Перевернутая страница

Глава 1

Мы с тобой давно уже не те,

Мы не живем делами грешными…

Юрий Аделунг

Глава 1. Печальный размышлизм

Прокрастинация. Узнал я о существовании такого феномена совершенно случайно. Удивился, поскольку на тот момент он мне был совершенно несвойственен и незнаком.

Прокрастинация. Систематическое откладывание дел под надуманными предлогами. Нет, и мне доводилось откладывать уже начатые дела. Но при этом поиск способов их продолжения в моем сознании не прекращался ни на минуту. Иногда это состояние непрекращающегося поиска тяготило и раздражало отсутствием приемлемого решения, но никогда не приводило к апатии. Но, как говорится, всему свое время. Стоит подробнее ознакомиться с симптомами болезни, как обнаруживаешь их у себя. Утешение, что не один ты подвержен заболеванию, довольно зыбкое и слабое и не приносит облегчения. Усилием воли назначаешь сроки выздоровления. Например: «Все! Со следующего понедельника окунусь в это с головой». Начинаешь считать дни до окончания этой заразы. В означенную дату все остается по-старому. Первым делом находишь для себя приемлемое оправдание: понедельник — день тяжелый. Назначаешь следующий срок окончания хандры. Одновременно с этим подспудно накатывает огорчение. Начинаешь сокрушаться, что не вошел в колею. Упрекаешь себя в слабохарактерности и безволии, в неумении взять себя в руки. Не откладывая в долгий ящик, принимаешься за оставленное дело. А оно ни с места. Как говорится, ни тпру ни ну. Самый неудобный для нас неприятель — это мы сами. Капитуляции перед самим собой всегда найдется достойное оправдание. Обвинить во всех грехах можно кого угодно, а также внешние обстоятельства, погоду с пониженным атмосферным давлением, только не себя. Именно в такие моменты прокрастинация наращивает свои силы и совершенствует свой арсенал. Особое место в нем занимает перфекционизм — стойкое убеждение, что полученный результат далек от совершенства и требует доработки. Одно дело, когда злосчастный перфекционизм проповедует начальник при оценке твоей деятельности как подчиненного. Он облекает эту идеологему в веские словесные одежды и формулировки. В зависимости от справедливости его мнения и эмоциональной окраски выносимого им вердикта у подчиненных формируется широкий спектр рефлексии. Изредка это проявляется в подъеме рабочего энтузиазма, но чаще вызывает уныние и скрытое озлобление. Все зависит от жесткости предъявления начальником претензий. Самое жесткое по форме:

— И что это такое, я вас спрашиваю? Вы хотите, чтобы эту галиматью я представил руководству?

Самое мягкое:

— Работа проделана большая, но дальше так дело не пойдет.

Резюме этих словесных тирад одно и то же:

— Все необходимо переделать.

Как правило, что необходимо переделать и как, начальник не уточняет.

Подчиненные удаляются, скрипя зубами, проклиная начальника и тихо бормоча:

— Лучшее — враг хорошего.

Причем подчиненным по собственному опыту хорошо известно, что после множества переделок будет принят именно первоначальный вариант. Для этого необходим пустяк — чтобы начальник просто забыл, как этот первоначальный вариант выглядел. Принят он будет на ура со словами:

— Ну это же другое дело! Именно так и надо было все сделать с самого начала.

Совершенно иная ситуация, когда инициатором перфекционистских настроений являешься ты сам. Коварная антитеза вырастает и формируется внутри тебя самого. Тут категоричный и непримиримый начальник неотделим от безропотного подчиненного.

Правда, в этом случае подчиненный может оказаться и не таким уж безропотным. Но подчиненный прекрасно осведомлен, что начальник в ипостаси альтер эго точноничего не забудет. Воспитывается перфекционизм при повторной читке своей же рукописи с целью корректировки и редактирования. Самое непоправимое происходит, когда внутренний начальник и внутренний подчиненный не могут прийти к консенсусу относительно приемлемого варианта замены непонравившегося отрывка текста. Просто выбросить жалко. Варианты замены кажутся слабее того, что сейчас в наличии. Решение откладывается до следующей повторной читки. Капкан захлопнулся. Эту добычу перфекционизм торжественно вручает прокрастинации. Перенос на потом окончательного решения становится сначала вредной привычкой, а потом традицией. Стоит только восторгаться неутомимостью Сизифа, раз за разом катившего один и тот же камень в гору. Нормальный человек на такие подвиги точно забьет болт.

Но это еще не последний рубеж обороны прокрастинации. Основная опасность кроется в ощущении отсутствия хорошо выстроенного сюжета. Хотя мне доводилось читать книги с открытым финалом. Казалось, автор то ли забыл о развязке сюжета, то ли намеренно ее проигнорировал. При этом текст совершенно не терял своей литературной привлекательности. А ведь, действительно, лично мне до тошноты противны все эти хеппи-энды в стиле «жили они счастливо и умерли в один день». Пипец, приехали.Жизнь расцвела прекрасными цветами. Но в реальности все происходит ведь совсем не так. Если разобраться, то удача — это только временная передышка, предоставленная судьбой перед следующей атакой невзгод. Тем не менее похерить эту литературную традицию как-то не поднимается рука.

Следующий тяжелый боеприпас в арсенале прокрастинации — ощущение, что в твоем литературном вареве отсутствует изюминка. Да что там изюминка, отсутствует самое главное —смысловая нагрузка. Отсутствует то, без чего весь этот труд становится банальной графоманией. При такой постановке вопроса отпадает необходимость редактирования произведения. Все растворяется в тумане, из которого слышится жалобное посвистывание резинового ежика. Где и почему, в какой момент твоя история лишилась смысла, остается только гадать. Правда, значительное количество авторов этим совершенно не заморачивается.

Оттопыренная губа и пренебрежительный взгляд сверху вниз:

— Не улавливаете смысла моего гениального произведения? Это, извините, ваши проблемы. Расти надо над собой, дорогой товарищ. Я, да будет вам известно, лауреат многочисленных конкурсов и премий и член писательских союзов. И не вам меня судить. У меня признание таких людей, которые вам не чета.

Но неизбежное когда-нибудь обязательно наступает. Тут-то прокрастинация реализуется в полной своей красе и силе в виде вещего камня на распутье с надписью «куда ни кинь, всюду клин».

Чаще всего прокрастинация пускала в ход изощренные приемы из арсенала чисто бытовых проблем. Жена смотрела на мое задумчивое лицо и задавала риторический вопрос:

— Чего сидишь с умной рожей? Заняться нечем?

Естественно, занятие тут же находилось. Самое противное, что я с радостью воспринимал такой выход из положения. Злило как раз другое. В какой-то момент чувство ответственности хмуро начинало ворчать:

— Когда ты наконец соберешься? Нужно писать, а ты сутками не вылазишь из интернета, в преферанс режешься как чумовой.

Прокрастинация с обиженным лицом подавала голос:

— Но я так подыскиваю материал, я размышляю.

Со стороны это звучало неубедительно и как-то по-детски. Совесть уверенно возражала:

— Ну врешь же! Нагло врешь! Сидишь в соцсетях, не вылезая.

Прокрастинация сокрушенно и обиженно поджимала губы.

Глава 2. Делай же хоть что-нибудь!

Но однажды прокрастинация материализовалась в виде кота, заскочившего ко мне на стол. Он уселся напротив меня с беззаботным и независимым видом. Посмотрел на меня и грациозно прошелся по столу с задранным трубой хвостом. Его беспечность и апломб провоцировали: «Прогуляться не хочешь? Какой смысл задом стул давить?» Он победно глянул на меня, соскочил со стола и призывно мяукнул у двери.

Соблазн победил. Возможно, кот был совсем ни при чем. Скорее всего, он звал меня к своей миске, чтобы я подсыпал туда корма. Но кот в моем сознании остался единственной причиной, заставившей меня сорваться с места и двинуться навстречу неизвестности.

Вот так я и оказался на уличном книжном развале. Нет, специально я туда совершенно не собирался. Как-то ноги сами принесли. Мысли в голове текли вязкими сумбурными потоками, не давая сосредоточиться на том, куда я иду и зачем. Книжный развал возник передо мной, как отголосок прошлого, как осколок зеркала, в котором отражалось то, что мы окончательно и безвозвратно потеряли. Нет, еще не совсем окончательно. Прошлое упорно сопротивлялось. Первыми в этой веренице были столы с недавно изданными книгами. Бульварные бестселлеры и яркие детские книжки. Продавали их совсем еще нестарые люди. На этих потерявшихся в водовороте событий людях лежала тяжелая печать нового времени. Это были не те продавцы книжных магазинов, с которыми доводилось сталкиваться раньше. Продавцы старых книжных магазинов всегда вызывали у меня уважение. Эти были не такие. В выражениях их лиц стояла неприкаянность. Первая же пара продавцов, с которыми я столкнулся, вызывала впечатление людей, взявшихся за продажу книг на улице не по призванию, а по жестокой жизненной необходимости. Они ухватились за эту работу, как хватаются за последнюю спасительную соломинку. По их лицам было видно, что они прошли довольно тернистый путь, чтобы остаться на плаву. Взгляды их излучали привычное недоверие: «Опять ничего не купят».

Очевидно было, что задавать им любые вопросы о книгах, которыми они торгуют, бесполезно и бессмысленно. Книги для них были просто товаром.

Но я все же не удержался, взял одну книжку и раскрыл наугад. Запах свежей типографской краски обдал ностальгией, как обдает ресторанный запах после рабочей столовки. В глазах продавца мелькнула надежда на покупку и медленно гасла, пока я возвращал книгу на место. Следом за этим привилегированным сословием книжного развала, имеющим выход на книжные склады, располагались хлипкиеалюминиевые столики и тележки продавцов, давно шагнувших в пенсионный возраст. Тут и ассортимент книг наличествовал совершенно иной. У них в основном присутствовали раритеты прошедшего столетия, к которым эти продавцы были когда-то причастны. Кроме старых книг, на их прилавках лежали всевозможные значки, перочинные ножички, зажигалки, пленочные фотоаппараты, другие бытовые безделушки и предметы. Все они честно отслужили свой срок — и продавцы, и их незатейливый товар. Изначально у нового режима отпала потребность в людях. Их списали со счетов и поместили на пенсионный склад с минимальной расценкой за хранение. Веревочка ностальгии потянулась в прошлое. И на свет выплыла вся подноготная былых времен. Были здесь различные книги, украшавшие этажерки, книжные полки и шкафы советских лет, — от школьных учебников до подписных многотомных изданий, литературных антологий и подшивок различных журналов. Это была своеобразная кунсткамера оставшейся за бортом эпохи. Из этих продавцов редко кто поднимал глаза на потенциальных покупателей. Наличествовали скорбно опущенные головы и смущенные взоры на лицах. Впрочем, и потенциальные приобретатели раритетов себя не проявляли. Прохожих было мало, все они спешили по своим делам, не задерживаясь у этой тоскливой и печальной галереи. Мои неторопливые шаги изредка привлекали внимание продавцов, они поднимали на меня тусклые взгляды и тут же опускали глаза долу. Это были взгляды оставшихся без хозяина собак. Но стоило только с ними заговорить, и престарелые продавцы, польщенные вниманием, радостно отзывались на него, как бездомная собака начинает вилять хвостом при виде потенциального хозяина. Мне достаточно было приветливо сообщить: «Какое редкое издание!» или сказать: «Это была одна из моих любимых книг в юности», и пожилые люди сразу становились словоохотливы. Они раскрывались, как бутон орхидеи под лучами солнца. Они начинали фонтанировать рассказами о книгах, писателях и случаями из своей жизни.

В конце концов из их слов следовало, что все они надеютсяпристроить свое богатство в хорошие руки. Переживали, что все эти книги канут макулатурными связками на помойках. Но еще они тщательно и смущенно скрывали, что деньги, вырученные от продажи, существенно пополнят их скромный пенсионный бюджет. Отнекиваясь от покупки, я, виновато бормоча, пихал некоторым из них под книги денежные купюры. Они смущенно возражали, но потом благодарили. Господь, внимая их словам, отмеривал мне здоровье совковой лопатой.

Глава 3. Оступиться можно и на ровном месте

Однако один столик все же привлек мое внимание особенно. На нем лежали предметы явно на порядок старше тех, что были на соседних прилавках. Хозяин этого антиквариата, человек неопределенного возраста, сидел на складном стульчике с независимым видом и значительным лицом. В отличие от его сотоварищей, в его облике не было и тени смущения. Внешне он выглядел довольно странно. Одет он был как представитель респектабельного общества времен предметов, которые демонстрировал. Темный двубортный сюртук с высоким воротником, жилетка в тон сюртука, белая сорочка, перехваченная у горла шейным платком. Ему не хватало только цилиндра на пышную шевелюру, побитую сединой. Довершал его наряд наброшенный на плечи пуховый платок. Платок, как театральный занавес, скрывал несоответствие времен нынешних и прошлых. Отсутствие смущения у продавца резко контрастировало со всеобщим унынием здешних обитателей и вызывало если не удивление, то интерес. Собственно, предлагаемый им товар и должен был располагать хозяина скореек гордости, чем к унынию. По виду продавца можно было причислить к одному из успешных антикваров, который случайно оказался на периферийных гастролях. Причислить его к обанкротившимся неудачникам, лишившимся магазина не поворачивался язык. Замысловатые подсвечники, антикварные письменные принадлежности от чернильниц с настоящими гусиными перьями до походных шкатулок-бюро. На столе стояла пара колокольчиков с деревянными ручками для вызова слуг, лежал костяной нож для вскрытия писем, карманные часы «Павел Буре», россыпь прекрасно сохранившихся бронзовых пуговиц с двуглавыми орлами от мундиров, перочинный ножик с перламутровыми накладками. Предназначение всех предметов, выставленных на продажу, не вызывало у меня сомнений, кроме одного. Удивление вызвал цилиндр, состоящий из нескольких дисков. Диски были выполнены из янтаря, яшмы, малахита, нефрита и других дорогих поделочных камней. К ним в хаотическом порядке крепились бронзовые накладки. Эклектичность цилиндра вызывала одновременно чувства несуразности, любопытства и растерянности. Я перевел взгляд на хозяина этого мини-музея. Он с отрешенным и независимым видом взирал мимо меня. Казалось, меня для него не существовало. Я, приободренный предыдущими контактами с местными обитателями, попытался привлечь его внимание:

— Можно посмотреть эту вещицу?

Антиквар устремил на меня орлиный взор. Наряду с нарочитой важностью в его взгляде присутствовало если не любопытство, то интерес. Пару секунд он меня молча изучал, а потом сделал величественный жест рукой, означавший: «Смотрите, все к вашим услугам».

Я взял цилиндр в руки, пытаясь понять его назначение. Я крутил его в руках и так и сяк, рассматривая со всех сторон. То, что в этом предмете присутствовал какой-то скрытый замысел, было несомненно. Но угадать этот замысел мне было не под силу. Я прикинул в уме, что изготавливать скуки ради такую уникальную вещь никто не станет. Во-первых, тут чувствовалась рука мастера, во-вторых, дороговизна материалов этого предмета не вязалась с тем, что это просто несуразная безделушка. А вот смысл и назначение предмета от меня ускользали, ставили в тупик и оставались загадкой. Я снова взглянул на антиквара и чуть не поперхнулся. Он изучающе смотрел на меня, со скептицизмом и насмешкой. Казалось, он заключил сам с собой пари, соображу ли я, что здесь к чему, или нет. Сделав над собой усилие, я решился на вопрос:

— А для чего это вещица служит?

Антиквар продолжил меня разглядывать с видом, мол, догадайся сам с трех раз. После этого он устало вздохнул и выдвинул из-под своего стульчика два деревянных футляра. Из одного он достал секстант, из другого — астролябию. Приложил к глазу окуляр секстанта и покрутил его регулировочный верньер. Затем он принялся за астролябию. Пока он манипулировал с приборами, у меня складывалось ощущение, что странный продавец избрал такой оригинальный способ от меня отделаться. Решил продемонстрировать свое пренебрежение и презрение к никчемному посетителю. Во всяком случае, я воспринял его поведение именно так. Я уже собрался тихо ретироваться, когда раздался скрипучий голос антиквара:

— Дата рождения.

Произнес он это совершенно бесстрастным и бесцветным голосом. Я от неожиданности опешил и инстинктивно решил уточнить, к кому обращены его слова:

— Моя?

Он поднял на меня холодный взгляд и устало вздохнул:

— Свою дату рождения, молодой человек, я прекрасно знаю. Ваша, ваша дата рождения, сударь.

Я был ошеломлен таким поворотом дела. В моей голове роились непонимание, удивление и любопытство. Его поведением я был просто выбит из колеи. Это не позволяло ни сосредоточиться, ни вступить в осмысленную дискуссию с антикваром. Инстинктивно, на автомате я назвал ему свою дату рождения. Он посмотрел на лимб астролябии, поморщился и проскрипел:

— Сто рублей.

Я окончательно выпал в осадок от удивления:

— Сто рублей? За что?

Антиквар уставился на меня недовольным взглядом:

— Вы интересовались назначением этой вещи? — он указал на цилиндр, который я вернул на его прилавок. Я обескураженно промямлил:

— Ну интересовался.

У меня появилось ощущение, что он надо мною просто решил подурачиться. Ожидая взрывов хохота, я с опаской скользнул взглядом по другим продавцам. Я был уверен, что по своей наивной рассеянности угодил в дурацкую переделку. Но любопытство подталкивало к выяснению развязки, пусть и позорной для меня. Однако откровенных признаков розыгрыша у окружающих не наблюдалось. Кто-то из них смущенно отводил взгляды, другие отрешенно смотрели на происходящее. Это меня не слишком успокоило. В голове мелькнуло: «Понятно, ждут, когда станет совсем смешно и можно будет смеяться. Похоже, я не первый, кого здесь так разводят».

Моя самонадеянность запоздало попыталась вернуть мне самообладание: «Спокойно! Все можно разрулить. Ситуация банальная. Главное, держать себя в руках и реагировать на все уверенно и с юмором. Это хорошее оружие против наглецов». Я приветливо улыбнулся. Возможно, моя улыбка со стороны выглядела жалкой, но мне в тот момент казалось, что я взял ситуацию под контроль. Мой голос действительно был мягок:

— Я просто вас спросил, что это за вещь и каково ее предназначение.

Ответ антиквара был неожиданным, он скривил губы и изучающе посмотрел мне в глаза:

— Эта вещь, сударь, изменяет судьбу.

Мое удивление непроизвольно рванулось наружу:

— Каким образом?

Антиквар повторно продемонстрировал свое недовольство скрипучим голосом:

— Это уже второй вопрос. Его всегда задают. Сто рублей, и я вам это продемонстрирую.

В моей голове пронеслось: «Он даже не скрывает, что так пошло разводит людей на деньги. Цирк шапито, тараканьи бега». Я понимающе кивнул головой и двинулся дальше.

На протяжении нескольких дальнейших шагов я делал вид, что рассматриваю содержимое следующих импровизированных прилавков с книгами. Но сосредоточиться на рассматриваемом совершенно не мог. Моя голова превратилась в японское татами, на котором мысли состязались за истину:

— Ну ясно же, чтобанальное рыночное разводилово.

— Но все же интересно. Довольно необычный аттракцион для книжного развала.

— Непонятная штуковина. Ясно, что ею будут интересоваться.

— Любопытство — тот самый крючок, на который попадаются девять из десяти людей. Почему бы на этом не зарабатывать?

— А вот я проявил смекалку и не дал себя развести.

— Хочешь сказать, что все вокруг дураки, один ты умный? Тогда скажи, что это за вещица и зачем нужна?

— Да ни за чем она не нужна! Господи, ну мне по крайней мере понятно, что это разводилово.

— Уверен?

— Уверен!

— Ну понятно тебе, и прекрасно. Пусть ты умный, остальные дураки.

— Знаешь, зачем люди в цирк ходят? Все ходят, и дураки, и умные. И все прекрасно понимают, что их будут дурачить. За удовольствием они ходят. И готовы за это платить.

— Господи, сто рублей не такие уж большие деньги. Ты здесь оставил уже значительно больше и ничего не приобрел. Отдай еще сотню, не убудет.

— Как это не приобрел?! Я помог людям в трудную минуту. Я приобрел самоуважение за незначительную плату.

— Ладно, ладно, тешь себя этими глупостями на здоровье.

— Потом ведь будешь мучиться, что не узнал, в чем тут хитрость заключена.

— А все-таки интересно, что он собирался мне показать?

— Секстант, астролябию достал. Делал вид, что умеет ими пользоваться. Смешно. Такими фокусами только детишек развлекать.

— А почему, собственно, смешно?

— Потому, что это не так уж и сложно. Практически все моряки этим раньше владели, пока электроника все не заполонила.

— Скажи еще, что все моряки таблицы Брадиса знали наизусть.

— Сейчас про эти таблицы вообще никто не помнит. А, да что там говорить, народ не знает, как выглядит логарифмическая линейка, у всех теперь компьютеры имеются.

— Стоп, погоди, но он же что-то для меня проделал, а не просто хотел слупить деньги на ровном месте. Любая работа должна быть оплачена.

Самолюбие обиженно взвилось:

— Нашел отмазку! Вот именно, что должна! Тебе много заплатили за твою писанину? Шиш с маслом тебе заплатили.

— Ладно, ладно, угомонились, эмоции в сторону. Собственно говоря, действительно, сто рублей — смешные деньги за интересное зрелище.

Я развернулся назад и двинулся к антиквару, на ходу роясь в кошельке.

Сторублевая купюра легла на столик антиквара:

— Показывайте.

Антиквар взглянул на свои ручные часы и перевел на меня невозмутимый взгляд:

— Двести рублей.

Я скептически хмыкнул:

— Хотите отыграться и наказать меня за упрямство?

Антиквар выразительно скривил рот, посмотрел мне в глаза:

— Цена зависит от вероятности успеха. Видите ли, сударь, это не всегда успешно срабатывает.

Я усмехнулся:

— Я об этом сразу догадался.

Антиквар сложил руки на груди и слега поморщился:

— Ну если догадались, то подходите через десять минут. Цена будет снова сто рублей.

Я достал еще одну купюру и раздраженно буркнул:

— Все понятно. Вот двести рублей.

На этот раз антиквар скептически и ехидно улыбнулся:

— Да ни черта вам не понятно, сударь.

