким подволоком. Лампочка эта висела на простом, без плафона, проводе и едва заметно покачивалась в такт дыханию корабля, отчего тени на переборках жили собственной, дёрганой жизнью.

Анна осторожно выглянула из-за угла, придерживая автомат, чтобы он не звякнул о стенку.

Перед ними оказалось небольшое подсобное помещение больше напоминающее камбуз. Старая, видавшая виды раковина с застывшими потёками жира и до половины заполненная мутной, маслянистой водой. Несколько грубо сколоченных разделочных столов с иссечёнными ножами поверхностями. И тут же, через распахнутую настежь дверь, виднелась кладовая: стеллажи, уставленные банками, жестяными и стеклянными. Сетчатые гамаки, подвешенные к потолку и набитые свёртками, пучками сушёных трав и мешочками с крупой.

Ни на "камбузе", ни в кладовой не было ни души. Ни кока в засаленном фартуке, лениво помешивающего варево в котле, ни матросов, пришедших за поздним кофе или ранним ужином. Никого. Помещение, которое на любом судне, хоть на торговце, хоть на военном транспорте, является местом вечного толчения и перекуров, здесь зияло пустотой, и в этом было что-то неестественное, почти музейное. Так не бывает на обитаемом корабле. Словно всё бросили в спешке или, наоборот, намеренно оставили пустым.

— Смотри, — прошептал Олаф, кивнув в сторону кладовой. Голос его прозвучал глухо, но в нём уже слышалась не только тревога, а нечто новое. Голод пополам с надеждой. — Еда.

Анна уже шагнула внутрь. Первое, что бросилось в глаза — стеллаж у дальней стены. На его нижней полке, среди мешков с картошкой и жестянок с печеньем, лежал рюкзак. Плотный, брезентовый, с широкими кожаными ремнями и массивными пряжками. Такой не носят торговые моряки. Похожие Анна видела у эрендельских солдат, горных стрелков, уходящих колоннами к перевалу северной горы. У тех, кто привык носить своё добро на себе в любых условиях.

— Армейский, — сказал Олаф, глядя, как Анна, не колеблясь, хватает рюкзак за лямку и тянет на себя. Слово это сорвалось с его губ с каким-то особенным, горьким привкусом, точно он пробовал на язык нечто несъедобное. — Анна...

Она уже расстегнула клапан. Внутри рюкзак оказался наполовину пуст, но на самом дне, вперемешку с обёрточной бумагой, лежало несколько жестяных банок. Не шведских, не датских, не норвежских. На крышках, под слоем консервной смазки, отчётливо читалась маркировка — знакомое, до тошноты, клеймо. Немецкое.

— Откуда здесь это? — выдохнул Олаф.

— Не важно.

Анна оглянулась на дверь. Движение это вышло резким, почти судорожным, выдававшим то, чего она не хотела произносить вслух. Она принялась снимать консервы с сетчатых гамаков. Движения её были быстры, угловаты, почти лихорадочны. Банки ложились в ладонь одна за другой — тяжёлые, добротные, с гладкими, холодными боками. Тушёнка. Фасоль в томатном соусе. Солонина в плотных, жестяных прямоугольных коробках. Анна складывала их в рюкзак, и с каждой новой банкой рюкзак всё больше и больше походил на пожирневшего тролля.

— И тебе не кажется это странным? — Олаф наблюдал за напарницей со взглядом, будто его только что огрели по затылку чем-то тяжёлым. Он потянулся к стеллажу взяв ближайшую к нему банку мясных консервов. Этикетка под пальцами была чуть влажной, липкой, и с неё, распластав крылья по жестяному боку, смотрел чёрный, имперский орёл. Он поднёс банку ближе к глазам, вглядываясь в неё так, словно надеялся, что шрифт сейчас расплывётся, изменится, окажется чем-то другим, безобидным, но готические литеры оставались неумолимо чёткими, а орёл смотрел на него с тем же безразличным, металлическим высокомерием. — Немецкий рюкзак, немецкие консервы, на шведском транспорте… Тебе не кажется, Анна? Анна!

— У нас нет на это времени. — девушка продолжала набирать провизию, выхватив из его руки банку одним быстрым, почти сердитым жестом и сунув её в рюкзак к остальным.

— Хватит, — прошептал Олаф, хватая её за руку. Пальцы его, холодные и влажные от дождя, сомкнулись на её запястье. — Ты что, весь камбуз хочешь унести? Нас заметят по шуму, даже если не увидят. Ты гремишь этими банками, как поезд на стыках. Ты понимаешь, что если сейчас кто-нибудь войдёт…

— Нашим людям нужно есть, — отрезала Анна, высвобождая руку и затягивая ремни. Голос её прозвучал ровно, почти спокойно, но именно это спокойствие, эта неестественная, каменная сдержанность предательски выдавала, сколько усилий ей стоило держать себя в руках. — Свен болен, Олаф. Мы не знаем, сколько ещё будем в море. День. Неделю. Две. Если не взять сейчас, другого шанса может уже не будет.

— А если мы с этим рюкзаком не добежим до трапа? Он же тяжёлый, посмотри на него! Ты споткнёшься, загремишь этими банками и тогда... дай его сюда! Дай, я понесу, я...

— Тогда придётся не спотыкаться, — парировала Анна.

Она не дала ему договорить. Не потому, что была уверена в своей правоте, а потому, что знала: дай ему сказать ещё слово, и она сама усомнится, сама дрогнет и выпустит из рук эту тяжёлую, компрометирующую добычу. И тогда они вернутся на лодку с пустыми руками, и Венц посмотрит на неё своим вечным, циничным взглядом, а Кристофф ничего не скажет, но промолчит так выразительно, что это будет хуже любого упрёка. Но главное — Свен, метавшийся в лихорадке на узкой койке, останется без еды, без сил, без шанса.

Она закинула рюкзак за спину одним резким движением. Лямки впились в плечи, глубоко, почти до кости, и на мгновение перед глазами у неё поплыли красные круги. Дыхание перехватило, рюкзак весил куда больше, чем она рассчитывала, и позвоночник отозвался тупой, ноющей болью. Анна пошатнулась, упёрлась ладонью в край разделочного стола, переждала секунду, пока мир перестанет вращаться, и выпрямилась.

Она поправила ремень пистолета-пулемёта, сместившийся под лямкой, расправила плечи насколько это вообще было возможно под такой тяжестью и, поймав на себе обеспокоенный взгляд товарища, бросила короткое:

— Идём.

Олаф вздохнул — долго, сипло, выталкивая воздух откуда-то со дна лёгких, но спорить с этой нелепой, невозможной девчонкой, которая тащила на себе груз, способный сломать мужчину вдвое крупнее её, не стал. Только покачав головой, он перехватил поудобнее автомат и шагнул за ней в темноту.

Они выбрались из кладовой и снова нырнули в лабиринт основного трюма. Проходы здесь ветвились, двоились и разбегались в стороны, как трещины на разбитом зеркале. В их перекрестьях тьма становилась гуще, плотнее, почти осязаемой. Трюм казался бесконечным. Штабеля ящиков громоздились до самого подволока. Перегородки из досок и рифлёного железа перерезали пространство, вентиляционные трубы, в капельках конденсата, уходили во тьму превращаясь во все возможные фигуры, которые только может создать тень.

Анна пыталась запомнить дорогу. Она цеплялась взглядом за приметы: вот здесь, на углу ящика, была царапина в виде буквы «V». Вот тут, на переборке, ржавый потёк, похожий на карту несуществующего острова. Вот здесь масляное пятно, в котором дробился свет далёкого люка. Но лабиринт путал следы, наслаивал одно на другое, и через несколько минут она уже не могла сказать с уверенностью, где именно находится трап на палубу. Чувство направления здесь, в чужом трюме, начинало давать сбой. Слишком много железа, слишком много углов, слишком много тишины.

— Нам надо назад, — выдохнул Олаф. — Мы слишком далеко зашли. Ещё немного, и мы просто не найдём выхода.

— Да, — согласилась Анна, поправляя лямку рюкзака, которая уже натирала плечо до жжения. — Давай может быть…

Она не договорила. Из-за перегородки, в двух шагах от них, послышались голоса. Шёпот. Но не тот шёпот, каким обмениваются моряки в ночную вахту, чтобы не разбудить товарищей. Этот шёпот был напряжённым, спрессованным, поставленным на грань. В мёртвой тишине трюма, где каждый звук разносился эхом, многократно отражённым от железных переборок, каждое слово звучало как выстрел. Отдельно, чётко, неумолимо. Немецкая речь. Родная речь их формы, их автоматов, их лодки, но здесь, в нынешних условиях, она была чужой, враждебной, неправильной.

— …warum so lange? — говорил один, молодой, почти мальчишеский, с дрожью в голосе, с той особой, нервной вибрацией, какая бывает у новобранцев перед первым боем. — Das sind doch unsere. Warum verstecken wir uns?

— Halt die Klappe, — второй голос уже казался старше, с более уверенными нотками. — Der Major hat gesagt: nicht auffallen und alles wegräumen. Wir sitzen still und warten ab.

— Und wenn diese... vom U-Boot... hier reinkommen? Sollen wir dann immer noch so tun, als ob... oder was?

— Keine Panik. Der Alte meint, die einigen sich schon. Und falls sie doch hier reinkommen... — он сделал паузу, и в этой паузе было больше угрозы, чем в самом длинном монологе, — ...dann wird das Gespräch kurz.

Анна замерла. Она вжалась спиной в холодную переборку, и рифлёное железо от консервов впилось в позвоночник через мокрую ткань плаща. Рюкзак, набитый банками, прижался к металлу с глухим, едва слышным звяканьем, и она задержала дыхание, молясь, чтобы этот звук не долетел до говоривших. Сердце бухнуло в груди раз, другой, третий, и каждое его биение отдавалось в висках, в горле, в кончиках пальцев сжимавших ремень её автомата.

Олаф стоял рядом, у другой стены, с автоматом наизготовку. Ствол MP-38 смотрел вперёд, а взор направлен на перегородку, за которой разговаривали немецкие голоса, и в слабом, желтоватом свете, сочащемся откуда-то из глубины, его лицо казалось не бледным даже, а серого цвета золы, цвета страха, доведённого до той крайней отметки, за которой он перестаёт быть эмоцией и становится физическим состоянием. Они переглянулись. Анна увидела в его расширенных, лихорадочно блестящих зрачках то же, что чувствовала сама, то же, что ледяным комом стояло у неё в груди. Надо уходить. Сейчас. Немедленно.

Сделав молчаливый кивок товарищу, Анна начала отступать. Осторожно, не делая резких движений, переставляя ноги так, чтобы подошвы ботинок не издавали ни звука. Шаг. Ещё шаг. Рифлёный пол трюма, влажный от конденсата, предательски чавкал под ногами, и каждый звук казался ей оглушительным, как удар рынды на палубе. Олаф прикрывал, отступая за ней, он не сводил ствола с угла, за которым разговаривали незнакомцы.

Они сделали три шага. Пять. Семь. Проход, по которому они только что шли, открывался за спиной. Чёрный, спасительный, ведущий обратно к трапу, к люку, к серому дневному свету, к лодке, к «дому». Анна уже видела этот проход. Он был в десяти метрах, не больше, и где-то внутри, под пеленой страха, уже начинал разгораться крошечный, хрупкий уголёк надежды.

