Память о родной земле

Фрагмент 1 Горох с колхозного поля. Деревянное крыльцо.

--- Горох с колхозного поля и цыпки на ногах ---

Студёный Енисей катил свои волны до океана, и это казалось таким загадочным и значимым в жизни. И почему мечты устремлялись туда, за этими тёмными серебряными водами, к тем клубам тяжёлых туч на севере, откуда в августе начинал дуть пронизывающий до костей холодом «сивер». Может потому что мы не знали о существовании далёких тропических морей и островов, или они казались чем-то сказочным. А в сказки сибирские пацаны верили не очень. Енисей прогревался до терпимой температуры только после Ивана-купалы, но купальный сезон быстро прекращался на Илью. Северное море манило своей широтой и многочисленными стадами моржей и котиков, ширина реки в тех краях простиралась до горизонта, а тайга по берегам была до того дикая, что только сравнимо с индейскими лесами Фенимора Купера.

Река кормила чалдонов, ребятишки становились взрослыми рано, они тоже участвовали в добывании даров реки. Рыбачили на перемёты, ставили мордушки. Рыбка попадалась разная - сорная и хорошая, но вся она была желанна, так как мясо летом в таких деревнях не ели. Первые походы на рыбалку были связаны с проверкой на самостоятельность, удачу и определённое везение. Однажды, сговорившись с другом, и я засобирался на реку. По всем канонам рыбацкого искусства идти надо было ранним утром. Червяки, леска, крючки были приготовлены с вечера, но… Старших братьев дома не было, ночевали они уже на Тису, на колхозном стане косарей. Младший не в помощь, а скорее обуза – его родители точно не пустят. Решено было уйти тайком, а обозначить своё решение стать мужчиной готовым уловом. Встреча у мельницы, которой уже давно не было, оставался только нижний венец из толстенных листвяжных брёвен, была неизменной традицией. Находилась она на краю села, не более двухсот метров от крайней кержацкой избы, но пацанам казалась дальним кордоном. В пять часов утра размотали и забросили перемёты, в семь часов утра уже прибежал крёстный и надавал тумаков за то, что «потерялся молчком». Несколько ершей и пара пескарей послужили слабым оправданием, но с тех пор рыбалка стала входить в сферу наших с братом обязанностей по снабжению сорной рыбой кур несушек. Сопливые ерши кололи руки и эти ранки долго болели, а если улов пескарей был удачным, бабушка жарила их в большой сковороде и заливала яйцом. Рыбаков хвалила вся семья. Эта рыбалка, по воспоминаниям, стала второй попыткой стать самостоятельным мужчиной. Первая была в четыре-пять лет в отцовой деревне в казацкой сибирской степи под Ачинском.

Два брата соседа, сыновья комбайнёра. Они были прекрасно знакомы с окружающими полями, старший уже ходил в школу в первый класс, младший был моим ровесником. Но чувствовали мы себя вполне взрослыми, по моим воспоминаниям. Я имел вполне здравое суждение о многих вещах в мире, и если чего-то не хватало, то это знаний и опыта. А опыт приходил со временем. Отношение к детям в казачьей деревне было специфическое – детей у всех было много, представлялась им полная свобода, но и спрос начинался рано. Мы бегали босы по коровьим лепёшкам, и мне доставляло удовольствие видеть зелёные пузыри между пальцами. Помогали ставить старику соседу мордушку на пескарей и гальянов в малом притоке Чулыма. Украдкой залезали в громадный огород соседа китайца и срывали неизвестно для чего большие зелёные головки мака. Они походили на гранаты, и ими мы «взрывали танки противника». Босые ноги покрывались «цыпками», как и тыльная сторона кистей рук. Болело сильно. Дед осмотрел и вынес вердикт – «Сашка абасцы ему ноги». Сашка был совсем малой, от него это не было обидно. Растрескавшаяся кожа завопила от соли, но быстро успокоилась. К вечеру бабушка помыла мне ноги и нажевала какой-то травки. Утром кожи и на руках, и на ногах была уже здоровой.

Приятели мои были большими хулиганами, и дед не раз укоризненно качал головой, наблюдая нашу дружбу. В один жаркий день, когда взрослые были заняты своими делами, я улизнул со товарищами «по горох». Горох рос на колхозном поле вместе с пшеницей. Все земледельцы использовали этот метод, что б хлеб не положило дождями. В то время ещё не были выведены сорта низкорослые и устойчивые к полеганию. Стручки гороха были изумрудными, манили сочными глянцевыми боками и курносым носиком. При сжатии этого зелёного боба, он открывался и выдавал все девять сладких шариков, не разваливаясь пополам. А затем из него можно было сделать лодочку, вставив обломок спички, и эта лодочка походила на индейское каноэ на Великих озёрах. Откуда я знал это в том возрасте, не знаю. Мы в восхищении набирали стручки в подолы рубах заправленные в штаны и радовались солнечному дню, запаху пыльной степной дороги, колючим колосьям пшеницы и гороховым плетям, которым эта пыль была нипочём. Дед подошёл незаметно. Он и не прятался, это мы увлеклись заготовкой овощей и не слышали его приближения. Молча дал подзатыльник и отправил домой. Только сказал – «Це колхозное поле, мять его не можно». Так я получил первый урок буддистского запрета «не брать того, что тебе не дано». Они тихо разговаривали с отцом поздно вечером. И отец сказал мне, что нас мог поймать объездчик и отходить плёткой. Но думаю, это была попытка напугать пацана карой. Деда знали и уважали, да и детей никто бить нагайкой не стал бы. Но для всех колхозное поле с пшеницей было чем-то особым. Было тем, что кормило этих людей, казаков непокорного куреня высланного Екатериной в Сибирь за отказ присягать ей.

И осталось в памяти золотое море пшеницы, волнами бегущее под ярким летим солнцем, черёмуха у старой школы и громадный тополь у сельского клуба, где дразнили меня цыганёнком сродные чернобровые тётки Емельяненко. Открытое всем ветрам место посреди полей, где был виден и восход и закат, извилистая речка с глинистыми берегами, в которой ловили раков и речных черных устриц. Гудящие всю ночь телеграфные провода, что мешали мне малому уснуть даже под боком приехавшей мамки. И тёплый запах пыли и перегретой извёстки русской печи.

Пахнет деда избушкой,

Старый казацкий запах,

Перегретой извёсткой и кожей седла.

"Сегодня пчёлы роили,

иди, малый, глянь матку -

Ещё ли увидишь когда."

Теперь то место распахано и засеяно, и никто уже не может точно указать место хуторов. Но голос крови говорит – здесь. И возникает перед глазами те черёмухи и самая младшая тётка Емельяненко с лошадью под уздцы. Не зря названа была деревня Черёмушки.

#_0a59e1b8-e8d0-4bd3-84db-b4b595734391.jpg_#

--- Деревянное крыльцо ---

День лесника – праздник посредине сентября в самое бабье лето. Горячее солнце, как бы прощаясь на долгую зиму, грело усердно, ласкало. Старый инженер охраны и защиты леса сидел на крыльце лесхоз и подставлял ладони этим лучам. В посёлке было тихо, как бывает всегда в рабочий полдень. До 200 лет Лесного департамента он не дожил совсем немного, до юбилея дела, которому он отдал всю свою жизнь. Сейчас, вспоминая Ветрова Владимира Ивановича, я вспоминаю и все свои лесхозы, деревянное крыльцо каждого, доски которого ласково нагреты осенним солнцем.

Лесники – народ особый. Корпоративная общность работников леса, особая каста среди людей, они отличаются даже от охотников и лесорубов. Бережное отношение к лесу, охрана леса, а не его эксплуатация. Люди это разные, плохие и хорошие, пьяницы и трезвенники, попадаются и хапуги, и бессребреники. Но все они лесники, люди, которые охраняют лес от пожара, отводят его в рубку, проверяют деляны и, сажают, сажают молодой лес. День Лесника для лесных посёлков – день особый. День, в который весь посёлок чувствует какую-то общность.

Тёплое солнце конца лета, нагретые доски Туруханского лесхоза. Я сижу на этом крыльце, ожидая прихода кого-нибудь. Прокопчённая энцефалитка и драный ватник никого не удивил в этом северном посёлке, когда я ранним утром узнавал, как пройти к конторе. Нож на боку и борода тоже никого не удивляли. Переплавили меня через Енисей трое местных подростков, которые в Сивер случайно оказались на реке. Наша партия вышла из болот к Енисею потому, что уже неделю не было хлеба и курева, вяленая рыба и немного рисовой крупы – это было всё наших продуктовых мешках. Переночевав на дебаркадере, появился самым ранним утром в конторе. Никого. По лесному обычаю, калитка не закрыта, замок накинут. Крыльцо из толстых лисвяжных досок покрашенных суриком уже нагревалось, солнце в этих широтах летом не заходит. Появившийся директор только развёл руками – «Волна же Енисее», потому и не забрали нас в оговоренное время. Доски скрипнули под ногами, прохлада в кабинете и приятный запах пыли от планшетов. Пили чай с сахаром и сушками, помощник лесничего, молодой совсем рассказывал о нелёгком житье на севере и агитировал приезжать. Я же писал диплом и выпускался этим годом. Он не подозревал, что сам я почти местный, вырос на этой реке чуть выше, а то, что он хочет ретироваться, тоже понял сразу. Выдал мне карту лесонасаждений, планшет кварталов, которые мы исследовали, пошёл распорядиться отправить за моими товарищами лодку. Запылённые окна небольших окошек, широкие доски пола, старый сейф и запах лесной конторы. Запах, который отныне на долгие годы будет частью моей жизни. Бумажная пыль картографических планшетов, запах кожи сёдел и уздечек, резиновых РЛО и чуть кислый запах дождевиков из брезента. Прохладный сумрак и яркие блики солнца в окошко. Комнаты в лесхозовских конторах никогда не заливает яркий солнечный свет. Вокруг всегда посажены ели и кедры.