Он еще раз взглянул на свои часы:

— Тысяча рублей!

От такой наглости у меня отвалилась челюсть:

— А через минуту вы скажете: «Две тысячи»? Так, что ли?

Антиквар недовольно скривил лицо:

— Тысячу сейчас или приходите позже. Минут через десять, со своими ста рублями, я вам еще и скидку сделаю на пятьдесят рублей.

В голове пронеслось: «Да что я торгуюсь, как баба на базаре? Тысяча так тысяча. Плевать».

Но судьба распорядилась иначе. В моем кошельке оставалось только пятьсот пятьдесят рублей, о чем я и сообщил моему визави.

Тот отреагировал быстро:

— Должны будете, сударь. Потом занесете.

Он схватил цилиндр и стал вращать его диски относительно друг друга, как заводят детские игрушки. И тут же поспешно выкрикнул:

— Руку, сударь.

Я озадаченно вытаращил глаза. Антиквар настойчиво повысил голос:

— Подставьте ладонь! Ну же! Быстрей!

Глава 4. Вы хочите песен? Их есть у меня

Цилиндр лег в мою ладонь приятной тяжестью. В нем что-то щелкнуло, диски плавно стали вращаться относительно друг друга и наполнили все вокруг звуками. Это была странная механическая мелодия. Торжественность в ней перемежалась с каким-то варварским боевым маршем и легкими музыкальными фразами опереточного фарса. Бронзовые и серебряные накладки на внешних поверхностях дисков цилиндра после манипуляций антиквара сложились в целостную картинку. Теперь моему взору предстала не эклектика, а изящное изображение. Оно представляло собой дракона и птицу, гонящихся друг за другом по кругу. При вращении дисков это изображение перемещалось и изменялось гармонично с производимыми диском звуками. Дракон при перемещении дисков извивался, а птица плавно взмахивала крыльями. В голове пронеслось: «Так вон в чем, оказывается, все дело. Повращать надо было диски относительно друг друга. Ларчик просто открывался. А я не допер».

Тут я почувствовал и еще кое-что необычное. Цилиндр при вращении дисков легко вибрировал и покалывал мою ладонь. Пальцы руки от покалывания рефлекторно сжались и еще плотнее прижали цилиндр к ладони. Но движения дисков сжатие моей ладони не остановило. При этом вибрирующие покалывания перешли в запястье. Они, как тонкие корни растения, стали плавно прорастать через мою руку в предплечье. Дойдя до каких-то точек в моих мышцах, они превращали их в новые очаги ощущений. Казалось, в этих точках вспыхивало резкое, но приятное покалывание, которое рождало новые пучки вибрирующих корешков, бешено устремляющихся в мою плоть. Эти пучки плавно и между тем довольно быстро проросли в моем теле и оккупировали его полностью. Самое интересное заключалось в том, что это не вызывало во мне ни малейшей тревоги. В какой-то момент появилось ощущение, что гибкие вибрирующие корешки затвердели и образовали внутри меня армирующий каркас. Из меня как будто извлекли мой родной скелет и заменили его этим проросшим во мне вибрирующим растительным каркасом. Странная мелодия оборвалась. Покалывания в ладони прекратились. А вот мое тело все продолжало оставаться пленником вибрирующего каркаса. Я погрузился в сонную прострацию. Все мои органы чувств оказались оторваны, отрезаны, устранены от восприятия внешнего мира. Зрение теперь было обращено внутрь меня. Я видел в подробностях эту то ли водоросль, то ли лиану — короче, это странное растение, проросшее внутри меня и соприкасавшееся с моей оболочкой из кожи. Обоняние ощущало не обычный, терпкий, пряный аромат. Слух напрягала звенящая тишина. И в этой тишине раздался бой курантов. Он взорвал меня изнутри и заполнил разнообразием звуков. Удары курантов размеренно следовали один за другим с большими паузами. Каждый очередной удар дополнялся отголосками эха и перемежался с ними. Эхо металось, перекатывалось внутри меня, как в огромной каменной пещере, разделенной на залы. А стенками этих залов служили стебли и корни проросшего во мне странного растения.

И этими ощущениями все ограничивалось, они оставались единственным, что я на тот момент способенбылвоспринимать. На каком именно ударе бой курантов смолк, точно не могу сказать. Но то, что их было не меньше пяти, не сомневаюсь.

Странный растительный каркас внутри меня стал набухать и заполнять мою бренную оболочку до отказа. Заполнившая меня консистенция стала побулькивать и пениться, как созревающая бражка. Все это я наблюдал своим внутренним зрением. Пряный аромат сменился затхлостью и плесневым запахом. В этом момент я стал напоминать сам себе кокон куколки гигантского насекомого.

Достигнув апогея брожения, заполнявшая меня субстанция стала с легким шипением рассасываться и исчезать. Запах тлена сменился ощущением свежести. Во мне стало возникать освобождение от нагрянувшей вменя напасти. Мое направленное внутрь меня зрение стало затухать и слабеть, превращаясь в полумрак. Одновременно с этим у меня стало пробуждаться зрение, к которому я привык. В моих широко открытых глазах появилось сначала мутное изображение окружающей действительности. Это изображение с каждым мгновением обретало четкость, яркость и краски. В конце концов мой взгляд с трудом сфокусировался на лице антиквара. Тот не мигая, изучающе смотрел на меня с некоторым соболезнованием. Я устало фыркнул и потряс головой. С моих бровей сорвалось несколько капелек пота. Я положил цилиндр на стол. Моя рука дрожала. Антиквар пошевелил бровями и прокомментировал произошедшее:

— Кажется, получилось.

Только тут я заметил, что дышу тяжело и напряженно. Антиквар с хитринкой прищурил один глаз:

— Ну как? Стоило оно этих денег?

Я с трудом узнал свой охрипший голос:

— Да уж, кажется, стоило.

Я сделал попытку улыбнуться. То, что я посчитал свою улыбку беззаботной и жизнерадостной, скорее всего, было моей ошибкой.

Антиквар стал смотреть на меня сочувственно и как-то странно притих. Меня же в отличие от него, наоборот, прорвало. Это было похоже на неконтролируемый словесный понос. Я говорил и не мог остановиться. Через некоторое время я поймал себя на том, что несу какую-то несусветную ахинею и околесицу. Мой словесный поток касался всего на свете и ничего в частности. Но в нем, как ни странно, я находил успокоение. Осознав несуразность своего поведения, я смущенно замолчал.

Глава 5. Не спешите уходить, это только антракт. Спектакль еще не закончился

Именно в этот момент и возник около нас человек с небритым лицом, изборожденным крупными морщинами. Седая щетина, как соль, покрывала его подбородок и щеки. На нем был коричневый, видавший виды пиджак, надетый поверх тельняшки далеко не первой свежести. Под мышкой у него была картонная папка с завязанными тесемками. Без предварительных церемоний он обратился ко мне, отчаянно жестикулируя свободной рукой, которую время от времени прижимал к сердцу:

— Слушай, мужик, исключительно для тебя берег. Ты мне веришь? Только для тебя! Кто у меня только не выпрашивал! Но я кремень. Я знал, что я тебя дождусь. Я, как тебя увидел, сразу все понял. Это он. В смысле, это ты. Ну ты понимаешь? Вот смотри.

Небритыш протянул мне папку, держа ее обеими руками. Он слегка потряс ею передо мной, как бы демонстрируя ее великую значимость и свое перед ней благоговение. Перенесенное мною только что потрясение давало себя знать. У меня хватило сил ровно на то, чтобы быть отчужденным свидетелем происходившего. Только в одном я был уверен твердо: впечатлений мне на сегодня более чем предостаточно и новых не требуется. Короче говоря, я был совершенно деморализован аттракционом антиквара и не готов к еще одному спектаклю, имевшему цель опустошение моего кошелька. И хотя недавнее приключение произвело на меня сильное впечатление, но не нарушило адекватного восприятия действительности. А поведение незнакомца не оставляло ни малейших сомнений в том, что он имеет намерение пополнить свой бюджет за счет моих сбережений. Тем паче что мой кошелек был не отяжелен наличностью. Вернее сказать, мой кошелек в настоящий момент качался на волнах этой жизни порожняком. Но и на активное противодействие напору небритыша я был не способен тоже. Я прекрасно осознавал, что мое сообщение об отсутствии наличности не умерит пыл незнакомца. Это, скорее всего, подстегнет его решимость и напористость и приведет в раж. А это точно осложнит мне жизнь. Поэтому я стал размышлять над более весомыми причинами отказа. Но в голову ничего толкового не приходило. Я флегматично взял из рук небритыша папку. Она была старинного образца. Твердые, изрядно потертые толстые картонки папки соединялись между собой тряпичными перемычками. На лицевой стороне папки красовалась грязноватая, но когда-то наверняка белоснежная наклейка. Надпись на ней разобрать не представлялось возможным. Единственное, что бросалось в глаза, — это каллиграфические вензеля почерка, которыми была сделана надпись. Я бросил усталый взгляд на антиквара, в котором укор перемежался с мольбой. В моем взгляде стояла откровенная просьба. Дескать, может быть, стоит отменить второй акт спектакля, я вполне удовлетворен первым. Он ответил мне пожатием плеч, удивленно приподнятыми бровями и скривленным ртом, в которых без труда угадывалась фраза: «Знать ничего не знаю, в первый раз вижу этого обормота».

Я перевел взгляд на небритыша и устало вздохнул:

— Что это?

Небритыш загадочно улыбнулся, многозначительно дернул головой к плечу и стал смотреть на меня слегка скошенным взглядом:

— Мужик, ну чего ты спрашиваешь? Ты посмотри! Загляни внутрь, не пожалеешь.

Апатия накрывала меня с головой, не оставляя сил к сопротивлению судьбе. Я потянул за тесемки и приоткрыл папку. Внутри лежали пожелтевшие листы на вид довольно плотной бумаги, покрытые рукописными строками. Бросались в глаза жирные пятна в тех местах, куда чаще всего попадает указательный палец для перелистывания и большой палец для удержания листов. Надписи были сделаны чернилами и, судя по меняющемуся нажиму в почерке, не металлическим, а гусиным пером.

Небритыш не унимался. Он развел руки в стороны и с доморощенным сарказмом посмотрел на меня:

— Мужик, ты что, не врубаешься? Я тебе рукописи самого Пушкина притаранил. Двадцать тысяч, и они твои. Радуйся!

Он осклабился, демонстрируя свои довольно непривлекательного вида желтоватые зубы.

Антиквар встал со своего стульчика и протянул ко мне руку:

— Позвольте взглянуть?

Мой мозг сделал стойку: «Против кого в этом акте спектакля играет антиквар? Если против меня, то дело плохо. Если против небритыша, то это может существенно облегчить мое положение, и этим стоит воспользоваться».

Небритыш повернулся к нему и оттолкнул его руку:

— Не вам предлагают, нечего ручонки зря тянуть. Я этому товарищу желаю продать. Он мне симпатичен. А ты отзынь в сторонку, прикинься ветошью и не размахивай тут своими граблями.

Щека антиквара нервно дернулась, но он промолчал и испепеляюще посмотрел на небритыша. Правда, небритыш в этот момент уже с подобострастием взирал на меня и был не в состоянии оценить эмоциональную реакцию антиквара. Небритыш покровительственно и одновременно угодливо мне улыбнулся. Улыбка была какой-то гаденькой. Я непроизвольно поморщился. Небритыш тут же отреагировал, в его голосе послышалась жалостность и обиженность:

— Мужик, ну ты чего? Недорого ведь прошу. Это же рукопись Пушкина. А Пушкин — это наше все.

Я хрипло кашлянул. Небритыш расплылся в улыбке:

— Ну что, по рукам?

Мне ничего не оставалось, как корчить из себя серьезного человека. Для приличия я перевернул несколько листов в папке и стал завязывать ее тесемки. В голове проползла мысль: «Да пошло все лесом. Отдаю эту дурацкую папку и уношу отсюда ноги».

Наблюдая, как я завязываю тесемки, небритыш радостно потер руки:

— Давай бабки, и мы это дело обмоем.

Я устало выдохнул ртом воздух и протянул ему папку:

— Премного благодарен, я обойдусь.

Глаза небритыша суматошно забегали, он растопырил ладони веером:

— Мужик, ты чо, не врубаешься? Смотри, это я только сегодня такой добрый. Завтра цена будет другая.

Я хмуро смотрел на небритыша, протягивая ему папку. Папку он оттолкнул мне назад. Уйти, как я предполагал, не получилось. Небритыш прижал ладони к груди и с наигранным трагизмом прорычал:

— Мужик, ну ты меня удивляешь. Обойдется он. Ты тут горбатого-то не лепи. Я калач тертый.

Небритыш, чуть согнувшись, метнулся ко мне и приобнял меня за плечи:

— Поторговаться хочешь? Это понятно. Только совесть имей. Меня на мякине не проведешь.

Я движением плеча стряхнул его руку, немного отодвинулся и твердо повторил:

— Я обойдусь.

Я снова попытался вернуть папку. Но небритыш, видимо, осознал, что пока папка у меня в руках, разговор не закончен и для него еще не все потеряно. Он вихляющей походкой отошел на пару шагов и резко обернулся ко мне. Некоторое время он заглядывал в мои глаза, надеясь найти в них сочувствие и понимание. Наконец он обиженно забормотал:

— Вот и делай после этого людям добро. Думал, вот возьму и помогу хорошему человеку. Сохраню раритет исключительно для него. А ему, этому хорошему человеку, без разницы. Плевать он хотел и на тебя, и на твои душевные порывы, и на твое доброе дело. Так, что ли?

Глаза небритыша уже смотрели сурово и жестко. В уголке его обиженного рта повисла капелька слюны.

Я уже облегчено вздохнул, надеясь на легкую развязку. Казалось, все, сейчас обиженный небритыш заберет свою папку, и я свободен. Но не тут-то было. Лицо его озарила радость.

Обиду, как тряпкой, стерли с его лица, в глазах сверкнулазарт и добродушие. Он развязано хлопнул себя руками по ляжкам:

— Ну ладно, хорошо. Так и быть, давай скину цену. Восемнадцать тысяч и баста, рукопись твоя.

Он резко рубанул рукой по воздуху и быстро стал мотать головой:

— И баста, баста, баста.

Он поднял глаза и с надеждой воззрился на меня. Я оставался непреклонен. Вернее сказать, моя непреклонность была результатом моего катастрофического безденежья. Наличности у меня был абсолютный ноль. А точнее, легкий минус, я же еще был должен антиквару двести пятьдесят рублей. Да и потребности в рукописях Пушкина я в себе не ощущал ни в малейшей степени, ни на йоту. Зачем они мне и что мне с ними делать, я не представлял, хоть убей. Побаловать свое самолюбие дорогим раритетом? Как-нибудь обойдусь. Похвастаться знакомым? Боже упаси, мои приятели и близкие и так были не в восторге от моей жизненной сметки и практичности. А тут еще и это. Не стоит их травмировать моими новыми заскоками. Иначе они окончательно утвердятся во мнении, что я точно не самый умный персонаж известной пьесы господина Мольера.

Перепродать? Это точно не для меня. Из меня ни коллекционера, ни бизнесмена уже никогда не получится. Если нет коммерческой жилки, то ее не вошьешь, как молнию на джинсах. Я с надеждой посмотрел на антиквара. Для него, если он не ломает сейчас передо мной комедию, появление небритыша, несомненно, должно быть редкой удачей. Антиквар уловил в мой взгляде мысленный посыл и снова протянул ко мне руку. В ответ я направилему папку. Небритыш заполошно засуетился, стал беспорядочно размахивать руками, пытаясь не допустить передачи папки:

— Э нет, так дело не пойдет. Я тут от чистого сердца. А меня же хотят облапошить. Нет, нет и еще раз нет, господа-товарищи. Ищите дураков в другом месте.

В моей голове созрела замечательная отмазка. Она была логически безупречна. Я протянул папку небритышу со словами:

— Без экспертизы я такие сделки не совершаю.

Небритыш подался ко мне, вытаращил бессмысленные глаза и от удивления открыл рот. Спустя несколько секунд до него дошел смысл возникшего осложнения. Он слегка обескураженно надул щеки. И почти мгновенно нашелся:

— Экспертиза? Ну экспертиза так экспертиза. Куда едем?

Он с воодушевлением воззрился на меня. Теперь уже меня не устраивал такой оборот дела, и я глубокомысленно замолчал. Мое молчание небритыш воспринял по-своему. Он поднял ладони вверх:

— Понял. Все понял. Объяснять не надо. Буду ждать тебя здесь с твоей экспертизой.

Небритыш жалобно поморщился:

— Только это, мужик, ты на пиво мне подкинь. В счет будущей сделки. А то мне тут вас ждать. Сам понимаешь, то да се. Типа моральные издержки, а?..

Я был в растерянности. Антиквар, насупившись, наблюдал за происходящим, брезгливо поджав губы. Ничего подходящего мне в голову не приходило. В голове лениво ползали мысли:

— Если небритыш согласен на экспертизу, выходит, что это действительно рукопись Пушкина.

— Хотя с этого охламона станется. Он не постесняется и экспертам туфту втюхивать. А чем он, собственно, рискует? Да ничем. Пошлют — плевать он на это хотел.

— Стоп! А чего это я озаботился подлинностью рукописи? Я ее ни при каких условиях покупать не собираюсь. Тогда чего суечусь?

— Да у меня даже нечего ему на пиво дать, чтобы отвязался.

— Блин! Не было печали, черти накачали.

Я бы еще долго решал, как мне быть. Небритыш весело мне улыбнулся щербатым ртом:

— Ну чо, мужик? На пиво-то подкинешь? А я тут тебя буду ждать, как штык.

Напряженность снял антиквар, выплеснув на небритыша все накопленное презрение. Он тихо пробормотал:

— Вот чучело, думает, из-за него серьезные люди, как подорванные, все бросят, сорвутся и понесутся смотреть его школьные сочинения.

Антиквар раздраженно и презрительно покрутил головой из стороны в сторону. Небритыша как будто подбросило, он с вытаращенными глазами попер на антиквара:

— Ты на кого пасть разинул, сявка? Это кого ты чучелом обозвал? Да я тебя, козлину, сейчас здесь по асфальту размажу.

Реакция антиквара была молниеносной. Дуэльный пистолет в его руке уставился хищным глазом на небритыша. Тот отступил назад, но форса не растерял и продолжил вопить:

— Ты, барыга, кончай волыной размахивать. Думаешь, если при маслинах, так и король. Нужно будет, я тебе при любом раскладе глотку перегрызу.

Антиквар на эту тираду отозвался сдержанно и спокойно. Его хрипловатый голос был полон уверенности:

— Сбавь обороты, фраер. Не баси, не поднимай шухер. Накличешь контору, у людей неприятности будут. Им и без ментовского шмона не сладко живется.

Упоминание правоохранительных органов произвело на небритыша впечатление значительно большее, чем пистолет. Он оторопело замолчал и стал опасливо оглядываться по сторонам. Пистолет исчез из руки антиквара.

Небритыш покорно буркнул, глядя на меня:

— Ну, банкуй, мужик. Какой будет расклад?

Антиквар с сочувствием посмотрел на меня. Я принял его взгляд как сигнал к действию и твердым голосом сообщил:

— Сначала разберемся с подлинностью рукописи силами местных экспертов.

Я понимал, что сам себя затянул в ловушку, заикнувшись про экспертизу. Слишком безупречным казался предлог для отказа. Не сработало. Делать нечего, придется продолжать этот спектакль. Кривая куда-нибудь да вывезет.

Небритыш снова возбудился. В его глазах загорелись злые огоньки:

— Это кто тут эксперт, скажи мне на милость? Этот, что ли, эксперт будет, мать его за ногу? Ну ты даешь, мужик! Думаешь, если он нацепил сюртук, то дело в шляпе? Шалишь!

Он погрозил мне своим заскорузлым и узловатым указательным пальцем. Мой мозг снова оживился: «А этот небритыш не так прост, как кажется. Знает, что такое сюртук. Да и его интеллектуальный словарный запас ненароком прорывается через джунгли кабацкого и блатного жаргона. Что-то тут явно не так».

Небритыш ткнул рукой в сторону антиквара, чуть не попав тому пальцем в глаз:

— Это эксперт? Ну ты даешь, мужик. Не ожидал, не ожидал от тебя такого. Да ладно, насильно мил не будешь. Ты не волнуйся, я еще найду хорошего человека, который ерепениться не станет, а за счастье почтет быть хозяином этой папочки.

Небритыш назидательно постучал ногтем указательного пальца по папке, сунул ее под мышку и, круто повернувшись на пятках, направился прочь. У меня отлегло от сердца: похоже, на сегодня мои приключения закончились, впечатлений мне уже хватает с избытком.

Но порадовался я опять преждевременно. Небритыш, пройдя с десяток шагов, так же резко повернул назад, как уходил отсюда. Подойдя к нам, он с апломбом задрал вверх свой посеребренный седой щетиной подбородок и почесал его пальцем:

— Хорошо, будь по-вашему. Но только чтобы все честно. Облапошить себя я вам не дам. Даже не мечтайте.

Он протянул папку антиквару:

— На, смотри, эксперт гребаный.

Я приготовился к новому спектаклю. Если эта парочка в сговоре, то на чем-нибудь они обязательно проколются. Я принял расслабленную позу в ожидании сценического выхода антиквара. Отрешенная созерцательность тихонько выводила меня из только что обретенного по собственной просьбе стресса. Мозг расслабленно комментировал происходящее: «Ага, антиквар натянул на руки резиновые перчатки. Это профессиональное или мне хочет втереть очки? Похоже, профессиональное. С предположительно дорогим раритетом предельно осторожен. Такое оттачивается годами и впитывается в кровь. А, собственно, чего я его заранее облыжно подозреваю? Несколько минут назад он мне продемонстрировал свой товар и его возможности. Впечатление, доложу я вам, неслабое. Не похож он на коллекционера-дилетанта, который распродает свое случайно приобретенное барахло при форс-мажорных обстоятельствах. Тогда почему он здесь ошивается, а не в подходящем для этого месте? А потому! Ты на себя-то примерь этот, так сказать, костюмчик. Кем ты был раньше, до гайдаровских реформ, и кем стал сейчас? Да и вся страна напоминает женщину, с которой хулиганы сорвали одежду, и ей остается только стыдливо прикрывать руками свою наготу. Ладно, хватит лирики. Цыплят по осени считают. Посмотрим, чем по существу кончится эта экспертиза.