И в этот момент из-за штабеля прямо перед ними шагнул третий. Он был молод, возможно ровесник Олафа, может быть, чуть старше. Светлые, почти белые брови на обветренном лице, жидкая поросль над верхней губой, которую он, вероятно, считал усами, острый кадык, ходящий ходуном. Но в руках у него были вовсе не юношеские надежды и не страх перед начальством, а два автомата. Два немецких MP-38. Один висел на ремне через плечо, стволом вниз, а второй он прижимал к себе локтём в безуспешных попытках прикурить торчащуюю в губах сигарету. Он нёс их из соседнего отсека, куда-то перекладывал, и, судя по его расслабленной позе юноша совершенно не ждал встречи.

В свободной руке он держал зажигалку, и в тот самый момент, когда он шагнул из-за штабеля, колесико высекло искру. Маленький, дрожащий огонёк осветил на секунду его лицо, совсем мальчишеское, с облупившимся от ветра носом и глубокими тенями под глазами.

Тишина в трюме нарушалась лишь едва различимым шипением подожжённого табака, когда он поднял глаза и увидел Анну. Увидел рюкзак за её спиной. Увидел Олафа. Увидел их автоматы. Увидел их бледные, застывшие лица, их расширенные зрачки и ужас. Тот самый ужас, который не нужно объяснять словами.

Секунду они смотрели друг на друга. Одну долгую, бесконечно растянутую секунду, в течение которой время, казалось, остановило свой бег, а вместе с ним остановилось всё: сердце, дыхание, ток крови в жилах. Зажигалка в руке матроса погасла, но он этого не заметил. Сигарета дрогнула в его губах. В расширенных зрачках, светлых, почти прозрачных, плескалась та же животная, первобытная паника, что и у них самих.

— ALAААRM!!!

— ВНИЗ! — заорал Олаф, хватая Анну за плечо и толкая её за угол переборки. Анна не удержалась на ногах. Рюкзак за спиной перевесил, дёрнул назад, и она рухнула на колени, больно ударившись о рифлёный пол. Удар вышел таким, что посыпались искры из глаз, а лямки впились в плечи с новой, нестерпимой силой.

И в тот же миг перепуганный матрос, едва перехватив оружие дрожащими руками, смог взести затвор и нажал на спуск.

Выстрелы.

В тесном пространстве трюма они грохнули так, что уши заложило оглушительным, жутким свистом. Не звук даже, а сплошная, вязкая, всепоглощающая волна давления, от которой вибрировали переборки и звенели ящики. Пули ушли в то самое место, где секунду назад была голова Анны, выбивая сноп искр из ржавого железа. Они брызнули во тьму, как фейерверк, на мгновение осветив весь отсек: штабеля, бочки, перепуганное лицо отступающего в укрытие матроса и перекошенный рот Олафа.

Но Анны там уже не было. Она лежала за углом, распластанная, придавленная тяжестью рюкзака, и едва расслышала, как вторая очередь просвистела вслед за первой. Пули ударили в ящик. Дерево брызнуло щепками, одна из них, острая, как гвоздь, чиркнула её по щеке, оставив тонкую, жгучую царапину.

— Бежим!!! — крикнул Олаф, и голос его сорвался на тот пронзительный, мальчишеский дискант, который прорывается у самых мужественных, когда адреналин зашкаливает и тело перестаёт подчиняться голове.

За перегородкой, там, где находились первые двое, раздалась яростная ругань. Старший выругался грязно, длинно, на смеси немецкого и шведского, и тотчас зазвенели ключи. Кто-то пытался вскрыть замок на рундуке, спеша, срывая пальцы и чертыхаясь. Крышка откинулась с лязгом, и оттуда, из железного нутра, потянуло оружейной смазкой и холодным металлом.

Трюм наполнился звуками. Глухой топот тяжёлых ботинок по трапу. Сверху, от люка, уже бежали, спешили, скатывались по ступеням. Крики на шведском вперемешку с немецким, «Kontakt!», «Nicht in meine Richtung, Idiot!», «Где?!», «В оружейной!». Звяканье затворов, лязг металла, топот, топот, топот, и всё это сливалось в один сплошной, нарастающий гул, который, казалось, шёл со всех сторон одновременно. Начиналась паника. Та самая, что страшнее любого организованного сопротивления, потому что в ней никто не знает, где свои, а где чужие, и выстрелы раздаются на любой звук, на тень, на совершенно случайное эхо.

Анна вскочила прижимая ладони к ушам, в надежде что непрекращающийся свист наконец-то пройдёт. Движение вышло рваным, неестественным. Тело болело, ноги подкашивались, позвоночник ныл под тяжестью рюкзака, но она не замечала этого. Олаф схватил её за руку. Пальцы его, мокрые и ледяные, сомкнулись на её запястье мёртвой хваткой, и он потащил её за собой вслепую, между ящиками, в спасительную тень прохода. За их спинами, будто наугад, грохотали выстрелы. Пули рикошетили от переборок, высекая искры, врезались в дерево, впивались в мешки, и весь трюм превратился в огромный, гулкий, железный барабан, по которому молотили десятки кулаков, но она не заметила и этого. Не почувствовала. Адреналин выжег из сознания всё, кроме одной мысли: Наверх. К люку. К Кристоффу. Пока не поздно.

***

— Знаешь, сколько подводных лодок Дёница уже погибло в этих водах? — негромко спросил Линдквист всё ещё стоящего напротив Кристоффа. — Не считал? А я считал. Я вообще люблю считать, оберлейтенант. Методичный подсчёт чужих смертей удивительно успокаивает нервы. Так вот, если верить сводкам, которые не попали в газеты, — тринадцать. Тринадцать стальных гробов. В каждом по пол сотни людей, уже кормят рыбу в этой проклятой Атлантике, в радиусе двухсот миль от того места, где мы сейчас стоим. И ваш, — он чуть кивнул подбородком в сторону, где предположительно дрейфовала на волнах их субмарина, — может стать четырнадцатым. Счастливым номером, если вам угодно.

— К чему вы клоните?

Линдквист усмехнулся.

— Брось, командир. Ты всё прекрасно понял. Я не знаю, какой изначально была ваша задача и что именно вы прячете в своей жестянке. Да и честно говоря, мне плевать. Но то, что ваша лодка не в своём квадрате, — к гадалке не ходи. Ты отлично понимаешь, о чём я. Что это было? Трусость? Или же безрассудство? Выбирай. И то и другое в этих широтах смертельно.

Кристофф нахмурился, слушая капитана, но не перебивал. Он стоял, впитывая каждое слово, и ждал, когда Линдквист выложит ту самую, главную карту, ради которой весь этот разговор и затевался.

— Эфир, герр обер-лейтенант... — продолжил Линдквист, и голос его стал глуше, как будто он говорил из-под воды, — Эфир трещит от разговоров о пропавшей субмарине. Лодка ушла с маршрута, бросила задачу, двинулась чёрт знает куда, подчиняясь только воле своего командира. Поправь, если я не прав, но ты — не тот, за кого себя выдаёшь. Ровно как и я. Мы оба ворочаемся в грязных играх, запутавшись во лжи, и у каждого своя ставка, брошенная на кон. И знаешь, что самое поганое, Кристофф? Мы оба служим Германии. Только каждый из нас, судя по всему, служит ей по своему. Моя Германия сейчас стоит здесь, в этой рубке, пропахшая соляркой и порохом. Твоя — скрыта под поверхностью, в 150-ти метрах жести, которая, быть может, уже никогда не вернётся к причалу. Мы оба — слуги одного и того же бога, просто молитвы стали читать по разному. Нам ведь не нужны проблемы друг с другом, не правда ли? У меня свой маршрут, своя задача, и ваша лодка в моих планах не значится. Пока что.

Последнее слово он выделил едва заметным ударением и выдержал паузу — долгую, плотную, давая ей врасти в сознание собеседника, как ржавый гвоздь в сырую доску. И тогда Линдквист, не повышая голоса, уронил вопрос — тихий, будто случайный, но бьющий точно под ватерлинию:

— Ты всё ещё служишь Германии, Кристофф Бьоргман?

Вопрос застыл в спёртом, пропитанном мазутом и дымом воздухе. Молчание офицера было тяжёлым, беззвучным признанием — Линдквист расшифровал его безошибочно. Кристофф смотрел в никуда. Его взгляд проходил сквозь фигуру капитана в кресле, сквозь мокрый металл и ватную пелену океана — туда, где границы и присяги теряли всякий смысл. Линдквист понял всё без лишних слов.

— Я предлагаю разойтись миром. По-хорошему. Ящик консервов — говядина, неплохая. Мешок галет. Двадцать литров пресной воды. Аптечка — морфин, бинты, сульфаниламиды, всего хватает. И маршрут перехода до исландского побережья. Уйдите на север, затеряйтесь во фьордах, и дезертируйте дальше, сколько вашей душе угодно. Но если вы останетесь, — он медленно, почти церемонно кивнул на иллюминатор, в серую, маслянистую атлантическую зыбь, — ваша лодка станет четырнадцатой. Решение за тобой, оберлейтенант.

Кристофф молчал. Он стоял неподвижно в промозглой, прокуренной каюте и судорожно пытался выстроить мысли в цепочку, но они шарахались в стороны, словно стайка рыб при появлении хищника. Усилием воли он заставил их лечь в ряд словно костяшки домино: каждая следующая с щелчком ложилась на предыдущую.

«Мятеж. Дезертирство. Слухи в эфире». Он знает. Знает, но ни словом не обмолвился ни о девушках, ни о грузе, Венца в радиорубке. Значит, не всё. Значит, главная тайна, ради которой мы рискнули всем, пока цела. Мы ещё в игре...»

Мысль дёрнулась дальше.

«Шведский сухогруз, торговый флаг, прикрытие что надо. Старпом за дверью наверняка вооружён. И этот акцент Линдквиста — шведский, да, но восточно-прусской тенью так и веет... с гортанным призвуком, который выдают только те, кто вырос в Кёнигсберге или его окрестностях. Диверсанты? «800 Бранденбург»? Под личиной. Им плевать на мятеж, на бунт, на дисциплину. Их цель крупнее, важнее. Но что?»

Кристофф лихорадочно прокручивал варианты, как барабан с патронами, и каждый щелчок отдавался в висках.

«Линдквист гонит к Исландии. Прочь из этого квадрата, прочь от норвежского побережья, от всех путей, что вели на восток Скандинавии, к Датским проливам и к Балтике. База англичан в Рейкъявике? Как бы не так. Будь их цель там же, на севере, стал бы он загонять туда чужих? Вряд ли. Профессионал так не рискует. Их маршрут восточнее. Норвегия? Дания? Может… Эренделл?»

Мысль обожгла. Без уверенности. Мало данных.

«Свой маршрут, своя задача» — диверсии на британских коммуникациях? Тайное рандеву в Датских проливах? Чтобы узнать наверняка, нужна зацепка. Одна, самая малая, самая ничтожная, но такая, которая позволит развернуть всю картину. Надо проверить, насколько он «не желает» нашего присутствия именно в норвежских водах. Если дёрнется — значит, цель там. Если безразличной — значит, повезло.»

— Идёт, — сказал Кристофф, и голос его, он чувствовал это, прозвучал на удивление ровно, словно он всего лишь принимал заказ на партию топлива. Он старался, чтобы в нём не было ни тени облегчения, ни тени торопливости. Только спокойная, выверенная деловитость человека, который знает цену своим словам. — Но маршрутные карты мне нужны до юга Норвежского побережья. Входные фарватеры, глубины, минные поля, если они есть. И свежие данные о береговых дозорах. Вы даёте мне это, и я исчезаю из вашего поля зрения.

