Падение в небо

Глава 1. Комната с мягкими стенами

«В комнате с мягкими стенами Весь — движенье, опутанный нервами,

Укрощаешь драконов бунтующих

Древней сказкой о радостном будущем»

— SUNBURST

Говорят, детство — самое прекрасное время в жизни человека. Оно наполнено красками, яркими-яркими, словно палитра художника. Всё кажется таким прекрасным и веселым, весь мир лежит у твоих ног, стоит лишь захотеть — и всё будет так, как ты задумал. Всё это — благодаря нашим родителям, которые, подобно каменной стене, ограждают нас от проблем, окружают заботой и любовью, словно ты — самое драгоценное, что есть в этом огромном, жестоком мире.

Но у любой сказки есть свой конец. Вот и в мой чудесный мир просочилось зло, перекрасив всё в серый цвет, сменив радость на грусть, любовь на ненависть, доброту на жестокость. Действительно, мы не понимаем всей ценности чего-либо, пока не потеряем это. Именно тогда возникает гнетущее чувство пустоты, словно ты лишился очень важной части себя, нарушив внутреннюю целостность и гармонию. Зияющая дыра в груди с каждым днём становится всё больше и больше, пока не поглотит всё, что встанет у неё на пути, отравляя своим ядом. И, к сожалению, нет никакого волшебного средства, чтобы заполнить её, закрыв насовсем.

Странно, но все мои более-менее чёткие воспоминания начинаются лишь с двенадцати лет. Поначалу это сильно пугало: не может быть, чтобы человек враз лишился своего прошлого, будто кто-то стёр его, как ластиком стирают карандашные наброски на листе.

Все мои попытки вспомнить себя в детстве, вспомнить своё окружение, людей, которые были рядом, события, сделавшие меня такой, какая я есть, — натыкались на барьер. Словно бы до подросткового возраста моё сознание представляло собой чистый лист. Всё это жутко пугало меня до определённого момента, пока я не переключилась на настоящее, оставив на время незакрытый гештальт в стороне.

Что ж, это всего лишь пустая демагогия, не представляющая никакого интереса. Куда важнее было понять изначальную причину моего состояния, исток злостного недуга, отравляющего моё существование уже который год и лишь на короткие моменты позволяющего забыться во сне или раствориться в проблемах реального мира.

Всё началось в психиатрической больнице. Однако как именно я туда попала, точно сказать не могу. Стоит мне задуматься об этом, как сознание наполняется туманом, вызывая головную боль, — подобно отвлекающему маневру на поле боя.

Лежа в палате с белоснежными стенами, пропахшей медикаментами, от которых кружилась голова, я вслушивалась в тихие шаги за стеной, неторопливые разговоры санитаров и чёткие указания врачей. Заняться здесь было больше нечем. Единственное, что представляло хоть какой-то интерес, — редкие посетители в белых халатах. Часто я провоцировала их едкими комментариями, вызывая на их лицах самые разные эмоции, втайне наслаждаясь проделанной работой. У моей причудливой игры был свой плюс: я научилась видеть людей насквозь, подмечая малейшие детали, за которые можно было зацепиться, ударяя точно в цель.

Дверь отворилась с жутким скрипом, отвлекая меня от потока мыслей и пропуская в палату врачей. Взглянув на них, я недоверчиво прищурилась, вспоминая их прошлый визит, окончившийся приступом жуткого гнева. Он растекался по венам подобно раскалённому металлу, причиняя почти физическую боль.

Невысокий мужчина с выпирающим животом, словно у беременной женщины. Лицо его заплыло жиром, подрагивая при ходьбе подобно холодцу на тарелке. Маленькие глазки-пуговки въедливо изучали мое лицо, а на губах заиграла слащавая улыбочка, которую мне тут же захотелось стереть точным ударом кулака.

— Вновь пришли поразить меня скудностью своего ума? — злорадно уточнила я, усмехнувшись.

— Молчать! — взвизгнул мужчина, нервно посматривая на свою спутницу.

— Надеетесь затащить её в постель? — удивлённо спросила я, заметив, как при этом покраснели щёки главного врача. — Боюсь, ваша физиономия впечатлит только слепого.

— Вколите ей снотворное! — злобно приказал Маркин стоящему неподалёку санитару.

— Не стоит, — строго, но спокойно проговорила женщина, выставив вперёд ладонь.