Антиквар не заставил себя долго ждать и безапелляционным тоном вынес вердикт:

— Это рукопись не Александра Сергеевича Пушкина.

Небритыш, стоявший за его спиной, сложив руки на груди, возмущено заверещал и начал отчаянно жестикулировать:

— Как не Пушкина? Ты чего горбатого лепишь? Вон же эпиграмма на Орлова — «Орлов с Истоминой в постеле». Смотри, смотри! Ты читать-то умеешь?

Антиквар оставался невозмутим и непреклонен:

— Почерк Пушкина, Лермонтова, Достоевского и многих других мне хорошо известен. А цитировать стихи в то время, когда это все писалось, было хорошей традицией эпистолярного жанра.

Небритыш продолжил наседать:

— Чего-чего? Ты говори, да не заговаривайся. Какой еще, на фиг, эпистолярный жанр? Словечками-то нас пугать не надо. Не уешь, не выйдет. Если уж пользоваться греческим, то по жанру это имерология. Правда, тут латынь ближе к истине. Мемуаристика, а еще лучше диариумистика.

Антиквар медленно и удивленно повернул голову к небритышу. В его ответе послышались оправдывающиеся нотки:

— Я несколько не это имел в виду, а то, что переписке людей тех времен были свойственны определенные традиции.

Я тоже впал в изумление: небритыш знает греческий и латынь? Или нахватался где-то случайно?

Между тем антиквар надел налобные бинокуляры со светодиодной подсветкой и стал дотошно изучать листы. Небритыш притих. Наконец антиквар снял с себя оптику и посмотрел мне в глаза:

— Бумага подлинная. Широко использовалась в конце XVIII и до середины XIX века. Химический анализ даст более точную дату. Почерк…

Антиквар выпрямил спину:

— Это дневниковые записи двух разных людей. Один почерк мне, несомненно, знаком. Но не хотелось бы ошибиться. Другой почерк вижу впервые.

Он полуобернулся к небритышу:

— Откуда у вас эта папка, любезный?

Небритыш взвился:

— А какое тебе дело, где я ее взял?!

Антиквар стал укладывать свои бинокуляры в футляр, бесстрастно прокомментировал:

— Если за этой папкой тянется криминальный след, что вполне возможно, то демонстрация этого приобретения в приличном обществе может быть чревата неприятными последствиями.

Небритыш возмущенно запыхтел:

— Да ты на что намекаешь, гнида? Хочешь сказать, что я эту папку в музее тиснул?

Антиквар оставался невозмутим:

— Не исключаю такой возможности, исходя из вашего поведения и лексикона.

Небритыш, вытаращив глаза, глотал воздух, как вытащенная на берег рыба, и наконец разразился тирадой:

— Вид мой тебе не нравится, паскуда?

Он язвительно прищурился:

— А может, я потомок знатного рода? Такую возможность ты не исключаешь? С тех пор, как это все было написано, много чего случилось. Много воды утекло. И революция, и гражданская война, и коллективизация. Так что не надо пенять мне на мой внешний вид и поведение.

Антиквар согласно кивнул головой:

— Хорошо, виноват. Не будем сосредотачиваться на этих факторах. Но источник появления этих бумаг не мешало бы все же уточнить. Видите ли, любезный, нам даже неизвестны ваше имя и фамилия.

Небритыш победно улыбнулся:

— А вот это не проблема. Советскому человеку, как говорил Лаврентий Палыч Берия, скрывать нечего. Правда, он сам плохо кончил с этими своими афоризмами.

Небритыш неуклюже извлек из внутреннего кармана пиджака паспорт и протянул его поверх плеча антиквара. Тот развернул документ. Паспорт явно произвел на него сильное впечатление. Брови его удивленно взлетели, и он выразительно посмотрел на меня:

— Ну это в корне меняет дело.

Антиквар привстал со своего места и, полуобернувшись к небритышу, с виноватым лицом проговорил:

— Прошу прощения, сударь, за мои необоснованные подозрения.

Небритыш принял важную позу, вытянув подбородок вверх, в глазах его сверкнул победный огонек величия:

— Принято. Бывает.

Небритыш перевел свой взгляд на меня:

— Что теперь скажешь, мужик?

Мой мозг скептически отреагировал: «Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. Красиво эта парочка пытается меня облапошить. Одно слово — артисты. Ну ладно, аплодировать не буду, как, впрочем, и кидаться помидорами».

Я посмотрел на антиквара:

— Я не услышал окончательный вердикт вашей экспертизы. Стоит ли предложенный товар запрошенной суммы?

Антиквар задумчиво скосил взгляд на землю и с напряжением выдохнул воздух:

— Я теперь убежден, что часть дневниковых записей принадлежит перу Ивана Петровича Липранди. Если учитывать, что они составляют лишь долю от всех записей, думаю, что цена несколько завышена.

Небритыш взвился:

— И на сколько она, по-твоему, завышена?

Антиквар сосредоточенно смотрел в землю и топорщил губы:

— Я бы остановился на цене в десять тысяч.

Похоже, небритыш приходил к своим решениям спонтанно, и эта ситуация не стала для него исключением. Он повернул голову ко мне:

— Я согласен. Что скажешь, мужик?

Мой мозг весело усмехнулся: «Почуяли, что я таких денег не выложу. Решили посмотреть, как я отнесусь на уполовинивание цены вопроса. Но как играют, сволочи! У этого антиквара изумительная чуйка».

Вслух я, морща лоб, сообщил следующее:

— Фамилия Леп… Как вы сказали?

Я посмотрел на антиквара, и он тут же меня поправил:

— Липранди Иван Петрович.

Я продолжил:

— Так вот, фамилия Липранди мне ни о чем не говорит. И еще. Я не литературовед. Я с рукописями не работаю. Так что извините.

Небритыш смотрел на меня ошарашенно и затем взревел:

— Так какого черта ты из меня здесь идиота лепишь? Я тут выплясываю танец с бубнами, а ему, видите ли, плевать на национальное искусство нанайцев и чукчей.

Я примирительно поднял вверх руки и покачал головой:

— Стоп, стоп, стоп. Я никому не навязывался с просьбой купить какие-либо рукописи. Вы мне это сами предложили, молодой человек.

Небритыш скорчил недовольную физиономию:

— За молодого человека спасибо. Только это ты тут, мужик, приценивался и экспертизы назначал. Я ничего не путаю?

Я поморщился:

— Извините, я делал попытки честно объяснить, что мне это неинтересно. Но вы мне не дали рта раскрыть своим напором и настойчивостью.

Небритыш хмуро пробурчал:

— Твое «извините» не булькает, мужик. Ты понял?

Ситуация стала приобретать скандальный оборот, и это мне было совершенно не по нутру. Неожиданно антиквар попытался перевести дело в мирное русло. Он ухватил небритыша за локоть:

— Я готов приобрести эту папку за указанную цену.

Небритыш резко вырвал руку из цепкого захвата антиквара и взревел:

— На кой черт ты мне сдался? Я ему и только ему собирался продать эту папку.

Небритыш показывал на меня пальцем.

Абсурдность слов небритыша не лезла ни в какие ворота. Мы с ним не были даже знакомы. Как он успел воспылать ко мне благородными чувствами, не поддается разумному объяснению. Все становилось на свои места, если принять во внимание тайный сговор антиквара и небритыша. Я снова искоса посмотрел на окружающих. Из того, что обитатели книжного развала не проявляли ни малейшего интереса к нашей шумной компании, логично следовало, что подобные случаи здесь были обычным явлением. Программа максимум для меня в сложившейся ситуации означала унести ноги целым и невредимым, без скандала и драки, а программа минимум— выпутатьсябез материальных и моральных потерь.

И то, и другое просматривалось с трудом.

Глава 6. Бог не выдаст, свинья не съест

За моей спиной раздался скрип тормозов и строгий хозяйский голос:

— По обезьяннику соскучился, Дубельт-Бессель?

Я обернулся. Из машины с надписью «Полиция» неторопливо, по-хозяйски выбирался полицейский с погонами старшего лейтенанта. Небритыш посмурнел и сгорбился. Всю его спесь как будто смахнули веником. В его голосе даже появилось некоторое подобие покорности:

— А чего сразу обезьянник-то, начальник?

Полицейский уже стоял рядом со мной:

— За квартал отсюда слышно, как ты бузишь.

Полицейский козырнул и представился мне:

— Старший лейтенант Букин.

Я уже потянулся было за своим паспортом, но это оказалось лишним. Старлей проявил ко мне нетрадиционное для людей его профессии почтение:

— Могу быть чем-нибудь полезен? Неприятности?

Я предпринял попытку смягчить ситуацию:

— Нет, что вы, что вы. Все в порядке, товарищ старший лейтенант. Просто у товарища повышенный темперамент. А так все в порядке.

Старлей еще раз козырнул:

— В случае чего обращайтесь. Рад буду помочь.

Он повернулся к небритышу:

— Ты, Дубельт-Бессель, не отравляй гражданам жизнь своим несносным характером.

Небритыш совсем сник, но тут за него вступился антиквар:

— Понимаете, господин полицейский, обсуждение тонкостей литературной деятельности всегда эмоционально. Это непредосудительно.

Старлей скептически усмехнулся:

— Тонкости литературной деятельности? Ну-ну.

Он повернулся к своему более молодому напарнику:

— Немыкин, уж коли мы тут, давай проверим разрешения на торговлю. Ты шуруй налево, а я по правой стороне буду проверять.

Немыкин жалобно возразил:

— Да на кой черт их проверять? Что с них взять-то? Ну торгуют и пусть себе торгуют.

— Отставить разговорчики, исполняй приказание.

Немыкин со скорбным лицом направился к соседствующему с антикваром книготорговцу. Появление полицейских произвело переполох на книжном развале. Продавцы стали спешно складывать пожитки в тележки и покидать свои пристанища. Небритыш внимательно следил за старлеем. Как только полицейский вступил в беседу с нашим соседом справа, он пригнулся к антиквару и приглушенным голосом стал с ним договариваться:

— Ну ты это, эксперт, значит, это, готов приобрести папочку? А то меня этот старлей пасет.

Антиквар не заставил себя уговаривать и быстро выложил небритышу обещанную сумму. Ретировался небритыш так же незаметно, как и незадолго до этого возник здесь. Я в прострации наблюдал за происходящим и, вдруг вспомнив о своем долге антиквару, обратился к нему:

— Не подскажете, где здесь ближайший банкомат, я хочу вам вернуть свой долг.

Антиквар глянул на меня бесцветным взглядом и вдруг встрепенулся:

— Да, да, здесь недалеко. Если вы меня подождете, я вас провожу.

Я удовлетворенно кивнул головой:

— Конечно, конечно. Я не спешу.

Не спешил и антиквар. Он скрупулезно упаковывал товар и складывал его в свой стульчик-кресло, который трансформировался в довольно объемную сумку на колесиках.

Наблюдая за его сборами и поведением других обитателей книжного развала, я вежливо поинтересовался:

— У вас с разрешением на торговлю тоже не все в порядке?

В ответ он весело усмехнулся:

— Что вы, что вы. Как вам могло такое в голову прийти? Рисковатьмоимтоваром из-за каких-то несчастных разрешений. Нет, я себе такого позволить не могу.

Я отметил, что антиквар преобразился. Из напыщенного бирюка он превратился в разговорчивого добродушного старикана. Чем была вызвана такая трансформация, я затруднялся понять. Удачная сделка с небритышем? Выходит, это не был спектакль для меня? Или все-таки спектакль — в надежде, что я все же перекуплю папку? Жалко, но придется огорчить старика. Папку я у него покупать точно не собираюсь.

Наконец мы двинулись в путь. Антиквар по-стариковски пыхтел, катя свою объемистую тележку. Совесть меня подтолкнула, и я предложил ему свою помощь. Он благодарно согласился. Теперь я потерял темп, упираясь с тележкой. Зато антиквар обрел способность болтать, чем он и не преминул воспользоваться. Начал он с вопроса:

— Я подозреваю, что не только фамилия Липранди, но и фамилия Дубельт вам ни о чем не говорит?

Я, наказанный одышкой, пропыхтел в ответ:

— Совершенно ни о чем не говорит.

Антиквар печально согласился:

— Я так и подумал. Вы не пушкинист, иначе бы так сдержанно не отреагировали на фамилию Дубельт-Бессель.

Я в ответ пропыхтел:

— Ну, с функциями Бесселя мне доводилось иметь дело. Но, кажется, это не совсем имеет отношение к теме нашего разговора.

— Вы правы, милостивый государь. Дубельт-Бессель — это прямой потомок Александра Сергеевича Пушкина. Вы только представьте, как странно распорядилась в свое время судьба. Дубельт, высокий жандармский чин, делает посмертный обыск в кабинете поэта.

Я уточнил:

— Вы Пушкина имеете в виду?

— Конечно, его, а кого же еще? А их дети женятся между собой. Странно? Конечно, странно. Хорошо известно, что Наталья Николаевна передала письма Александра Сергеевича его дочери Наталье, по первому браку Дубельт. Впоследствии, во втором браке, графиня Меренберг. А вот ее уже дочь Наталья вышла замуж за Бесселя.

Антиквар печально улыбнулся:

— Выходит, и папаша Михаила Дубельта сделал свой вклад в литературное наследство своих потомков. Я ведь сначала сомневался, что правильно опознал почерк Липранди. Но, когда увидел паспорт обладателя папки, все сомнения отпали.

Антиквар печально усмехнулся:

— И вот ведь какая незадача. Российский полицейский гоняется и сажает в обезьянник потомка высокого жандармского чина. Уму непостижимо.

Я прокряхтел:

— Надо сказать, что потомок жандарма — далеко не подарок со своим-то поведением.

Антиквар живо всплеснул руками и оживленно продолжил:

— Это-то как раз меня не удивило. А, скорее, подтвердило подлинность фамильной связи. Дубельты все были в молодости строптивы. Бретеры и картежники. Старший чуть не пошел по делу декабристов. Но масонство ему простили, тогда все дворяне поголовно были масонами. Даже представители царской династии. Константина Павловича тоже угораздило побывать членом даже не одной ложи. На семейном храме в усадьбе Гончаровых до сих пор красуется всевидящее око. Да и на Склифе его можно увидеть. Но это так, к слову. Мы, кажется, пришли. Вот банкомат.

Когда я вручал деньги антиквару, он придержал меня за локоть и с мольбой посмотрел в глаза:

— Я верно понял, что рукопись вы приобретать не намерены? И правильно, правильно. Оригиналу я, надеюсь, подыщу более подобающее местопребывание. Но прошу вас сделать для себя с рукописи ксерокопию. Это недорого. И отсюда близко. Совсем рядом.

Я пожал плечами. Обижать антиквара мне не хотелось. Все-таки некоторые разочарования доставляют радость. То, что антиквар не оказался мошенником, грело меня изнутри. Пока мы шли туда, где делают ксерокопии, антиквар торопливо рассказывал мне про Липранди. Большую часть его рассказа я пропустил мимо ушей. Но одна его фраза мне запала в голову:

— Возможно, вы найдете более подробные ответы на вопросы, которые мне сегодня задавали или хотели задать. Есть основания полагать, что Иван Петрович неоднократно пользовался вершителем судеб. Ну устройством, действие, которого вы сегодня испытали на себе.

Я глуповато улыбнулся:

— Мне показалось, это просто забавная игрушка. Не более того.

Антиквар остановился и изучающе заглянул мне в глаза:

— Возможно, я и ошибся. Но все сходится: время с точностью до минуты, ваша реакция.

Он сокрушенно поморщился:

— Неважно, скоро вы точно узнаете, что из этого получилось.

Пока шло копирование рукописи, антиквар на меня не отвлекался, а внимательно следил за процессом копирования и сохранностью своего нежданного приобретения. Когда он мне вручал копию рукописи, еще теплую после ксерокопии, я запоздало спохватился:

— Мы так и не познакомились. Извините, я не пользуюсь визитками. Можем просто обменяться номерами мобильников.

Я вытянул из кармана свой смартфон. Антиквар печально улыбнулся:

— А я не пользуюсь мобильным телефоном.

Я обескураженно захлопал глазами:

— Не может быть. Сейчас у всех есть мобильники.

Лицо антиквара было печально:

— Я несовременен. Не вижу необходимости в этом детище времени. Но вы, Сергей Максимович, запишите мне свой номер на бумажке. Я вам позвоню.

Я смотрел в спину катившему свою тележку антиквару. В голове бестолково и суетливо шныряли мысли. Откуда он узнал, как меня зовут? Я ему вроде себя не называл. Или все-таки называл? Может, когда меня пробрал этот словесный понос, проболтался. Не помню. Этот цилиндр меня здорово ошарашил. Мистика, да и только. Блин, а его-то как зовут, антиквара этого? Не спросил. Фигура антиквара скрылась за углом дома. Я досадливо махнул рукой: ладно, плевать.

По дороге домой я медленно прокручивал и переваривал в голове то, что со мной произошло. Остатки прострации улетучивались, оставляя меня наедине с собственными мыслями. От всего происшествия во мне была лишь усталость в теле, эмоциональная каша в голове и сверток с копией ненужной мне рукописи подмышкой.

Глава 7. Ожидание чуда

В последующие дни я прислушивался к происходящим во мне и вокруг меня переменам. Ничего особенного не наблюдалось и не происходило. Прокрастинация расцвела буйным цветом. Писать ничего не хотелось. Я окончательно пришел к мысли и уверился в том, что стал случайным участником балаганного аттракциона. Я сокрушенно морщил лоб. Бывает… Хотя, конечно, где-то подспудно теплилась надежда на изменения в жизни. Верилось, что пресная повседневность озарится чем-то ярким и интересным. Ведь веримже мы, что русская баня, контрастный душ улучшают здоровье. А вот правда это или нет, мы до конца не уверены. Ученые рассуждают о выработке эндорфинов в бане. А кто сказал, что эти эндорфины продлевают жизнь? Стоп. А вот случаи, когда людей в бане хватала кондрашка, очень хорошо известны. У меня в животе похолодело. Изменить судьбу ведь можно по-разному, и никто не обещал, что к лучшему. Мысленно я обругал себя за легкомыслие:

— И ведь не в первый уже раз я попадаю в переплеты. То в карты сажусь играть с кем попало и проигрываюсь в пух и прах. То встреваю очертя голову в споры, быстро переходящие в драки. И ничему-то меня жизнь не учит.

Но тут же я нашел себе оправдание:

— Ну а какой разумный человек поверил бы, что можно с помощью антикварного цилиндра изменить судьбу? Да никакой. А вот любопытство — это да, от него никуда не денешься. Да и чего это я переполошился, как будто у меня кошелек украли? Ерунда это все. Все было по-честному, сам заплатил и не жалею.

Перед глазами всплыло настороженное лицо антиквара. Я почти услышал его вопрос:

— Ну как? Стоило оно этих денег?

Самолюбие злобно поджало губы:

— Не дождетесь.

Тем не менее я насторожился, притих и стал вспоминать. Нет, вроде и ничего плохого за последнее время не произошло. Водопровод работает нормально, электричество не отключили. Кирпич с бухты-барахты на голову не падал. Сижу себе сейчас здоровый и в ус не дую. А вот сосед по подъезду приглашал опрокинуть по стопке под его грибочки. Грибочки свои он нахваливал усердно. Это как считать? За удачу? Как считать, как считать?! Да никак! Если бы я сейчас не озаботился проделками антиквара, то и внимания не обратил бы на эти грибочки. Выпивали мы изредка с ним и другими соседями во дворе. Дежурные посиделки. А вот «Фейсбук» меня в очередной раз отлучил от общения и забанил. Это как расценивать? Да тоже никак. Меня это даже не расстроило. Модераторы через минуту после того, как меня забанили, предложили опротестовать это их решение, если я его считаю несправедливым. Я, естественно, усмехнулся. Тратить время на эту мышиную возню не собираюсь. Хотя, возможно, в этом и есть перст божий. Типа заканчивай бесплодный треп, займись делом. С другой стороны, явно что-то происходит. На грибочки мне наплевать, на бан фейсбучный наплевать, прокрастинация меня тоже не особенно расстраивает. Одним словом, глобальная апатия. Мне даже и на нее наплевать…

Звонок мобильника вырвал меня из размышлений. Прижал телефон к уху. Молчание. Начал выжидать паузу. Досчитал до десяти. Все понятно. Опять мошенники заинтересовались моей скромной персоной. Сразу дать отбой или послушать, чего они нового придумали? Трубка озвучила мое имя и отчество и поинтересовались, я ли это у телефона. Я недовольно буркнул:

— Слушаю.

Мужской голос начал тарахтеть так, что невозможно было вставить слово. И этот психологический приемчик мне знаком. Неожиданно сознание сделало стойку. Стоп, стоп, стоп. Чего это он молотит? «Ознакомились с моими литературными произведениями. Хотят издать». Это что-то новенькое.

Между тем телефонная трубка сообщила, что для начала тираж предполагается небольшой. Полторы тысячи экземпляров. А дальше, как дело пойдет.

Я уперся бессмысленным взглядом в стенку напротив. Если бы такое предложение мне поступило лет пять назад, я бы прыгал от счастья и ходил гоголем. Но теперь, после общения в интернете с теми, кто успешно прошел весь путь взаимодействия с издательствами и отпечатал свою книгу, я окончательно утвердился во мнении, что мне этот геморрой совершенно не нужен. С появлением электронных гаджетов люди перестали читать бумажные книги. И распространение печатной продукции стало бедствием, в первую очередь для авторов. Это было достаточно суровым бременем на плечах литераторов, неподготовленных к таким трудностям. Читатель теперь стал избалован, и бумажные варианты книг ему нужны только для украшения книжных полок и шкафов. Да и то если на них есть авторская дарственная надпись обладателю книги. Всю эту суету с участием в распространении и продвижении книги я считал для себя лишней и ненужной. Более того, вредной. Суета эта потакала мелкому тщеславию, отрывающему время от творческого процесса. Своих сотоварищей по перу, тех, что помоложе, я, естественно, от этого пути к славе не отговаривал. У каждого свой путь. У молодости пристрастия иные, чем у тех, кто все чаще подсчитывает свои оставшиеся дни. Молодость мечтает о непокоренных вершинах, возраст инстинктивно присматривает свободные места на кладбищах, посещать которые приходилось все чаще. Мне вполне хватало того, что меня просто читают на широкодоступных сайтах интернета и число моих читателей неуклонно растет. Хватало их отзывов, как злых, так и добрых. Поэтому сейчас я был поставлен в тупик неожиданным предложением и стал бормотать неопределенные и малозначащие словосочетания:

— Ну если вы находите мою писанину достойной, то конечно. Условия? Ну я не знаю. Передача прав на издание? Я как-то сейчас не совсем готов это обсуждать.