Глаза Линдквиста на мгновение, едва заметно, сузились. Кристофф видел, как дрогнула складка у рта капитана, как пальцы его, нехотя теребили в руках ручку погруженной в кофе, маленькой ложки. Линдквист молчал. Улыбка сползла с его лица окончательно. В каюте стало тихо. Так тихо, что Кристофф услышал, как за переборкой, в трюме, кто-то громко выдохнул. Или ему показалось? Кристофф мысленно досчитал до трёх.

«Один. Два. Три. Вот она, реакция. Вот оно, подтверждение. И цель — Скандинавия, возможно, Датские проливы, возможно, норвежские фьорды, но именно там, в зоне его интересов, он не хочет видеть посторонних. Эренделл под ударом? Возможно. Но полной уверенности нет. Диверсанты на шведском сухогрузе могут идти куда угодно. А если всё же Эренделл? Но зачем? Неужели Вермахт, имеющий под рукой целые дивизии, самостоятельно не справится с крошечным королевством, зажатым между горами и морем? А если это так, тогда возвращение Анны и Эльзы домой равносильно самоубийству. И они вместе влезут в самое горнило, где их будут ждать не просто патрули, а специально обученные убийцы.»

— На юге Норвегии, оберлейтенант, вы не найдете ничего, кроме смерти. — Голос капитана оставался внешне ровным, но в нём появилась новая нота. Расчётливая, настороженная, как у игрока, который видит, что партнёр пошёл не тем козырем, но ещё не понял, весь его замысел. — Я последний раз предлагаю вам жизнь, оберлейтенант. Жизнь в обмен на уход в Исландию. На север, где вас никто не найдёт…

Его речь оборвал звук, которого Кристофф ждал и боялся одновременно.

Выстрелы. Короткая, сухая очередь из трюма. Из той самой тёмной, сырой утробы судна, где могли быть сейчас Анна и Олаф. Оберлейтенант поднял глаза на Линдквиста. Его выражение лица было красноречивее любой развернутой книги. Мужчины несколько секунд смотрели друг другу в глаза пока капитан наконец не прервал судорожное молчание:

— Видимо не наш день сегодня.

Тело сработало раньше, чем мозг успел сложить картинку: Анна. Олаф. Трюм. Линдквист дёрнулся, и его рука нырнула не в папку с документами, а в выдвижной ящик, туда, где лежал снаряженный к бою «вальтер». Кристофф опрокинул ногой стоявший рядом столик. Резко, без замаха, словно ломая сухую ветку. Папка разверзлась, и бумаги взметнулись белыми, улетающими птицами. Пепельница грохнулась о стальную палубу, рассыпав серое содержимое вперемешку с уже остывшим кофе. Грохот ударил по переборкам, и в этой какофонии ствол его автомата рванулся вверх, нашаривая цель.

Очередь. Короткая, скупая — ровно три патрона. Отдача привычно толкнула в плечо. Первая пуля ушла в обшивку, вырвав щепу из фанерной облицовки, вторая — с влажным, чавкающим звуком вошла капитану в плечо, чуть ниже ключицы, пригвоздив его к спинке кресла, в изголовье которого угодила третья пуля. Тело Линдквиста обмякло, он судорожно зажал рану пальцами, так и не добравшись до оружия. Сквозь пальцы мгновенно заструилась тёмная, почти чёрная кровь, пропитывая свитер, брюки и обивку. Кристофф не стал добивать. Перешагнув через перевёрнутый стол, он вытащил из ящика стола вальтер, разрядил и тут же запустил его в угол.

— Карты! Где? — сквозь зубы прорычал Кристофф Линдквисту уже протягивая руку к стеллажу, но осёкся: слева, из распахнувшейся двери, словно сгусток мрака обревший плоть, беззвучно вырос старпом. Белобрысый стоял в трёх шагах, и ствол MP-38 уже смотрел Кристоффу прямо в грудь. Время лопнуло, разлетелось на острые фрагменты: кадык старпома, дернувшийся в беззвучном приказе, капля пота на его виске, запах ружейного масла и солярки.

Кристофф рухнул на пол, уходя перекатом в сторону, и одновременно нажал на спуск. Автомат задёргался в руках, выплёвывая свинец снизу вверх. Пули пропороли дверцу шкафа, взвизгнули щепки, бумажная труха взметнулась облаком. Старпом выстрелил в ответ. Очередь прошла над головой Кристоффа. Горячий, рваный ветер коснулся волос, и пули с чавкающим стуком впились в переборку, выбив фонтанчики искр. И в этот самый момент из плеча раненого капитана, всё ещё сидевшего в кресле с остекленевшим взглядом, хлынула новая волна крови, густо заливая рукав, словно масло из пробитого картера. Тяжёлый, железистый запах смешался с пороховой гарью, наполняя каюту тошнотворным дурманом.

Пистолет-пулемёт старпома захлебнулся. Резкий металлический лязг осечки резанул по нервам, и затвор замер в утыкании. Шанс, дарованный секундой. Кристофф попытался вскинуть оружие, но белобрысый не дал: в долю секунды он сократил дистанцию, бросив тело вперёд, словно хищник, в попытке ударить его автоматом — прикладом, стволом, любым железом, превращённым в дубину.

Миг, и двое мужчин сплелись в тесном пространстве, оглушая друг друга ударами, хриплым дыханием и лязгом амуниции. Опытный диверсант, а лопоухий старпом был именно таким, выбил автомат из рук Кристоффа точным, отработанным движением. Оружие с глухим ударом отлетело к шкафу. В следующую секунду он вывернул Кристоффу руку в болевом захвате, выкручивая сустав до белой вспышки боли. И тогда слух резанул знакомый, обещающий смерть звон вынимаемого клинка.

Кристофф краем глаза поймал матовый блеск ножа. Диверсант, удерживая подводника одной рукой за вывернутое предплечье, попытался нанести быстрые, короткие колющие удары. В живот, в пах, в шею, но уступал Кристоффу в массе. Тот, напрягая каждое волокно мускулов, гасил движения, и лезвие лишь распороло воздух. Каким-то звериным чутьём Кристофф перехватил запястье противника в сантиметре от своего горла. Жилы на руках вздулись верёвками, мышцы загудели от напряжения. Выворачиваясь всем телом, пытаясь вырваться из захвата, он наносил удары коленом — резкие, злые, в незащищённый живот. Удар. Ещё один. Влажный выдох старпома. И снова металлический звук — нож, выскользнув из ослабевших пальцев, зазвенел о перевёрнутый стол и отлетел в тень.

У старпома перехватило дыхание. Хватка ослабла. И Кристофф, высвободив руку, вложил всю инерцию тела в один единственный фатальный удар. Кулак врезался в лицо белобрысого. Влажный хруст переносицы, голова мотнулась назад, и тело, потеряв опору, рухнуло на палубу, погружаясь в глубокий глухой нокаут, в котором не осталось ни движения, ни мысли. Только мрак.

Кристофф стоял, тяжело опираясь плечом о переборку, и дышал — рвано, хрипло, словно загнанный под водой зверь, выброшенный наконец на поверхность. Воздух со свистом проходил сквозь стиснутые зубы. В лёгких оседала пороховая гарь, во рту стоял медный привкус чужой крови. Каюта плыла перед глазами, покачиваясь в такт ударам сердца, молотившего где-то у самого горла.

Он обвёл помещение мутным, ещё не остывшим от боя взглядом. Всё, что минуту назад было упорядоченным миром капитана Линдквиста, было уничтожено. Перевёрнутый столик лежал вверх растопыренными ножками, точно мёртвый жук. Бумаги, приказы, сводки, шифровки белыми косыми пластами укрывали пол, смешавшись с пеплом, осколками и тёмными пятнами кофе и крови. Лампочка под потолком раскачивалась, и тени от тел распростёртого старпома и осевшего в кресле капитана, дёргались по стенам, словно марионетки в брошенном театре.

Кристофф перевёл взгляд на кресло. Линдквист сидел в нём, запрокинув голову, с приоткрытым ртом, из которого уже не вырывалось дыхание. Только тишина. Кровь из простреленного плеча больше не сочилась, а тонкой, почти ленивой струйкой, стекала по куртке, и срываясь вниз частыми каплями. Лицо капитана заострилось, а кожа, казалось, уже приобретала характерный бледный оттенок. Но взгляд Кристоффа замер на том, что покоилось рядом у безвольно свешенной руки. Рядом с ладонью валялась дешёвая латунная зажигалка.

Присев около злополучного ведра, капитан смотрел на останки карт, и внутри у него медленно, словно набухая гноем, поднималась ярость. Карты. Те самые карты, за которыми они пришли сюда. От них остались лишь скорченные, обугленные фрагменты, покрытые чёрной паутиной пепла, на дне опрокинутого ведра. Местами ещё тлели синие прожилки координатной сетки, но большая часть листов превратилась в ломкие, осыпающиеся лоскуты, на которых не разобрать ни единой пометки.

— Scheiße. — Слово утонуло в грохоте отброшенного в стену железного ведра.

Нужно было идти. Беглый осмотр каюты: ящики стола, пустые папки, огрызок карандаша, пустая кобура. Полки. Регламенты, уставы, потрёпанный томик морского справочника. Ничего. Ничего, что могло бы заменить утраченные карты. Взгляд скользнул по бездыханному капитану, по разбитому шкафу, по старпому, чьё тело ещё не подавало признаков жизни, и зацепился за угол стола, где среди рассыпанных бумаг белели две, слегка початые, пачки сигарет. Простые, солдатские, без названия.

Кристофф наклонился, подобрал их и сунул в глубокий, внутренний карман плаща. Машинально, словно совершая ритуал, он подобрал с пола слетевшую фуражку и автомат, поправил воротник и двинулся к двери, перешагивая через обломки, через чужую кровь, через пепел сгоревшей надежды.

У самого порога он остановился. Где-то за стеной, будто под ногами, сквозь сталь палуб и переборок, доносились звуки боя. Приглушённые расстоянием автоматные очереди, похожие на треск разрываемой ткани, глухие удары, крики. Анна. Олаф. Они всё ещё держались, и каждый удар сердца отсчитывал их время. Проверив автомат, заменив магазин, убедившись, что оружие готово, Кристофф шагнул в коридор и растворился в лабиринте чужих корабельных помещений, направляясь к тому месту, откуда доносился бой.

А в каюте, за его спиной, среди оставленного хаоса, веки белобрысого старпома дрогнули.

***

Выстрел грохнул в тесноте трюма. Железные переборки подхватили его, усилили, размножили и швырнули обратно искажённым эхом. Пуля ударила в ящик в метре, не дальше, и дерево брызнуло щепками, острыми, как осколки стекла. Несколько из них хлестнули Анну по щеке и виску, осыпаясь мелкой крошкой на голову. В ноздри ударил горький, едкий запах сгоревшего пороха. Он смешался с мазутом, солью и сладковатой гнилью трюмного воздуха, заставляя бегущих от смерти молодых матросов чувствовать запах собственного страха.

Олаф грубо рванул её за рукав. Пальцы его вцепились в мокрую резину плаща с судорожной, неестественной силой, и Анна, не удержавшись на ногах, полетела за ним в тень спасительного железного укрытия. Они рухнули на пол одним спутанным клубком мокрой одежды, оружия и дрожащих конечностей, на рифлёный металл, что был холоден под ними, как покойник. Анна прижалась спиной к переборке и почувствовала, как дрожит железо, не от пуль, нет, а от её собственного тела, бьющегося в крупной, неудержимой лихорадке.