— А вы, полагаю, у нас защитница сирых и убогих? — саркастично поинтересовалась я, переводя взгляд на врача.

Среднего роста женщина лет пятидесяти с острыми чертами лица. Если бы секунду назад я не слышала её голоса, то легко спутала бы с француженкой.

Поправив очки, она внимательно глянула на меня, чуть приподняв одну бровь. Губы были плотно сжаты в тонкую линию. Однако, несмотря на то что весь её вид выражал скрытую угрозу, выдавая стервозные черты характера, серо-голубые глаза светились некой житейской мудростью, которая бывает у людей, прошедших многие испытания судьбы. У неё точно был стальной стержень, не позволяющий ломаться под ударами жизненных неурядиц.

— Чем вызвана ваша агрессия? — обратившись ко мне, спросила она, пристально наблюдая за выражением моего лица.

— Патологической нелюбовью к свиноподобным эскулапам, свято уверенным в своём профессионализме, — чётко ответила я, закинув руку за голову.

— Она неуправляема! Думаю, сутки в изоляторе пойдут ей на пользу, — вставил свои пять копеек главврач, поправляя сальные волосы рукой.

Между врачами завязался тихий спор, явно не предназначавшийся для моих ушей. Однако женщина, очевидно, была недовольна действиями своего коллеги, буравя главврача презрительным взглядом, отчего его щёки покрылись румянцем. Ещё чуть-чуть — и из ушей повалят клубы пара, заполняя крохотную палату.

— До завтра, Илья Максимович, надеюсь, вы меня услышали, — строго проговорила женщина, покидая палату.

— Как только она уйдёт с территории, бросьте её в изолятор, — злобно кинул мужчина, разворачиваясь к двери. — И да, не забудьте смирительную рубашку, — добавил он, испытывая извращённое удовольствие от ощущения собственной власти над окружающими.

Меня же это не удивило, так как я часто оказывалась закованной в рубашку, затянутую так, что приходилось дышать через раз. В обычные дни это не вызывало страха, однако после приёма препаратов оковы казались смертельными, а спутанное сознание повергало меня в пучину отчаяния.

Но у меня было преимущество перед Маркиным, которое грело мою душу, спасая от атмосферы отчаяния, пропитавшей стены этого места. Лишая меня возможности двигаться, он ни разу не смог отнять у меня внутреннюю свободу — то место, где я скрывалась от реального мира.

Далее воспоминания вновь обрываются, покрываясь белой поволокой, не пропускающей моё сознание в свои границы. Кажется, этому предшествовал приём препаратов, лишающий последних сил и возможности связно мыслить.

Так пролетали дни, незаметно сменяясь числами в календаре. Время не имело значения в этом гиблом месте, словно обходя его стороной. Скука овладевала мной, лишая желания жить, которое и так теплилось на самой грани. Однако очередной визит Маркина всё изменил, подарив мне шанс на спасение, пусть и в довольно изощрённой форме.

Лежа на кровати, бесцельно уставившись в зарешеченное окно, я услышала скрип отворяющейся двери. В комнату вальяжно завалился главный врач, смотря на меня хищным взглядом, отчего по телу прошла волна отвращения. Солнце медленно заходило за горизонт, погружая палату в полумрак. Лишь электрическая лампочка тускло мерцала в коридоре, отбрасывая блики на пол, застеленный потёртым от времени ламинатом. Нехорошее предчувствие зародилось в душе, отчего каждая мышца в теле напряглась в ожидании дальнейших действий мужчины.

— Как же ты меня достала! — сквозь зубы протянул Маркин, смерив меня взглядом с ног до головы.

Мой нос уловил запах крепкого алкоголя. Приглядевшись, я заметила, что его мелкие глазки-пуговки покрылись влажной пеленой.

— Пить на рабочем месте — верный признак непрофессионализма, — осторожно произнесла я, сжимая под одеялом кулаки.

— Об этом никто не узнает, — с довольной улыбкой протянул главврач, приближаясь к кровати.

— Кажется, вам самому не мешало бы полежать в клинике, — усмехнувшись, ответила я.

— Ты даже не представляешь, как твои саркастичные комментарии действуют на меня, — растянув мясистые губы в пошлой улыбке, выпалил он.

— Не боитесь уголовной ответственности? Смею напомнить, что мне нет восемнадцати, — медленно протянула я, судорожно соображая, что делать.

— Кто поверит пациентке психиатрической клиники? — самодовольно поинтересовался он, вплотную приблизившись ко мне.