Я облегченно вздохнул, услышав из телефона:

— Договор на издание мы вышлем вам на электронную почту.

В течение дня на мою почту не поступало никаких сообщений от издательств. Нет, конечно, рекламные сообщения сыпались в нее как из рога изобилия. Все мои попытки отказаться от рекламных рассылок не имели положительного результата. Напряжение, в которое окунул меня телефонный звонок, росло. Хотя, казалось бы, это не должно меня волновать ни в малейшей степени. Отношение мое к данному вопросу давно сложилось, и менять его я не собирался. Но самомнение все же покалывало.

Глава 8. Всему свой час

Тут-то копия злосчастной рукописи неизвестного Липранди и подвернуласьмне на глаза. От нечего делать, чтобы чем-то себя занять и снять напряженность ожидания, я принялся ее листать. Почерк рукописи был каллиграфический, а вот читать ее оказалось непривычно и затруднительно. Типографские шрифты сделали свое темное дело с моим восприятием. Это как у привыкшего к манной каше иная пища вызывает непроизвольное несварение. Поначалу я просто перелистывал страницы рукописи, выхватывая из текста отдельные фразы, чтение которых не вызывало труда. Наконец я наткнулся на текст второго автора. Почерк уже затруднительно было назвать каллиграфическим. Но непонятное чувство подталкивало на выяснение смысла фраз, скрывающихся за этими чернильными закорючками на бумаге. Это желание невозможно объяснить никакой логикой. Ведомый странным предчувствием, я принялся упорно разбирать текст. В нем присутствовали включения фраз на французском и немецком и еще какие-то сокращения, похожие на скоропись. А вот объяснение моему упорству тут было только одно. В самих листах с этим странным неразборчивым почерком, в их внешнем виде уже витало предчувствие тайны. Я лазил по интернету в поисках перевода с французского и немецкого, выяснял правила и виды скорописи. Но постепенно докапывался до смысла загадочного текста. Я несколько раз мысленно с досадой поминал антиквара. Я же видел, как легко он разбирал текст. С его помощью я бы сейчас в два счета справился с этой проблемой. К сожалению, мне оставалось надеяться только на собственные силы и самостоятельно потеть над расшифровкой рукописи. Результат моих усилий меня обрадовал и огорчил одновременно. Радовало то, что я все-таки справился. Огорчало то, что потратил на это уйму времени и душевных усилий. Да и отфильтрованный смысл был скорее смутным намеком на существовании некоей тайны, нежели ключом к ней. Смысл текста был похож на призрачный свет, струящийся из чуть приоткрытой двери в тайную комнату. Но намеки в сторону. Дословно текст имел следующее содержание:

«...Я Александру посоветовал изъять из его записей страницы 30, 32, 48 и 56. Он в свою очередь проявил интерес к тому, как я узнал, что там написано. Пришлось хитрить. Не открывать же ему все тонкости моей службы. Намекнул на цилиндр Брюса. По глазам видел, что он поверил. Кажется, он верит в мои новые скрытые способности, особенно после того, как я ему открыл сокрытую сторону его дуэли с Абрилоне. Придется с ним изрядно поработать, дабы избавить его от легковерия. Надеюсь, он мне простит мои хитрости и шалости. Одну вину перед ним истинно чувствую. Вину за его бедного брата Николая. Не должен был я им тогда уступать. Каюсь, проявил слабость. Зато времени для подготовки Александра будет теперь предостаточно, после того как он числится погибшим. Судьбу Николая тоже...»

На переход к следующему листу у меня не осталось сил. Мне в глаза как будто кто-то от души сыпанул песка. Мое любопытство ожесточенно боролось с предстоящим преодолением трудностей прочтения рукописи. Зато прояснилось, что руку к изготовлению злосчастного цилиндра приложил сам Яков Брюс. Вокруг этого сподвижника Петра ходило так много легенд. Неудивительно, если цилиндр окажется прекрасно обставленным аттракционом под вывеской с именем Брюса. Вспомнилась показушная возня антиквара с астролябией и секстантом. Прекрасный антураж для лохов. Стоп! Но за все время нашего разговора антиквар ни разу не упомянул Брюса. А вот встряхнул тогда меня этот цилиндр основательно. Не иначе как при своем функционировании цилиндр воздействовал на акупунктуру ладони. Выходит, Брюс и с акупунктурой был знаком. Но ведь с помощью акупунктуры невозможно изменить судьбу. Или возможно? Меняется состояние человека, и это мотивирует его на определенные поступки, и, как следствие, это меняет его судьбу. Главное, чтобы все происходило в нужном месте и в нужное время. Меня, похоже, действие цилиндра ни хрена не замотивировало. Да и с чего бы? Оказался я там совершенно случайно. Погоди-ка, погоди. Антиквар ведь заглядывал мне в глаза и говорил, что получилось. Меня накрыло запоздалое возмущение. Естественно, говорил, что получилось. А что ему еще оставалось? Сказать: «Извините, не получилось, возвращаю ваши деньги назад»? Правда, насколько я понимаю, стольник он себе в любом случае оставлял за труды. А чего он там молотил про время? С точностью до минуты. При чем здесь вообще время. Да, шарлатанство чистой воды. Тогда на хрена он настоял, чтобы я скопировал рукопись? Деньги-то я ему тогда уже отдал. Что-то здесь не так. Может, все-таки прочитать эти чертовы дневники? Вот только читать их одно мучение. Но ведь раньше исходные тексты все были рукописные. И ничего, все как-то справлялись. Навык, наверно, у людей был. И антиквар читал довольно быстро эту рукопись. Я же видел, как его глаза по строчкам скакали. Все, заметано. Прочитаю. Только не сегодня, завтра прямо с утра займусь читкой. А сейчас в интернете пошарю про Брюса и про Липранди этого.

Под впечатлением интернета всю ночь снился Яков Брюс. Когда стал просыпаться, в памяти остались только ошметки сна. Самый яркий кусок сна показывал, как я с друзьями закусывал горячими чебуреками водку в чебуречной на Сухаревской площади. Брюс стоял у меня за спиной. Я чувствовал на затылке его взгляд и нес какую-то околесицу. Друзья молча смотрели на меня, кто осуждающе, кто с сожалением. Где-то в паре десятков метров от нас у подземного перехода располагался фундамент снесенной Сухаревской башни. Для меня он в тот момент сна был почти осязаем. Я пытался выковырять из сна хоть какую-нибудь содержательную информацию. Но она ускользала и с тихим смехом кружилась в легком танце рядом. Чувство долга протопало сапожищами по сознанию, а внутренняя ответственность голосом придурковатого сержанта рявкнула: «Подъем!» И я открыл глаза и встал с постели. Изобретательность прокрастинации была на высоте. Она незамедлительно соорудила несколько подкопов под редуты чувства долга и под эскарп бастиона ответственности. Рванула их, приведя неприятеля в смятение. Короче, сначала я довольно долго наслаждался утренним кофе, обнаружил необходимость посетить интернет и «Фейсбук». Но моя забаненность «Фейсбуком» поумерила мой пыл к общению. А вот продолжить пулю в преферанс с компьютером я себе в удовольствии не отказал.

К этому моменту чувство долга и ответственность оправились от нанесенного прокрастинацией удара, провели перегруппировку сил и пошли в атаку. Неожиданно первый лист рукописи мне дался довольно легко. Нет, конечно, читал первые строки я с небольшим трудом, но потом все пошло как по маслу. Начитался текст так:

«Завтра предстоит дуэль. Пытаюсь писать письма знакомым и приятелям. Получается плохо. Уже несколько листов скомкал. Раздражает к тому же мое отражение в зеркале. Зеркало висит на стене. На пути к нему горит свеча. Может, свеча мешает, но мне все время кажется, что отражение за мной следит. Лицо у отражения угрюмое и зловещее. Может, это плохое предзнаменование? С чего бы ему быть плохим, не возьму в толк. Убить меня неприятелю не удастся. Но тревога реально присутствует. Она меня и подтолкнула писать письма. Написать хотел батюшке и Ольге. Батюшку надо все же оповестить. Неприятности от дуэли по служебной моей стезе так или иначе последуют. Но как ему об этом писать, в каком стиле? Не понимаю. С Коленькой разберусь после дуэли. Навещу, передам подарки, постараюсь поддержать, чем располагаю. Взялся писать Ольге. Письмо порвал. На душе кошки скребут. Не написать не можно. О дуэли она так и так узнает, может подумать, что если я ей не написал перед дуэлью, то она мне не дорога. Как потом оправдаться? А написать, растревожить ее, а потом появиться целому и невредимому — это просто со стыда сгореть можно. Да тут еще и Порфишка не взял мой парадный кавалергардский мундир от портного. Теперь громко причитает в сенях. Сплошное расстройство. Кажется, пришел мой свет-друг Иван Петрович.

Прерывался. Побеседовали с Иваном Петровичем о многом. А также и о дуэли. Он пообещал дать мне свой красный кавалергардский мундир. Удивительное дело, сколько с ним вожу дружбу, ни разу не видел его в мундире. Завсегда он в цивильном платье ходит. А тут выяснилось, что мало того, что он военный, так он еще и кавалергардский подполковник. Чин по нонешним временам немалый. Мне до такого чина служить и служить. Открыл он мне тайну моего супостата в завтрашней дуэли. Нет, уже сегодняшней. Задумал Абрилоне выставить вместо себя замену по причине нездоровья. Мерзавец, да и только. К тому же поединок будет не на пистолетах, а на саблях. Вот о чем меня мой ангел-хранитель возжелал предупредить и тем самым нагнал на меня тревогу. Не зря, выходит, волнение у меня случилось. Но об этом подробней потом. А сейчас спать. К слову сказать, успокоил меня Иван Петрович. Сказал, что будет моим секундантом вместо Миклашевского. Немного из-за этого с ним поспорили».

Глава 9. Прочитанное требует осмысления

Я перелистнул очередную страницу рукописи. Посмотрел в окно. Накрапывал мелкий дождь. Ветер порывами трепал кроны деревьев. Первый желтый лист прилип к оконному стеклу. Пасмурное небо. Осень готовилась взять природу измором. Вспомнилось детство. Отец достаточно терпеливо пытался найти ответы на мои настырные детские вопросы. Один из вопросов я почерпнул из художественной литературы. Люди зачем-то вели дневники. Так делали герои Жюля Верна, дневник вела девочка в блокадном Ленинграде. Смысл этого занятия не укладывался в моем детском сознании. Я дотошно выпытывал у отца, зачем, с какой целью они это делали. Он отвечал толково и подробно. Но я тогда преломлял его ответы через призму своего детского эгоизма. И ответ на этот вопрос нашел для себя сам — дневники ведут, чтобы потом стать знаменитыми. Конечно, я тут же принялся вести дневник. Но скоро это дело стало мне не по плечу, и я его забросил. О важных событиях своей жизни я писать опасался — а вдруг кто-нибудь прочтет, как я попробовал курить, попробовал вино, как прыгал с обрыва в карьер. То, что это не даст моему имиджу положительных бонусов, не вызывало у меня сомнений. Потом, повзрослев, я нашел этот свой детский дневник, наполненный блеклыми, бесцветными, но правильными событиями. Заканчивался он фразой: «Начались каникулы в школе». Сейчас передо мной этот вопрос возник с новой силой. Кому, для кого писал свой дневник этот неизвестный Александр? Совершенно ясно, что не для посторонних. Боялся получить амнезию на войне? А дневник ему бы помог вспомнить, кто он и откуда? Или тот же Липранди. Скрупулезно описывает свои взаимоотношения с Александром в надежде, что тот никогда не доберется до этих записей. Ответ нашелся в форме вопроса: а сам-то сейчас для чего пишешь? Чувство противоречия дало отпор: но я же не дневники пишу? Скепсис подкинул новый вопрос: ты уверен, что не дневники? Изменил имена и, думаешь, замаскировался? Упрямство скривило губы: какое отношение это имеет к рукописи? Эмоции пригнули головы и умолкли. Я вздохнул и продолжил чтение скопированногосодержимого папки. Теперь уже чтение шло без первоначального напряжения. Я одним взглядом выхватывал целые фразы из текста. Это позволяло мне превращать текст в картинки в моем сознании. Сначала эти картины походили на наспех сделанные наброски карандашом. Такие маленькие незаконченные карандашные этюды, эскизы, отражающие только канву совместных и личных жизненных событий авторов дневников. По мере того как я углублялся в рукопись, все эти разрозненные этюды и эскизы наполнялись новыми линиями и красками. Подробности, новые детали уже описанных ранее событий возникали из дополнений, уточнений, ссылок в последующем тексте.Теперь взаимоотношения авторов дневников с окружающим миром приобретали форму и вставали на свои места. Меня все больше напрягал замысел и цель, которую преследовал тот, кто составлял и компоновал эти записи и складывал ее в папку. С каждой прочитанной страницей ощущение, что я чего-то не догоняю, росло. Я переставал понимать, что мне требуется дальше делать. Сюжет вырисовывался интересный, но он как-то совершенно не ложился в мои намерения и творческие планы. Естественно, это не совпадало и дисгармонировало с моими ожиданиями на ближайшее будущее. Мне требовалось закончить два романа и два сценария. Нужно было просто преодолеть прокрастинацию. А новый сюжет меня только бы дальше затягивал в это болото незавершенных работ. Складывалось ощущение, что мною кто-то незримо манипулирует. Собственно, это ощущение и не покидало меня с момента моего знакомства с антикваром. Мне даже приходила бредовая идея, что меня кто-то неизвестный с самого начала вел по этому ложному пути, как бычка на веревочке. Какая-то булгаковщина. Бред? Конечно, бред. Хорошо, спокойно. Но я уже вошел в раж. Если меня кто-то хочет заставить написать текст по этому сюжету, то почему бы и нет. Замечательно. Посмотрим, что из этого выйдет. Как отреагирует на мои потуги и что дальше предпримет мой загадочный заказчик? Поехали, начинаю писать.

Принимая это решение, я подспудно, естественно, надеялся на телефонный звонок антиквара. Писать? Нет уж, ни фига. Пусть антиквар сначала позвонит и ясно скажет, чего от меня хотят. Нет, с этим антикваром у меня точно крыша поехала. Что тут неясно? Не позвонит он никогда! Не собирался он со мной общаться с самого начала. Если бы хотел, дал бы мне номер своего мобильника. У человека нет мобильника — ну кто в это поверит? А этот Дубельт-Бессель с рукописью как-то очень вовремя возник. И в этой злосчастной рукописи упоминается цилиндр Брюса, который я только что испытал на себе. Высший пилотаж. Белый рояль в кустах, да и только. Самое интересное, у моего визита к антиквару была куча свидетелей. А расскажи кому, поднимут на смех. Лично мне только один вопрос не дает покоя: если они заранее все так ловко спланировали, то чего они так сложно-то все закрутили? По интернету или по мобильнику с таким же успехом могли бы меня развести. Так, все! Я реально пошел в разнос. Самомнение у нас, батенька, зашкаливает. Конечно, эта парочка все просчитала. Если человек — произвольный человек — у антиквара заинтересовался цилиндром Брюса, разыгрывается сценарий с Дубельтом-Бесселем. Если заинтересовался чем-то другим, то и сценарий развода другой. Вот и все. Как говорил дружище Оккам, не плодите сущностей без надобности. Надо отвлечься, рассеяться. Продолжить пулю в преферанс с компьютером. Карта в игре не шла, возвращая мысли к ситуации с антикваром. Благоразумие осторожно подсказало:

— Может, все-таки дочитать рукопись? Тебя ведь не убудет. А потом уже думать, что дальше делать.

Текст Александра с каллиграфическим почерком читался легко. Подсознание на автомате отмечало:

— Слог у него, конечно, так себе. Не Пушкин. Зато характер как на ладони. Не то что у Александра Сергеевича. У Пушкина в его текстах даже намека нет на его взрывной характер. Хотя черт их поймет, дворян того времени. Уж точно им приходилось держать себя и свои характеры в узде. Это у нас сегодня в лучшем случае по морде схлопочешь за грубость. А тогда чуть что — дуэль, и будьте любезны к барьеру.

Текст Липранди читался труднее. Почерк у него оказался не подарок, но дело было даже не в этом. Его записи напоминали ребус. Уж точно писались они не для чужих глаз. Скорее, его записи напоминали склад мыслей впрок, заметки о людях, которые со временем могут быть кстати и пригодиться. И еще кучу необъяснимого, ускользающего смысла. Именно он упоминал о цилиндре Якова Брюса, но так, что неосведомленный человек не понял бы даже, о чем идет речь. Ссылался Липранди и на календарь Брюса. В свете его заметок мне отчасти становились понятны манипуляции антиквара с навигационными приборами. Но тумана здесь было больше, чем предостаточно. Зато случайные читатели того времени ничего подозрительного и крамольного уж точно не обнаружили. Календарь был широко доступен и не вызывал недоумений. Эти полунамеки Липранди в дневнике уже не казались столь загадочны после того, что о нем сообщал интернет. Наконец была прочитана последняя страница дневников. Меня накрыло ностальгическое сожаление. Сейчас так писать никому в голову не придет. Интернет упростил общение до разговорного жанра, облаченного в письменность. Так в свое время почтовые открытки убили эпистолярный жанр, возведя его в ранг банальных традиционных приветствий и поздравлений. Интернет пошел, несомненно, дальше, мы скоро разучимся разговаривать. Разучимся общаться голосом. Голосовые связки атрофируются. Очередной культурный пласт социума окажется похороненным и погребенным слоем пыли.

Сложившая в голове история просилась наружу, как птица на свободу из клетки. Я посмотрел на экран ноутбука, почесал затылок, и мои пальцы застучали по клавиатуре.

Глава 10. Под лежачий камень вода не течет

Александр сунул пальцы в свою шевелюру и нервно взлохматил ее. Посмотрел в зеркало сквозь пламя свечи. Из зеркала на него пялился темный призрак его отражения. В глазах зеркального призрака блуждали зловещие огоньки. Александру пришлось прищуриться в попытке более тщательно разглядеть призрака в зеркале. Он облегченно вздохнул:

— Фу ты. Это же свечка в моих глазах отражается. Привидится же такое. От сердца отлегло.

Александр хмуро взглянул на свечу в подсвечнике. Ровное пламя покачивалось на ножке фитиля, торчащего из лужицы растаявшего воска. На стенке свечи топорщился нарост застывших восковых слез. Александр задумчиво прищурился:

— Такой умиротворяющий свет и такое зловещее отражение в зеркале. Нечистый свои хороводы водит или я о себе слишком хорошо думаю? Злодей, как гляну в зеркало — чистый злодей. Ладно, хватит об этом. Теперь не время душу теребить и тревожить.

Александр обмакнул перо в чернильницу. Вывел несколько слов на бумаге, поерзал на стуле, скомкал лист и бросил его на пол. Воткнул перо в чернильницу и потянулся к несессеру из красного дерева. Нахлынувшее возбуждение требовало выхода, требовало хоть каких-нибудь действий. Колода карт подвернулась под руки очень кстати. Александр перетасовывал колоду и бурчал себе под нос:

— Чего я в самом деле трясусь, как барышня? Убить меня не могут. Проверено. На Кавказе не раз в этом убедился. Кавказ — это одно, сейчас совсем другое. А что совсем другое, если подумать? Ну дуэль. Обычное в нашей среде дело. У противника моего пистолет, и у меня пистолет.

Он обреченно вздохнул:

— Давно я на дуэлях не дрался.

Стал энергичней тасовать карты и выдохнул в нос:

— Стреляться — это неправильно, жестоко. Но этого негодяя пристрелю с великим удовольствием. И будь что будет. Ссылка так ссылка, дальше Кавказа не пошлют. Службу у Воронцова, конечно, жаль. Такая удача вряд ли мне когда-нибудь еще выпадет. Все! Хватит ныть! Ставлю на бубнового валета.

Он стал раскладывать карты на две стопки, лицевой стороной вверх, рубашками вниз. Валет бубен лег в правую стопку. Александр недовольно поморщился, потер ладонью лоб и сгреб карты на столе в одну кучу. Сложил их в колоду и сунул в несессер. Затем откинулся на спинку стула и сердито крикнул:

— Порфирий!

Александр полуобернулся к двери:

— Порфирий, ты где там?

В дверь просунулась заспанная и взлохмаченная голова денщика:

— Я тут, вашество. Чего приказать изволите?

Александр уставился отрешенным взглядом в побеленную стену:

— Ты мой парадный кавалергардский мундир забрал от портного?

Порфирий потупился и смущенно забормотал:

— Господин портной сказал, что мундир еще не до конца готов, вашество. Ему осталось вытачки и еще что-то, я в этих портновских делах не понимаю. Но он сказал, что до парадного развода третьего дню он успеет.

Александр скривил рот:

— Да при чем здесь парадный развод? У меня завтра дуэль. Я что, по-твоему, должен на нее в полевом мундире ехать или в статском? Показать всем, что не чту дворянских традиций?

Порфирий поднял потупленную голову и удивленно и испуганно уставился на своего хозяина:

— Дуэль? О Господи, помилуй. Да как же это, вашество? Да если вас убьют, что тогда?

Александр раздраженно поморщился:

— Довольно, довольно. Хватит каркать. Господь милостив. Ладно, черт с ним, с парадным. Но чтобы к утру мой полевой мундир был начищен и блестел.

Порфирий исчез за дверью, продолжая сокрушенно причитать. Александр перевел свой взгляд на стол и придвинул к себе дневник в кожаном переплете, стянутый ремешком с застежкой в виде металлической пряжки. Гусиное перо легло в его руку. Он писал, время от времени перемежая это занятие размышлениями. Он задумчиво пожевывал в зубах кончик пера, когда на его плечи легли прохладные ладони. Александр перевел взгляд на зеркало, пытаясь по отражению в нем понять, кто удостоил его своим посещением. Сквозь зеркало на него смотрели спокойные глаза Липранди. Ровный голос за его спиной осведомился:

— Дела в порядок приводишь, Александр Евграфович, перед завтрашней дуэлью?