Наступила тишина. Анна слышала только свист в ушах — высокий, надрывный, заглушающий собственное дыхание. Рядом так же часто и надсадно дышал Олаф. Она едва слышала, как он сглатывает слюну. Громко, судорожно, с тем особым, влажным звуком, какой издаёт горло, перехваченное спазмом.

Из темноты, где только что мелькнул чей-то силуэт, раздался голос. Спокойный. Почти добрый, если это слово вообще применимо к человеку, только что стрелявшему на поражение. В нём сквозила лёгкая, едва уловимая издёвка — не злая, расслабленная, словно всё происходящее было для него не боем, а представлением.

— Ну что, гости? Долго ещё в прятки играть будете? Я всё равно слышу, как вы там трясётесь. Вылезайте — так интереснее.

Немецкий. Чистый, без малейшего акцента. Не тот немецкий, на каком говорят экипажи интернированных судов в шведских портах, а родной, живой, обкатанный в казармах и на плацу. Этот человек не прятался. Он не боялся. Он развлекался.

Анна зажала рот рукой. Ладонь была мокрой. То ли от пота, то ли от крови из царапины на щеке, и пахла порохом. Она прижала её к губам плотно, стараясь дышать через нос, бесшумно, размеренно, как учил её тогда Кристофф в те долгие часы подводного ожидания, когда жизнь зависит от того, услышат ли тебя сквозь толщу воды или нет. Олаф рядом замер, обратившись в статую. Его автомат смотрел в темноту, ствол подрагивал, выписывая крошечные, нервные круги, но цели он не видел. Только ряды ящиков и труб уходящих во мрак.

— Я сказал — выходите! Или я начну прорезать эти ящики насквозь.

Голос стал жёстче, и прежняя весёлость слетела с него, как шелуха. Но под слоем металла в голосе всё ещё угадывалось то особое, садистское удовольствие, которое не спрятать за приказом. Он наслаждался. Он смаковал их страх как дорогой ликёр, и не спешил. Куда спешить? Трюм перекрыт, деваться некуда, а время работает на него.

— Не заставляйте меня искать. — Теперь в голосе прорезалась новая нота — капризная, почти обиженная, и от этого ещё более жуткая. — Я не люблю искать. Я люблю стрелять когда вижу мишень!

И он выстрелил.

На этот раз длинной очередью. Веером, не целясь, просто поливая тьму перед собой. Пули застучали по переборкам. Частый, грохочущий перестук, от которого снова заложило уши и завибрировали зубы. Они рикошетировали от железа с визгом, выбивая снопы искр, разбивая доски ящиков в щепу, вонзаясь в мешки с каким-то влажным, чавкающим звуком. Одна ударила в вентиляционную трубу над головой Олафа. Металл загудел, застонал, и на плечи им посыпалась ржавая пыль.

Анна вжалась в переборку, накрыв голову руками. Рюкзак за спиной придавил сверху, и каждая банка в нём, казалось, вибрировала в такт выстрелам, выдавая их местоположение громче любого крика. Где-то на периферии сознания, на самом краю, она вдруг с ужасающей ясностью поняла: они умрут здесь. В этом чужом, вонючем, тёмном трюме, на шведском транспорте, притворявшемся нейтральным, умрут от пули немецкого диверсанта. И никто не узнает. Кристофф будет ждать наверху, под дождём, на их надувном плоту, а они уже никогда...

Олаф дёрнулся. Не выстрелил. Что-то удержало его палец на спусковой скобе, то ли инстинкт, то ли понимание, что ответный огонь только выдаст их точное положение. Но он повернулся к Анне, и в слабом, дрожащем свете, сочащемся откуда-то из-за вентиляционных труб, она увидела его лицо. Белое, как бумага, с двумя лихорадочными пятнами румянца на скулах, искусанными, до крови, губами и глазами, в которых плескался не страх, а какая-то ледяная, отчаянная решимость.

— Анна, — прошептал он, касаясь её плеча. Пальцы его дрожали, но прикосновение было на удивление мягким, почти нежным, как если бы он боялся, что одно неверное движение причинит ей боль. — Давай за мной. Вдоль стены. Там, кажется, проход.

Она кивнула не в силах говорить, не в силах даже разжать зубы, которыми прикусила собственную ладонь. Кивок вышел коротким, механическим, но Олаф понял. Они двинулись вперёд на четвереньках. Колени скользили по полу, ладони шарили впереди, нащупывая путь в темноте. Анна старалась не шуметь, но каждый шорох, каждый скользящий шаг, каждый предательский скрип подошвы о металл казался оглушительным, громче любого выстрела. Рюкзак за спиной предательски звякал банками при каждом движении, и она мысленно проклинала его, проклинала себя, проклинала тот миг, когда решила набрать слишком много, всегда слишком много.

Где-то слева, за штабелями, снова зашуршало. Звук был тихим, едва различимым — может быть, сам диверсант переступал с ноги на ногу, прислушиваясь к их передвижению. Может быть, другой. Может быть, третий, о котором они ещё не знали. Звук этот не приближался и не удалялся. Он просто был там, во тьме, невидимый, неопознаваемый, как всё в этом проклятом трюме, который только что был просто чужим кораблём, а теперь стал ловушкой.

— Тише, — выдохнула Анна, и в тот же миг Олаф схватил её за руку, стиснув запястье ледяными, скользкими от пота пальцами, и замер, прислушиваясь.

Голос раздался с другой стороны. Он перемещался. Быстро, почти бесшумно.

— Не уйдёте, — пропел он почти ласково. — Я здесь уже каждый угол знаю. С закрытыми глазами пройду, на ощупь, на запах. А вы — чужие. Слепые котята, которых бросили в мешок. — Пауза. — Одного я уже слышу. Ты там, за бочкой? Дышишь громко. Выдохни, не бойся. Я же не кусаюсь. Я только стреляю.

Выстрел. Одиночный, хлёсткий, как удар бича, ударил в бочку, за которой они только что проползли. Железо отозвалось гулким, протяжным стоном, и в воздух взметнулось облако ржавой пыли. Анна вздрогнула от неожиданности, но Олаф, не теряя ни мгновений, дёрнул её за плечо, увлекая в другой проход. Его грубое движение выдернуло её из-под следующей пули, которая, она могла поклясться, уже летела туда, где она только что стояла.

Они скользнули между штабелями, протиснулись в узкую щель, зажатую с двух сторон некрашеными грубо сколоченными между собой, ящиками, и нырнули в темноту. Тьма стояла такая плотная, такая безусловная, что, казалось, её можно потрогать. Протяни руку, и пальцы утонут в чём-то вязком, холодном, не имеющем формы.

— Он нас не видит, — прошептал Олаф. — Стреляет на звук. Значит, надо двигаться бесшумно.

— И куда? — спросила Анна, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы потеряли направление. Я не знаю, где трап. Я пыталась запомнить, но... здесь всё одинаковое. Ящики, трубы...

— Я тоже.

Они замерли, прижавшись друг к другу плечами, и в этой тесноте, в этой кромешной тьме Анна вдруг остро, почти болезненно ощутила его присутствие. Не просто как товарища или бойца, а как живого, тёплого человека, чьё сердце колотилось так же быстро, как её собственное.

Тишина. Только где-то далеко, в другом конце трюма, сквозь гул вентиляции, пробивался приглушённый шум. Может быть, шаги. Может быть, ещё кто-то присоединился к игре спускаясь по лестнице, спеша на звуки выстрелов. Может быть, их уже окружали, перекрывали проходы, отрезали путь к люку.

— Раз, два, три — не прячься, не дыши. — затянул голос. Теперь он звучал иначе — почти в ритм, почти нараспев, словно колыбельная. — Всё равно найду. Вас же двое, да? Слышу двоих. Один дышит носом — шмыгает. Простудился, бедняга? А второй... второй, кажется, молится? Правильно, молись. Вдруг поможет. Иногда помогает. Редко. Но попробовать стоит.

Ещё очередь — три подряд, наугад, в разные стороны вызывая очередной свист в ушах подводников. Вдруг, из темноты, оттуда, где, по-видимому, находился второй немец, раздался яростный, полный злобы голос:

— Verdammt, hör auf, so zu schießen!

— Halt die Klappe, sonst schieß ich dich auch noch ab!

— Ausbilder …

— Hier ist kein Ausbilder! Willst du dich hier hinsetzen, Matthias? Setz dich! Reiß dich zusammen oder geh weg und halt dich aus dem Weg!

За этой словесной перепалкой, за этим внезапным, яростным обменом репликами, который звучал почти как семейная ссора посреди побоища, Анна не сразу почувствовала, как Олаф оттолкнул её. Резко, неожиданно, без предупреждения. Его ладонь упёрлась ей в плечо и решительно толкнула так, что девушка отшатнулась, едва не упав на рюкзак. А сам он откатился в сторону, в темноту, в узкую щель между ящиками, которую она даже не заметила. Её рука скользнула по его рукаву, но пальцы сжали пустоту. Он исчез. Уполз. Или его отрезала очередная очередь? Или он просто решил, что вдвоём им не спастись, и взял огонь на себя?

— Олаф! — прошептала она, не рассчитав силы. Слово вырвалось громче, чем она хотела.

— О-о-олаф? — отозвался голос из темноты, растягивая имя, пробуя на вкус. — А ты, выходит, ещё и девочка? Чудесно. Давненько на этом корыте не было дам.

Новые выстрелы. Ещё и ещё. Пули застучали по металлу в том месте, откуда раздался её шёпот. Они выбили искры, зазвенели и тут же ушли в темноту. Анна замерла, не дыша, зажав рот обеими руками. Сердце колотилось так, что, казалось, его было слышно на весь трюм. Если он услышал — он выстрелил. Арифметика была проста. Любой звук — смертельный. Каждый шорох. Каждый вдох. Каждый удар сердца. Сквозь свист в ушах до Анны донёсся металлический лязг. Полный магазин вошёл в приёмник, затвор клацнул, досылая патрон в патронник. Этот звук пугал не меньше выстрелов давая понять, что боеприпасов ещё хватает и охота продолжается.

Она поползла в темноту, вытянув перед собой руку. Растопыренные пальцы шарили впереди, натыкаясь на холодные доски, шершавые углы ящиков, оставлявшим на коже бурые, пахнущие железом и деревом, следы. Короткая очередь, потом одиночный, потом ещё один одиночный, с паузой, словно стрелявший целился тщательнее, выцеливал кого-то в темноте. И крик. Короткий, сдавленный. Не её. Мужской. Он взлетел под подволок и оборвался глухим, мешковатым стуком, как-будто что-то, или кто-то тяжело, мешковато рухнул на пол.

— Олаф! — выкрикнула она, уже не думая о тишине, не думая о стрельбе, не думая ни о чём, кроме того, что там, в темноте, лежит, возможно, он. — Олаф, ты жив?!

Тишина. Только гул в ушах и насмешливый голос, на этот раз был ближе, совсем рядом:

— Не ори, девочка. Я тебя первым найду.

Пауза. Шорох переставляемых ног — мягкий, осторожный, но в мёртвой тишине трюма различимый до последнего шороха. Он подбирался ближе. Он знал, где она. Он шёл на голос.

— У него уже другие заботы. — голос стал вкрадчивым, почти интимным. — Оставь его. Он уже всё. А ты... ты сладкая. Я слышу, как ты пахнешь. Я знаю, где ты. Я чую твой страх. Не бойся. Выходи на свет.