— Что, проститутки перестали удовлетворять? — смело спросила я, спрыгивая с кровати на противоположную от Маркина сторону.

— Такого ты обо мне мнения? — угрожающе уточнил мужчина, не переставая пожирать меня взглядом.

— Знаете, более паршивых и гнилых людей я в жизни не встречала, — вскинув голову, ответила я, пряча страх за маской сарказма. — Считаете себя элитой общества, а на самом деле — лишь грязь под ногтями у начальства. Поверьте, они вас ни во что не ставят, как бы вы ни старались лизать им пятки, льстить и преклоняться. Вы — никто, — выпалила я, усмехнувшись.

— Тварь! — зло выпалил он сквозь сжатые зубы и бросился на меня, стараясь схватить за больничную рубашку.

Ловко увернувшись, я отступила к противоположной стене, стараясь незаметно пробраться к двери.

— Жалкий слизняк — вот кто вы есть, — сжав кулаки, произнесла я, не спуская глаз с перекошенного злобой лица. — Ваша жена вовремя это поняла, свалив к молодому красавчику, который, в отличие от вас, сможет удовлетворить её, — саркастично протянула я, припоминая недавний разговор двух медсестёр, обсуждавших личную жизнь начальника.

Он зарычал, подобно зверю, и вновь кинулся на меня, ухватив за рукав. Мои слова попали в самую точку, выбив внутренние предохранители в его голове. Сплетничавшие медсёстры были в чём-то правы. Размахнувшись, я изо всех сил ударила мужчину по лицу, вырывая рукав из его цепких пальцев. Взвизгнув от боли, он схватился за кровоточащий нос. На шум тут же прибежал крепко сложенный санитар, удивлённо оглядывая представшую перед ним картину.

— В изолятор её, в смирительную рубашку! А перед этим заставь её помучаться! — гневно просипел Маркин, тяжело поднимаясь с пола.

Схватив за шкирку, туповатый санитар поволок меня в изолятор и швырнул на пол, словно ненужную вещь. Не успела я вскочить на ноги, как ребра пронзила острая боль, и изо рта вырвался тихий стон. Сжавшись в комок, защищая голову руками, я до скрипа стиснула зубы, ощущая, как вспышки боли пронзают тело в разных местах. Санитар старательно исполнял приказ начальника, нанося удары ногами по моему тощему телу. Из глаз потекли солёные слезы, но я упорно молчала. Закончив избиение, он стянул ремни смирительной рубашки у меня за спиной и удалился на пост. Невыносимая боль растекалась по всему телу; грудь сдавило так, словно на неё легла бетонная плита, а в глазах потемнело от нехватки кислорода. Стараясь выровнять дыхание, я замерла — заснуть был единственный шанс не сойти с ума от всего этого.

Дальнейшее помню с трудом. Очнулась я уже на больничной койке в своей палате.

Позже узнала, что Маркину сошло это с рук, как и в большинстве других случаев. Однако моим лечением отныне занялась та женщина, что напоминала француженку. Пригрозив заявлением в полицию, она вынудила его отстраниться от меня, забрав все документы и медицинскую карту. После этого жизнь стала налаживаться — если так вообще можно сказать о жизни в стенах психиатрической клиники. Препараты, от которых голова наполнялась туманом, мне перестали давать, ограничиваясь успокоительными и чем-то ещё — названия я, к сожалению, не запомнила.

Вот, собственно, с чего и начинается моя память, представляющая собой решето, которое, надеюсь, я смогу восстановить со временем. Желание вернуть то, что принадлежит мне по праву, жгло душу, засев назойливой мыслью в сознании.

Глава 2. Клятва в дождь

«Детство – это мечты,

Неба ласковый цвет,

Мама, папа, сестра

Мир, которого нет …»

— Элизиум

Что же касается моего настоящего, то всё сложилось не столь печально, как могло бы показаться. Несмотря на то, что большая часть времени прошла в детском доме, мне и здесь удалось найти что-то светлое и хорошее.

Как странно… Раньше я ещё пыталась искать чистоту в потоке грязи, но потом всё резко поменялось с точностью до наоборот.

Честно говоря, я никому не пожелаю пережить то, что случалось в этом «чудном» заведении для одиноких людей. Однако лично для меня оно стало неплохой жизненной школой, научившей многим премудростям бытия в мире и в первую очередь — основам выживания.