Следующее крыльцо в головном районном лесхозе села Турачак было для меня транзитным. Высокое, на несколько ступенек и резными балясинами. Перевалочный пункт для многих лесников, для которых родные лесхозы находились за перевалами, по грунтовым дорогам в ста километрах. Растущие сосны с пронзительного золота стволами, нагретые деревянные ступени и незнакомое чувство затихшего воздуха. Весной и осенью на радиостанции в лесхозах всегда дежурство, пожароопасный период, сушь. Но если весной множество дел и жизнь в лесхозах кипит, то сентябрь притих, нежась в последних летних лучах и настороженно прислушиваясь к эфиру.

Стылое крыльцо в морозные тёмные дни Бийкинского лесопункта трещало от первых шагов, половицы визжали на морозе и щёлкали. Там жили мои товарищи, мастера. Сам я, мастер Чуйкинского лесопункта забегал лишь на минутку погреться. А когда сюда въехал лесхоз, крыльцо расслабилось, выровняло широкие кедровые доски свои, как будто расправило многолетние морщины старого вальщика. Здесь и сидел на завалинке Владимир Иванович, щурился на солнце по старчески и грел в его лучах ладони. В посёлке над ним подтрунивали, но глубоко уважали, как уважают всякого чудака, преданного своему делу. За его фотографии, слайды, каждый год показанные в клубе на наш профессиональный праздник, и за незлобливость. А контора лесничества на кордоне укрывалась выросшими елями и была уютной своей темнотой и знакомыми запахами, бумаг, седельной упряжи и резины РЛО. Каждое утро собирались лесники, курили в печку и резъезжались. Оставался только помошник лесничего да истопник. И было лесничество родным и неизменным в этом лесном посёлке, пережило смену многих директоров и лесничих, но оставалось верным своему долгу. Как оставались неизменными лесниками несколько мужиков при любой администрации.

Когда лесничество отстроило новую контору, на взлобке, на солнышке, с широким двором. Мы посадили там несколько ёлочек и кедров, старательно ухаживали за ними. Выходили покурить на солнышко и радовались ему. Старая контора в 50 метрах не ревновала нас, она оставалась конторой в наших разговорах, заезжей избой для гостей из других лесничеств и управления. Кордон так и оставался кордоном, стоял особняком в посёлке. Два жилых дома, старая контора и новая, кузница и конюшня. И сентябрьское солнце прогревало землю, курчавилась ромашка и спорыш, дышалось свободно. Здесь всегда оставалось ощущение, что ты на месте. Единственное место в посёлке, где солнце было весь день, не пряталось за гору. День лесника праздновали здесь. Смеялись, радовались тому, что все мы вместе, что ещё год прожит, и лесхоз не развалили. 200 лет лесному департаменту с моими фотографиями в республиканском альбоме, вместе с картинками других лесхозов. Все гордились, что Байгол тоже тут. Жалко только было, что нет некоторых, кто вложил свой труд в этот Байгол.

Солнце грело ступеньки крыльца, сентябрьский воздух висел неподвижно. Горы с синей тайгой улыбались, готовились к скорому ненастью. Мы знали, что эта тишина останется с нами. В осенние дожди, в лютые скрипучие морозы, в предновогодние дни, согревая лесников с ёлочных заготовок. Потому что кедровые доски крыльца напитывали солнце в себя, и это было нашей душой.

#_f25e6391-092f-499f-95dc-5b5d1482dbec.JPG_#

Фрагмент 2 Присяга

Присяга

Находясь вдали от России, вдали от родины начинаешь задумываться о тех вещах, которые дома кажутся естественными, либо напротив, надуманными. Две стороны одной медали – две стороны ощущения родины. В день России посредине лета.

Ещё недавно вся страна знала, что значит воинская присяга, теперь молодёжь всё реже сталкивается с этим ёмким словом, да и с самим понятием защиты Родины. Как-то быстро ушли в историю фильмы и книги, а само слово «патриотизм» начало приобретать ироничный оттенок. Ведь после принятия декларации о независимости Российской Федерации страна разоружилась перед враждебным окружением, и начала стремится в американской мечте уже свободно. Смакуя эти факты, ностальгируя о советском прошлом, многие пытаются противиться этому празднику. А мне вспоминается другое. Просто Россия и мои предки, о которых я рассказываю своему сыну.

Наш казачий род насчитывает уже восемь поколений и берёт начало от пра-пра-пра-прадеда Максима, запорожского казака, что воевал при Полтаве в украинском войске, той его части, что осталась с Петром, а не отошла с Мазепой к шведам. И рассказываю о чести быть не предателем той Родины, что общая у нас была и будет. О пра-пра-прадеде Василии, что привёз невесту турчанку из рейда по землям, захваченным османами. О том скандале, что учинил он в станичной церкви за отказ в венчании с нею. Не по примеру Стенькиному видать был порядочным. За тот гай был порот отцом, но в конце концов венчан с турчанкой, прожили они долго и детей нарожали. С той поры смуглость кожи и чернота волос отца моего, что и мне передалась отчасти. Рассказываю, что при Екатерине отказался атаман присягать повторно и был выслан за то в Сибирь со всем куренём. Пахали землю, растили хлеб и детей и защищали отечество на рубежах южных, граничащих с монголами и туркменами. С тех пор и запомнил я, что присяга единожды принимается. И присягают, прежде всего, Родине в лице царя, а не наоборот.

Дед Корней Прокопьевич не успел присягнуть царю и отечеству, но прадедов Георгиевский крест за Первую мировую я нашёл в на русской печи среди разных безделиц, хранившихся в баночке из-под монпансье. Во время гражданской смуты дед был председателем райисполкома и до самой Великой отечественной выручал и прикрывал соседей, хуторян и станичников от репрессий и продразверсток, вырастил 11 детей, половина из которых и повоевать успела и в колхозе потрудится на победу. А порядке в казачьем районе были по укладу и привычкам старинным. Помню, как брат бабушки Фёклы рассказывал о женитьбе своей с соседним селом Ястребовкой. В больших богатеях наша родова не ходила, а потому в сватовстве отказано было, но забрал он невесту уходом. И казалось бы, забылось то за трудом и жизнью, но пришлось ему оказаться на гулянке в Ястребовке через год да за столом соседствовать с двумя братьями жены. «Ну что, зятёк? Выпьем за здоровье?» - поднёс рюмку один. «Але может за упокой? Ты закусывай!» - поднёс ломоть сала на острие кинжала второй. Так пил весь вечер да с ножа закусывал, а трезвым домой уехал. Но с той поры недосказанность в отношениях с роднёй исчезла.

Дядька Степан, воевавший на Дальнем Востоке и в Корее, а после ранения списаный из палубной авиации на корабль, дослужился до капвторанга и вышел отставку. И меня прочили в военные моряки, но как-то не пришлось. Поступал в Севастопольское высшее морское училище, но отработал назад. Но служба России не миновала. Лейтенант, а потом и старлей, комвзвода разведки не стал кадровым военным, хоть и предпосылки были. Периодически призывался часто и надолго по горам побегать. Служба отечеству осталась за мной и в охране леса, обширной сибирской тайги. Как сказал русский писатель Михаил Пришвин: «Защищать природу – значит защищать Родину». Не зря царь Петр вместе с образованием военно-морского флота образовал и лесной департамент. В тайге был и хозяином, и сыном малым, и защитником. До сих пор местные браконьеры уважают и помнят, потому что не был крохобором. А «браконьер» в сибирском диалекте слово не бранное.

В одной из моих поездках в Крым, в ожидании поезда разговорился с капитаном третьего ранга, старшим офицером эсминца. Рассказал ему историю своего рода. В те 90-ые года Черноморский флот активно делили меж собой Россия и Украйна. Перед многими экипажами, гарнизонами была поставлена альтернатива. Перед многими офицерами и мичманами встал выбор – повторная присяга Украине или служба на Северном флоте. Контингент российского флота сокращался. Только потом про то снимали фильмы, преподносили как героизм и верность чести, а в то время Севастополь был оставлен в очередной раз. Тот катреранг был сибирский, с Кемерово, а сибирские люди крепки в характере. По его рассказам, больше половины на флоте из-за Урала, по моим воспоминаниям, не предали офицеры Россию. Подняли Андреевские флаги над кораблями, за что украинское командование остановило довольствие. Весь Севастополь собирал тогда макароны и крупу для команд кораблей не желавших принимать вторую присягу.

Теперь, вдали от Родины, в День России смотрю передачи российского телевидения. И кажется мне, что нет большой разницы - в какой день праздновать возрождение Российского государства. Ненужными кажутся споры о значении той или иной даты. Главное – Россия, возрождающаяся и имеющая своих защитников. И вся эта наносная шелуха по оспариванию приоритетов или напыщенности торжеств остаётся далеко позади. Россия имеет своих защитников, которые служат по границам, охраняют лес и добывают нефть, варят сталь и перевозят грузы по диким сибирским рекам. Имеют за то признание и награды, как младший брат мой, и не имеют, но трудятся спокойно и уверенно. Просто работают на благо Родины, защищая её и подпирая своим плечом.

Турецкий гамбит

В силу своего происхождения, я могу высказаться по современным отношениям с Турецкой республики, не боясь быть обвинённым в национализме. Хочу провести краткий экскурс в историю со своими комментариями по поводу последних политических событий и их исторической подоплёки. Где-то в глубине моей крови есть капелька турецкой, доставшаяся мне от пра-пра-прабабушки, которую привез и обвенчался мой пра-пра-прадед Василий.

В детстве я немного изучал историю русского оружия, особенно русского флота, так как меня готовили к военной карьере. Предки мои по отцовой линии были и з запорожских казаков, участвовали в Полтавском сражении на стороне русских, а в последствие, и вообще стали российскими поддаными, переместились в Сибирь. Но многое забылось из мною изученного, и я занялся пополнением знаний. Оказалось, что за время существования России, как единого государства со времён Ивана Грозного войн с Османской империей было девять. Это не считая захвата Турцией Крыма в 1475 году и Кавказского фронта в Первую Мировую войну, когда Турция выступала против России. Победы в этих войнах были переменчивы.

Первая война началась походами крымских ханов на Москву ввиду постоянного соперничества на торговом поприще в Чёрном, Азовском и Средиземном морях. Таких походов предпринималось несколько, все с подачи и активной поддержки Турцией Крымского и Астраханского царства. XVIII ознаменовался русскими победами, полным влиянием на Чёрном море и Балканах, а вот в XiX веке Севастополь осаждался и был захвачен объединённым десантом. Окончилось поражением и противостояние на Кавказе в Первую Мировую.