Но света не было. Ни проблеска, ни лучика, ни отблеска. Только сплошная, кромешная тьма, наполненная запахами, которые заменяли зрение. Анна прижалась к переборке, плотно, всем телом, так, что рифлёное железо в её рюкзаке впилось в позвоночник, в лопатки и затылок. Она зажмурилась всего на секунду, на один короткий, украденный у страха миг, чтобы успокоить дыхание, чтобы заставить сердце биться тише, и собрать остатки воли в кулак. Дышать приходилось через силу: лёгкие горели, в горле стоял солёный привкус паники. Тот самый, когда вдохнуть полной грудью нельзя, потому что вдох — это звук, а звук — это смерть. Пот заливал глаза, щипал царапины на щеке и под бровью, капал с подбородка на плащ. И каждая капля, падая вниз, казалась оглушительной, как удар молота.

Снова, послышался шорох. Совсем близко, в двух шагах, не дальше. Анна замерла, превратившись в ледяное изваяние. Даже сердце, казалось, остановилось или ей хотелось в это верить.

— Ку-ку, — почти певуче протянул голос, странно лёгкий и неуместный среди затхлой темноты трюма.

Анна медленно повернула голову.

Движение получилось мучительно медленным, неестественным, словно её тело больше не принадлежало ей. Будто проржавевшие шарниры старой куклы с усилием проворачивались внутри онемевшей плоти. Шея отозвалась тупой болью, мышцы не слушались, а время вдруг растянулось в бесконечную вязкую секунду.

И тогда она увидела.

Между двумя штабелями ящиков, в узком просвете, тускло блеснул ствол автомата. Неясный отблеск — то ли от аварийной лампы, то ли от света, просочившегося сквозь неплотно закрытый люк, скользнул по воронёной стали и тут же погас. Но этого хватило. Чёрное дуло смотрело прямо на неё, неподвижное и бездонное, как зрачок смерти.

За оружием возникло лицо. Тоже молодое, мальчишеское. Под глазами залегли глубокие тени, возле губ пролегли жёсткие складки. Такие появляются не от возраста, а от привычки скалиться, от воспитанной ненависти и злобы. В горячих глазах застыл охотничий азарт. Зрачки были расширены до синевы, словно весь окружающий мир уже перестал существовать, оставив перед ним лишь добычу. По грязному виску медленно ползла тяжёлая капля пота. Она прорезала слой копоти и пыли тонкой светлой дорожкой.

Диверсант шагнул вперёд.

Тяжело, уверенно, почти лениво, не опуская автомат ни на секунду. Приклад привычно вдавился в плечо, ствол выровнялся, палец лёг на спусковой крючок. Теперь между ними не осталось ничего. Только сырой, пропахший соляркой и ржавчиной воздух. Только темнота. Несколько метров, которые пуля преодолеет быстрее, чем её веки успеют опуститься.

Анна не столько видела его, сколько угадывала в этом зыбком полумраке. Но почему-то ей казалось, что она различает каждую складку обветренной кожи, каждую расширенную пору, каждую жёсткую щетинку на подбородке. И в тот миг, когда колеблющийся, редкий свет на секунду коснулся его лица, ей почудилось, как едва заметно дрогнул уголок его губ. Это была даже не усмешка так, едва заметное движение человека, заранее уверенного в своей власти над чужой жизнью.

И в этот миг она поняла.

Всё.

Конец.

— А вот и ты, — почти нежно произнёс он. — Какая хорошенькая...

Она не бросилась бежать. Не закричала. Не попыталась заслониться руками. Просто крепко зажмурилась и отвернулась, вжавшись спиной в холодную металлическую переборку. Поклажа за спиной больно впилась в лопатки, а укутанный плащом пистолет-пулемет с подсумком остался лежать под ней забытым грузом. Анна уже почти не чувствовала собственного тела.

В последние мгновения сознание, словно отказываясь принимать неизбежное, ухватилось совсем не за себя.

За Эльзу.

Там, в темноте, за опущенными веками, она успела представить, как сестра будет ждать её. Как вслушиваться в каждый звук, надеясь снова услышать шаги в тесных коридорах подлодки. Как внушает себе, что надежда ещё есть. И что в конце концов её надежды окажутся тщетными.

А потом грохнуло.

Короткая очередь. Три выстрела, почти слившиеся в один, но не спереди, не в лицо, не в грудь, а сбоку, с другой стороны штабеля. Анна распахнула глаза. Пули с тупым влажным стуком пронзили ноги диверсанта.

В колени. В бёдра. В голени.

Тело дёрнулось так резко, будто его одновременно потянули вниз невидимые крюки. Ткань брюк налилась чернотой стремительно расползаясь тёмными пятнами по штанинам. Он заорал. Истошно, дико, словно раненый зверь, запрокинув голову и выпустив автомат, который грохнул о железный настил и отлетел в сторону. Сам он рухнул на бок, судорожно обхватил превращённые в кровавое месиво ноги и заходился криком, захлёбываясь матом, болью и бессильными слезами.

Остолбеневшая в ужасе Анна перевела взгляд.

В стороне от распластавшегося раненого, сжимая в руках автомат, на боку лежал Олаф. MP-38 всё ещё подрагивал в его руках, и из ствола поднимался тонкий, едва заметный в полумраке дымок. Обеими руками он сжимал автомат так крепко, словно боялся, что тот сейчас попросту исчезнет. Его лицо стало белым. Белее бумаги, белее снега, белее всего, что Анна когда-либо видела за свою жизнь. На висках выступили крупные капли пота. Нижняя губа мелко дрожала. Несколько долгих мгновений он будто не верил, что всё ещё жив.

Едва опомнившись, он подскочил на ноги. Чуть не поскользнувшись в растекающейся по полу крови, он едва не упал снова, но удержался, схватившись за угол ящика. А затем, ещё не выровняв дыхания, ещё не совладав с дрожью в коленях и не вернув себе способности говорить связно, он протянул Анне руку. Ладонь его была мокрой то ли от пота и влаги выступившего напряжения, то ли от крови, успевшей попасть на пальцы, но не дрогнула. Ни на мгновение. Ни на долю секунды.

— Олаф?! Я думала ты...

— Бежим! — выкрикнул он.

Голос сорвался на фальцет — тот самый, что прорывается у самых смелых, когда адреналин зашкаливает, а тело отказывается подчиняться.

Анна схватилась за неё, и матрос рванул её вверх, почти оторвав от пола. Рюкзак за спиной мотнулся, банки внутри звякнули. Громко, предательски, на весь трюм, но теперь это не имело никакого значения. Нужно было бежать. И они побежали. Мимо корчащегося диверсанта, который уже не мог стрелять и только катался по настилу, заливая кровью всё вокруг и проклиная на чём свет стоит трусливого товарища Матиаса. Его крик бился о переборки, отражался от подволока, возвращался обратно эхом, в котором было что-то невыносимо нечеловеческое, что-то, от чего хотелось зажать уши.

Но Олаф и Анна бежали мимо, не оглядываясь. Мимо ящиков, мимо переборок, мимо вентиляционных труб. Сзади снова застучали выстрелы. Кто-то из других диверсантов, услышав крик, открыл огонь вслепую. Пули рикошетили от железа, вспарывали дерево, и казалось свистели над головами. Анна бежала, не разбирая дороги, только ощущая ладонь Олафа.

— Сюда! — выдохнул Олаф, сворачивая в очередной проход.

И тут они увидели свет.

Не серый, дневной, из люка, а желтоватый, дрожащий. Свет керосиновой лампы, подвешенной на крюке. Он выхватывал из темноты небольшой закуток, приспособленный под временный медпункт: узкая раскладушка, железные ящики с красным крестом, раскрытый шкафчик с бинтами и склянками. А посреди всего этого, спиной к ним, сгорбившись над медицинской сумкой, сидел человек.

Снова молодой. Мальчишка. Светлые, коротко стриженные волосы слиплись от пота. Плечи тряслись. Он рылся в сумке с той особой, судорожной поспешностью, какая бывает у людей, которые не знают, что ищут, но ищут отчаянно, потому что от этого зависит жизнь. Пальцы его перебирали бинты, ампулы, пакеты с порошком, и он бормотал себе под нос — быстро, сбивчиво, на грани слышимости:

— Wo ist es... verdammt, wo ist es... er verblutet mir noch...

Анна и Олаф замерли в проходе. Бежать было некуда. Путь назад отрезали приближающиеся шаги. Осторожный топот и гортанные окрики с каждой секундой становились всё громче. Выхода не было. Только вперёд, где ничего не подозревающий «санитар» продолжал перебирать медикаменты, а его спина была открыта.

Олаф вскинул автомат. Ствол смотрел точно в спину мальчишки, но палец на спусковом крючке дрожал. Анна перевела взгляд на товарища, и увидела, как он борется с собой. На лице Олафа отразилась мука: перед ним был не просто враг, а парень, который видимо пытался найти чем можно помочь своему, истекающему кровью, товарищу. Такого же мальчишке, как они сами. Но думать было некогда.

— Не дёргайся, — произнёс Олаф по-немецки. Голос прозвучал глухо, но твёрдо, хотя Анна слышала, как он срывается на краю. — Руки. Медленно. Вверх.

Диверсант замер. Пальцы его застыли над сумкой, плечи окаменели. Он не оборачивался. Может быть, боялся, может быть, не верил, что это происходит с ним. Спина его напряглась, и сквозь ткань штормовки Анна увидела, как по ней пробежала дрожь.

— Я сказал — руки! — рявкнул Олаф на этот раз сильнее повысив голос.

Диверсант медленно, очень медленно поднял руки. Они дрожали. Ладони были пустыми, но в одной из них всё ещё был зажат, ещё пока белоснежный, бинт.

— Пожалуйста... — прошептал он, и голос у него был тонкий, ломкий, совсем не солдатский. — Я просто... он мой друг... я хотел... он там, один, истекает... пожалуйста, не надо...

Анна смотрела на него, на его трясущиеся плечи, на мокрые волосы, на бинт в руке, и вдруг, посреди всего этого ада, посреди грохота и крови, почувствовала укол чего-то до боли знакомого. Она видела этот страх. Она сама только что сидела так, прижавшись спиной к переборке, ожидая пули. И он, этот мальчишка с рано поседевшими бровями и дрожащими пальцами — он был как она.

— Эй, — выдохнула она, и голос её, против воли, смягчился. — Тише. Мы не будем в тебя стрелять.

Олаф покосился на неё, но автомата не опустил. Анна шагнула вперёд. Не крадучись, не прячась — просто шагнула, как шагала всегда: сердцем вперёд, головой потом.

— Слушай, — заговорила она быстро, сбивчиво, тем самым тоном, каким недавно убеждала сестру что с ней ничего не случится на этом корабле. — У нас нет времени объяснять. Но нам очень, очень нужно то, что у тебя в сумке. У нас друг умирает. Свен. У него лихорадка, и если мы не принесём лекарства, он не дотянет до утра. Понимаешь? Не дотянет. А мы обещали. Мы обещали вернуться.

Она не ждала ответа. Она просто подошла. Медленно, но решительно, наклонилась и ухватила сумку за лямку. Диверсант повернул шею открывая девушке своё лицо и инстинктивно сжал пальцы, пытаясь удержать, но Анна рванула сильнее.

— Прости, — бросила она, и в этом «прости» не было ни насмешки, ни жестокости — только усталая, почти будничная решимость. — Оно нам нужнее.