Александр с показным равнодушием дернул бровью:

— Вроде так принято. Готовым надо быть к суду Господнему, Иван Петрович.

Липранди снял ладони с плеч Александра и кошачьей походкой направился к креслу, стоящему у стола по правую руку от хозяина квартиры.

— Да полноте вам, друг мой. Надобно верить в свою звезду, а не сомневаться в ней.

Усаживаясь в кресло, Иван Петрович как бы между прочим поинтересовался:

— О чем это так огорченно стенает твой Порфирий?

— Велел ему забрать свой кавалергардский мундир у портного к завтрашнему дню. Так он, каналья, все проворонил.

Липранди сделал недоуменное лицо:

— Мундир? Кавалергардский? Что у тебя за странные фантазии перед дуэлью?

Александр покрутил в пальцах гусиное перо:

— Отчего же вы находите это странным, Иван Петрович?

Липранди скривил рот и слегка наклонил голову к плечу:

— Судя по моему опыту, люди перед дуэлью судорожно начинают палить из пистолетов по мишеням. И уж точно их мало интересует парадный мундир.

Теперь, когда Липранди сидел в кресле, свеча освещала только одну сторону его лица, вторая оставалась в тени. Александр внутренне вздрогнул от этой картины, разделившей лицо его товарища на светлую и темную части. Недоброе предчувствие шевельнулось в нем снова. Он кашлянул, пытаясь придать твердости своему голосу:

— На дуэль хочу в нем пойти.

Липранди озадаченно сдвинул брови к переносице и вздернул их вверх. Профиль его окончательно приобрел мефистофельские черты:

— Это еще зачем?

Александр обескураженно вздохнул:

— Вроде положено. Дворянская традиция — с уважением относись к неприятелю.

Липранди отмахнулся и недовольно поморщился:

— Не докучай себе пустым. Кстати…

Гость внимательно окинул взглядом фигуру хозяина:

— Могу одолжить тебе свой кавалергардский мундир. Думаю, тебе он будет впору. Мне он сейчас не к спеху.

Липранди чуть подался вперед к Александру и усмехнулся:

— Хочешь, чтобы кровь была не видна в случае ранения? Предусмотрительно. А то со мной был похожий случай во время шведской компании. Почитай, двадцать лет с тех пор минуло. Чуть под суд не попал. Хорошо, доктор выручил.

Теперь удивленное лицо было у Александра:

— Так вы служили в кавалергардах?

Липранди снисходительно улыбнулся:

— Было дело. И дослужился до полковника.

Александр как эхо повторил:

— До полковника? Отчего же сейчас я вас не вижу в мундире?

Иван Петрович дернул уголком рта и печально махнул рукой:

— Будет случай, расскажу. Так вот, в шведскую компанию пошли мы в атаку. Командира моего убило. А я рядом был. Пуля и меня достала. Очнулся, нет у меня ранения. Затянулась рана. Тут на меня подозрение в трусости и пало. Дескать, прикинулся убитым, чтобы отлынить от атаки. На счастье, доктор, который при сем присутствовал, встал на мою защиту. Говорит, видел я его на поле боя. Пробит у него был и мундир, и нательная рубаха вся в крови. Я, говорит, его даже в лазарет забирать не стал, думал, мертвый. Предложили меня осматреть а у меня только кровоподтек на том месте, где рана должна быть, огромный синяк, и никакой раны. Решили, что меня кираса спасла а у меня обморок сделался. Больше всех недоумевал доктор, но не выдал, промолчал, что кирасы на мне не было. Такая вот история.

Александр задумчиво смотрел на Липранди:

— Нет, я о другом думал, когда хотел предстать на поединке в красном кавалергардском мундире. Думал, в красное сложно промазать из пистолета. Хотел посмотреть, раскается ли мой противник, когда в меня попадет, или нет. Если нет, тогда уж с чистой совестью выпишу ему пропуск на тот свет.

Липранди скептически усмехнулся:

— Ах вон оно в чем дело. А я и не догадался. Значит, мучает тебя совесть, Саша, что человека убьешь?

Липранди сокрушенно покачал головой:

— Это, с одной стороны, хорошо. А с другой, совсем не здорово.

Александр скептически посмотрел на своего старшего товарища:

— Отчего же это не здорово?

Иван Петрович снова откинулся в кресле:

— Убить тебе необходимо твоего соперника, а тебя сомнения гложут. Поэтому и не здорово.

Липранди посмотрел в глаза Александра:

— Именно убить, а не ранить.

Александр отвернул лицо к стене, и в его голосе зазвучала скорбь:

— После того, что Абрилоне наговорил о Николеньке, у меня появилось желание его проучить как следует. Но не до смерти же.

Александр скорбно посмотрел на Липранди, подался корпусом к нему:

— Ведь они же с ним, с Коленькой, друзья были закадычные. А потом вспомнил, что они оба еще мальчишки.

Иван Петрович со вздохом продолжил за Александром:

— И стыдно стало. Понимаю.

Иван Петрович сделал паузу и продолжил:

— Давно я откладывал этот разговор. А теперь, видимо, пришло время покаяться. Прости меня, Александр Евграфович, Христа ради, прости. Не должен я был тогда давать цилиндр Брюса Николаю. Знал, что не надо. Да вот далслабину, поддался на ваши уговоры.

Александр снисходительнопоморщился:

— Да будет вам, Иван Петрович. Это мы сами с ним виноваты. Вцепились в вас, как репейник, как гончие на травле в добычу. Не будем валить с больной головы на здоровую.

Липранди со скорбью смотрел на Александра, а тот со всхлипыванием продолжил:

— Был я у Николеньки в желтом доме неделю назад. Хотел вчера пойти, да сердце разрывается от мысли, что опять увижу его глаза. Поверите ли? Привели его ко мне. Он на меня смотрит с надеждой. Говорит: «Саша, забери меня отсюда, мне здесь на рояле играть не дают». Какой там, к черту, может быть рояль? А по бокам от него стоят два солдата. Ждут, когда наш разговор закончится. Лица безразличные. А у меня и сил-то нет с Коленькой говорить. Смотрю на лицо доктора. Он рядом стоял. Печально на меня поглядывает из-под лобья , но ему-то не привыкать к таким сценам.

Александр смахнул слезу пальцем, вытер дрожащие губыи хлюпнул носом. Липранди стиснул зубы и подвигал нижней челюстью, так что заходили на скулах желваки:

— Есть у него там рояль. Я ему туда доставил. И с доктором его заодно переговорил.

Александр изумленно посмотрел на приятеля и скорбно всхлипнул:

— Что доктор говорит?

Липранди резко выдохнул воздух:

— А что он может сказать? Что Николаю там не место. Так это нам с вами и без него известно. Что сделает все, что в его силах, чтобы облегчить Колину участь. А где ему место? Здесь?

Липранди отрицательно покачал головой:

— Точно не здесь. Там он хоть под присмотром, я доктору денег дал. Николай теперь во флигельке, где буйных нет. Я у Николая ноты взял — музыку, которую он сочиняет.

Александр оторопело смотрел на Липранди:

— Он музыку пишет?

Липранди кивнул головой:

— Пишет, пишет. Я вот в музыке и поэзии ничего не смыслю. Бог не дал. Я ноты Николая показал Александру Сергеевичу Грибоедову. — Липранди радостно усмехнулся:

— Он сказал, что это гениально, что Николай обогнал время.

Иван Петрович потупился:

— Я что-нибудь придумаю для Николая приемлемое. Только надо все хорошо продумать.

У Александра передернулось лицо:

— А что тут можно придумать?

Александр скорбно сжал дрожащие губы. Перед его взором встало лицо брата, которого уводили в желтый дом два солдата. Брат оборачивал к нему свое беззащитное лицо с глазами, полными мольбы и надежды, и шептал:

— Ты же заберешь меня отсюда, Саша?

Липранди прервал его воспоминание:

— Полно, полно. Вернись в день сегодняшний, Александр Евграфович.

Александр посмотрел в лицо Ивана Петровича. Глаза Липранди были полны сострадания, но голос был тверд:

— Нас зовут дела теперешние. Живы будем, решим и остальные.

Липранди потупился:

— Значит, так. Мундир кавалергардский тебе, Саша, завтра будет без надобности. Драться вы будете не на пистолетах, а на эспадронах. А по дуэльным правилам на дуэлянтах может быть только нательное белье. И никаких мундиров.

Александр в недоумении свел брови к переносице:

— Абрилоне прислал вас об этом мне сообщить?

Липранди скептически хмыкнул:

— Саша, ты пытаешься меня уличить в предательстве? В тайном сговоре с Абрилоне? Зря. Абрилоне готовит тебе на завтра сюрприз. Только мне такие неожиданности совсем не по душе. Поэтому я и здесь.

Липранди сосредоточенно разглядывал пол:

— Завтра драться тебе придется вовсе не с Абрилоне, а с Балаши, Кристофом Балаши.

Александр недоуменно хлопал глазами:

— Откуда такие сведения, Иван Петрович?

Липранди поморщился:

— Неважно, откуда они у меня. Главное в другом. Эти сведения надежны и верны.

В глазах Александра мелькнула растерянная насмешка:

— Как такое в самом деле возможно?

Липранди продолжил:

— Завтра к месту дуэли они явятся вместе. Абрилоне, по причине ранения в руку на другой дуэли, выставит вместо себя для поединка Балаши. А Балаши, как сторона, принявшая вызов, имеет право на выбор оружия. Он выберет не пистолеты, а шпаги. Вернее говоря, они привезут с собой на дуэль эспадроны.

Липранди усмехнулся:

— Такая, понимаешь, любезность с их стороны. Только и я им испорчу их обедню. С холодным оружием, к которому не привыкла рука, неизбежны ошибки. Предложим им драться на эспадронах, к которым привыкла твоя рука. Я для такого случая прихватил с собой пару сабель.

Александр был явно растерян после того, что услышал. Липранди взял инициативу в свои руки:

— Пойдем во двор, Саша. Хочу посмотреть на твои успехи в фехтовании.

Липранди поднялся, опираясь на подлокотники кресла, и прибавил:

— Я эспадроны оставил у тебя в сенях.

С неба ярко светила полная луна. В призрачном свете Липранди и Александр встали в исходную для боя позицию. Раздался звон сабель. По земле метались тени, сопровождающие выпады фехтующихся. Вскрикнул Александр. Липранди тут же оказался рядом с ним и рванул рубаху на плече Александра, там, где она окрасилась кровью. Даже в лунном свете было видно, как быстро затягивается рана на руке Александра.

Липранди разочарованно вздохнул:

— Жаль. Все-таки дар у тебя, Александр, еще действует. Не удастся предъявить твою рану завтра. А я очень надеялся заменить тебя на дуэли с Балаши.

Александр обиженно возразил:

— О чем вы, Иван Петрович? За кого вы меня принимаете? За труса? Я и сам могу за себя постоять и сразиться с противником. Честь дворянина и офицера для меня не пустые слова.

Липранди поморщился:

— Балаши — отменный фехтовальщик. Я видел его в деле. Будем надеяться, все закончится благополучно, и ты его убьешь.

Александр раздосадованно усмехнулся:

— Не собираюсь я его убивать. Он же ни в чем не виноват. Он здесь совсем ни при чем. Это для него вынужденный случай. Правда, я ничего не понимаю. Почему Балаши? Они вроде как с Абрилоне даже не близкие друзья.

Липранди склонил голову:

— Надеюсь, у тебя вино найдется?

— Конечно, какой разговор!

Дальнейшая беседа продолжалась уже в доме. Александр как хозяин дома разлил вино по глиняным кружкам и одну из них подал Липранди. Иван Петрович сделал глоток и стал осторожно раскачивать кружку в руке, глядя на ее содержимое. Александр молча наблюдал за ним. Наконец Иван Петрович дернул бровями и заговорил:

— Выучка у тебя, Саша, фехтовальная слабовата. Лучше бы я вместо тебя дрался. Как говорится, всякая медаль имеет обратную сторону. Твой дар — и благо, и беда одновременно. Придется тебе завтра самому отдуваться.

Липранди закусил нижнюю губу, пожевал ее и продолжил:

— Сейчас я тебе открою тайну. Надеюсь, у тебя хватит выдержки не бравировать этим знанием, а уж тем более не раскрывать ее, когда будешь в раздражении. Абрилоне и Балаши — турецкие лазутчики.

Липранди посмотрел в лицо Александра. У того от удивления брови подскочили вверх. Липранди отпил вина из кружки и продолжил:

— Спектакль, который они собираются завтра разыграть, они уже проделывали. Жаль, я тогда помешать им не смог.

Александр стукнул своей кружкой, ставя ее на стол:

— Погодите, погодите, Иван Петрович. Если вы уверены в сказанном, тогда Абрилоне с Балаши надо просто арестовать и отдать в руки жандармов. И дело с концом. Или вы боитесь замарать свое доброе имя, обратившись к жандармам с доносом?

Тень усталости скользнула по лицу Липранди:

— Не все так просто, Саша, как вам кажется. Вы тут меня давеча спросили, почему я не ношу мундира. Потому, что выполняю особое поручение государя нашего. Я к этому делу был приставлен еще тогда, когда корпус Воронцова выполнял оккупационную миссию во Франции. Мне тогда довелось познакомиться с Видоком, известным парижским сыщиком. Он очень ловко ловил в Париже государственных преступников. Я у него тогда много чему научился. Сам понимаешь, это долгий разговор, и он совсем не к месту перед твоей дуэлью. Главное, что тебе следует знать, — никакой пощады и сострадания к Балаши. Завтра он должен быть убит. Главный между ними Абрилоне. Он ферзь, а Балаши просто пешка, поэтому им рискуют. Но без Балаши у Абрилоне возникнут сложности, которые его заставят действовать наобум и совершать ошибки. А я постараюсь этим обстоятельствомвоспользоваться с максимальной пользой для государя нашего и отечества.

Александр затравленно смотрел на Липранди:

— А если вы ошибаетесь, Иван Петрович? Это все похоже на горячечный бред.

Липранди поморщился:

— Завтра вы, Александр Евграфович, получите возможность убедиться в моей правоте. А пока давайте отработаем с вами один фехтовальный прием. Я достоверно знаю, что оба ваши противника, и Абрилоне, и Балаши, янычары. Их привычное оружие — ятаганы. Это накладывает определенный характер на ведение сабельного боя. Самый опасный выпад ятагана — это боковой рубящий удар в область шеи. Защищаться от него следует так.

Липранди встал с кресла, поставил кружку на стол и с саблей в руках продемонстрировал Александру сабельный прием. Затем потребовал от Александра повторить прием несколько раз.

Закончил свои наставления Липранди категоричным указанием:

— А теперь спать, сударь. Не буду сейчас вам более досаждать своим присутствием. И еще, — Липранди выставил вверх указательный палец: — я завтра буду вашим секундантом. Надеюсь,сие обстоятельство остудит пыл этихмерзавцев, и они поостерегутся пускаться на откровенно бесчестные меры.

Александр виновато посмотрел на приятеля:

— Но у меня уже есть секундант. Поручик Миклашевский вызвался им быть. Неудобно будетмне ему в этом отказывать. Это не по-товарищескивыйдет.

Липранди сосредоточенно пожевал губы:

— Хорошо, я понял твои переживания. Правила не запрещают иметь более одного секунданта. Не волнуйся. С Миклашевским я это дело улажу, он не останется к тебе в претензии. Хотя лучше бы было, если бы он совсем не принимал участия в этой дуэли.

Иван Петрович погромыхал саблями, устанавливая их в углу, и оставил Александра в одиночестве. После ухода Липранди Александр отхлебнул из кружки вина, встал в фехтовальную позицию и еще раз повторил прием Липранди. Раздевшись, он задул свечу и забрался в постель. Лежал он в ней недолго. Вскочил, зажег свечу и сделал новую запись в своем дневнике.

Глава 11. Дуэль

Утром Александр проснулся с легким чувством. Ощущалось умиротворение. Все тревоги остались в прошедшем дне. Порфирий безмятежно похрапывал за стенкой. Почищенный полевой мундир висел на вешалке. Александр сел на кровати и опустил ноги на пол. Прохлада лизнула голые стопы, наполняя его бодростью. Было еще достаточно рано. Голос подавали только первые петухи. В исподнем Александр прошлепал босиком по холодному полу к окну. За низеньким окошком стояла предрассветная безмятежность и тишина. Деревья дремали в утреннем безветрии. Александр с любопытством разглядывал улицу, пытаясь предугадать события грядущего дня. Итак, дуэль. Сейчас предстоящее событие его тревожило не так сильно, как вчера. Возможно, этому содействовала ясность, привнесенная Липранди. Александр вернулся к столу со скрещенными на груди руками и прочитал в раскрытом дневнике сделанную им накануне запись. Скептически усмехнулся и, не присаживаясь, обмакнул перо в чернильницу. Перо заскрипело, и в дневнике появилась новая запись:

«Июнь, второго дня. Дуэль. Вот и убедимся, прав был И. П. или ошибался. Ежели он ошибался, это будет бальзам на мою душу. В этом случае строго наказывать я Абрилоне не стану. А если И. П. прав, тогда…»

Александр пощекотал кончиком пера по своим вытянутым в трубочку губам. В раздумье сунул перо в чернильницу, так и не закончив фразы в дневнике. Он хищно прищурил глаза и двинулся снова к окну. Оперся сгибом локтя о верх оконной рамы и выглянул на улицу. Теперь он уже имел вид не такой беспечный, как минуту назад. Ноздри его хищно трепетали, а взгляд был полон решимости и скрытой угрозы. Из-за двери слышались, безмятежные сонные причмокивания Порфирий за стеной. Александр натянул на себя одежду и проскользнул мимо спавшего Порфирия на улицу. Двор встретил его травой в росе и первыми бликами солнца сквозь листву деревьев. Птицы уже проснулись и деловито щебетали у своих гнезд. Не хотелось думать, что пройдет совсем немного времени, и мир оскалится на него опасностью и стремлением лишить жизни. Пока еще можно вдыхать утреннюю прохладу полной грудью. Он подошел к лошадиному стойлу. Лошадь приветственно фыркнула, доверчиво потянулась к нему мягкими губами. Александр погладил ее по голове и удрученно прошептал, что ничего с собой не принес и угостить ее нечем. Александр бесцельно ходил по двору. Утренняя опустошенность от вынужденного бездействия быстро начинала ему досаждать и угнетать. Душа требовала активности. Продуктивной активности. Так промаялся он около часа, пока не появился Липранди. Иван Петрович деловито взял ситуацию в свои руки. Александр, утомленный ожиданием, подчинился Липранди с бездумной легкостью. Он слушал наставления, согласно кивал в ответ, не тревожась приближением дуэли. Казалось, Липранди гипнотизировал его своим спокойствием и рассудительностью.

Дуэль состоялась быстро и как-то по-будничному. Абрилоне действительно выставил вместо себя замену, продемонстрировав рану, полученную в дуэли накануне. Балаши, надменно выпятив губы, заявил, что будет драться только на саблях. То, что Липранди явился на дуэль в качестве секунданта, да еще и при шпагах, вызвало у присутствующих удивление. Иван Петрович, не дожидаясь вопросов, объяснился с усмешкой:

— Извините, господа, сейчас так мало интересного. Сплошная скука. Я заядлый бретер. Не мог оставить без внимания такого события, как дуэль. А клинки совершенно случайно прихватил.

Секунданты, поставленные врасплох перед новыми обстоятельствами, затеяли спор, чьими клинками следует воспользоваться. Выявляли достоинства и недостатки эспадронов, доставленных Липранди и Абрилоне. Александр принялся безмятежно разглядывать пейзаж, отведенный для дуэли. Тревога дала новые ростки, которые следовало скрывать, и в первую очередь в своей душе.

Липранди, пока они направлялись к месту дуэли, предусмотрительно давал практические наставления. Он настоятельно требовал от Александра неукоснительно уклониться от дуэли взглядами с противником до того момента, пока они не сойдутся в поединке. Мотивировал он такую тактику тем, что душевное спокойствие — залог продуманного и успешного проведения поединка и победы в нем. Пейзаж действовал умиротворяюще, изгоняя излишнюю нервозность. Наконец секунданты пришли к согласию. Формализм, сквозивший в предложении секундантов о примирении сторон, выдавал их ожидания и намерения с головой. Примирение их точно бы не устроило и разочаровало. Поэтому восприняли они отказ от примирения почти с нескрываемой радостью. Александр слышал, как надменно и преднамеренно громко Балаши произнес свой отказ. Александр внутренне удивился тому, что, оказывается, вызывал у своего невольного противника такую ненависть. Вернее, удивляло то, что Балаши до этого ее никак это чувстао не демонстрировал. Наоборот, он был предельно дружелюбен. Это все более убеждало Александра в правоте слов Липранди о его противниках.

Александр сбросил свой армейский сюртук на руки Порфирию, оставшись в одной рубахе. Порфирий стоял понуро, но больше уже не голосил, жалобно не стенал и не причитал. Все, что произошло дальше, в сознании Александра зафиксировалось скупо, без лишних подробностей и деталей. Два раза Александр удачно применял прием Липранди, отражая выпады Балаши. Выпады самого Александра не достигали цели. Несомненно, Балаши был отменным фехтовальщиком. И ему это было хорошо известно. Только это знание было и его преимуществом, и его трагическим упущением и решающим недостатком. Ожидание легкой победы вселяло беспечность в противника Александра. Отразить удар Балаши в живот Александр не сумел. Резкая боль сотрясла Александра, на мгновение у него перехватило дыхание и парализовало тело. В следующее мгновение мозг Александра пронзила мысль: сейчас или уже никогда.

Александр сделал шаг назад, освобождая пространство для маневра. Клинок его противника стал покидать рану. Балаши, видя это, постарался усугубить ранение вытягиванием руки с клинком в сторону Александра. Он хищно смотрел на Александра, привычно ожидая, как противник рухнет на землю. Эспадрон Александра обрушился на Балаши.