Слава русского флота при Чесмене, Синопе, у Тендры. Измаил и Бессарабия, Днестр и правобережье Днепра. Таких крупных побед можно насчитать много. Шипка и Плевен в Балканских войнах также показали силу русского духа и оружия. Я не стал бы восхвалять все эти эпизоды, тем более сточки зрения многих либералов, Россия вела захватнические войны ради собственных геополитических интересов. Дело в том, что в любой войне на юге Европы Турция противостояла России. Самостоятельно либо в коалиции с другими государствами, и у османов были те же геополитические интересы на Чёрном и Средиземном морях. Разница лишь в том, что русские не резали, не насиловали местное население, не насаждали свою религию и не рушили храмы. Каждое государство действует в своих интересах. Мировая политика далека от моральных норм и общечеловеческих принципов уважения и равноправия. Тем более, когда нарушение этих принципов допускается религией. Но как-то до сих пор русских в Болгарии и Греции вспоминают добрым словом, а слово «османы» вызывает почти животный ужас у многих славянских народов.

Геноцид армян, уничтожение киприотов-греков уже в современной истории показывают принципы ведения войны турками. Даже современное Сирийское противостояние с террористами должно насторожить и предостеречь от иллюзий в их отношении. Тем более меня удивляет высказывания некоторых политиков о том, что Турция наш сосед и давний партнёр. В любое время Турция готова сменить свои приоритеты и воткнуть нож в спину России, что и случилось со сбитым самолётом, с отказом торговым судам из Крыма во входе в турецкие порты, с торговыми эмбарго на российскую продукцию. Каждое государство действует сугубо в собственных интересах, из этого и следует исходить. Интересы России и Турции всегда были противоположными. И одним из таких камней преткновения всегда являлся Крым. Стоит и украинским политикам задуматься об этом, турки не собираются отстаивать интересы чьи-либо по этой жемчужине Чёрного моря.

Фрагмент 3 Америка, далёкая и близкая

Америка, ч.1 Тёплая дорога

Что это? Как я могу писать об Америке, о штатах, ни разу не побывав там? Но любой мальчишка, родившийся в послевоенные годы вплоть до 80-тых, вырос с Америкой бок о бок. Мы росли с Томом Сойером, Геком Фином, воспитывались старым индейцем Джоном, чье первое имя было Чингачгук Большой Змей. Мы вместе с Натом Бумпой охотились на Великих озёрах и были проводниками переселенцев по прериям. Но мы были мальчишками. И остаёмся мальчишками до сих пор в отношениях с тем Диким Западом. Это была почти наша страна.

Но существует не только та, романтическая Америка, с которой мы выросли. Существует ещё та Америка, что росла вдалеке, но вместе с нами. Сейчас, читая и перечитывая американских писателей, наших современников, находишь отклик в себе и в своём детстве. Эрнест Сетен-Томпсон «Маленькие дикари», Рэй Бредберри, Сат-Ок и Джим Гаррисон. «Вино из одуванчиков» ещё раз открыло мне ту полузабытую Америку, которая полностью параллельна моей стране, населена теми же людьми, а американские мальчишки переживали в своём взрослении и понимании тоже, что и я в Сибири. Эти рассказы и повести заставляли меня вспомнить детство, точное такое же, но не в деталях, а в своих ощущениях.

Деревянные тротуары улицы Базарной в Красноярске, старый двухэтажный Минусинск, Енисейск с его заросшими угорами над рекой, заброшенными монастырями и храмами. Пыльные дороги, которые ещё не знали асфальта и страшно вкусная брусничная газировка РыбКоопа, как и свежее мороженое из больших жестяных банок в вафельный стаканчик. Американская действительность провинциальных городков отличалась от российской очень сильно, но существовало что-то невероятно знакомое, что делало нас такими близкими. Нас влекло в Америке ощущение свободы и романтики, а не возможности развивать собственный бизнес и «самореализоваться», как принято у многих сейчас. И воспоминание о той стране, это воспоминание о детстве и раннем юношестве, когда наши народы были одинаковыми в своих желаниях и ощущениях, какими остаются и сейчас. И было это детство ближе, чем знаменитая трилогия Льва Николаевича, как бы кощунственно это ни звучало.

Звенящий тарахтящий деревянный вагон трамвая по нашей улице… и далеко до самого КрасТЭЦ, путешествие в неведомую даль, практически за черту города.

«где-то далеко, из-за поворота, на серебряных рельсах появляется трамвай, покачиваясь на четырех маленьких серо-голубых колесах, ярко-оранжевый, как мандарин. На нем эполеты мерцающей меди и золотой кант проводов, и желтый звонок громко звякает» Я с удовольствием читал табличку на нашем обшарпанном вагоне - «усть-катавский вагоностроительный завод». Для нас это был единственный доступный транспорт, который мог увезти далеко-далеко от наших пятиэтажек, от деревянных бараков и двухэтажных рубленых домов, где жили мои друзья, чьи отцы состояли в плавсоставе. Для нас, это для затонских пацанов, за которыми родители смотрели не очень, потому что работали по гудку КСРЗ, и мы были предоставлены сами себе. И мы иногда решались уехать в эту даль. Бесплатно, при приближении контролёра выскочив на остановке в одну дверь и тут же заскочив в другую и хитро хихикая. Думаю, контролёрша видела всё это, но не трогала путешественников. А мы наблюдали за вагоновожатой, державшей ручку управления с большим медным набалдашником, от которой зависел весь трамвай. Делать на КрасТЭЦ было нечего, там было серо и неуютно, путешествие заканчивалось и продолжалось в обратный конец. Вагоновожатый…«рывком повернул медную рукоятку, трамвай заскрипел и круто свернул, описывая бесконечную зеленую петлю, и само время на всем белом свете замерло»…а затем бежал, позвякивая, по пустырям Первомайского посёлка, по солнечной улице сентябрьского бабьего лета, мимо дымящих вдалеке заводов, покрытых лесом гор и пятна карьера, возвращаясь на родной Красраб в трамвайный парк. Парк находился на задах наших пяти хрущёвок, за гаражами и был частью нашей жизни. Этот уголок, который был совсем другим миром, в который можно было нырнуть как в волшебный портал и вынырнуть по обеденному гудку КСРЗ, боясь опоздать в школу. Там мы ели битую первыми морозами ранетки с дички, там мы пробовали курить цигарки, там мы разговаривали о множестве наших «мужских» важных дел. И перебирали некоторые свои богатства, вырученные от сдачи тряпок утильщику. Батарейка для фонарика, шариковая ручка, которой запрещают писать в школе (только перьевой с чернилами), воздушный шарик, который можно надуть и, спуская воздух, он будет противно пищать. А для матери обязательно надо выменять краску для побелки.

«Взрослые могли сколько угодно глядеть на север или на юг, на восток или на запад, они все равно не увидели бы ни мистера Джонаса, ни лошади по имени Над, ни фургона; это был большой крытый фургон на огромных колесах, такие фургоны когда-то бороздили прерии, пробираясь сквозь чащу к побережью»….

«Всякий, кто хоть раз слышал пение мистера Джонаса, а он всегда сочинял что-нибудь новенькое, — сразу понимал, что это не простой старьевщик.» У нас этот утильщик появлялся периодически, собирал с помощью детворы тряпьё и раздавал неимоверные сокровища, даже оловянных солдатиков. А потом куда-то исчезал, наверное, в свою волшебную страну через какой-то, аналогичный нашему, портал в прошлое. На своей подводе запряжённой усталой лошадью. И деревянные тротуары временно пустели под тополями вдоль старой улицы. И мы, пацаны, чьи отцы с открытием навигации уходили по Енисею, мы были совсем взрослыми и рассуждали о взрослых философских вещах и справедливости жизни. «— Да я в общем не за тебя беспокоюсь, — пояснил Дуглас. — Я больше насчет того, как бог управляет миром. Том задумался. — Ничего, Дуг, — сказал он наконец. — Он все-таки старается.»

Мы знали, что Он старается и всё в этом мире будет правильно. Росли во взрослую жизнь мы, вырастали во взрослую жизнь американские мальчишки. Мир менялся как стёкла в калейдоскопе, когда-то выменянном мной у утильщика. И мы, и они, помнили тот мир, ту жаркую дорогу и тротуары, трамвай и мороженое. Мы не жалели о переменах, как и не тосковали о прошлом. По этим воспоминаниям американцы выбрали в президенты ковбоя, а русские верят в президента, вышедшего из разведшколы. В нас остаётся вера в то, что всё в этом мире будет правильно, ведь кто-то там, что выше всех нас и наших президентов, «он всё-таки старается».

Примечание: в рассказе использованы цитаты из книги Рэй Бредберри «Вино из одуванчиков».

#_fbd7bdda-72a3-44b8-8b2a-3817dd47b06c.JPG_#

Америка ч.2 Траппер

Голубой снег искрился на солнце. Он стал немного темнее, появились синие тени, потому что солнце уже не пряталось так рано за островом Скутовым. Оно теперь поднималось выше и времени на то, чтобы нырнуть в Енисей на западе уходило чуть больше. Я стоял на угоре у накатанной санной трассы один и радовался. Младшего брата упекли-таки в ясли, и напарника для игр у меня на сегодня не было. Сегодня не будет спора кто впереди на санках, а кто сзади. Я сел и покатил в низ, но на двух третях горки санки начали тормозить, проваливаться полозьями в накатанный снег и, наконец, резко встали. Я полетел кубарем и очутился в небольшой лужице. Яркое сибирское солнце в марте месяце растопило снежок и теперь смеялось надо мной. Весна.