Сумка подалась. Он так и остался на коленях, с пустыми руками, и смотрел на Анну снизу вверх — с тем самым выражением, какое бывает у человека, который только что увидел невозможное и ещё не решил, верить ли своим глазам.

— Где выход? — спросила Анна, перекидывая лямку сумки через плечо поверх рюкзака. — Как выбраться на палубу? Только честно. Мы правда спешим.

Диверсант сглотнул. Его острый кадык, дёрнулся.

— Вон там... слева, потом лестница... но там уже наши....

— Наши — это кто? — вдруг спросил Олаф. Он всё ещё держал автомат наизготовку, но в голосе его прорезалась новая, неожиданная нота — не угроза, не страх, а холодное, напряжённое любопытство. — Кто «наши»? Кто вы такие? Вы вообще не шведы. И не торговцы. Так кто вы?

Мальчишка перевёл взгляд с Анны на Олафа, и в его глазах, голубых, широко распахнутых, промелькнуло что-то похожее на растерянность. Он не понимал, почему человек в немецкой форме, с немецким автоматом, задаёт этот вопрос. Но страх. Липкий, животный страх, всё ещё державший его за горло, оказался сильнее дисциплины.

— Курсанты учебной роты полка особого назначения «Восемьсот Бранденбург», — прошептал он наконец. В голосе его, даже сквозь дрожь и слёзы, прорвалась странная, почти мальчишеская гордость, что месяцами вдалбливают в головы муштрой, но которая ещё не успела превратиться в настоящий цинизм. — У нас... у нас экзамен. Мы должны были изображать шведский экипаж, ждать приказа, не высовываться... — Он осёкся и судорожно сглотнул. — А теперь... а теперь всё пошло не так. И он умирает...

Было видно, что парень едва сдерживается, чтобы не разрыдаться. Совершенно нетипичное поведение для «Бранденбуржца».

— Экзамен у них... — пробормотал Олаф, и в его голосе прозвенела горькая, почти восхищённая усмешка. — А капитан? А, те на палубе? Тоже курсанты?

— Майор... — начал было диверсант, но осёкся, закусив губу. Видимо, назвать имя или звание командира было уже за гранью даже его сломленной выдержки.

— Ясно, — оборвал Олаф. — Анна, надо уходить.

Девушка уже попятилась, прижимая сумку к груди. Олаф двинулся за ней, не опуская автомата. Диверсант остался на месте стоять на коленях, с поднятыми руками, с бинтом, выпавшим из пальцев.

— Вы ... вы ведь не немцы, верно? — вдруг спросил он тихо, и в его голосе прозвучало странное, почти детское любопытство. — Кто вы?

Анна на бегу обернулась. Всего на мгновение, всего на полшага.

— Мы? — бросила она через плечо, и в голосе её мелькнуло что-то среднее между усмешкой и усталостью. — Мы просто люди, которые хотят домой.

И они побежали снова. Туда, куда было указано. В темноту, в неизвестность. Сумка с медикаментами била Анну по бедру, рюкзак оттягивал плечи, но она не замедляла бега.

А диверсант остался один. В закутке, освещённом керосиновой лампой он опустил руки, медленно, словно не веря, что всё ещё жив, и вдруг почувствовал, как по щекам побежало что-то горячее, мокрое. Он не плакал с детства. Но сейчас, стоя на коленях с пустыми руками и пустым сердцем, он заплакал. Тихо, беззвучно, захлёбываясь слезами и ужасом. Плечи его затряслись, и он уткнулся лбом в холодный железный ящик, не в силах больше ни кричать, ни звать, ни надеяться.

Анна и Олаф этого уже не видели. Они бежали по коридору, сворачивая туда, куда указал перепуганный мальчишка, и впереди, сквозь рёв вентиляции, уже слышался шум. Не шагов, не выстрелов, а дождя. Того самого, что всё ещё хлестал по палубе, по надстройкам, по мокрому надувному плоту, в котором возможно, сжимая автомат и проклиная всё на свете, их уже ждал Кристофф.

Теперь они двигались вместе. Не друг за другом, не цепочкой, а плечом к плечу, как спаянные общей бедой. Он не отпускал её руки, она не отпускала его. Их пальцы, мокрые, скользкие, переплелись где-то на полпути между его автоматом и её сердцем. Воздух трюма стал другим. Не таким спёртым, не таким мёртвым. Откуда-то спереди, из серой мути, тянуло сквозняком, насыщенного запахами, которых они уже не надеялись почувствовать снова. Запах холодного океана.

Впереди, сквозь тьму, забрезжил серый прямоугольник. Свет из открытой двери. Трап. Выход. Тот самый проход, в который они спустились целую вечность назад уместившуюся в каких-то несколько минут, теперь сиял, как врата в иной, лучший мир, где есть дождь, и ветер, и небо, пусть даже серое, пусть даже чужое.

— Ещё немного! — выдохнула Анна, и голос её, сорванный, хриплый, прозвучал почти радостно.

И тут же пуля ударила в железную перекладину лестницы. Визг металла, сноп искр, и осколок ржавого железа брызнули в разные стороны. Олаф рванул её назад. Грубо, отчаянно, всем весом, пропуская очередь.

— Анна, дай мне сумку!

Ошарашенная девушка молча протянула товарищу сумку с красным крестом, которую тот поспешил перекинуть через голову. Снова раздались выстрелы.

— Лезь! Я прикрою!

Олаф толкнул её бедром к трапу, а сам укрылся за ящиками. Теперь в его голосе не осталось ни следа той мальчишеской неуверенности, что была ещё несколько минут назад. Девушка вцепилась в поручни. Металл был холодным, мокрым, скользким от дождя, сочащегося через приоткрытую дверь, и на мгновение её пальцы соскользнули. Анна чувствовала, как рюкзак тянет вниз, но страх, теперь работал на неё. Он придавал сил. Она перехватилась, подтянулась, и снова полезла вверх, перебирая руками и ногами, не чувствуя ни веса тела, ни усталости, ни боли в натруженных плечах.

Снизу снова заговорили автоматы захлёбывающиеся длинной очередью. Пули зацокали по переборке. Олаф ответил коротким огнём, не целясь, просто высунув ствол из-за угла, просто чтобы заставить диверсантов спрятаться и выиграть ещё несколько секунд, прежде чем схватился за трап. Его ботинки застучали по металлическим ступеням. Быстро, гулко, отчаянно.

Анна вывалилась на палубу первой. Колени ударились о мокрый настил, ладони заскользили, и она рухнула на бок, на рюкзак, хватая ртом холодный, солёный, невероятно вкусный воздух Атлантики. Дождь снова хлестал по лицу крупными, тяжёлыми каплями, и она никогда в жизни не думала, что дождь может быть таким прекрасным, а небо над ней было серым, бескрайним, и одновременно самым красивым небом, которое она когда-либо видела.

Секундой позже, перевалившись через край двери, вывалился Олаф. Не мешая закрыв за собой дверь и провернув кремальеру, он упал рядом, выпустив из рук, чудовищно отяжелевший, пистолет-пулемёт. Грудная клетка его вздымалась часто-часто, рот был раскрыт, и он тоже пил этот воздух, жадными, большими глотками, как пьют воду после долгой жажды.

— Живы? — спросил он, не веря себе, не веря дождю, не веря небу.

— Живы, — ответила Анна.

Ребята поднялись, сев на холодной палубе глядя друг на друга и тяжело дыша. Не думая, не размышляя, не взвешивая, Анна тот час обняла Олафа. Просто подалась вперёд, обхватила руками за плечи, прижала к себе, так, будто он был единственным тёплым и живым существом в этом ледяном аду. Мокрая ткань его плаща прижалась к её щеке, и она почувствовала, как он дрожит. Весь, с головы до ног, крупной, не унимающейся дрожью. Он замер на мгновение, потом его руки, неуверенно, почти робко, легли на её спину, и он ответил на объятие. Слов не было. Они были не нужны.

Снизу, из трюма, всё ещё доносились приглушенные выстрелы. Охота продолжалась, диверсанты не успокаивались, но рисковать почём зря просто так тоже не спешили. В какой-то момент показалось, что здесь, наверху, под дождём, было почти тихо. Почти мирно. Почти безопасно.

Где-то рядом хлопнула дверь.

Тяжёлая, железная, она грохнула о переборку с интонацией, какая бывает только у дверей, открываемых пинком. Из надстройки, пригибаясь, на палубу вывалился Кристофф. Он тут же укрылся спиной за стенку, судорожно перехватывая в руках автомат. Движения были быстрыми, злыми. Нетрудно было догадаться, что из последнего боя он вышел победителем, хотя бой был отнюдь не из лёгких. Сделав несколько глубоких вдохов Кристофф обвёл палубу взглядом, каким обычно осматривают поле боя: сперва углы, сперва возможные позиции противника, угрозы, но он увидел их.

Увидел Анну, распластанную на мокром настиле, в обнимку с Олафом. Увидел рюкзак за её спиной и медицинскую сумку, перекинутую через плечо матроса. Их перепачканные, измученные лица. И впервые наконец-то смог немного выдохнуть с немым приказом самому себе больше так никогда не рисковать.

— Анна! — крикнул он, тут же направляясь к своей команде. Голос его был низким, хриплым, но в нём, под слоем усталости и напряжения, дрогнула нота, которой Анна никогда раньше не слышала.

— Кристофф... — Анна отпрянула от разочарованного Олафа переводя засиявший взгляд на приближающегося капитана. Он тут же ускорил свой шаг, сокращая между дистанцию между ними.

— Живые?

— Живые! — она шагнула к нему, быстро, почти спотыкаясь, всё ещё не совладав с дрожью в коленях, и заговорила. Слова хлынули из неё потоком, бессвязным, захлёбывающимся, слишком долго державшимся внутри. — Кристофф, там, внизу — это не шведы! Это немцы! Диверсанты! Целый корабль — фальшивка! Они курсанты... какой-то полк, называется… а-а-а, даже пробовать не буду, короче у них экзамен, и они...

— Анна, — перебил Кристофф, и в его голосе, несмотря на грохот выстрелов, доносящихся из трюма, прозвучала странная, почти усталая усмешка. — Дыши.

— Я дышу! — возразила она, но тут же поняла, что действительно задыхается — грудь ходила ходуном, перед глазами всё ещё плыли красные круги. — Просто ты представить себе не можешь… там, в медпункте, я сумку у одного из них прямо из рук... Представляешь?! Я тебе ещё сейчас такого сейчас расскажу, ты просто... — совершенно позабыв где находится, Анна уже собиралась приняться за подробный рассказ, но очередная очередь, прозвеневшая о задраенную Олафом дверь, полоснула по нервам.

— Замечательно, Анна! — Кристофф резко остановил девушку, ухватив её жестикулирующие, холодные руки и крепко удерживая за плечи. — Запомни всё до мельчайших подробностей, и как-только мы окажемся более-менее в безопасности, ты нам обязательно всё расскажешь. Ты не ранена?

Анна машинально коснулась щеки и брови, где уже давно отсутствовал наложенный Венцем пластырь.

— Царапина. Ерунда.

Кристофф перевёл взгляд на Олафа, который уже поднялся, подобрал автомат и стоял рядом.

— Олаф? Ты цел?

Тот молча кивнул.

— Хорошо. Тогда давайте убираться отсюда.