Удар, поразивший Александра, Балаши нанес с нарушением дуэльного кодекса и дуэльного этикета. Он самоуверенно полагал, что победителя не осудят строго. Во время нанесения удара он низко присел и коснулся рукой земли. Эта хитрая уловка и стала трагической для коварного дуэлянта. Сабля Александра рассекла плечо Балаши ближе к шее. Раздался хруст ломаемой ключицы, и сабля Александра на пару вершков погрузилась в грудь хитреца, уже считавшего себя победителем. Кристоф Балаши с приоткрытым в хищном оскале ртом взирал на своего противника. Взгляд его стал терять осмысленность. Его обессиленная рука выпустила клинок, который продолжал торчать из бока Александра, и упала на землю. Александр, покачиваясь, сделал пару шагов назад и стал заваливаться на здоровый бок. Последним, что он увидел, были расширенные глаза Балаши и кровавая пена на его губах и подбородке. Кристоф Балаши вслед за Александром в судорогах завалился на землю, обильно орошая траву кровью. Агония его была недолгой. Через несколько секунд он дернулся, распрямил ноги и затих. Липранди в это время уже суетился рядом с Александром, пытался как можно осторожнее извлечь злополучный клинок Балаши из раны. Он склонился над приятелем и вкрадчиво шептал:

— Закрой глаза, дыши глубже.

Дыхание Александра было прерывистым и хаотичным. Он был бледен и тих.

Абрилоне, наблюдавший за ходом дуэли, остался невозмутим. Выдал его недовольство исходом поединка только дернувшийся уголок рта.

Глава 12. Смерть — это новая жизнь

Очнулся Александр в незнакомом помещении. Над ним нависал кирпичный свод. Кровать его стояла в полумраке у стены. Где-то недалеко у него за головой горела свечка, закрытая занавеской. Судить об этом можно было по теням и ровному свету, который она отбрасывала на стену. Пробуждение в непривычном месте побудило встревоженное любопытство к воспоминаниям. Подробности и окончание дуэли всплывали в сознании постепенно. Рука инстинктивно потянулась к месту ранения. Рана как таковая отсутствовала, но тело отозвалось на прикосновение руки болезненно. Внимание привлекли приглушенные голоса. Разговаривали двое. Александр повернул голову на звук. Его взору, пока еще замутненному, открылось приземистое помещение. Напоминало оно перегороженный толстыми стенами каземат. В стенах имелись арочные проемы. Голоса раздавались из одного из таких проемов. Говоривших не было видно. Из проема пробивался слабый свет, ложившийся полосами на пол и стены. То обстоятельство, что свободе передвижения Александра ничто не препятствовало, приободрило его. На спинке стула, стоявшего рядом с кроватью, виднелось нечто тряпичное. Александр прищурил глаза и присмотрелся к висевшему на стуле. Увиденное его и обрадовало, и озадачило. Это был его домашний халат, то ли архалук, то ли шлафрок. Вдаваться в эти подробности у Александра желания не возникло. Достаточно было того, что в эту одежду беспрепятственно можно облачиться. А вот слабость от перенесенного ранения давала о себе знать и существенно сковывала движения. Халат он просто накинул на плечи и запахнул его, не подпоясываясь. Перед глазами поплыли круги. Александр сцепил зубы и двинулся к дверному проему. Опираясь о стену, он добрел до того проема, откуда доносились голоса и вырывался свет. В открывшемся помещении за грубо сколоченным большим столом сидели двое. На столе перед ними горела масляная лампа замысловатой конструкции. Видимо, конструктивные ухищрения обеспечивали ее повышенную яркость. На шаги Александра находившийся лицом к проему прикрыл лампу рукой, чтобы она не отсвечивала и не мешала разглядеть вошедшего. Сидевший спиной к проему обернулся и уставился на Александра. Раздался его голос, искаженный акустикой необычного помещения:

— Очнулись, значит, Александр Евграфович. Давно пора. А то мы уж заждались. Проходите к столу. Откушайте с нами что бог послал.

Ему возразил сидевший по другую сторону стола:

— Э нет, нет. Не обессудьте, Александр Евграфович, вам после ранения требуется особая диета. Все для вас готово, осталось только разогреть.

Лицо этого человека, освещенное лампой, было Александру незнакомо. Обернувшийся к Александру сидел спиной к лампе, и лицо его скрывал полумрак, еще в глазах Александра немного потемнело от усталости после преодоления этого небольшого пути. Единственное, что удалось разглядеть, что сидевший к свету был в армейском мундире с треуголкой на голове.

Он покладисто согласился со своим товарищем:

— Ну это вам, докторам, виднее. Вы тут трапезничайте, а я к Ивану Петровичу пока отправлюсь. Обрадую его.

Говоривший направился к проему, за выступ которого цеплялся рукой Александр. Он прошел мимо. Александр проводил его взглядом, при этом сумел немного разглядеть лицо идущего. А вот личность подошедшего так и осталось им неопознанной. Между тем оставшийся за столом засуетился, пытаясь что-то разогреть в котелке над лампой. Попутно с этим он вкрадчиво и доброжелательно вещал:

— Изрядно вы нас обеспокоили, Александр Евграфович. Вы проходите, садитесь. В ногах правды нет.

Александр устало опустился на табурет, придерживаясь рукою за стол. Его визави направился к нему, не переставая вежливо щебетать:

— Позвольтепредставиться: Федор Михайлович Бригель, ваш медик. Будьте добры, вашу руку.

Бригель перехватил запястье протянутой Александром руки, извлек карманные часы и стал считать пульс. Затем он оттянул у Александра веки и внимательно рассмотрел белки глаз. Сочувственно поморщился:

— Ну, все не так плохо, как могло бы быть. Вовремя мы сообразили, что клинок вашего соперника был отравлен.

Александр недоуменнорасширил глаза:

— Как такое могло быть? Наши эспадроны осматривали секунданты.

Доктор многозначительно прищурился :

— Ну, секунданты сошлись на том, что каждый будет сражаться своим оружием. Мне кажется, все дело в перчатках. Яд достаточно было нанести на перчатки. Протирание клинка перчаткой не является нарушением дуэльных правил и не вызывает подозрений. Но это сейчас уже неважно.

Бригель весело улыбнулся:

— Важно, что ваш организм справился с ядом. Ну и мы не подкачали, вовремя приняли необходимые меры. Теперь, сударь, главное — правильно восстановить ваш организм. Пару дней только жидкая пища: куриный бульон, отвары, кисели. Потом, бог даст, все придет в норму. Ну, давайте, голубчик, садитесь поудобнее, я вам налью первую плошку бульона.

Позади Александра раздался голос Липранди:

— Как обстоят наши дела?

Александр от неожиданности вздрогнул и стал устало оборачиваться к Липранди, а доктор с готовностью затараторил:

— Все обстоит неплохо. Еще пару дней, и Александр Евграфович будет в строю.

Александр поднял усталые глаза на своего благодетеля и попытался встать:

— Здравствуйте, Иван Петрович.

Липранди предусмотрительно придержал Александра, препятствуя его попытке встать. Заботливо стал ему помогать повернуться обратно к столу:

— Сиди, сиди. Не напрягайся. Здравствуй, Саша. Ешь, а я рядом присяду, посмотрю.

Липранди сел на табурет у соседней стороны стола. Облокотился о стол рукой и подпер ею голову. На Александра он смотрел с нескрываемым удовлетворением.

По окончании трапезы Иван Петрович встрепенулся и забарабанил пальцами по столу:

— Надо нам с тобой, Саша, кое-что решить. Если навскидку, то решить твою судьбу. Как, значит, ты дальше жить будешь.

Александр печально улыбнулся:

— А что тут, собственно, решать, как жил, так и буду жить.

Липранди внимательно посмотрел на своего подопечного:

— Не скажи, Александр свет Евграфович. Как раньше не получится. Супротивник твой своей цели добился. Служить в канцелярии Михаила Семеновича ты уже после дуэли не сможешь. Цену он за это заплатил немалую, но цели своей добился. По всем статьям на Кавказ твой путь теперь лежит. Но мы с Михаилом Семеновичем тебе пропасть не дадим. Рекомендательное письмо Ермолову напишем.

Александр недовольно поморщился:

— Зачем, Иван Петрович, я и так уже на вашу голову навязался. На Кавказ мне не впервой. Сдюжу как-нибудь. За заботу вашу я вам премного благодарен, но мне, право, неудобно вас еще обременять.

Липранди изучающе смотрел на Александра и после паузы продолжил:

— Есть еще одна возможность — послужить отечеству на несколько ином поприще.

Теперь Александр выжидающе уставился на Липранди. Тот скосил глаза на стол и продолжил:

— Миссия эта тайная и требует выполнения определенных обязательств. Не буду тянуть кота за хвост. Для всех ты умрешь, будешь похоронен, а на свет в твоем обличии появится совершенно новый человек.

Александр с опаскою поинтересовался:

— Надеюсь, это не тайное общество против государя?

Липранди с готовностью возразил:

— Боже упаси. Предлагаемая мною тайная деятельность направлена исключительно на пользу царя-батюшки и отечества нашего. Большего пока сказать не могу. Но готов поручиться чем угодно, что ущерба ни чести твоей, ни достоинству нанесено не будет.

Александр задумчиво молчал. Липранди вздохнул:

— Понимаю, выбор непростой. Подумать следует.

Он повернулся к доктору:

— Сколько времени потребуется ему для полного выздоровления?

Бригель наморщил лоб, закатил глаза к потолку и стал загибать пальцы:

— Особое питание пару дней, отдых и укрепляющая гимнастика еще дня четыре.

Он посмотрел на Липранди:

— Как-то так.

Иван Петрович встал из-за стола:

— Вот и хорошо.

Липранди в упор посмотрел на Александра:

— Если решишь принять мое странное предложение, то сам обратишься ко мне. Если нет… — Липранди выдержал паузу: — Тогда не обессудь, больше предлагать не буду. За то, что разобрался с супостатом, мой нижайший поклон и благодарность. Получишь рекомендательное письмо к Алексею Петровичу Ермолову, как я и обещал. И счастливый путь, удачной службы.

Александр поднял виноватые глаза на Липранди:

— Да я, по правде говоря, согласен. Только вот батюшка, Николенька — как с ними быть?

Липранди облегченно вздохнул и снова опустился на свою табуретку:

— Вот и славно. А батюшка… Его-то мы непременно поставим в известность, что ты жив-здоров. Зачем ему мучиться? Для него ты просто будешь числиться по ведомству коллегии иностранных дел, что потребует твоего присутствия за границей. Что на самом деле и будет чистейшей правдой. С батюшкой своим ты перед разлукой обязательно повидаешься, погостишь у него в имении. Заодно и Николая к нему перевезем. Ему там спокойней будет. Да и на него я тоже кой-какие виды имею. Но об этом потом. Значит, все, решение принято. На попятную не пойдешь?

Липранди с надеждой посмотрел на Александра. Тот коротко кивнул головой. Липранди удовлетворенно хлопнул в ладоши и потер их друг о друга:

— Федор, зови Прохора. Снимайте слепок с лица Александра Евграфовича и делайте маску. И чтобы комар носа не подточил на похоронах.

Иван Петрович погрозил указательным пальцем доктору. Вскоре доктор вернулся с человеком, которого Александр застал здесь до этого вместе с Бригелем.

Снятие слепка заняло некоторое время. Александр смирно лежал, пока Бригель с Прохором колдовали над его физиономией. Они деловито переговаривались между собой, но по тому, как расторопно и уверенно они действовали, было понятно, что дело это для них привычное. Потом Александр присутствовал на всех этапах изготовления своей копии. Прохор время от времени посматривал на Александра, сверяя схожесть копии с оригиналом. Что-то подправлял, подкрашивал цветным воском. Александр в это время разговаривал с Иваном Петровичем, составившим ему компанию. Прохор был очень увлечен своим процессом и, казалось, не слышал ничего. Липранди тихо комментировал действия своих воскодермистов:

— Что, Саша, интересно смотреть, как рождается твое второе «я»?

Александр задумчиво кивнул головой:

— Странное ощущение. Будто бы... Не знаю даже, как выразить. Холодок как будто по телу пробегает.

— Оно и понятно. Похоронят раба божия Александра, поручика кавалергарда его императорского величества, и родится коллежский асессор.

Александр удивленно посмотрел на своего покровителя и не удержался от возгласа:

— Но ведь коллежский асессор — это в табеле о рангах на два класса выше моего нынешнего звания!

Иван Петрович весело хмыкнул и прищурил левый глаз:

— Так ведь и служба твоя теперь будет посложней и поважней, чем до этого. Еще не раз доведется тебе сокрушаться, что не по чину лямку тянешь. Да деваться уже будет некуда. И начнутся твои тяготы уже с сегодняшнего дня.

Липранди посмотрел на Прохора:

— Как исчезнет необходимость в твоей натуре у Прохора, так и приступим к твоей новой службе.

Бригель с плошкой подошел к Александру:

— Надобно вам, Александр Евграфович, испить этого отвара. Время подошло.

Александр досадливопосмотрел на доктора. Тот взирал на него дружелюбно, но протягивал ему свое пойло настойчиво. Липранди его поддержал:

— Доктора надо слушаться во всем беспрекословно.

Александр умоляюще посмотрел на своего покровителя:

— Неудобно мне больного из себя корчить у вас на глазах.

Липранди весело хохотнул:

— Экий ты, брат, фортель выкинул. Это, оказывается, ты меня стесняешься. Оставь эти глупости для барышень. Приказываю выполнять все рекомендации Федора Михайловича.

Вечером Липранди наставлял Александра:

— Наша задача заключается в доставке достоверных сведений о противниках нашего отечества и постановке преград противнику в получении таких же тайных сведений о нас. Поприще это непростое и требует приобретения необходимых для этого знаний и навыков.

Овладению этим научным арсеналом буду руководить лично я. Многое, Саша, ты узнаешь из книг. Большинство из этих книг написано на иностранных языках. Но есть и такие знания, которых в книгах не найдешь. Вот, скажем, разберем по косточкам твой случай с Абрилоне.

Липранди с хитрецой посмотрел на своего подопечного и язвительно заметил:

— Заходили, заходили желваки. Сатисфакции возжелали, сударь? Не переживайте, получим мы еще свои сатисфакции. А вот чувства надо держать в узде и не показывать их направо и налево. Это теперь вам не к лицу.

Иван Петрович продолжал наблюдать за мимикой Александра:

— Вот-вот, спокойствие, сударь, и невозмутимость. Враг не должен читать ваши мысли по вашему лицу. Итак, возвращаемся к Виктору Абрилоне. На самом деле он Ахмет, потомственный янычар. В янычарской иерархии — чорбаджи, чтосоответствует нашему чину полковника. На дуэль он вызвал тебя, Александр, совсем не случайно и совсем не по глупости, как может показаться. Ему нужно было иметь доступ к секретным бумагам Михаила Семеновича Воронцова, при котором ты имел честь состоять. А вот разговорить тебя и тем более подкупить он не смог. И надежду на это потерял в твоем посредстве. А уж чего он только не предпринимал для этого. И в карточные долги хотел тебя втянуть. Но ты играешь осмотрительно и неазартен. К брату твоему втерся в доверие — опять неудача. Тут он и пошел на крайнюю меру. Попросту говоря, пошел ва-банк: вызвал тебя на дуэль. Если нельзя воспользоваться человеком, то его надо заменить. Но и тут его ждет неудача, только он об этом еще не знает. Я уже направил Михаилу Семеновичу человека, который за малую мзду будет снабжать Абрилоне ложными сведениями. Вот с Алексеем Петровичем Ермоловым, Иваном Федоровичем Паскевичем и Иваном Ивановичем Дибичем в этом смысле дело обстоит сложнее. Алексей Петрович — заслуженный генерал, но горяч и на язык несдержан. Не хотелось бы, чтобы распря между ним и Паскевичем стала достоянием общественности и дала повод для кривотолков. Главное, это может навредить положению наших войск на Кавказе, особенно сейчас, когда персы имеют военные успехи. Надеюсь, что Дибич потушит этот конфликт. Он опытный дипломат. Бог им в помощь.

Липранди задумчиво наморщил лоб:

— Ну и на Грибоедова возлагаю свои надежды. К нему будут стекаться сведения о персах от наших агентов. Солдатская отвага и талантливость командиров решают успех битв. Но без надлежащих сведений о противнике их усилия могут оказаться тщетными. Да и точку в войне ставят дипломаты. От их умения и оборотистости порой зависит больше, чем от полководцев. Но и просчеты их обходятся дорого.

Липранди усмехнулся:

— Мы с Александром Сергеевичем познакомились в следственной комиссии по делу декабристов. До этого я много доброго о нем слышал от Михаила Семеновича, а познакомиться довелось при сих скорбных обстоятельствах.

Александр настороженно и тактично поинтересовался:

— Вы были причастны к бунту, Иван Петрович?

Липранди тяжело вздохнул:

— Все мы были причастны к тем событиям в той или иной мере. Но… — Иван Петрович приободрился: — И я, и Александр Сергеевич получили очистительные аттестаты. А вскоре и повышения по службе. Так-то вот.

Александр не сдержался, но старался оставаться тактичным:

— А что вы имеете в виду, когда говорите о причастности к декабрьскому делу?

Липранди искоса взглянул в глаза Александра:

— Хочешь знать, слукавил я или нет, когда не признал себя причастным к бунту? Нет, не слукавил. Знать о тайных обществах знал. Но не участвовал в них.

Он с горечью усмехнулся:

— Только кто тогда не баловался масонством? Я таких не знаю. Даже великий князь Константин Павлович, наследник трона, состоял в одной из лож. Да и Александр Павлович этим грешил. Поветрие и увлечение масонством было повальное. Осуждения оно не вызывало. Разные трофеи мы принесли из Европы. Только я принес еще и убеждение, что революция — это беда и большое зло. Я ознакомился с историей якобинской теории и практики. Они очень даже громко кричали о светлых идеалах. На их знаменах было начертано «Свобода, Равенство, Братство». А что было потом? А потом эти светлые умы стали казнить друг друга. Гильотина работала без передышки. Гильотина — это приспособление для отрубания головы. Это было похоже на пришествие всеобщего безумия. А когда гильотина остановилась, на месте, где должна быть власть, остались одни ничтожества. Наполеон с батальоном солдат их директорию разогнал свистом. Результат: место Людовика Шестнадцатого занял Наполеон, Франция лишилась лучших умов, цвета нации и ввязалась в поток войн, который закончился ее оккупацией. Я понимаю, что романтика свободы вскружила горячие головы наших военных. Мне же, когда себе представлял, как мои боевые товарищи в порыве безумия начнут казнить друг друга, становилось дурно.

Александр смиренно поинтересовался:

— Может, такое поведение присуще для Франции и не присуще России?

Липранди сокрушенно покачал головой:

— Франции, говорите? В Англии было то же самое. Карла Первого Стюарта заменил Кромвель. Да и чего далеко ходить. Припомните смутное время у нас на матушке-Руси. Гришка Отрепьев умудрился посидеть на царском троне. Ладно, это все лирика. Не с руки мне было идти вместе с бунтовщиками. Доносить на них честь не позволяла. Да и о чем доносить? Тогда это все считалось просто юношескими шалостями. У меня такое сложилось мнение, что государь наш Александр Павлович обо всем был хорошо осведомлен. Но противостоял этому он на свой манер. Очень своеобразный манер. Выдвигал в полковники и генералы молодежь, еще не видевшую битв. Они послужбе обгоняли тех, кто заслужил свои отличия и награды на полях сражений. Да ладно, не судья я государям нашим. Долг свой вижу лишь в честном служении отечеству.

Липранди повернулся к двери, и голос его эхом прокатился по каземату:

— Эй! Кто-нибудь! Вина принесите!

Александр с любопытством наблюдал за ситуацией. У него сложилось впечатление, что в этом громадном помещении их только четверо, включая его самого. Тем удивительнее было явление еще одного обитателя каземата. На фоне тускло освещенного дверного проема появился сгорбленный худощавый силуэт человека. В одной его руке была корзина с бутылками, на указательном пальце другой висели на дужках две глиняные кружки. Корзину и кружки он молча водрузил на стол. Бутылки в корзине жалобно звякнули друг об друга, кружки глухо стукнулись о поверхность. Пришедший поправил рукой очки с толстыми стеклами на своем носу и болезненно поморщился. Лицо у него было как у человека, изможденного непомерными тяготами. Липранди в повелительным тоне поинтересовался:

— Что там наверху?

Пришедший привычным движением потер мочку уха:

— Депеши отправлены надлежащим порядком. По телеграфу сообщено, что князь Федор Иванович выехал к нам. Михаил Семенович пожелал лично участвовать в похоронах своего адъютанта Александра Евграфовича.

Голос пришедшего контрастировал с его внешностью. В голосе слышалась твердость и решительность. Пришедший бесстрастным взглядом уставился в лицо Александра. Не вызывало сомнения, что он полностью в курсе всего происходящего.

Липранди согласно кивнул головой, подтверждая, что доклад им услышан, и продолжил:

— Личина готова для него? — он кивнул головой в сторону Александра. — Ему требуется свежий воздух для окончательного выздоровления, но чтобы ни одна живая душа не признала в нем покойника.

Пришедший пожевал свои тонкие бледные губы:

— Тружусь над этим. Разрешите идти, господин полковник?

Скрылся пришедший как привидение, растворившись в дверном проеме. Хлопнула пробка, вынимаемая из бутылки, и зажурчало вино. Липранди огорченно пробормотал:

— Прости, друг Саша, пить я буду один. Тебе вино пока противопоказано. Вот Федор Михайлович позволит тебе вино употреблять, тогда я с удовольствием составлю тебе компанию.

Иван Петрович пригубил свою кружку, расслабленно вытянул ноги и мечтательно посмотрел в пространство:

— Так о чем, бишь, мы с тобой беседовали?

Встревоженность, бывшая на его лице до того, как на столе появилось вино, сползла, как тучка, закрывавшая солнце. Несколько мгновений Липранди сидел расслабленно, размышляя, и наконец снова посерьезнел:

— Абрилоне и Балаши… Прокололись они несколько раз. Диспозиция не позволяла дать им надлежащий отпор.

Липранди с саркастической улыбкой покачал головой:

— Ты заметил, как Балаши сигналил Абрилоне о картах противника, когда играли в вист?

Александр удивленно скривил рот и наморщил лоб. Липранди за него констатировал:

— Конечно, нет. Откуда тебе знать язык немых, да и всем остальным. А меня этим штучкам еще Видок в Париже обучил. Немудрено, что роббер почти всегда был за Абрилоне. Ну кроме тех случаев, когда проигрыш был незначителен по сумме. Иначе бы его точно заподозрили в шулерстве. А так он был для других просто везунчиком.