Весна в деревне – особой время. Когда день на севере становится ощутимо длиннее, когда белый чистый снег искрится и слепит глаза, отражая солнечные лучи, когда лёд на Енисее вдруг перестаёт играть всеми красками неба и становится тёмным, сердце каждого наполняется какой-то первобытной радостью. Хочется бегать и прыгать, как маленькому телёнку, которого в первый раз после рождения выпустили на солнышко в пригон. Когда я немного подрос и стал интересоваться географией, я страшно удивился узнав, что наша деревня – среднее течение реки Енисей, а совсем не Север. Зима, когда тяжёлое солнце не более чем на 4 часа выходит из-за горизонта и даёт возможность конному обозу преодолеть путь до колхозных стогов на Тису. Лето, когда в самом его разгаре, северный ветер заставляет всех надевать стёганые ватники. Географически это не Север, это средняя полоса бореальных таёжных лесов. К этому же поясу относились и хвойные леса Канады и США, Великие Озёра и Скалистые горы. Дикие леса американских индейцев были нам знакомы не только по книгам Фенимора Купера, Сат-ока и Сэтен-Томпсона. Мы не просто играли в индейцев, мы жили жизнью похожей на них.

Весенние дни звали нас в лес. Весна звала нас туда, где пряно пахло хвоёй, кислыми болотными травами и черемшой. Это называлось «за речку», за Кирпичное. Снег там сходил долго, болото с кедами промерзало за долгую зиму и не отступало до начала июня. Май месяц был самым благоприятным по изучению этого района мальчишками. Ещё не было гнуса, трава только-только начинала показывать свои острия из-под осеннего загата и не путалась в ногах. Там были построены наши первые избушки, там проходила жизнь нашего индейского племени. Луки и стрелы были настоящими, продукция охоты тоже была настоящей, хоть и не частой. Две старые деревянные лодки на Кирпичном озере были перетащены сюда с реки, служили для постановки мордушек на гольянов, переправы к охотничьим местам нашего племени и давали возможность забрать с воды сбитую утку. Мы курили трубку мира с племенем «низовских», строили шалаши и занимались многими полезными делами, на которые взрослые смотрели снисходительно, но с полным уважением.

В это время на семейном столе появлялся суп из дикой утки, сковородка жареных гальянов, а в некоторых дворах жили травмированные стрелами индейцев болотные совы. Совы водились в тайге в большом количестве, они прилетали к лугам охотится на мышей и лягушек, сами становились объектами нашей спортивной охоты в целях тренировки. Такие приживатели в сельских дворах становились лишней заботой. Родитель изрекал – «Сам притащил, сам и корми», и незадачливый индеец ловил мышей и сбивал воробьёв для прокорма калеченой своей добычи. Затем сова, подлечив крыло, выздоравливала и улетала. Как мне сейчас становится приятно и немного странно – другого варианта, как излечение совы, не рассматривалось в принципе.

Постепенно гнус выдавливал нас к реке, к Енисею, в луга рядом с деревней. А сразу на задах деревни был околок ивняка, в просторечье «тальник». Там оставалась наша лесная резиденция в виде шалаша, куда можно было иногда убежать от родительского досмотра. Поздней весной тальник заливался водой, так как находился в низине, а летом был доступен для игр, как и зимой.

С началом летних каникул приходило и потепление. Енисей вскрывался поздно. Ледоход приходился на майские праздники, был событием значимым, наблюдаемым всеми жителями села от мала до велика. Было в этом что-то магическое, происходило от старинного поклонения силам природы и вызывало какую-то смутную генную память. Берега очищались, дно проборанивалось льдинами и, через пару недель, Енисей представал перед нами умытый и обновлённый. Прогревался он только к концу июня, но был уже сейчас готов для службы людям и нам, мальчишкам. К реке стаскивались зимовавшие на угоре лодки. За ледоходом в конце июня следовала коренная – большая вода. Кто плохо привязал свою лодку, лишался её. А мы получали в подарок такие же лодки, унесённые из сёл, которые находились выше по течению. Выждав некоторое время для поиска хозяином, она оставалась бесхозной, затем поступала в наше распоряжение. Так у нас появилась «Чайка» и «Сокол».

Компания «верховских» включала в себя всех кто жил в верхнем краю села, которое делилось условно по «ручью». Верхняя часть была меньше нижней, имело статус обособленного дикого края, поскольку всякая администрация, школа, клуб и даже магазины находились в нижнем краю. Статус «дикого края» льстил нам. В нашем краю находились кержацкая окраина, жил охотовед-заготовитель, базировался баканский техучасток с обстановочными катерами. Мельница и километровый знак «250 км» от Стрелки тоже были наши. Мы жили и играли в индейцев, взрослые не играли, а жили, как переселенцы на новый континент. Постепенно и мы начинали жить этой обыкновенной жизнь. Мы пасли скот, работали на косьбе трав и заготовке силоса, рыбачили, ездили далеко в лес за ягодой, а осенью нам стали доверять ружья на охоту. Мы привыкли к седлу, к литовке и лодкам. Мы гребли вёслами, читали следы в бору, и у каждого появлялись свои заветные места с ягодой, грибами, охотничьи путики с кулёмками и плашками.

Так постепенно и стал я таёжным исследователем Енисейского Севера, проводником в горах Саян, траппером в кедрачах Алтая. Привычка к лошади впитанная постепенно по крови от казачьих предков, от конюха крестного дяди Саши, от старшего брата, который всегда доверял мне поводья. Та привычка, которая позволяла быть спокойным в любой ситуации, ощущать себя одним целым и чувствовать доверие коня к тебе. В первых экспедициях в Западный Саян, на Большие Уры и Голую решительно взял на себя обязанности коногона. Весь полевой сезон перевозил со стоянки на стоянку весь скарб и инструменты полевой лесоустроительной партии. И никто никогда не упрекнул в неумении обращаться с лошадью. В самом конце сезона праздновали завершение похода, привязали Карьку плохо и сбежал он. Местные лесники, набранные кто откуда, с Питера, Москвы, Туруханска, махнули рукой – «Ушёл теперь к тувинцам за перевал». Взял кусочек хлеба, как ежедневно прикармливал конька лохматого, да пошёл бродить по узкой долине, расположенной высоко в горах, заросшей мелкой тонкой травой. Долина эта своим аскетизмом и окружением сопок с голыми вершинами так напоминала фантазии о индейцах скалистых гор. Складывались эти фантазии из книг и фильмов, из снов и реальности. Нашёл всё-таки Карьку пасущегося у ключа, там где трава посочнее, приманил, взял под уздцы и привёл на кордон. Никто не верил в такую возможность.

И когда я пил студёную воду из горных ручьёв на другой стороне Западно-Саянского хребта, где он уже сливался с Алтаем и Алатау, тайга была уже местом, чьи законы были изучены. Медведи уже не пугали, рыба в этих мелких ручьях ловилась, а рябчик садился чуть ли ни на голову, когда выводил свистком песню. И был уже не индейцем дикого племени, а траппером бледнолицым, но братом индейцам. И те же навыки управления с лошадью, и те же навыки неслышного хождения по тайге ценились тут выше чего-либо. Уже в бытность охотоведом лесхоза поехал в Горный за лицензиями. В управлении пафосный алтаец забурчал – «Что в охотоведы русского? Местного не могли найти? Ты сколько там живёшь?». «12 лет», «О! Так ты и местный!». Признание стажа в этих лесах было верительной грамотой, пришлые люди редко задерживались на срок больше 5 лет, которых хватало на покупку машины.

А тайга, горы и речки были теми же, что у Фенимора Купера, Сэтен-Томпсона, Федосеева и Шишкова. Улуткиткан и Чингачгук вместе с Юконским вороном незримо присутствовали во всем моих похождениях.

Америка ч.3 Пуговица из детства

Джинсы. Мечта каждого подростка 80-х, а для кого-то и воплощение американской мечты о свободной жизни. Когда уже в зрелом возрасте на моих турецких штанах отлетела пуговица, я был вынужден искать ей замену. В банке из-под зубного порошка,

которую я унаследовал от матери, хранилось

множество нужных мелочей. Оказалась там и пуговка «Super rifle». Один из знаменитых брендов того времени, хоть и не самый крутой. Пуговица была не фирменная, кустарная. В те годы быстро развивалось предпринимательство, а в сфере «Службы Быта» имелись полулегальные отдельчики по установке клёпок, вшиванию замков и штамповке фирменных пуговиц на джинсы и ветровки. Я думаю, изготовление таких пуговиц было чуть ли не основным заработком этих кустарей.

Джинсы были показателем успеха в жизни. Хотя, модны они были у молодёжи, а какой успех у 17-летнего? Только если фарцовкой губной помадой или перезаписью аудиокассет. Один крупный бизнесмен и олигарх с Красноярского края именно так и начинал. Для остальных это была помощь родителей. Затем мы зарабатывали в экспедициях, а джинсы постепенно становились доступнее. Да, они были красивы и удобны тем, что не надо наводить стрелки перед походом на танцы. Но на поверку, джинсы не были так удобны в рабочей жизни, для ковбоев и лесорубов. Может они уже были не те?

Я с удовольствием пришил пуговицу-память на нужное место. Была ещё и другая категория, для которой тёртые джинсы были символом свободы и социального протеста хиппи. Бунтари, отрицавшие привилегии власти и богатства, сделали парусиновые драные штаны символом благополучия, но не для всех. Но время хиппи уходило, а время современных хипстеров ещё не пришло. Бутусов спел своё знаменитое «Прощай Америка», и вместо романтики Дикого запада пришло предпринимательство и умение считать деньги. Мой кумир Джек Лондон в своё время тоже сделал реверанс в сторону знаменитой американской идеи в романе «Время не ждёт», но и сам же от этой идеи отказался. Предприимчивость не несла в себе ничего плохого, умные и смелые бизнесмены были во все времена, но ничего общего с общечеловеческими ценностями и моралью это не имело. Основой всегда оставался сильный человек, живущий в согласии с природой. Обыкновенный фермер и переселенец, охотник и золотоискатель покоряли не природу, они преодолевали себя и учились жить по её законам. Жёстким, но справедливым.