Он развернулся и, пригибаясь, двинулся вдоль надстройки, туда, где у штормтрапа, подпрыгивал на волнах надувной плот. Анна и Олаф за ним. Где-то впереди, за серой пеленой дождя, уже угадывался борт, спасительный, близкий, и до него оставалось каких-то двадцать метров. Двадцать метров открытой палубы. Двадцать метров под дождём. Двадцать метров между жизнью и смертью.

Дверь надстройки за спиной грохнула с такой силой, что взвизгнули петли. На палубу, спотыкаясь и матерясь, вывалились минимум пятеро. Их силуэты, размытые дождём, на мгновение застыли у фальшборта, мокрые, злые, с автоматами и винтовками в руках. Анна увидела, как один из них, тот самый проводник со шрамами, которого она пыталась уговорить здесь, на палубе, целую вечность назад, вскинул руку и что-то рявкнул. Слов она не разобрала, но смысл был понятен без перевода.

— В укрытие!!! — заорал Кристофф, первым открывая огонь.

Его автомат заговорил длинной, яростной очередью. Пули забарабанили по переборке, высекая искры, сдирая пласты краски, зазвенели о вентиляционные трубы, заставив экипаж броситься врассыпную и прижаться к палубе. Кристофф стрелял не на поражение — он выигрывал секунды, давал им хоть крошечный шанс.

Противник ответил немедленно. Срикошетившая пуля разнесла иллюминатор в двух шагах от Анны рассыпая осколки стекла смешивая их с дождём. Кристофф рванул её за плечо снова, в который раз за этот бесконечный день, и они втроём, кубарем, влетели за угол надстройки. Олаф упал на колени, больно приложившись локтем о комингс. Анна вжалась спиной в холодную сталь, чувствуя, как вибрирует переборка от новых попаданий. Рюкзак за спиной дёрнулся, и она с ужасом подумала, что пуля, пробей она брезент, консервные банки тут же превратились бы в шрапнель. Она зажмурилась, отгоняя видение.

— Вот же... — Кристофф перевёл дыхание, не договаривая. Он, прижался плечом к надстройке, и в его глазах, узких, как две прицельные прорези, шла быстрая, неозвученная работа. Он оценивал позиции, считал стрелявших, искал выход. — Пятеро. Может, больше. И они перекрыли нам путь.

Огонь не стихал. Пули секли переборку, палубу, всё, что поднималось над серым настилом. Методично, прицельно, с холодной, расчётливой яростью людей, которые поняли, что добыча уходит, и решили во что бы то ни стало её остановить. Кристофф осторожно, на несколько дюймов, выглянул из-за угла и тут же отдёрнул голову — очередь вспорола воздух там, где только что был его висок.

С той стороны, где засели диверсанты, донеслись голоса — громкие, гортанные, перекрывающие шум дождя:

— Zwickt sie ein! Umgeht sie, schnell! Beeilt euch!

— Verschwendet eure Kugeln nicht! Feuert nur, um zu töten!

— Ich brauche diese Bastarde, die meine Männer getötet haben, lebend! Ich hänge sie eigenhändig am Mast auf!

— Их всё больше, — бросил он, перезаряжая автомат. — Трое с винтовками, двое с автоматами. Думают, как лучше обойти нас.

— И что нам делать? — выдохнула Анна, держа руками лямки рюкзака, совершенно позабыв про, висящий под плащом, автомат.

Кристофф не ответил. Он смотрел на палубу, на серую пелену дождя, на пятнадцать метров открытого пространства, которые отделяли их от штормтрапа, но в его глазах теперь было что-то ещё — что-то похожее на бессилие.

Олаф, прижавшись спиной к холодной стали, сжимал автомат. Его пальцы дрожали, но лицо было твёрдым. Твёрже, чем полчаса назад в трюме. Он смотрел на Кристоффа и ждал приказа. Анна переводила взгляд с одного на другого и чувствовала, как внутри, под рёбрами, разрастается холодная, липкая пустота. Они не могли выйти. Они не могли остаться. Любое решение было смертельным.

И снова выстрелы. Очередь ударила в переборку, другая в вентиляционную трубу над головой Олафа, и горячий металл загудел, как колокол. Анна зажмурилась, вжимаясь в сталь.

— Если попробуем прорваться, нас положат на полпути, — произнёс Кристофф тихо, и пугающе спокойно. — Если останемся — обойдут и положат здесь. Так что…

— Так что? — переспросила Анна.

Вопрос повис в воздухе без ответа, потому что в этот самый момент со стороны моря, где в серой мгле качалась на волнах едва заметная тень, сверкнула приглушенная туманом вспышка. Короткая, бледная — и сразу вслед за ней, догоняя свет, прокатился глухой, утробный звук. Низкий, раскатистый удар, как если бы огромный молот обрушился на такую же огромную наковальню вдали. Звук этот был приглушён дождём, придавлен тяжестью влажного воздуха, но ошибиться было невозможно. Так бьёт палубное орудие. Так бьёт их лодка.

Снаряд пришёл через секунду. Долгую, бесконечно растянутую секунду, внутри которой время свернулось в свинцовую спираль. Воздух уплотнился, звук приблизился, нарастая из низкого гула в пронзительный, режущий свист, и затем — удар.

Мир раскололся.

Грохот, вспышка, сноп искр и огня, и стальная обшивка вспучилась, лопнула, брызнула осколками. Надстройка осела, просела вниз на полфута, точно оглушённый пощёчиной боксёр, и из развороченной, дымящейся пробоины повалил чёрный, маслянистый дым. Густой, клубящийся, с удушливым запахом горелой проводки и плавящейся краски. Взрывная волна прокатилась по палубе, и даже за углом, даже в укрытии, Анна почувствовала, как горячий воздух от фугасного боеприпаса толкнул её в спину, заложил уши и заставил кровь зазвенеть в висках частым, болезненным пульсом. Дождь на мгновение испарился вокруг, а потом вернулся — ещё более яростный, ещё более холодный.

Диверсанты, те, что были ближе к мостику, попадали, как кегли не успев даже осознать, что умерли. Одного отбросило к фальшборту. Он ударился спиной о леера и сполз вниз, оставляя на мокром дереве тёмную полосу. Другой, тот самый проводник со шрамами, лежал на палубе, зажимая лицо, и между его пальцев текла кровь, яркая, алая, разбавленная дождём. Кто-то кричал уже просто кричал, высоко, пронзительно, как кричат от боли и ужаса. Остальные, те, что уцелели, замерли в оцепенении, не зная, куда бежать и в кого стрелять.

Кристофф выглянул из-за угла. Всего на мгновение — но этого хватило, чтобы оценить обстановку. Он увидел дым, увидел тела, увидел замешательство врага.

— Сейчас! — рявкнул он, вскидывая автомат. — К трапу! Оба! Бегом!

Он выстрелил короткой, прицельной очередью, заставляя уцелевших диверсантов пригнуться, и Анна рванула с места. Ноги сами несли её по мокрой палубе — десять метров, десять шагов, десять ударов сердца. Рюкзак бил по спине, дождь хлестал в лицо, но она бежала. Олаф не отставал, оскальзываясь на мокрых досках, но чудом удерживая равновесие.

Кристофф бежал последним, развернувшись спиной вперёд, он стрелял скупо, расчётливо, экономя патроны, не давая врагу поднять головы. Его автомат плевался огнём, и каждая короткая очередь была как окрик: «Не лезьте».

Из дыма, из-за искорёженной надстройки, полоснул голос. Злой, сорванный, на пределе лёгких. Пришедший в себя старпом Линдквиста, был здесь и кричал им вслед:

— Feiglinge! Ihr seid bereits tot! Ihr werdet für eure Taten sterben!

Кристофф не сбавил шага лишь обернувшись и коротко бросил через плечо:

— Na los, tötet uns!

И нажал на спуск. Очередь. Длинная, яростная, от живота хлестнула в дым, в крик, в ту сторону, откуда только что неслись угрозы. Голос за спиной осёкся. Кристофф уже не смотрел, попал или нет. Развернулся и побежал к штормтрапу, где, вцепившись в мокрые верёвки, его ждала Анна. Она добежала до штормтрапа первой, схватилась за связанные деревяшки, обернулась. Олаф уже был рядом. Кристофф в трёх шагах позади, сделал последний выстрел, развернулся и перемахнул через леера одним движением. Медлить было нельзя.

— Вниз! — крикнул он, хватая Анну за плечо и почти швыряя в сторону плота. — Живо! Пока они не очухались!

Анна не медлила. Пальцы сами сомкнулись на мокром, холодном леере, тело перевалилось через планширь, ноги нашарили перекладину, и она заскользила вниз — быстро, неловко, обдирая ладони о грубую пеньку. Миг — и подошвы ударили в упругое, чавкнувшее дно надувного плота. Того самого, что ещё утром, в серой предрассветной дымке, казался утлым, ненадёжным судёнышком, а теперь был единственным клочком реальности между ними и ледяной бездной. Резина спружинила, прогнулась, принимая вес, и в щели между днищем и бортом тотчас хлынула забортная вода — обжигающе-холодная, смешанная с дождевыми каплями и мелкой солёной взвесью.

Олаф спрыгнул следом, едва не соскользнув за борт, но чудом остался на плаву, лишь слегка промочив обувь. Кристофф был последним. Не давая противнику ни малейшего шанса, капитан спрыгнул с леера вертикально как нож, пронзив серую, маслянисто-гладкую поверхность.

Ледяная океанская вода сомкнулась над головой, обожгла лицо, ударила в виски тупой болью, залилась в уши глухим ватным гулом. На мгновение всё исчезло. Грохот боя, крики, дождь, осталась только беззвучная, давящая толща. Он всплыл, прорывая поверхность с судорожным выдохом, и вода, попавшая в глаза, на миг застлала мир мутной пеленой. Не тратя дыхания, Кристофф протёр лицо ладонью и рванулся к плоту. Тело сразу налилось свинцовой тяжестью: автомат, всё ещё висевший на груди, тянул вниз с настойчивостью якоря, намокшая одежда облепила плечи, сковывая движения, а его чёрную, старпомовскую фуражку, печально уносило в сторону. Он грёб мощными, злыми гребками, рассекая ледяную воду, и расстояние в несколько метров показалось бесконечностью.

— Боже, Кристофф! — Анна перегнулась через борт, в глазах плескался ужас пополам с надеждой. — Поднимай его, Олаф!

Матрос уже тянул руки. Схватив капитана за мокрый ворот плаща и плечо, он что есть сил рванул на себя. Кристофф с усилием, переваливая непослушное тело через чёрный резиновый борт, занёс ногу, подтянулся. Вода с него тут же с него на дно плота ледяным потоком.

— Уходим! — рявкнул он, ещё не до конца перевалившись.

Они ударили по воде. Дождь хлестал в спину, волны били в борта, но плот — лёгкий, вёрткий, послушный — двинулся прочь от чужого корабля, туда, где в серой мути, в пелене дождя и тумана, угадывался низкий, приземистый силуэт. U-232. Их лодка. Их дом. И странное дело, теперь она была куда ближе, чем когда они плыли к транспорту. То ли ветер переменился, то ли течение подыграло, то ли сама судьба решила, что с них хватит, — но субмарина оказалась не в полумиле, а в каких-то двух сотнях метров. Рукой подать.

Сзади, на борту транспорта, послышались крики. Громкие, злые, полные боли и ярости. Диверсанты, оправившись от шока, перегруппировались. Те, кто уцелел, поднялись, подобрали оружие, и теперь их силуэты, размытые дождём, метались у лееров, выцеливая плот.