Липранди отхлебнул вина из кружки и хищно усмехнулся:

— Посмотрим, как у него теперь пойдут дела без помощника.

Липранди еще раз припал к кружке и вытер губы рукой:

— Он у меня в ближайшее время будет крутиться как уж на сковородке. Приедет Федор Толстой, возьмем мы твоего Абрилоне в оборот. Федор его мигом сделает банкротом, а тогда он будет полностью в моих руках.

Иван Петрович мечтательно прищурился. Александр выбил мелодию пальцами на столе:

— Не понимаю, чего вы возитесь с этим Абрилоне, как с писаной торбой? Не проще было бы его, скажем, посадить в тюрьму и придать суду как государственного преступника?

Липранди печально усмехнулся:

— И что бы мы выиграли? Ничего. Нам непременно прислали бы нового Абрилоне, а его бы еще предстояло выявить. Нет, нам сейчас несказанно повезло, что Абрилоне у нас в руках, а он об этом ни сном ни духом. Значит, так… — Липранди наморщил лоб: — Главное у тебя, Саша, есть: преданность государю и отечеству. Остальному мы тебя, даст бог, научим. И хитростям с электричеством, и телеграфу, и криптологии, и языкам иностранным. А вот первое, от чего тебя придется избавить, — это от наивоте симплиситас. Я ясно выражаюсь?

Александр недоуменно пожал плечами:

— Не совсем понимаю, что в этом плохого? Зачем хитрить, когда можно действовать открыто?

Липранди задумчиво потер подбородок:

— Скажите мне, сударь мой, Александр Евграфович, с какой целью вы дневник свой пишете?

Липранди упер тяжелый взгляд в Александра.

Александр смущенно и растерянно хлопал глазами и открывал рот, как рыба, вынутая из воды. Наконец он пожал плечами и отрешенно уставился в стол:

— Не понимаю. Это странный вопрос. Я с детства пишу дневник. Меня еще мой гувернер приучил его писать. У меня это вошло в привычку.

Липранди с доброжелательной интонацией поинтересовался:

— Немец, наверное, у вас был гувернером?

Александр поднял на него пристальный взгляд, исполненный достоинства, и почти с вызовом поинтересовался:

— Это что, плохо?

Липранди с облегчением выдохнул и дружелюбно хохотнул:

— Отчего же. Как раз наоборот. Это даже очень хорошо. Немецкая скрупулезность и тщательность — полезные приобретения. Они вызывают уважение. Только я немного о другом. Вас не смущает, что вашим дневником могли воспользоваться посторонние люди?

Александр насмешливо поинтересовался в ответ:

— Кто? Порфирий? Вы меня рассмешили, право, Иван Петрович. Он читает по слогам и то только печатное.

В глазах Липранди промелькнула озабоченность, а голос стал мягче:

— Ну зачем Порфирий? А вот Абрилоне точно проявил интерес к бумагам в вашем доме. Хорошо, что и я проявил предусмотрительность и оставил в вашей комнате Лучинского, пока вы сражались на дуэли. Он и помешал воспользоваться вашими бумагами еще одному подручному Абрилоне, служивому в мелких чинах. Личность незаметная и не вызывает подозрений. Только вот заменой Балаши ему быть не с руки — не вхож в дворянское общество. А для мелких поручений вполне годится.

Александр сдвинул брови к переносице:

— Иван Петрович, вы уверены, что это так?

— Более чем уверен.

— На кой черт ему мои бумаги и мой дневник понадобились?

— Вы адъютант Воронцова. В этом и есть ответ.

Александр подавленно замолчал, а Липранди продолжил:

— Не переживайте, все ваши бумаги Порфирий по моему поручению доставил сюда. Они находятся в шкафу рядом с вашей кроватью.

Александр встревоженно выпалил:

— А Порфирий?

Липранди подлил себе вина в кружку:

— Порфирий тоже здесь, при вашем брате Николае состоит. Я свое слово держу. Николай живет теперь тоже здесь. Ну не в этом подземелье, конечно, а там, наверху. И тут ему значительно лучше, чем в желтом доме. Никто ему не мешает музицировать. Бригель его потчует какими-то своими микстурами и снадобьями, так что настроение у него превосходное, можно сказать, почти веселое.

Александр с умоляющим выражением лица, в котором легко читалась просьба о встрече с братом, приподнялся со своего табурета. Липранди решительно вернул его на табурет движением руки:

— Все, Александр Евграфович. Понимаю ваши чувства, но встреча вас как братьев исключена. Теперь вы уже другой человек. Простите, но уговор есть уговор.

Александр отрешенно уставился на стол, а Липранди продолжил:

— Все честно, я же вас предупреждал, что вы еще не раз пожалеете о своем решении. Но теперь уже поздно. Дело приняло такой оборот, что его назад не воротишь.

Липранди нахмурился:

— Возвращаясь к вашему дневнику, сударь. Вы обязаны отдать мне страницы из него с упоминанием Якова Брюса. Это листы 30, 35 и еще несколько. Сами найдете.

Александр с укоризной и удивлением посмотрел на своего покровителя:

— Иван Петрович, вы следили за мной? Но это же…

Молодой человек растерянно подбирал слова, чтобы не оскорбить своего друга. Липранди продолжил за него:

— Низко и бесчестно, хотите вы сказать. Не волнуйтесь, я не оскорблен и сатисфакций не потребую. Но хочу вам заметить: оставлять свои тайны на виду у всех и возмущаться, что в них посвящены посторонние, по крайней мере неразумно. Ведь ваш дневник все время лежал на вашем столе раскрытый.

Липранди с раздражением тряхнул головой:

— Да успокойтесь вы, не листал я его. Сквозняк из окна помог, шуршал вашей книженцией. Я просто случайно находился рядом. Не будем о пустом. Так я настаиваю, чтобы вы отдали мне указанные листы. То, что на них написано, не должно стать достоянием чужих глаз.

Александр понурился и обреченно согласился:

— Хорошо, будь по-вашему. Но я не совсем понимаю…

Лирпанди за него продолжил:

— Какая связь между Брюсом и государственными тайнами, которые нам доверено охранять государем?

Александр смотрел на него глазами побитой собаки и молчал. Иван Петрович сверлил своего подопечного холодным взглядом:

— Самое прямое. Ваша миссия за границей будет связана с делом трех семерок. А ссылку на это дело нам и подкинул Яков Вилимович Брюс. Но об этом потом.

В помещение вошел Бригель. Не обращая внимания на Липранди, он направился к Александру:

— Вашу руку, сударь.

После того как пульс у Александра был измерен, Федор Михайлович посмотрел в лицо Липранди и отрицательно покачал головой. Тот его понял без слов. Иван Петрович встал и стал прощаться с Александром:

— Ну, на сегодня хватит, продолжим завтра. А сейчас отдыхать.

Александр вслед за Липранди привстал со своего табурета, но его остановил Бригель, который уже возился с посудой у масляной горелки:

— Подождите, Александр Евграфович. Пора вам принять пищу и лекарства.

После приема лекарств усталость накрыла Александра. Он брел к своему отсеку в каземате, чуть не спотыкаясь, и вполуха слушал наставления Бригеля. Александр уже сел на свою постель, готовый упасть головой на подушку, а Бригель все не уходил и что-то упорно ему втолковывал:

— На столике стоит графин с водой, рядом порошок в конвертике. Если ночью проснетесь от боли, съешьте порошок и запейте водой. Ночная ваза в том углу. Свечку я зажег новую, ее должно хватить на всю ночь.

Александр кивал, терпеливо ожидая, когда наконец сможет предаться сну. Терпение его было на исходе, но иссякли и силы, чтобы возражать и сопротивляться. Александр, пренебрегая приличием, завалился на постель. Заснул он под нудное бормотание лекаря. Как ни странно, но это бормотание подействовало на него, как снотворное.

Глава 13. День рождения

Пробуждение на сей раз было вполне осмысленным по сравнению с предыдущим. Сразувспомнилось все, что произошло накануне. Вспомнились новые знакомые. Единственным дискомфортом оставалось отсутствие чувства времени в этом помещении без окон. До этого момента у Александра данное обстоятельство не вызывало отрицательных эмоций. Оно нивелировалось присутствием Липранди и его дружелюбных помощников. На сей раз это вызвало раздражающую неопределенность. Неясно было даже то, какая это часть суток — утро, вечер или день. Дополняла этот дискомфорт полная тишина во всем каземате. Александр сел на свою постель и прислушался. В охватившем его напряжении он услышал лишь пульс в своих висках. Он отдавался в ушах как полковой барабан на плацу, задавал зловещий и размеренный ритм марша. Инстинктивно Александр бросил взгляд в сторону света. Свеча в подсвечнике скуксилась и оплыла. По оставшемуся в подсвечнике огарку и вчерашним наставлениям лекаря можно было судить, что проспал он не менее восьми часов. Но была в его одиночестве и положительная сторона. Наконец ему представилась возможность обстоятельно осмотреть свое новое жилище. Свеча стояла в простеньком бронзовом подсвечнике с круглой ручкой под указательный палец. Между свечой и кроватью была на платяной вешалке заботливо подвешена шаль, поэтому свет от свечи не бил в глаза лежащего в постели и не мешал спать. В полутемном пространстве за столиком со свечой виднелись резной книжный шкаф и большие напольные часы. Маятник в застекленном футляре часов равномерно и бесшумно качался из стороны в сторону. Стрелки показывали без четверти восемь. Было ли это утро или вечер, продолжало для Александра оставаться загадкой. Отдохнувший организм требовал активности. Разговор с Липранди накануне стал предвестником чего-то нового, неизвестного и притягательного. Он будил предвкушение новых незаурядных и интересных событий. Юношеская фантазия будила энтузиазм, заставляла учащаться дыхание и трепетать сердце. При этом движения тела оставались замедленными. Александр мимоходом заглянул в книжный шкаф. Там аккуратно были сложены книги из его квартиры, на отдельной полке стоял дневник, а рядом лежал походный несессер с письменными принадлежностями. Александр удовлетворенно провел указательным пальцем по корешкам книг и перевел свой взгляд на вешалку рядом со шкафом. Здесь висел его видавший виды, но тщательно вычищенный походный мундир. С ним соседствовал новенький парадный мундир кавалергарда. На соседнем крючке вешалки нашел свое место штатский партикулярный сюртук. Сюртук выглядел как с иголочки по причине редкого употребления. Следом распологался простенький, но добротно сшитый дорожный сюртук и штаны (панталоны). Сюртук этот был на вид довольно кургуз, но зато удобен в долгой дороге. Александр поморщился, вспомнив свой затрапезный вид, в котором он щеголял здесь накануне. Припомнив разговор с Липранди, что он теперь не военный, Александр прикинул, что военное платье ему сейчас носить не по чину, а в партикулярном сюртуке он в глазах своих новых знакомцев будет выглядеть заносчиво. Поэтому он остановил свой выбор на дорожном костюме. В отсеке каземата, где он давеча провел основную массу времени, за столом рядом с лампой дремал военный нижнего чина, видимо, дежурный — то ли посыльный, то ли вестовой или денщик. При виде склоненной головы вестового у Александра екнуло сердце — Порфирий. Разочарование остудило несвоевременную радость, как только денщик встрепенулся при звуке шагов. Он вскочил и вытянулся перед Александром:

— Что прикажете, вашбродь?

Александр уныло махнул рукой, разрешая дневальному сесть:

— Скажи, любезный, сейчас утро или вечер?

Дневальный продолжал тянуться, держа руки по швам:

— Утро, вашбродь.

Александр изучающе посмотрел на дневального, в голове мелькнуло: «Вымуштровали или от природы таков? Остальные люди вроде либеральней, раскованней, что ли, себя ведут. Ладно, потом разберусь».

Вслух Александр мягко проговорил:

— Да ты садись, садись. В ногах правды нет.

Дневальный таращил глаза:

— Как можно, вашбродь. Не по чину мне сидеть.

Александр понял, что настаивать и бесполезно, и как-то не совсем правильно. В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Поэтому он озвучил следующий волновавший его вопрос:

— Скажи, голубчик, что, все еще спят?

— Никак нет, вашбродь. Все службу исполняют, каждый свою. Мне велено доктора позвать, когда вы прибудете. Дозвольте исполнять и покинуть вашу милость?

Александр легонько кивнул:

— Конечно, голубчик, исполняйте.

Дневальный, держа руки по швам, стал выбираться из-за стола. Александр проводил его взглядом. Доктор появился почти сразу и засуетился. Взгромоздил на светильник медный котелок, стал мерить пульс у Александра и продолжил свое добродушное щебетание:

— Утро доброе, Александр Евграфович. Как спалось?

Александр улыбнулся:

— Спасибо, Федор Михайлович. Слава богу, хорошо.

Доктор уже считал у него пульс, в такт счету шевеля губами. Отпустив руку Александра, он оттянул ему веки, разглядывая белки глаз, и тут же ринулся к разогреваемому котелку. Налил в глиняную плошку варева и пододвинул ее Александру:

— Не спешите, Александр Евграфович, кушайте не торопясь, с толком, с чувством, с расстановкой.

Бригель повернулся к дневальному, который топтался у него за спиной, как на привязи:

— Гриша, не толкись под ногами. Займись делом: посуду почисти, в лампу масла долей, воды принеси. Ну сам же все знаешь.

Дневальный бросился выполнять указания. Доктор вздохнул и, сидя напротив Александра, принялся изучающе его разглядывать. На сей раз в плошке, кроме бульона, обнаружились и кусочки мяса, и еще что-то съедобное. Все вместе это напоминало суп. Александр помешивал в плошке деревянной ложкой, пытаясь угадать, что за блюдо ему было предложено. Бригель добродушно ухмыльнулся:

— Как вам это на вкус, сударь?

Александр поднял глаза на лекаря:

— Спасибо, вкусно.

Он хотел поинтересоватьсяназванием блюда, но Бригель его опередил:

— Ну, то, что это вкусно, это вы, Александр Евграфович, конечно, из вежливости. Но то, что это весьма полезно, могу вас уверить. Еще немного потерпите, пойдете на поправку и перейдем на привычную вам пищу.

Александр отодвинул от себя пустую плошку, а доктор негромко крикнул дневальному:

— Григорий, убери со стола! А вы, Александр Евграфович, пожалуйте за мной.

Следуя за Бригелем по проходам каземата, Александр пытался мысленно прикинуть его размеры. Оказалось, что помещение было довольно велико. В одном из закутков доктор разложил Александра на странной формы топчане и стал мять ему мышцы рук и ног. Когда же Бригель приступил к массажу головы, Александр окончательно сомлел. К большому сожалению пациента, это удовольствие все же закончилось. Доктор куда-то исчез, а Александр стал приводить свою одежду в порядок и прикидывать в уме, что его ожидает дальше. Вернулся доктор с человеком, который вчера принес Липранди вино. Как и давеча, лицо его, кроме спокойной уверенности, ничего не выражало. На сей раз он представился:

— Петр Давыдович Бодров к вашим услугам.

Щека его нервно дернулась, и прищурился глаз. Он неторопливо подошел к столу и стал обстоятельно выкладывать из саквояжа какие-то вещи. Бригель тоже подошел к столу, но не вмешивался в действия Бодрова. Наконец Бодров сел на стул, поерзал на нем, усаживаясь поудобней, и вперил изучающий взгляд в Александра. Последовавшие за этим слова относились, по всей видимости, к Бригелю:

— Нос и очки.

Бригель поморщился:

— Наверное, еще парик, ну и усы не помешают.

Бодров покачал из стороны в сторону нижней челюстью и с сомнением в голосе произнес:

— А не переборщим? Придется в ближайшее время еще раз внешность менять, а мы весь арсенал сейчас израсходуем.

Бригель подскочил от собственной находчивости:

— За щеки надо что-то подложить, чтобы голос изменился.

Бодров задумчиво согласился:

— Пожалуй, тогда и нос можно изменить соответственно, не слишком сильно.

Александр с удивленной отстраненностью взирал на это совещание. События разворачивались совсем не так, как он предполагал. Непроизвольно он поинтересовался:

— А Иван Петрович где?

Бодров недовольно поморщил лоб, отвлекаясь от своих размышлений:

— Иван Петрович в городе. Завтра ваши похороны. Необходимо все подготовить.

Слова Петра Давыдовича неприятно резанули сознание Александра. Бригель, заметив его реакцию, сделал неуклюжую попытку его успокоить:

— Александр Евграфович, вы не переживайте, все пройдет без сучка и без задоринки. Вам на церемонии присутствовать необязательно. Так что давайте займемся делами текущими. Сейчас Петр Давыдович подправит слегка вашу внешность, и отправимся на природу. Если вас беспокоит ваша подготовка к предстоящей миссии, то Иван Петрович снабдил нас необходимыми инструкциями. Да и для нас эти приготовления не в новинку.

Бодров, видимо, почувствовал, что настал его момент, и придвинул свой стул к Александру. Взял его за подбородок и стал поворачивать голову Александра из стороны в сторону. Александр отвел голову назад, недовольный такой фамильярностью, и отстранил руку Бодрова. Тот отнесся к этому довольно равнодушно. Вздохнул и с уверенностью в голосе произнес:

— Придется потерпеть, сударь. Положение обязывает.

Дальнейшим действиям Бодрова Александр не оказывал сопротивления. Бодров в свою очередь принялся изменять физиономию Александра. Время от времени он советовался с Бригелем о достигнутых результатах, интересовался у Александра, насколько комфортно тот себя чувствует. По замечаниям и собственным наблюдениям вносил исправления в свою работу. Наконец он скривил губы и подвел итог:

— Думаю, пока все.

Петр Давыдович извлек из своего саквояжа зеркало и поднес к лицу Александра. Размер зеркала был примерно пару пядей в высоту и столько же в ширину. Александр с изумлением смотрел на свое отражение и явно себя не узнавал. Бригель с Бодровым, глядя на его реакцию, вежливо улыбались и, похоже, остались довольны своей работой и произведенным на Александра впечатлением.

Бригель довольно хлопнул в ладоши:

— Теперь можно и на миру показаться, воздухом свежим подышать.

Двинулись на выход гуськом. Александр замыкал процессию. На одном из поворотов каземата перед взглядом Александра предстал гроб, стоящий на паре табуреток. Что-то оборвалось в груди Александра и ухнуло вниз. В гробу лежал он. Встреча оказалась довольно неожиданной и неприятной. На протяжении оставшегося пути сердце его громко бухало в груди. Наверх выбирались по довольно длинной винтовой каменной лестнице. Закончилась лестница в приземистой башне с бойницами по кругу. С внешней стороны башня утопала в зелени кустов, прекрасно ее маскировавших. Размещалась она внутри небольшого, отдельно стоявшего бастиона. Бастион был довольно скромный, без претензии на серьезное фортификационное сооружение. Гарнизон его, на первый взгляд, представлял из себя не более роты солдат. Площадка внутри бастиона имела небольшой уклон. Башня с выходом из каземата располагалась в верхней части бастиона. Вблизи нее стояла небольшая беседка. В нижней части укрепления располагалась беседка более значительная. В ней размещались обеденный стол и рояль.

После затхлости каземата свежий воздух пьянил. Ноги стали ватными. Александр еле добрел до скамейки в беседке и тяжело плюхнулся на нее. Рядом пристроился доктор. Он развалился на сидении, закинув локти на спинку скамейки. Задрал лицо к голубому небу и жмурился от удовольствия. Александр чувствовал, что Бригеля распирает продолжить его нравоучения, но он тактично сдерживается. На плечо Александра деловито села синичка. При этом она не проявляла ни малейшего страха. Он протянул к ней руку, и синичка перепорхнула на его ладонь. Поскакала по ней и больно ущипнула за палец, выказывая неудовольствие отсутствием угощения. Александр заинтересованно улыбнулся:

— Ручная?

Бригель испуганно посмотрел на синицу, отрицательно мотнул головой и напряженно сглотнул слюну. Синица покрутилась на ладони Александра и упорхнула. Александр опустил руку и повернул голову к Федору Михайловичу, ожидая объяснений. Тот выглядел растерянным. Наконец хриплым голосом пробормотал:

— Вестник смерти.

— Что, позвольте?— наморщил лоб Александр.

Бригель, похоже, уже оправился от испуга:

— Синица — это вестник смерти. Чья-то душа, кого-то вам близкого, приходила попрощаться перед дальней дорогой.

Александр скептически хмыкнул и улыбнулся:

— Интересное объяснение. Ломаю голову, кто бы это мог быть?

Бригель скорбно сжал губы:

— Так это ваша душа с вами и прощается. Теперь все заново.

Александр устало выдохнул и беспечно уставился на небо. Бригель уже открыл было рот для объяснений, но демонстративное недоверие Александра к его словам его сдержало. Он дернул бровями и сжал ладони, сцепленные в замок, так что они побелели. Некоторое время Федор Михайлович приходил в себя, а потом продолжил сухим тоном:

— Набирайтесь сил, Альфред Чедвик Беннет, пока есть возможность.

Теперь Александр в свою очередь удивленно посмотрел на Бригеля, проверяя, не заговаривается ли тот. Бригель деловито пояснил:

— Привыкайте, сударь, теперь это ваше новое имя.

Александр опешил и открыл удивленно рот:

— И как это понимать? Это даже не русское имя.

Доктор оставался невозмутим:

— А так и понимать. Вы теперь подданный английской короны. Прибыли от сэра Веллингтона в гости к Михаилу Семеновичу Воронцову. Они с герцогом давние друзья. Генерал-губернатор вас в ближайшее время примет. Надеюсь, ваш английский не заставит Михаила Семеновича морщиться.

Александр озабоченно вытаращил глаза:

— Лучше бы французский, я на нем более уверенно себя чувствую.

— Ничего, Иван Петрович поможет вам устранить недочеты. Время пока терпит.

Александр наморщил лоб:

— Как, вы сказали, мое новое имя? Альфред?

Бригель отстраненно рассматривал большую беседку с роялем и с выражением повторил:

— Альфред Чедвик Беннет.

Федор Михайлович встрепенулся:

— А вот и ваш братец пожаловал. Извините, пойду осведомлюсь о его самочувствии.