Миллионы переселенцев, в том числе и из Украины и из России, поехали на открывшиеся просторы. А нам просторы Сибири остались по наследству. Кедровые леса Канады, лиственничники Тувы, Великие Озёра, Байкал и Телецкое озеро, горные кедрачи и чистые реки. Мы живём в параллельных мирах, и души наши перекликаются до сих пор. Большая часть населения наших континентов остаётся теми же, что и сто лет назад. И не только пуговица «Сверх Стрелок» подтверждает это. Те, кто делал шаг в сторону от большого города, свидетельствуют о том. Шаг туда, где жили простые люди не связанные с менеджментом и компьютерами. Люди, что создавали те самые материальные ценности. И эта пуговка больше напоминала мне о матери, её любви ко мне и любви к мелким безделушкам, хранившимся в ящике китайской швейной машинки. И не ассоциировалась больше с ковбойскими штанами. Джинсы так и не стали для меня символом Америки.

Фрагмент 4 Друзья детства и память об отце

Четыре танкиста и собака

Некоторые мои критики считают, что я излишне увлекаюсь автобиографическим жанром. Меня тоже это иногда смущает, ведь по даосской концепции человек не должен учить кого-либо, навязывать своё мнение, выказывать себя мудрее других. Таковым я себя и не чувствую, но пытаюсь через свои воспоминания, через моё ощущение виденного и пережитого изложить картину нашей общей жизни. Через собственные переживания я хочу показать ту реальность, которая существует и сейчас в нас, которая никуда и не исчезла. Просто рассказать чему меня жизнь научила.

Польский фильм и книга «Четыре танкиста и собака» нравился мне больше, чем «Три танкиста, три весёлых друга» простотой изложения и бесшабашным удальством. Но дело не в этом. Нас было четверо друзей, хоть мы и не были танкистами, а собака была только у одного. Компания наша сложилась в выпускных классах средней школы, а потом вдруг укрепилась в студенчестве. В ВУЗах мы учились разных, но продолжали дружить, встречаться и по выходным делать вылазки в окрестные леса. Ходили мы не по общей дороге на «Столбы», у нас были свои уголки на Торгашинском хребте, на «Дикарях» и в верховьях Базаихи. После первого курса и моей лесной практике, мы стали иногда посещать и окрестности Караульной дачи и «Известкового завода» описанные Астафьевым в «Последнем поклоне».

Что нас связывало я до сих пор до конца так и не понимаю. Любовь к путешествиям или воспоминания о последних классах с взрослением. Лёха и Андрюха раньше жили в одном дворе, Саня приехал совсем недавно в новый дом, построенный на месте моих родных бараков, а я был своим в Затоне среди пацанов, чьи родители жили здесь с давнишних пор и работали на флоте. Скорее всего, нас объединяла какая-то единая моральная внутренняя нить. Понятия чести, достоинства и этики. Этим мы выделялись в классе, это постепенно всё сильнее связывало нас вместе. Мы не были мушкетёрами, мы были благородной волчьей стаей, энергичной и независимой. Каждый из нас имел ещё товарищей, по институту, по месту жительства, но друзьями были только мы четверо. Это было нашей семьёй, куда мы постоянно возвращались. Но самым главным увлечением для нас оставался лес вокруг города.

Иногда мы приглашали с собой кого-то, но чаще ходили четвёркой. Путешествия носили почти экстремальный характер, маршруты выбирались разнообразные и длительные. Походы проходили при любой погоде, в любое время года и прерывались только в сессии или при отъездах на практики. Главное нашей фишкой были укороченные кирзовые сапоги, подкованные титановыми подковами и стёганые бушлаты. С собой обязательно бралась бутылка водки и чай. Запрет на транзистор, которые Саня пытался протащить в походы нелегально, исполнялся явочным порядком - отбирали. Напряжение горных троп доставляло нам физическое удовольствие, а беседы у костра – удовольствие эстетическое. Мы чувствовали общность интересов и норм поведения. Наши взгляды на реальную жизнь, наши планы на будущее и наше отношение к основным жизненным ценностям были одинаковы.

Помнится, как мы тащили Андрюху со сломанной ногой по ночному лесу на спине по очереди. Была поздняя осень, шёл колючий снег и скалы обледенели, а ветви пихт под тяжестью сосулек склонялись до земли. Ноги мокли в начищенных сапогах. Неудачный прыжок с камня в самом середине похода был некстати. Мы находились в наибольшем удалении от дорог. Успели развести костёр, вытряхнуть провизию из рюкзаков на траву. Это называлось «сервировать стол». Один занимался костром, остальные разбредались за дровами. Это место было знакомо по сентябрьским походам. Сюда мы приходили слушать песни маралов. От этих камней открывалась широкая долина, и протяжные песни слышались издалека с разных сторон. Кипятили чай, воду для которого мы всегда тащили в канистре на плечах с самого низа. Выпивали понемногу и заводили разные разговоры, всегда интересные, всегда дружные. В тот день маралов уже не было слышно, поздняя пора. Ощущение свободы и собственной силы пьянило больше чем стопка водки. Зачем Андрюха решил прыгнуть с камня? Карма.

Нога Андрюхина начала опухать. Вывих? Попробовали дёрнуть, но он заорал от боли. Будем собираться домой, идти он не сможет сам. Потащим. Так тащили мы друга на плечах, периодически меняясь, ведя краткие разговоры и делая редкие передышки. Никто никого не ругал, все воспринималось обыденно. К дороге мы вышли в темноте. До автобусной остановки доплелись к последним рейсам, в травмпункт заявились уже ночью. Сотовых телефонов тогда не было. Даже домой матерям позвонить было некуда, простой телефон был только у Саниных родителей. Родители беспокоились, но их вера в нас также была несокрушима и ни в милицию, ни в больницы никто названивать не стал. А мы потом месяц навещали Андрюху дома.

В такие походы мы иногда приглашали одноклассницу, которая всем нравилась. Но так ни кому удача и не улыбнулась. К окончанию институтов мы начали подумывать о приглашении сторонних девушек, что изредка и практиковали. Но чисто мужской компанией продолжали ходить, и это нам нравилось больше. Девушки для других мероприятий, а в лесу они только помеха и излишнее отвлечение внимания от серьёзных разговоров и дел. Позже Лёха всё-таки нашёл девушку, которая не мешала в лесу, она стала его женой. Но это гораздо позже. Отношение наше к противоположному полу тоже было схожим. Основывалось оно на общечеловеческих ценностях и нормальном мужском благородстве. Откуда это мы почерпнули непонятно.

Собираясь вместе в городе, мы больше обсуждали простые серьёзные вопросы о будущей работе по профессии, возможность далёких поездок по Саянам, Туве и Алтаю, об охоте. К окончанию учёбы у нас появились ружья. Мы выезжали для пробных отстрелов, в сезон открытия охоты уезжали уже на электричках в сторону Маны. Наши места находились в заповедной зоне и с оружием туда возбронялось. Но охотниками Андрюха с Саней так и не стали. Лёха, продолжая традицию своего отца, стал настоящим городским любителем, которые готовятся весь год и открытие встречают как праздник. Уезжал он на охоту на неделю в тайгу, выезжал на утиные перелёты. На этом всё и заканчивалось, но давало пищу воспоминанием на весь последующий год. Для одного меня тайга стала домом и работой, а охота не развлечением для успокоения души, а тяжёлым трудом в прокорме семьи.

Когда мы разъехались, контактировать стало сложнее. Мы взрослели, завели семьи, определились в жизни. Наши взгляды на всё происходящее стали более глубокими и, стали немного расходиться. Но оставалось что-то, что нас оставляло вместе даже на больших расстояниях.

Лёха женившись на девушке, которая умудрилась не мешать в походах, и составляла ему компанию и нарожал детей. Он каждую осень продолжает приезжать на охоту в Саяны, проведает мать и сестру. Жена сопровождает его в походах и остаётся верной спутницей и помощницей. Остаётся только позавидовать её уму и проницательности. Работая на оборонном заводе, Лёха, при начавшемся развале промышленности, ушёл в какие-то коммерческие структуры, но квалификации своей не утратил. Поработав и мастером, и начальником участка, и экспедитором коммивояжёром, он остался отличным специалистом в области обработки металла и высокоточном производстве. Возродившиеся предприятия требовали таких спецов, налаживались международные связи. Лёха оказался кстати. Его деловые поездки в Китай вылились для нас в отличный чай, что он привозил, и фильмы, которые он с любовью делал о своих путешествиях.

Его ежегодные путешествия по дальним краям Восточного Саяна и в Тыву также оформлялись великолепными фото и видеосъёмкой. Кизир, Казыр, Сватиково, Ергаки, тувинские степи, граница с Монголией, буддистские дацаны и ламаистские святыни. Он всё более утверждался в своей правоте и первенстве во всём. Будь то поездка в Китай или в Туву, отношение к нынешней власти или международной политике в целом. Постепенно мне стало казаться, что Лёха остаётся в своём прошлом, в детстве. В детстве, когда он был самым продвинутым из нас в том формате, что называлось городской интеллигенцией 60-ти десятых. Дружная семья, которая каждое лето сплавлялась по рекам весёлой компанией, воспитывала детей в традициях либерализма, совмещая начитанность с обыкновенными приключенческими навыками и профессионализмом в выбранном деле. О таких компаниях любили снимать фильмы в Хрущёвскую оттепель, такие семьи привели к развалу СССР сами того не подозревая. Но Лёха не перестал уважать мнение других, хоть и считал своё мнение и знания единственно правильными. А уважение к друзьям, всё-таки, не позволяет вступать в полемику.

Когда я начал ездить в Таиланд, он намеренно игнорировал мои фото с пальмами, морем и буддистскими храмами. Лёха ставил лайки только на мои таёжные фото. Он сказал – «Мне тайга дороже всякой экзотики», на что я ответил – «Лёха, ты ездишь в Китай по работе, а отдыхаешь полмесяца в году в тайге. Для меня тайга – работа ежедневная, ежечасная, на протяжении вот уже 30 лет». Он понял.

Андрюхина женитьба оказалась делом глупым, и семья не продержалась и года. Он остался верен своим собачьим пристрастиям. При моих редких приездах из Алтая мы могли часами разговаривать о множестве вещей, и отлично понимали друг друга. Наши воззрения обо всём были совершенно одинаковыми, что было удивительно, поскольку жили и работали мы в совсем разных условиях. Точками наших соприкосновений были у-шу, каратэ-до и отечественный рок. Андрюха коллекционировал винил, имел аппаратуру высокого качества звучания и сумасшедше огромную библиотеку различных книг. Это было у него от родителей. Вся квартира была заставлена книжными полками. Читала вся семья, музыку слушали только мы. Собака и кошка у него жили всегда, они были членами семьи и ничуть не глупее других членов. Его последним другом и опорой перед смертью стал его пёс, остававшийся до самой смерти с ним, когда он потерял память.