— Ложись! — крикнул Кристофф, и в тот же миг грохнули выстрелы.

Пули секли воздух над головами и хлестали по воде, вздымая острые, колючие фонтанчики. Анна вжалась лицом в мокрую резину днища, скрестив руки на затылке, чувствуя, как каждое попадание в воду отдаётся в плоту короткой, нервной дрожью. Рядом, прямо над ухом, бил автомат Кристоффа что целился не столько в людей, сколько в силуэты, по шевелению во мгле за дождевой завесой. Затвор лязгнул в последний раз и замер в заднем положении. Магазин был пуст.

— Чёрт! Последний!

И тут же новая очередь. Длинная, яростная, с борта транспорта. Пули прошли наискосок, вспоров всю длину плота. Анна услышала, как пули вспарывают резину: одно отверстие, второе, третье. Плот содрогнулся, просел, и из пробоин с шипением ударили струи воздуха. Холодный, сжатый, он вырывался наружу с тонким, почти жалобным свистом. Но чудом, невероятным, невозможным чудом, ни одна пуля не задела людей.

— Греби! — заорал Кристофф.

Его рука рванулась к Анне, без церемоний нырнула под полу плаща, нашаривая подсумок. Пальцы — ледяные, мокрые, негнущиеся — наткнулись на плотную ткань, выдернули полный, нетронутый магазин. Анна вздрогнула, распахнула глаза. Немой вопрос метнулся в зрачках, но Кристофф уже перебил, вкладывая в голос всю ярость и хрипоту:

— Греби, я сказал!

Он передёрнул затвор, вскинул оружие и снова открыл огонь. Его очереди, короткие, прицельные ложились по леерам транспорта, заставляя диверсантов пригибаться. Анна и Олаф налегли на вёсла, толкая оседающий плот вперёд. Он двигался медленно, неохотно, выпуская из пробоин остатки плавучести с тонким, угасающим шипением, но двигался, и каждый гребок отдалял их от чёрного борта транспорта ещё на полметра.

И тут — винтовочный выстрел. Одиночный, хлёсткий, сухой, как треск ломающейся ветки. Пуля прошла по касательной, и Кристофф дёрнулся, словно его ударили в плечо. Автомат дрогнул в ослабевших пальцах, выскользнул, тускло блеснув воронёной сталью, и без всплеска ушёл в чёрную, покрытую океанской пеной толщу. Анна увидела, как на его штормовке, чуть ниже ключицы, расползается тёмное пятно — не большое, но быстрое, живое, растущее с каждой секундой. Кровь смешивалась с дождём, стекала по рукаву, капала с локтя в мутную воду на дне плота. Там, где она падала, вода окрашивалась в бледно-розовый, тут же исчезающий цвет.

— Кристофф! — вскрикнула Анна, подаваясь вперёд всем телом, забыв о весле, о стрельбе, о смертельном свисте над головой.

— Сидеть! — рявкнул он, не оборачиваясь. Голос его был твёрд, но она услышала в нём ту самую хрипотцу, что бывает, когда человек держится на одной только воле. Плечо горело, рука немела, тёплая влага ползла под одеждой, но он сидел прямо, вцепившись здоровой рукой в борт плота, и не отрывал взгляда от противника. — Мы как на ладони.

С мостика U-232, ударили автоматные очереди. Два ствола — сразу, одновременно, в унисон. Венц и Фолькер. Они стояли на мостике, пригнувшись, и поливали огнём борт транспорта. Их пули застучали по леерам, по фальшборту, по надстройке, выбивая искры и заставляя диверсантов снова броситься врассыпную. Огонь с транспорта ослаб, захлебнулся, и на мгновение над водой повисла та самая звенящая, оглушительная тишина, что бывает только после боя.

Плот прошёл последние метры в полной тишине, если не считать шипения воздуха, утекающего сквозь пулевые пробоины. Резиновые борта обмякли, превращая надувное тело плота в подобие огромной дохлой медузы, и ледяная вода Северного моря уже жадно лизала щиколотки Анны, забираясь в ботинки, обжигая кожу тупым, парализующим холодом. До выпуклых, седельных цистерн подлодки оставалась лишь протянутая рука судьбы. Едва удерживая равновесие, Анна оттолкнулась от сдуваемого плота, чудом допрыгнув до скользкого, серого борта. Пальцы с хрустом впечатались в ледяную сталь, обдирая ногти о спекшуюся краску, а тело, отягощённое набухшим рюкзаком, качнулось над чёрной бездной едва не завалившись назад. Она подтянулась одним звериным рывком, хватаясь пальцами за небольшой леер, чувствуя, как рюкзак за спиной, тяжёлый, словно наполненный камнями, тянет её обратно, в свинцовую толщу воды, но теперь это сопротивление стало лишь досадным фоном. Она взобралась на палубу первой, за ней Олаф. Кристофф лез последним. Он поднимался тяжело, рывками, одной рукой цепляясь за плечо Олафа, другую — раненую, бесполезную, прижимая к груди, как сломанное орудие. Кровь с его простреленного плеча капала на влажные борта лодки, оставляя тёмные, густые, быстро смываемые дождём следы, похожие на расползающиеся кляксы.

На мостике автоматы Венца и Фолькера захлебнулись одновременно, выплюнув в серое небо остатки раскалённого свинца. Лязг затворов утонул в рёве океана, и парни тут же укрылись за узкой переборкой, прижимаясь плечами к дрожащему от вибраций металлу, пока их пальцы вслепую, с отточенной до автоматизма механикой, нащупывали запасные магазины. Пауза была короткой, как вдох перед погружением. Ответный огонь не заставил себя ждать.

— Давайте, быстрей! — сорванный голос, который она едва узнала как свой, хлестнул по нервам, и, едва дождавшись, пока товарищи утвердятся на палубе, Анна рванула к мостику. Пули диверсантов, блеснув на излёте медными гильзами, поднимали в воздух острые фонтанчики океанской воды и звонко, с мерзким цвиньканьем рикошетили от носовой палубы и палубного орудия, высекая из стали бледные искры, но совершенно не поспевая за сбегающей добычей.

Анна уже карабкалась по скобам на мостик. Рюкзак бил по спине, но она не замечала этого. И когда она добралась до верха, когда её пальцы, мокрые и скользкие, уже готовы были сорваться с последней перекладины, сверху протянулась рука.

Тонкая, бледная — почти прозрачная в этом рассеянном свете. Длинные пальцы, знакомые до спазма в горле: эти пальцы Анна узнала бы из тысячи, из миллиона, на ощупь, во тьме, на краю смерти. Эльза.

Сидя на одном колене, пригнувшись, под дождём, с развевающимися на ветру, выбившимися из косы, прядями волос, она была бледная как полотно, но с горящими глазами. Та самая Эльза, которая ещё недавно вздрагивала от каждого звука, которая уходила в себя так глубоко, что, казалось, уже никогда не вернётся. Она стояла там, где свистели пули, протягивая сестре руку.

— Эльза... — выдохнула Анна, и слово тут же унесло ветром. На секунду ей показалось, что это мираж, что адреналин сыграл шутку с уставшим зрением. Слишком неправдоподобно, слишком жестоко и красиво, чтобы быть правдой.

— Руку! Скорее! — почти сердито крикнула Эльза.

Анна протянула ладонь. Пальцы сомкнулись. Хватка оказалась неожиданно крепкой.

— Держу...

Эльза рванула её вверх с неожиданной силой — такой трудно было ожидать от тонких, почти невесомых пальцев скрипачки. Одним рывком Анна перевалилась через край и рухнула на мокрый настил мостика. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга под дождём. Капли стучали по мостику, по зенитке, барабанили по напряжённым плечам. Где-то в стороне, короткой очередью стучал автомат. А они сидели на мокром настиле, и между ними не было ни слова, только взгляд, быстрый, жадно ощупывающий. Анна видела тени, залёгшие под глазами сестры, тонкую жилку, пульсирующую на виске, и то, как решимость в её лице смешивается с чем-то детским, почти растерянным, как будто она сама не до конца верила, что сделала это.

— Ты... — Анна судорожно вдохнула. — Ты здесь...

Эльза нервно улыбнулась, но улыбка тут же дрогнула.

— Конечно здесь.

Анна притянула её к себе крепко обнимая и дрожа, то ли от холода, то ли от нахлынувших чувств.

— Я думала... — голос Анны сорвался.

— Знаю.

— Я больше тебя не оставлю.

Эльза тихо усмехнулась, уткнувшись лбом ей в плечо. В её смешке слышалась не ирония, а усталое, почти взрослое понимание того, как мало стоят слова в такую минуту.

— Не самое удачное место для обещаний.

Совсем рядом в металлический борт с визгом ударили несколько пуль.

— До чего же трогательно! — рявкнул Венц кинув быстрый взгляд из-под фуражки на сестёр. Он стоял на одном колене, укрываясь за стенкой мостика, и менял опустевший магазин. Мокрые пальцы работали чётко, без спешки, как на учениях. Глаза были холодные, сосредоточенные, ни следа той ухмылки, что обычно играла в углу его рта. — Рад, что вы так тепло готовы попрощаться с жизнью, но если через пять секунд вы не спуститесь вниз, клянусь, я лично спихну вас обеих.

Анна не сдержалась — скорчила в ответ ехидную гримасу, не разжимая объятий, и на секунду это была та, прежняя Анна: упрямая, колючая, не умеющая вовремя остановиться.

— Фолькер, давай вниз, запускай винты! — хлопнул товарища по плечу Венц, перекрикивая выстрелы. Механику не требовалось повторять дважды. Он знал, что каждая секунда промедления на поверхности оплачивается свинцом.

Следом на мостик, пригибаясь под огнём и поддерживая друг друга, выбрались Олаф и Кристофф. Олаф взобрался, втянув голову в плечи, мокрый до нитки, с побелевшими от напряжения костяшками пальцев. Кристофф двигался тяжело, но ровно. Он бросил быстрый взгляд на присутствующих — привычный, цепкий, оценивающий. Взгляд Анны, всё ещё прижимающий к себе сестру, упал на тёмное пятно, расползавшееся по рукаву его плаща.

— О боже, я совсем забыла! Кристофф ты ранен…

— Вниз! Сейчас же! — Кристофф, тяжело дыша, схватил Анну за плечо и подтолкнул обеих сестёр по направлению к люку.

— Ныряй! Ныряй, ныряй, ныряй! — торопил Венц, уже пригибаясь за укрытием и давая длинную очередь. Гильзы со звоном посыпались на мокрый настил. Автомат дёргался в руках, выплёвывая свинец в туман наугад.

Олаф нырнул в рубку следом за сёстрами, быстро, ловко, словно всю жизнь только и делал, что лазал по субмаринам. Кристофф, пропуская его, на секунду замер у края люка, бросил последний взгляд на палубу, на бьющий по глазам дождь — и ушёл вниз.

Убедившись, что последний человек оказался внутри, Венц дал длинную прощальную очередь, повесил автомат на ремень и бросился к люку. Ботинки громыхнули по мокрому металлу словно кто-то колотил молотком по пустому котлу. Он резво нырнул в люк, захлопнул тяжёлую крышку и провернул кремальеру. Сначала один резкий оборот, потом второй до упора, пока запорный механизм не заскрежетал и не лёг на место. Внутри сразу стало глухо, тесно и тихо, но так по-своему уютно, как не было нигде и никогда раньше. Снаружи остались только дождь, грохот пуль о бронелисты и ревущий, северный ветер.