Он встал и направился к соседней беседке. В нее входил молодой человек, за которым уныло плелся Порфирий. Александр не сразу узнал брата. Его взору предстал довольно жизнерадостный юноша. О нем точно нельзя было сказать, что он пациент желтого дома. Александр постепенно стал угадывать в нем черты брата, того, на которого еще не свалилось несчастье. Николай бодрым шагом направился к роялю, коснулся его клавиш. От услышанной музыки Александр непроизвольно вздрогнул. Первый аккорд был резок и зловещ. От звуков басовых струн, казалось,зашевелились волосы. Второй аккорд прозвучал также торжественно и мрачно, но почти сразу перешел в легкую веселую мелодию. Похоже на реквием Моцарта, отметил для себя Александр. И тут же поправился: нет, это не Моцарт.

В это время Бригель достиг рояля. Николай повернулся к нему и что-то радостно стал рассказывать. Расстояние скрадывало смысл слов, но оставляло впечатление, что разговор между доктором и братом был вполне дружелюбным. Бригель совершил быстрый осмотр и достал какой-то порошок из кармана. Порфирий побежал к маленькому домику, на который Александр до этого не обратил внимания, и вскоре вернулся с кружкой. Доктор с братом в это время о чем-то живо беседовали. Лекарство было употреблено братом, он запил его из кружки, принесенной Порфирием. Федор Михайлович не спеша побрел назад. Приближаясь, Бригель с выжидающей улыбкой поглядыввл на Александра. Усаживаясь на скамейку, поинтересовался:

— Как вы находите Николая?

Александр не сдержал своего удивления:

— Небо и земля. Я даже не предполагал, что такое возможно. Как вам это удалось, Федор Михайлович?

Тот усмехнулся:

— Мы тоже не лыком шиты. Думаете только немцы могут лечить? Извините, мы тоже кое-что в этом смыслим.

Александр удивленно уставился на него. Доктор отреагировал с хитрой усмешкой:

— Хотите сказать, какой из меня русский, я ведь Бригель?

Он тут же с воодушевлением продолжил:

— Русский я, русский. Третье поколение в России. Александр Христофорович менее моего в России живет, а тоже себя русским считает. Хотя дух немецкий из него так и прет.

Александр наморщил лоб:

— Какой Александр Христофорович?

— Бенкендорф, сударь мой, Бенкендорф. Не сообразили? Они же с Михаилом Семеновичем товарищи. Наверное, часто их вместе видели.

У Александра кругом шла голова от неожиданных новостей. Еще и Бенкендорф. С языка сорвалось:

— Он тоже причастен к моей миссии?

Бригель смущенно поморщился:

— Как вам сказать? Напрямую нет. Он птица более высокого полета. Да и хватило ему известной миссии к Наполеону, чтобы отойти от дел разведки. Но если учесть, что он вхож в императорскую семью, то можно сказать, что его содействие вам будет полезно. С Иваном Петровичем у него отношения напряженные, но от услуг друг другу они не уклоняются. Не торопитесь, сударь, все сразу узнать. Знания предполагают систему.

Александр скосил глаза на Бригеля. Тот, не глядя на Александра, это почувствовал:

— Что, и из меня немец прет из всех щелей?

Александр смущенно пробормотал:

— Я этого не говорил.

Бригель незлобно усмехнулся:

— Но подумали.

Федор Михайлович вздохнул и пояснил:

— А по вашему поведению и выражению лица можно все, как по книге, читать. Будем учиться избавляться, Альфред, от этих привычек и недостатков.

Он весело усмехнулся:

— Не пугайтесь, это не так страшно, как кажется. Как вам здешний воздух?

Александр слегка оторопел от такой смены темы разговора, но быстро нашелся:

— Прекрасный воздух. Прибавляет силы. — Александр посмурнел: — Вот только надолго ли?

— Волнуетесь, сударь? Неизвестность пугает? Это естественно. А что естественно, то не безобразно. Ничего, все у вас получится. Я это чувствую.

Паузу в разговоре с Бригелем у Александра заполнили мысли. Тревожные перемежались с тщеславными. В настоящий момент побеждала робость, и Александр попытался ее облечь в слова:

— Я не очень, вернее, совсем не представляю смысл моей миссии. Мне предстоит кого-то убить?

Бригель чуть было не рассмеялся, сдержанно хихикнул и покачал головой из стороны в сторону:

— Эк вас, сударь, переклинило с вашей дуэлью. Нет, убивать никого не придется, более того, вступать с кем-либо в конфликт не входит в интересы вашей службы. Дружить вам придется, сударь. Причем далеко не всегда с приятными людьми. Ну, дружить — это я слишком широко обмолвился. Дружить нам всем приходится против кого-то. Иногда полезно бывает понять, кто дружит против нас.

Александр наморщил лоб:

— Не совсем понимаю. Что вы имеете в виду?

Бригель указал пальцем на молодую женщину, несшую большую миску. Вокруг нее суетился выводок щенков. Федор Михайлович усмехнулся:

— Вон смотрите туда. Сейчас все поймете.

Женщина поставила миску, которую тут же окружили щенки. Теперь вокруг миски торчали их задранные хвостики. Пара щенков бегала в поисках щели между собратьями, в которую можно было бы втиснуться. Александр в недоумении пожал плечами, а Бригель пояснил:

— Так и в жизни. Людям, государствам всегда не хватает места у миски с едой. Поэтому и существуют распри и войны. Понятно?

Александр сделал недоуменную физиономию и неохотно возразил:

— Не очень.

Федор Михайлович посмотрел на него с сожалением:

— Везло вам, сударь, в жизни. Уберегла вас судьба от неприятных сторон бытия. Лично мне осознание этой истины далось нелегко и не доставило большого удовольствия.

Тем временем обделенные пищей щенки вели себя по-разному. Похоже, Бригель эту картину наблюдал не в первый раз. Один щенок, безуспешно потыркавшись между братьев и сестер, жалобно заскулил и направился к собаке, развалившейся неподалеку от щенков, и предпринял попытку ее сосать. Собака восприняла это флегматично, лениво посмотрела на щенка и уронила голову на землю. Молоко если и оставалось у собаки, то его было мало. Второй щенок был более активен и предприимчив. Тяпнув сзади пару своих собратьев, он спровоцировал между ними драку, а сам в это время пристроился к миске. Бригель толкнул плечом Александра:

— Что, теперь становится понятно?

Александр сдержанно пожал плечами и промолчал. Бригель продолжил свои рассуждения:

— Вот вам живой пример. Как только во Франции произошла революция, против нее ополчилась первая коалиция. Душой коалиции была Англия. Формально как цель декларировалось восстановление монархии во Франции. Всем казалось, что страна, лишенная власти, — легкая и лакомая добыча. Но каждая из держав коалиции хотела загребать жар чужими руками и при этом играть главенствующую роль. Как в басне Крылова, «когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдет». На кой черт нам эта война была нужна? А уж объединяться с Портой против Наполеона вообще смысла не было. Да еще это преклонение наших государей перед немцами и австрийцами. В результате Аустерлиц, — Бригель тяжело вздохнул: — А после Тильзита дружить с Наполеоном против Англии вообще было полной бессмыслицей. И наконец апофеоз — вся Европа во главе с Наполеоном дружит против России. А когда мы побеждаем Наполеона, все дружно бросаются делить Францию и ее наследие. Одни мы, победители, остаемся у разбитого корыта, как тот неудачливый щенок. Тут еще и турки хотят урвать свой кусок у нас. Заметьте, делают это с подначки Англии.

Доктор начиналвходить в раж.

— Еще нужны примеры? Пожалуйста. Далеко ходитьне надо. Франция: когда после короля стали власть делить, по Парижу реки крови текли. Результат — поменяли короля на императора. Да и у нас в России не лучше. Как зачала Елизавета Петровна свое правление с дворцового переворота, так это и стало примером и традицией для ее преемников. Петр Третий оставил сей мир не по доброй воле, и сын его Павел пал от рук заговорщиков. А еще эта традиция воспитывать будущих императоров вдали от родителей их бабушками.

Федор Михайлович трижды перекрестился.

— Слава богу, этой традиции вдовствующая императрица не унаследовала. Хотя… Испытывай ее дети более родственные чувства друг к другу, многих бед Россия могла бы избежать. Ну да ладно, на все воля Божья. А нам, Его рабам, роптать не пристало.

Последние слова доктор произнес со смирением. Посидел, задумавшись, и посмотрел на Александра:

— Наше дело — смекать внимательно, кто противу нас нож точит и дружбу супротив намерен затевать. Да только кто против нашего брата, служивых людей, дружбу не водил! Начиная с супостатов и кончая покровителями нашими. Поди угадай, откуда гром грянет. Вот угадыванию этому вас и будем обучать, свет наш Альфред Чедвик Беннет.

Федор Михайлович повернул голову к Александру. Тот сидел со скорбным выражением на лице. Бригель попытался его утешить:

— Да не тушуйся ты так, сударь. Не так страшен черт, как его малюют, Бог не выдаст, свинья не съест. Да что вы, что вы, на вас лица нет!

Александр чуть не всхлипнул:

— Жалко этих щенков, которых ущемляют в еде.

Бригель удивленно посмотрел на Александра, по-видимому ожидая иную реакцию на его тираду. Он прищурил один глаз и поинтересовался:

— Которого из них?

— Обоих.

Ответ Александра Бригеля озадачил, но ненадолго:

— Так берите их под свое крыло и не дайте им погибнуть.

Александр привстал со своего места и с надеждой взглянул на своего наставника:

— Что, можно? Правда можно?

Тот снисходительно кивнул головой:

— Можно.

Бригель тут же поймал Александра за рукав:

— Но помните новую данность. Вы теперь за их жизнь в ответе.

Глава 14. Пора становиться на ноги

Липранди появился на следующий день. Его кажущаяся нерасторопность компенсировалась строгой организацией и последовательностью всех его действий. Не откладывая в долгий ящик, он в присутствии Александра составил расписание его занятий, к которым и приступили немедленно. В план подготовки Александра входила практика по иностранным языкам, картография, шифровальное дело, изучение последних открытий Павла Шиллинга по криптографии. Также ему предстояло постичь теорию и приобрести практические навыки электротелеграфии и других скрытых видов связи. В качестве его учителей выступал как сам Липранди, так и его помощники. Самостоятельно же Александру предстояло перелопатить труды Гальвани, Ампера, Фарадея и Василия Петрова. А также приобрести опыт быстрого копирования документов с помощью литографического карандаша и литографической бумаги. Теперь на рабочем столе перед ним стояли песочные часы для строгого следования расписанию занятий. Для приобретенных щенков в расписании тоже было предусмотрено время. Характер у его приемышей был разный, но свою любовь к Александру они проявляли при каждом удобном случае, пытаясь его лизнуть.

Вечером Александр выходил на прогулку со щенками. Иногда к его прогулкам присоединялся Липранди.Покидали они свое убежище не через тот выход, через который Александр оказался в бастионе. Новый выход из каземата был в склоне оврага, так что крепостные стены бастиона оказывались на значительном расстоянии от Александра и Липранди. Этот выход заканчивался железной решеткой и надежно охранялся. Пока щенки резвились на воле, Липранди посвящал Александра в деталиуготованной ему миссии. Действовать Александру предстояло вместе с братом Ивана Петровича, Павлом. Как-то Липранди посветил его в то, что, кроме него, также исчезнуть через похороны пришлось и Константину Охотникову, активному члену «Союза благоденствия». Иван Петрович рассказывал об этом, печально улыбаясь:

— Хоть его я для дела благого сберег. Не разделил он судьбу Пестеля.

На одной из прогулок Александр ненароком поведал Ивану Петровичу о странной ручной синице, севшей на ладонь. Не преминул он и усмехнутся над объяснениями Бригеля по этому поводу. Липранди настороженно остановился и с ухмылкой поинтересовался:

— Не растерял ли ты, друг мой, навыков фехтования, которым я тебя обучил?

Александр недоуменно пожал плечами:

— Думаю, что нет, вот только если стал не так резв после дуэли.

Липранди весело улыбнулся:

— А не проверить ли нам это? Заодно разомнем свои члены.

Александр смутился:

— Я не против, но я не при шпаге.

— Ну это как раз не беда. В караульном помещении целый арсенал. Пойдем.

Александр свистнул своих собачат. Те весело принеслись на зов.

На сей раз Иван Петрович продемонстрировал Александру нечто новое в сабельном бое. Совершенно неожиданным образом он оказался за спиной Александра, обхватил его и хриплым голосом сообщил:

— Это, конечно, нарушение дуэльного кодекса, но в реальном бою очень может сгодиться. В рукопашной надо врага разить всеми доступными способами, главное — самому остаться целым.

Липранди резанул клинком по плечу Александра. Заглянул во вспоротый рукав и ослабил захват. Александр высвободился из объятий Липранди и вновь принял стойку. Иван Петрович неторопливо вложил шпагу в ножны и хмуро заметил:

— Похоже, Федор Михайлович был прав. Не ошибся он со своим заключением.

— Что вы имеете в виду, Иван Петрович?

Липранди поморщился и в раздумье потер подбородок:

— Ты вот что, займись-ка фехтованием серьезно, друг мой. В нашем бастионе есть отличный малый, фехтует, как бог. Я ему скажу, чтобы он с тобой занялся.

Александр недоуменно сдвинул брови:

— Я что-то упустил? Какая между всем этим связь?

Липранди поморщился и вздохнул:

— Рана у тебя на плече не затягивается. Давай-ка присядем.

Липранди опустился на траву, Александр последовал его примеру. Тут же к его ногам подскочили щенки и стали суетливо тыркаться мордочками в его ладони. Иван Петрович молчал, разглядывая противоположный берег оврага, в котором журчал ручей. Он сокрушенно покачал головой:

— Дар твой пропал. Теперь тебя могут убить всерьез, а не понарошку.

Александр оторопело вытаращил глаза и непроизвольно посмотрел на свое плечо, коснулся рукой раны. Ладонь стала влажной от крови, а по руке к локтю скользнула струйка крови. Липранди хмуро продолжил:

— Цилиндр Брюса меняет судьбу, наделяет человека некоторыми способностями. Но не навсегда у него эти способности сохраняются. Они у него до тех пор, пока в них существует необходимость.

Александр слушал с разинутым ртом. Липранди прищурился:

— У меня тоже был дар, когда-то и меня нельзя было убить. Потом он пропал. Но осталось бесстрашие. Я перестал бояться смерти. Как раз после того, как точно должен был скончаться от ран. Но у меня появился другой дар. Я это не сразу понял. Я стал остро чувствовать опасность. Если ничего не чувствую, значит, ничего и не грозит. Похоже, мои враги это тоже как-то чувствуют. Во всяком случае, они избегают со мной сталкиваться по пустякам. Я не знаю, какой у тебя новый дар, но он должен быть. В одном Брюс был прав: его цилиндр меняет судьбу человека. Скажем, твой брат Николай обрел редчайшую способность — писать невообразимую музыку. Мало того, он с помощью нот может шифровать послания и донесения. Одна загвоздка — где взять еще одного такого же как он, чтобы их сообщениями можно было беспрепятственно обмениваться. Ну да будем надеяться, что Господь подскажет выход. Придумаем что-нибудь совместными усилиями. Не только за границей таланты водятся, у нас тоже имеются. Шиллинг Павел Львович, Петров Василий Владимирович… Сдюжим. Вот еще что: ты не забудь страницы из своего дневника, где про цилиндр Брюса упоминаешь, вырвать и мне передать. Не дай бог попадет твой дневник в плохие руки, беды не оберешься.

Александр согласно кивнул.

Глава 15. Занавес опускается до первых аплодисментов

Я вдруг резко ощутил, что больше ничего написать про Липранди и Александра уже не смогу. Как будто опустился занавес на сцене. Ощущение незавершенности истории раздражало. Конечно, из интернета мне стало известно многое. И о взаимоотношениях Липранди с Воронцовым и Бенкендорфом, а также о роли сестры Бенкендорфа, Ливен Дарьи Христофоровны, на дипломатическом поприще и на поприще разведки. На сцену выплыло достаточное количество исторических персонажей, способных сыграть роль в судьбе Александра. Список был значителен, начиная от Арсения Андреевича Закревского, Карла Нессельроди и Ивана Осиповича де Витта и заканчивая незначительными и малозначащими, такими как Александр Иванович Казначеев. А вот продолжать писать не было ни малейшего желания. Объяснение этому пришло внезапно. Как правило, наш мозг не всегда облачает результаты своей деятельности в слова. На этот раз он снизошел до объяснений. Продолжение этой истории никак не отражалось на тайне цилиндра Брюса.

А ведь именно из-за скрытого своего любопытства я затеял всю эту писанину. Осознал я это только сейчас. Именно из желания разобраться в тайне цилиндра Брюса я очертя голову кинулся читать рукописи дневников, предпринял попытку систематизировать эти знания в письменной форме. Сейчас оставалось лишь честно признаться самому себе, что я не продвинулся в тайне цилиндра Якова Брюса ни на йоту. Был ли цилиндр искусно сделанным инструментом для эффектного иллюзиона или прибором, обогнавшим свое время, оставалось неясным. Сведения о самом Брюсе были полны легенд и противоречий. Правда, не вызывало сомнений, что с тайнами китайской иглотерапии сподвижник Петра Первого Яков Брюс вполне мог быть знаком. Наводили на размышления о китайском следе и астрологические исследования Брюса. Но окончательная истина так и оставалась тайной за семью печатями. Составить мнение, что это очередная мистификация, и успокоиться подталкивал здравый смысл. Оказаться в стане психов, бредящих магическими артефактами, не было ни малейшего желания. Для самого себя я уже поставил жирную точку в этом своем приключении, толчком к которому послужила прокрастинация. А если говорить честно, то спровоцировало на это приключение меня мое угнетенное состояние, вызванное бездельем и ленью. Что называется, совесть проснулась и издала истошный вопль, побудивший хоть к какому-нибудь действию. Все! Опустошение сменилось успокоением и чувством выполненного долга.

Именно в этот момент и раздался звонок мобильника. Номер на экране ничего не говорил о личности его обладателя. Но от первых звуков голоса сердце мое екнуло и опустилось в пятки. Это был голос антиквара:

— Здравствуйте, Сергей Максимович. Не узнаете? Я вам недавно передал копию дневников Липранди и некоего Александра.

— Узнаю…

Я мямлил, так как в этот момент к разговору с антикваром был совершенно не готов. Вот ведь какая странность. Несколько раз я мысленно уже совершал этот разговор, задавал антиквару вопросы с подковыркой о цели передачи мне копии рукописи. Пытался хитрыми вопросами выудить из него скрытые мотивы его действий. Сетовал на то, что не могу ему позвонить сам. А вот теперь он сам обратился ко мне, и я не знаю, что ему сказать и о чем вообще говорить. Для самого себя я эту тему закрыл. Антиквар уверенно проскрипел из мобильника:

— Не рады моему звонку?

Я прокашлялся:

— Да как вам сказать. Это как-то неожиданно. Я надеялся, что вы позвоните несколько раньше.

— Мне позвонить вам позже? Или разговор уже неактуален?

Незаданные вопросы кольнули иголками в мое сознание.

— Нет, подождите, не кладите трубку. Мне нужно немного времени, чтобы сосредоточиться. Сейчас, сейчас. Минутку.

Все мои вопросы, которые я собирался задать, выстроились в моей голове в нетерпеливую очередь. Но то ехидство, с которым я их предполагал в своих мечтах их сформулировать, в сложившейся ситуации было совершенно неуместно. Антиквар продолжил:

— Я, собственно, звоню для очистки совести. Мне показалось, что в вас живет исследователь и вы захотите испытать действие цилиндра повторно. Только это лишено смысла.

Я ухватился за слова антиквара, как за спасительную соломинку:

— Почему лишено смысла?

Антиквар хрипло усмехнулся:

— Значит, я оказался прав. Хотя надеялся, что ошибусь. Вы не обратили внимания на слова Липранди молодому человеку, что повторного применения цилиндра не требуется. Или не захотели их принять всерьез. Он же ясно ему сказал, что все необходимое совершается в момент первого применения цилиндра.

Я наморщил лоб, а глаза мои судорожно заскользили по окружающим предметам. Я действительно не помнил этих слов в рукописях. Антиквар продолжил:

— Я тогда еще не был полностью знаком с текстом. Так, на скорую руку пробежал его по диагонали. Думал, вы докопаетесь.

— Подождите, подождите. Значит, вы с самого начала знали об этом? У вас имеется инструкция к цилиндру?

Антиквар устало вздохнул:

— Да как вам сказать? Инструкцией назвать это сложно. В общем, смысл того, как действует цилиндр, она не раскрывает. Есть перечень действий, предшествующих применению цилиндра. Инструкция эта — явно перевод с какого-то восточного языка. Точно с какого, утверждать не берусь. А вот из построения фраз инструкции можно предположить, что этот исходный язык неевропейский. Одно можно утверждать с достаточной долей вероятности, что цилиндр сделан не самим Яковом Брюсом, а каким-то искусным русским механиком. Предположительно, Леонтием Лукьяновичем Шамшуренковым. Но под непосредственным руководством Брюса. Кроме того, для обладателя этого раритета написана специальная инструкция, видимо, самим Брюсом. Она предписывает находиться с цилиндром в местах с определенными географическими координатами по определенным датам и давать возможность всем пожелавшим воспользоваться прибором. Что я и делаю. Запрета на взимание платы в инструкции нет, чем я с выгодой для себя и пользуюсь.

Откровение антиквара рассеяло очередь моих вопросов, и они огорченно разбрелись по голове. Но разговор следовало продолжить. Я остро почувствовал и осознал, что второй попытки у меня не будет. Я неуверенно пробормотал:

— Понимаете, я так и не могу определиться, меняет цилиндр судьбу испытавшего его действие или это досужие домыслы. На себе, по крайней мере, я этого не почувствовал. Во всяком случае, то, от чего я бы хотел избавиться, в момент его действия не произошло.

Слышно было, как антиквар хрипло хихикнул и поинтересовался:

— Вы в этом уверены? Провидение может избрать достаточно оригинальный способ изменения судьбы. Но я не настаиваю на этом. По правде говоря, я сам испытываю большие сомнения по поводу действия цилиндра. Но пропитание он мне худо-бедно обеспечивает, — антиквар устало вздохнул: — Но я, похоже, заболтался. Пора и честь знать. Удачи вам! Сергей Максимович.

— Подождите, подождите!

Но в мобильнике уже звучал сигнал отбоя.