Произошло это уже вовремя моей жизни в Красноярске. Мы жили рядом, но встречались не особенно часто. У меня появилась куча забот с новой подругой после моей холостой эпопеи, которая так ничем и не закончилась. Андрей всё более погружался в себя и старые книги, которые стопкой лежали на табурете рядом с диваном. Он любил перечитывать детские приключенческие книги, фантастику Стругацких и Кира Булычёва. Слушал старые записи и регулярно выгуливал пса. После смерти родителей, он совсем замкнулся. Наши редкие встречи проходили также, как и раньше. Мы пили коньяк, слушали музыку, разговаривали обо всём и наши души отдыхали. Мне кажется, Андрюха тоже не хотел уходить из детства и юности, которое было таким интересным, а нынешняя жизнь не сулила никакого просвета. Его вторая жена, с которой он был расписан, но не прожил и трёх месяцев, вызвала скорую, когда он сидел с пустым взглядом на ступенях в подъезде хрущёвки, рядом сидел пёс и скрашивал его компанию, сутки. Андрей потерял память, потерял ключи от дома, потерял жизнь. Через пару дней он умер в больнице.

Я вернулся из моей поездке за границу, Саня позвонил мне и попросил заглянуть к Андрюхе. Окна в его квартире были раскрыты настежь. Я не смог достучаться и попросился к соседям. Они и сказали мне, что его уже месяц как нет. На первом этаже жила мамина землячка, моя знакомая, она рассказала мне его историю. У нашего друга был рак мозга. Он получил инвалидность, был на пенсии уже с полгода. Мы встречались редко, на улице, но он ничего мне не рассказывал. Он знал свою безысходность и не хотел жалости. Я несколько раз за эти полгода спрашивал – «У тебя всё в порядке? Почему ты не на работе?» Я думал, что на КрасМаше какие-то сокращения, и он оказался безработным. Он только отнекивался. То, что мы стали отдаляться, я принял на свой счёт, на то, что не имею достаточно времени для встреч. Последний раз я увидел его 31 декабря. Поздоровался, но он ответил сухо, смотрел мимо. «Ты что такой серый?», «Всё нормально». Тогда я чуть обиделся, теперь понимаю - он уже не узнавал меня. Он оставил нас тут в апреле. Приходя на его могилу, рядом с его родителями, я зажигаю благовония, ставлю маленькую статуэтку Будды. Мы были единомышленниками в восточной философии и культуре. Что бы ни думали об этом друзья.

От Андрюхи у меня остался только перстень-печатка, выточенный им на токарном станке так, что старые токаря приходили посмотреть, возможно ли такое. Та сталь, из которой делают детали космических кораблей и современных торпед. Высоколегированная, она не меркнет столько лет, как не меркнет память о нашей общей дружбе.

Как прибился к нашей компании Саня ему и самому непонятно. Из семьи коммунистического и профсоюзного актива, он был наполнен тем кодексом строителя коммунизма, который так шельмуется современными демократами, и который так схож со всеми религиозными и общечеловеческими заповедями. До мозга костей интеллигентная семья в четырёхкомнатной квартире с радостью принимала друзей сына, а младшая сестра была влюблена в нас всех понемножку. В то время, когда наши семьи жили в двухкомнатных хрущёвках, нам эта квартира казалась чудом. С большим количеством подписных изданий, которые я все перечитал. У Сани, стараниями Тани, первого появлялись самые модные записи Машины Времени и прочие хиты. Мы собирались послушать. Наверное, наше сближение началось не с этого. Материальные ценности, как ни странно, для нашей компании имели очень малое значение. Мы вместе готовились к экзаменам, к выпускному. Последние недели учёбы мы делали прощальный фотоальбом. Все мы занимались фотографией, это тоже нас сближало. Ну а фотография – это выходы на природу для съёмки натуры. Так постепенно Саня стал своим.

Со всей совей интеллигентностью, Саня обладал той правильной жизненной установкой, что должно быть для человека свято. Это семья, это дом, это друзья. Именно сейчас я понимаю, что нас всех четверых собрало вместе – одинаковые понятия. При всех различиях все наши моральные нормы были одними. Саня до сих пор остаётся той палочкой выручалочкой, которая поможет. В те дни юности, да и позже, только он мог не сердиться на напившегося друга, а гарантированно доставить его до места. Это я ответственно заявляю и на своём примере, и по рассказам друзей. Только его можно до сих пор попросить помочь чем-то в трудной ситуации, и помощь придёт. Возможность для помощи есть всегда, надо только захотеть это сделать, надо только знать, что помочь другу необходимо. И это при природном занудстве и неорганизованности, которая всегда нас всех несколько раздражала.

Семейная жизнь у Сани самая что ни наесть сложная выдалась. Может так сработала его интеллигентность, но женился он на женщине весьма далёкой от наших общих принципов. Поздняя женитьба, долгие попытки завести ребёнка держали их вместе, но всё вдруг начало рушиться. Мы недоумевали. Интеллигент Саня до последнего где-то задерживался, когда мы договаривались собраться у него. Склеить семью пытались и все родственники. Закончилось всё разрывом долгой делёжкой квартиры, имущества, права встречаться с ребёнком и многим чего. Мы подолгу сидели с Саней вдвоём у меня, и он изливал мне душу. В одинокую квартиру уходить не хотелось, посиделки затягивались далеко за полночь.

«Я не могу постоянно отдавать, не получая ничего взамен!» - такое от Сани услышать было удивительно. От того человека, которые считал своим долгом помочь всем своим друзьям и близким. Женщина та оказалась пылесосом и потребителем.

Их дочь выросла, поссорилась с мамой и живёт у отца. Мама не смогла удержать и дочь со своими требованиями. Отец познакомился с милой черноглазой дамой, долгое время водил её по нашим маршрутам на Столбы и они поженились. Когда я встречаю их, прихожу к ним в гости, отмечаем праздники на даче Саниных родителей, меня, и не только, коробит несколько эгоистичность его молодой жены. Но с такой благодарностью я всегда смотрю на неё, понимая, как она умно руководит моим другом. Как она позволяет чувствовать ему, что он нужен, он сильный и умный мужчина. Как она даёт ему опору в жизни, которая нужна любому мужику. Тыл, дом, куда всегда можно вернуться. Её некоторое пренебрежение к традициям нашей дружбы, привычкам семьи или принятому стилю общения никак не отражается на Сане. Саня для неё вне всякой критики, и я искренне рад этому, потому что семейные перипетии довелось испытать и мне когда-то. Сейчас он успешный бизнесмен, который ко всему пришёл сам. Не предприниматель, отличный работник в частной фирме, которая и его трудам обязана процветанием. Получив правильный старт в юности, он не свернул с указанного кем-то пути. Жизнь дала ему достаток тот, которого хватает.

Саня помогал мне с переездами. Саня помог мне и с сохранением вещей, когда я уехал жить в Таиланд. Саня остался моим поверенным в России, только ему можно доверить такие вещи, как хранение документов. Единственное, о чём иногда сожалею - как я смогу отдать ему дань благодарности за постоянную помощь, которая у него всегда получается естественной.

То, что держит нас вместе, даже когда мы далеко друг от друга, остаётся неизменным. Это то, что никогда не сможет быть утеряно – наша душа, наполненная в юности правильными вещами, правильными мыслями, правильными желаниями и устремлениями. Наш стержень. Как пел когда-то Высоцкий – «Потому что нужные книги я в детстве читал».

#_0d2f480b-4b57-4bf4-a2d9-9dcbe355f2a5.jpg_#

Слово об отце

Каждый литератор старается исполнить свой сыновий долг и написать о матери. На всех языках мира слово «мама» звучит почти одинаково, в грузинском языке слово «мама» означает отца. Мне хочется написать об отце. По мудрому, но предвзятому замечанию моей любимой бабушки, от которой я унаследовал некоторые качества и знания, пригодившиеся мне в дальнейшем и определившие направление моей жизни, - «Отец – это прохожий, а мать тебя девять месяцев с собой в мешке таскала». Мой отец оставил нас, когда мне было 17 лет. Я не осуждаю его, жизнь может повернуться по-разному. Я постарался отдать своим детям внимания и любви как можно больше.

Моего отца любили все. Он был человек незлобным весёлым. Всегда добродушным и любящим. В нём не было страха нового, и он всегда был открыт для окружающих. Его родственники любили его, но относились к нему как к малому почему-то. Даже младшие сестры ощущали над ними определённое покровительство. Было в нём что-то из детства, от ребяческой бравады и юношеского максимализма. Может потому и женщины его любили. Он был добр, щедр на всё и на чувства в том числе. Был он и немного любитель прихвастнуть, но мнение своё высказывал с такой убеждённостью, что ему верили. Он не добился высоких постов, он так и не купил ни машины, ни дачи.

И тем не менее, его уважали в своём кругу. После моего возвращения в наш город из моей таёжной эпопеи, я стал находить знакомых и связи. Город хоть и миллионный, но такой небольшой. А ведь я здесь провёл половину моего детства, на правом берегу, в Затоне. Случайно встречал теперь старых флотских, которые помнили расцвет флота, хранили Енисейское ордена Ленина речное пароходство и его суда. Мама мне сказала, да ты спроси, кто знает Петьку усатого. Его знал весь Затон, его знало половина пароходства. Половина его друзей учившихся в ПТУ-2 речников, знаменитой «Шубе», занимали хорошие должности на правом берегу. Половина его друзей по Институту цветных металлов занимали видное место в прикладной науке о недрах. Случайно я встретил человека, который знал отца, в совершенно неожиданном месте, на чужом юбилее. Начальник базы отдыха на Красноярском море. И отца уважали не только за его добрый нрав и бесшабашность. Он обладал знаниями и умениями, каковыми обладали и многие его сверстники, дети войны. Они вырастали работниками, когда на заводах и в колхозах не хватало мужчин. Они учились и работали в послевоенные годы, когда страна вставала из руин. Отец был одним из них. И они уважали друг друга за своё умение работать и знание правды. Отец был столяром, плотником, радистом, механиком судовых установок, рулевым малотоннажных судов и ещё много кем.

Казалось бы, отец уделял мне мало времени и внимания. Отец не отдавал мне своей теплоты. И теплота, и время, и внимание у него уходило не на меня. Но когда я повзрослел, уехал в тайгу, обзавёлся семьей и домом, я умел многое, если не всё. Сказалось моё житьё в северной деревне. Но сказался и пример отца, когда он работал. При его домашних работах я всегда был рядом, впитывал как губка всё, что видел, что слышал. Ухватки, знания об инструменте, дотошность и точность. «Вот, женя. Делай всегда хорошо, плохо - оно само получиться» - шутил он. Я это помню до сих пор. Когда пришло время мне взяться за плотницкие и столярные работы, обнаружилось, что я это всё уже умею. Сказалась кровь и рабочая косточка.

Любовь к реке. Желание путешествовать тоже были от него. Теплоход «Красноярский рабочий», что стоит теперь у моста и станции спасателей помнит и отца, и меня. Казачинские пороги и ширь плёсов помнят и меня, и отца. Первые знания «Правил плавания для бассейна реки Енисей» я тоже получил от него. Спутать цвета бакенов по берегам, створы или сигнальные гудки судов я не могу даже после стольких прошедших лет. То что мы получаем от отца – основа. Мать выпестовывает наше тело, вынашивает нашу жизнь. Отец даёт нам наши мечты и устремления. Всё-таки несправедливо мы иногда забываем лишний раз сказать хорошее слово об отце.

В детстве я относился к нему, как это естественно у всех пацанов, с нормальной сыновей любовью к родителю. Во взрослые годы отец приехал ко мне в таёжный посёлок в отпуск на полтора месяца, чтобы помочь мне срубить баню. Это единственные месяц, когда мы общались долго, на равных и жили вместе. Общались сознательно, как два мужика. Единственный месяц когда он был свободен от всего, он отдыхал. Он был, как у нас говорят, «без понятых». В этот месяц я и узнал его реально близко и понял.

Отец общался с моими рабочими, друзьями и охотниками. Он пожил в тайге в избушке и заготовил мешок ореха. Он поработал на наших таёжных покосах, которые резко отличались от полевых станов его родины. Для меня оказалось удивительным, как он легко общался с людьми, как легко он находил доверие и взаимопонимание. До сих пор в таёжной Бийке кое-кто помнит его, кто ещё жив. И это его естественное умение позволяло общаться с простыми алтайцами и с руководством леспромхоза, с моими мелкими племянниками и взрослыми дальними родственниками. Когда в последующем я жил в городе, меня уже не удивляло то, что он запросто сумел говорить с мэром и начальниками крупных предприятий общероссийского уровня.

Мы долго разговаривали вечерами. Он не спеша работал днём на подготовке материала, пока я на работе. Вечером мы занимались строительством. Его новые идеи в деревянном строительстве пригодились мне и позже. Его умение обращаться с инструментом закрепилось во мне многократно с моих детским воспоминаний. Подготовив всё к возведению баньки, мы положили оклад и первый венец. Отец уехал в город, была уже поздняя осень. И даже в Барнауле он смог убедительно вести себя, и при отсутствии билетов переночевал в гостинице для сельскохозяйственных рабочих, а потом получил бронь на билет домой. Сказалась та далёкая забытая и мало кому известная эпопея его работы на Алейской целине и в северном Казахстане. Папа был балагуром и хвастуном. Но почему он никогда не хвастался чем-то действительно значимым? Просто его хвастовство и бахвальство было шутками. О серьёзных вещах он всегда говорил серьёзно и не выпячивался.

Я краем уха, подспудно узнавал о нашей родословной при помощи дяди Степана, нашего старшины рода. О тяжёлой службе отца в Даурии в танковой части на Т-34. О работе на целине. О рейсах на Подкаменную Тунгуску и зимовку в Игарке, когда ежедневно приходилось скалывать намерзающий лёд с корпуса. О его работе в колхозе в войну и охотничьих походах с петлями на зайцев с дядей Колей. Отцу эти этапы его жизни казались естественными. Ценность высоких постов и городского остатка навязывалась ему новым обществом, но так и не была принята им. Он остался навсегда деревенским романтиком.

#_1ec68a74-5c0b-4d27-8f02-1fbdafeaee49.JPG_#

Фрагмент 5 Братья

#_28664954-2300-4d99-b38e-cc75d69cb6d0.JPG_#

Братья

Жизнь моих родителей распорядилась так, что не было у меня ни единокровного брата, а родная сестрёнка умерла совсем маленькой по недосмотру врачей. Отец работал на флоте, мать тоже помогала ему, а я уже в пять месяцев ходил по Енисею на Красноярском рабочем – мощном буксире немецкого производства, которых было всего три в пароходстве и считались они флагманами. А потом я был передан на выращивание и воспитание бабке Анне в старинное село Назимово, и долго жил то там, то в городе с мамой. Если городские годы помнились серостью, то жизнь на берегу Енисея в семье старшего маминого брата всегда в памяти светится переливами радуги.

Сродных братьев было три. Старший разбитной хулиган и добрейшей души, его любила вся деревня. Был заступником и учителем жизни для меня и младшего брата. Заступником даже и от среднего, более спокойного, но с хитрецой. Ему приходилось как-то вылавливать свою удачу и внимание, так как она доставалась либо старшему, либо младшему. Относилось то не только к подаркам, но и к тумакам и затрещинам, а также воспитанием супонью за различные шалости и проступки.

Младший Серёга был младше меня всего на три года, но в детстве это разница огромна. Разница между мной и старшими была ещё разительнее, и мы держались вдвоём. Вместе росли, вместе мужали, вместе стирали эту разницу в возрасте. Даже в армию мы пошли в один год, так как я был мобилизован после института, а Серёга сразу после школы. Не зря говорят, что сродный брат – почти родной. Мы, выросшие вместе, так и считали. Мы росли и выравнивались незаметно. Начали ходить на танцы, играть в ремешок у клуба, а потом и за девчонками ухаживать. В то время я ещё гладил ему брюки. Ходили ворочать сено на Мачище, копнили и копны возили по переменке на мерине, и вместе же начали учиться водить мотоцикл. После пары лет моих в городе, уже Серёга учил меня управляться с лодочным мотором на старой деревянной лодке, а потом и на Казанке.

День выдался ясным, как и положено в конце лета на Енисейском севере. Бабка Анна отправила нас распилить и стаскать пару баланов, что притащил дядя Саша и бросил напротив дома. Новый Урал гудел весело, точеная цепь легко брала древесину. Вдруг выскочила испуганная бабушка: «Ой, ой, сегодня ж Ильин день. Работать нельзя.» «Вот из тебя ж грешим» - посмеялись мы. Бабка выдала нам по свежей светлой рубахе, и мы от нечего делать отправились до посёлка леспромхоза. Тем более надо было лодку пригнать от брата домой. Санька уже был женатым и жил в леспромхозе. Добрались попутками, взяли ключ от амбара, водрузили мотор на лодку. Что-то погода стала портиться, серые тучки заходили на западе, по реке побежала рябь. Надо торопиться. Плотбище леспромхоза находилось в удобном месте, закрыто было от реки двумя островками, образовавшими как бы затон. Только вышли мы из-за Белого но лодке брызгами хватила верховка. Небо всё потемнело, резкими порывами ветер мощил реку, срывал гребешки с волн и бросал в лицу. Нам бы вернуться, да нет. Навалился я на нос, Серёга за румпелем Вихря, и лодка понеслась домой, звонко стуча днищем по мелким волнам. Нам было весело, даже пели что-то.

До села семь километров по дороге, по реке ближе, да ветер в лицо. Верховка, та пострашнее Сивера. Тот холодные волны катит большие да ровно. Енисей при Сивере черный, барашками белыми завивается волна, а тут волны в разнобой, да ещё и навстречу. Лодку бросает по этим волнам, речная вода уже захлёстывает борта. Я только успевал банкой махать из-плод китайской тушёнки. Серёга бачок свободной рукой покачал и мне в глаза смотрит. Пусто почти. Но вот она родная деревня, да не свернуть к ней, волна сразу в борт бить начинает, заливает, перевернуть грозит. Мы уже мокрые оба, а голос у брата тоненький стал, хоть и говорить нечего, мы и так друг друга с полуслова понимали, да молчать ещё хуже. Так и идёт на скорости, прыгая по волнам, проходя родной угор с баней в огороде. И тут гром с чёрной тучи! Илья проехал, и ливнем хлестануло по реке, прижало волну. «Серёга, ястри тя, в берегу!», «Да, знаю!», лодка щукой метнулась к берегу, матор чихнул и заглох, но уже и рядом мы. Выскочили по пояс в воду, потянули дюральку, заскрежетала по гальке. Дома. Смеёмся, по тропинке на угор под крупными каплями, что спину долбят. Вот тебе и Ильин день, бабушка Анна.

Ещё много что вспоминали мы, сидя в моей деревянной каморке на Затоне, когда приехал Серьга орден от губернатора получать. Выпили бутылку вина грузинского, долго говорили. И как постарше стали, да с девками пара на пару Новый год встречали. Как по октябрьскому снегу ноги мочили в клуб, как на подсочку за брусникой ездили, и на Угольный за груздями. Выросли вместе, повзрослели враз. Сео косили, зароды вершили, воду на санях с постромками с зимнего Енисея возили, а бидончиками с под угора на огород, когда ещё мальцами были. А тот случай и не вспоминали, но помнили. Ведь ещё нас роднее сделал. И не стоило говорить даже, потому что братья мы. Коля ушёл, а Саня откололся как-то. Но остались мы братьями все.

И удивительно мне то украинское стихотворение с майдана «Никогда мы не будем братьями». Удивительно своей кощунственостью, когда два братских народа, говорящих на почти одном языке, переживших страшную войну и голод, вдруг оказались друг против друга озлоблены. Когда брат брату в родстве отказывает. И единственное правильное объяснение тому в ответе вдруг прозвучавшем – «Никогда мы не будем братьями, потому что ты мне сестра». Только такое разумное объяснение может как-то сгладить эту чудовищную неправду, успокоить и остаться родными. Ведь поссорившись с братом, мы всегда мирились, все споры решали полюбовно, договаривались и уступали друг другу. Может и тут сможем найти всё-таки в жилах родную кровь и не поднять на брата руку.

Глава 6 Люди на Енисее

Люди на Енисее были разные. Всегда это были рыбаки и охотник, потом торговые и скупщики, затем золотодобытчики и разбойники лихие. Деревня наша Назимово, говорят, основана Ерофей Палычем Хабаровым по пути на Дальний Восток. А Назимов всего один на моей памяти, да и дом у него не выдающийся был, в закутке крайнего проулка к лесу. Хотя, какой там может быть особый дом даже и у потомка торгаша, скупщика пушнины после 50 лет советской власти? Хорошо хоть такой. А может он и не потомок? Как говорила моя бабушка, когда её спрашивали, чего не подавала на розыск без вести пропавшего в войну деда, «вдруг он в плен попал, еще сошлют». Боялись по привычке, хотя куда уже дальше ссылать, и так солнце зимой на пару часов только и выглядывает.

Ссыльных в деревне перебывало много. Историки говорят, что отбывал у нас ссылку декабрист Якубович. Но те ссылки царские хоть и страшны были для питерской интеллигенции, но содержание им выдавалось серебром и должности они занимали не каторжные. Якубович даже исследованиями занимался геодезическими. Пострашнее ссылки сталинские будут. По рассказам стариков коммунистические репрессии начались поздно, да и в общем понятии репрессиями не были. Ссыльные жили и работали вместе с местными. Жили как попало, что даже у бедных чалдонов вызывало усмешку.

А вообще, революционные настроения в Сибири были слабыми. Как говорила моя бабушка – «В Сибири в лаптях не ходили. У всех кожаные сапоги были». Народ жил от реки и тайги, жил, если и не богато, то уж во всяком случае в достатке. К тому же, Енисейский север был местом приисковым. Здесь мыли золото. Назимово была перевалочным пунктом к тем приискам. Туда почту и провиант, оттуда драгметалл. Еще до революции, а потом и первые годы советской власти. Для назимовских мужиков ничего и не изменилось в укладе жизни и занятиях. Уживались в одной деревне и ямщики, и охотники, и горные инженера, и лихие фартовые люди. Дед Суворов, муж бабушкиной сестры, скупо рассказывал о приисковых нравах да старателях. Старательство всегда было полулегальным делом, а контроль за такими лихими людьми в тайге сложен и опасен. Потому объездчиков я никого не знаю, а вот кто одним махом сдергивал с седла казённого человека, с тем чай пил в детстве. Старик Суворов даже уже больной и старый был крепким и высоким. Последние годы выходил на завалинку погреться на солнышке, а дома всё больше лежал на кровати. И только с гостями, выпив рюмочку, вдруг пускался в разговоры. Был у него своеобразный юмор, лёгкое отношение к жизни, шутил. Как я потом заметил, такой юмор и лёгкая ирония присуща многим северным енисейским жителям. Что им еще оставалось делать в такой суровой жизни. Тут уж и милиции не убоишься, что страшнее мороза, который метровый лёд рвёт и кровь выстужает, когда за санями бежишь. Мама купила балоньевый плащик. Так была рада – и легкий, и дождь не пропускает, и дешево. Пока собирались в Красноярск по поздней осени, утренний морозец плащ тот порвал. Лопнула балонья. «Вот, Мария, - изрёк дед Суворов, - государство не обманешь.» То, что государство не обманешь, он знал по собственному опыту, а мы только сейчас в этом прозреваем. Тётя Маша Еремеева колмогоровская, как и моя мать сбежала в город, но родную деревню не забывала, часто приезжала. Рассказывала о житье односельчанам. Меня тогда поразил её тонкий юмор и ирония. «Обменялась квартирами. А в новой квартире стенка между кухней и залом, где телевизор, убрана. Спрашиваю – зачем. А они отвечают, мол телевизор смотрим и картошку чистим. Я думаю – толи мы картошку нечищенну едим».

Ссыльные довоенные тоже много поводов давали для смешных рассказов. Казались они беспомощными и несуразными суровым енисейским чалдонам. Кержацкие ведь правила и традиции не из неоткуда взялись. Все тут так жили, по старинным правилам. А эти городские, да еще и с далёкой России. «Жили у нас два ссыльнопоселенца в старой бане Конопелькин и Раев. Раев ленивый был интеллигент, Конопелькин тот попроще. Прикинулся как то первый больным, неохота работать, на мороз выходить. Слёг занемог. Однако естественная нужда выгоняет. Орёт лихоматичком – «Конопелькин, срать хочу!» А тому все что шло, что ехало, спокойный – «Сери, Раев, вынесу». Ближе к войне мужиков стало прибирать. Ссыльных становилось меньше, всё больше на прииска их. Поломали активисты церковь сельскую, среди прочих и наш дед оказался. Организовали колхоз вместе с сельсоветом. Председателем, кстати, там по потомственной линии те активисты и шли до самого самого, даже я застал. Да и церковку успел я застать совсем маленьким. Церковкой называли в деревне огороженную территорию бывшей церкви. Церковного погоста и жилья священника. В улицу осталась крепкая изба из лисвяжных брёвен – сторожка. В ей сельсовет еще долго работал потом. А на угор выходили несколько разлапистых кедров, пара кустов черёмухи и длинная деревянная лестница к берегу. Поставили там дебаркадер. После войны кедры как-то хиреть стали, я застал только пару, а потом и совсем засохли, были срублены. Жаль. А старшие братья мои еще успели и шишки с них пощелкать, и черёмухи церковской поесть. Серёга младший, тот уже и не помнит.

Ближе к войне пригнали чеченов. Память о них осталась небольшая, нелюдимые они были, да местные к тому привычны. Сами не шибко общительные, традиции кержацкие. Только дядья рассказывали, работали они на покосах хорошо, выносливые ребята. Но по-своему как-то. Все ухватки ненашенские. Только скорее это наши ухватки особые енисейские. Когда я уехал с дому, так долгое время удивлял окружающих и сам удивлялся. И топор не так держу, и литовкой не так машу, и вилами сено по-особому цепляю. Спасибо дяде Саше крестному моему, многому по деревенской жизни я у него научился.

Народ в Назимово и ближних деревнях вроде и кержацкий, а с другой стороны лихой гулевой. Даже в исторических хрониках записано, что погулять мужики енисейские большие любители. Так что и удивляться не приходится, пьянки бывали. Только раньше для пьянок все-таки достойные поводы находили, а счас уж и так просто. Почему раньше деревня не спивалась, мне не понятно, почему в конце советской власти вдруг спиваться начала, понятно еще меньше. Но традиции всё же хранили. Праздники старые, гулянки с гармошкой и на тройках украшенных. А работа спорилась, да и сейчас не останавливается. Народ двужильный и основательный. Видно ссыльные волны слегка портили народонаселение, понемногу разбавляли бичесвкими привычками российскими. Так, перед фестивалем молодёжи и студентов в Москве. повысылали далеко и близко ненужный народ. Нашей деревне тоже досталось два типажа – Шурочка-цыганка, да Кузя муж её. Были ли они цыганами, неясно. Скорее нет, что-то рядом. Кузя, мужик здоровый и молчаливый, работал в колхозе. Им пугали нас малолетних. А Шурочка принимала мужиков втайне, а потом уж и почти явно. Тоже не цыганская вроде традиция. Но ходила она в цветастых длинных юбках и была весела. Да и Кузя, как и она, был лицом тёмный совсем.

Кержаки-старообрядцы жили у нас испокон веку. Имели родню на Ангаре, держались своего устава. Много перед войной немцев выслали, и литовцев. Эти европейские народы с Поволжья быстро ассимилировались и растворились в чалдонком котле. Кержаки же, и свои вроде, да не смешивались долго. Немцы славилсиь всегда порядком домашним, умением со скотиной обращаться, шумными большими семьями, когда все родня друг другу. А кержаки держались особняком. В конце семидесятых, когда активно стали ангарскую тайгу вырубать, появились у нас еще кержаки. Весной по Енисеюна плотах приплыло несколько семей. Обосновались в соседней Сергеево. Вытащили на берег плоты свои, выкопали землянки, обнесли заплотом из дранки дворы и… стали ждать осени. До осени плоты их на берегу высохли. Так это разобранные избы! Собрали избы, положили на мох и зажили, как прежде. Такая добавка староверов должна бы вроде была укрепить староверов в вере и уставе. Но вера верой, а жизнь жизнью. Ержаки и старые, и пришлые всё чаще стали общаться с другими, работать, служить в армии. Молодёжь дружить друг с другом. Благо у ихних девчонок традиционно «птичий грех» легко отмаливается. Дружил и я с кержачкой сергеевской немного. И брат мой Серёга женился на нашей кержачке из старой серьёзной семьи. Вера старая сохранялась стариками, забывалась молодыми. Да вдруг и возродилась. И уважение к старой вере проснулась не только в потомках кержаков, но и в соседях их. Дядя Вена Горчинёв, отец моей одноклассницы, ездил в скит на Сыме жить надолго. А потом и брат Серёга езди помолиться по самой крутой зиме. Вера, она ведь в душе, как огонёк негасимый. А старая память не даёт людям забывать корни, возрождается всё.

Скоро вот четыреста лет Енисейску нашему. Помню еще мальцом в сентябре я купил себе красивый значок «375 лет Енисейску». А вот уже и 400. И мне немного радостно за земляков моих, за братьев и за сам город. В Сибири, по Енисею всегда так жили. А тот ажиотаж ненужный со строительством огромного количества церквей надо-не надо, пройдёт и не коснётся истиной веры. Ведь в Енисейске до революции было девять каменных церквей и два монастыря. Один на яру – самое для меня большое украшение города и память детства.