Стоило мне только появиться на пороге обшарпанного серого здания, как душу тут же затопило невыносимое чувство одиночества и обречённости. Шагая по коридорам с выкрашенными в ядовито-зелёный цвет стенами, испещрёнными трещинами, с осыпающейся с потолка штукатуркой, превратившейся из некогда белоснежной в грязно-серую, я ощущала, как стены давят на меня. Словно я очутилась в каменной коробке, напоминающей склеп, — разве что паутины и скелетов не хватало для большего антуража.

Весь персонал больше напоминал тюремную охрану, нежели представителей детского учреждения. Их лица, не обезображенные интеллектом, были одинаковыми, словно распечатанные под копирку; в глазах же застыла пустота. В них не было ничего, кроме злости, возникавшей от любого неверного движения или слова, и беспросветной глупости.

Расхаживая по коридорам и комнатам, они будто охотники подыскивали себе жертву, чтобы скинуть все негативные эмоции, вызванные неудовлетворённостью в жизни. Знай я раньше об этом, большинства побоев вполне можно было бы избежать, просто смирив свой пыл.

Поселили меня в комнату метр на метр с довольно аскетичной обстановкой: кроме двух кроватей с ржавыми сетками, проваливавшимися под весом тела чуть ли не до самого пола, там находился дряхлый деревянный стол и шкаф, возле которого опасно было даже дышать, не то что ходить.

Пыльное окно выходило на улицу; вид был не самый лучший. Напротив детского дома располагался завод, по ночам из труб которого валил едкий дым, убивающий своим запахом всё живое в радиусе пары метров. Потрескавшийся серый фасад с ржавой крышей и высокий забор с колючей проволокой по периметру — вот и всё, что было видно из моей комнаты. Руководство не особо заботилось о расселении, пихая новеньких туда, где были свободные кровати, потому часто можно было встретить живущих вместе мальчиков и девочек. К слову, и я не стала исключением.

Со мной в комнате проживал парнишка лет шестнадцати. Несмотря на его болезненную худобу и измождённый вид, он был недурён собой: острые черты лица, бледная кожа, тонкие губы и огромные карие глаза цвета молочного шоколада, при взгляде в которые можно было захлебнуться одиночеством и печалью. Копна каштановых волос была в полном беспорядке, что неудивительно в данном заведении, однако он сильно выделялся на фоне остальных обитателей. Было в нём что-то неуловимо родное, знакомое, что трудно описать словами.

Как только дверь захлопнулась за моим «конвоиром», в голове всплыла единственная мысль — бежать. Бежать как можно дальше отсюда. Но данное обещание не позволило мне воплотить её в реальность. Понимая последствия своего поступка, я лишь обречённо села на кровать под внимательным взглядом парня, который до этого читал старенькую книжку. Нужно было продержаться до совершеннолетия, после чего я вольна в своих поступках — именно так звучало данное мною обещание врачу, что спасла меня от Маркина. Спустя время я осознала, что именно это помогло мне не пропасть в этом жутком месте.

Доротея на протяжении всего «лечения» была единственной, кто поддерживал меня, защищая от нападок других, менее адекватных врачей и санитаров. Странное имя поначалу вызывало у меня насмешку и нескончаемый поток шуток. Стоило мне немного прийти в себя после двух суток в смирительной рубашке, как защитный механизм, порождённый недоверием к людям, вновь заработал. Но Доротея словно не замечала едких комментариев и сарказма, проскальзывавшего в каждом разговоре. Она упорно продолжала делать свою работу: возвращала меня к жизни в обществе, обучала некоторым школьным предметам и другим нужным вещам. Искусно латала дыры, образовавшиеся в сознании за время пребывания в больнице.

Позже мне удалось узнать значение её имени, отчего я поразилась странному совпадению: Доротея с древнегреческого означало «дар Божий». Возможно, она действительно была дарована мне свыше. Кто знает, чем бы закончились те двое суток в рубашке, если бы не она.

Привив мне любовь к чтению и развивая мои, скажем так, незаурядные умственные способности, она помогла сохранить целостность внутреннего мира, в который я при любом удобном случае уходила, дабы не чувствовать всей грязи и жестокости реальности.

Доротея поддерживала меня в любых начинаниях или же просто слушала, за что я была ей очень благодарна, ведь мне было о чём сказать. Порой моё сознание наполняли различные фантазии, которые постепенно складывались в целые миры, отчего временами голова шла кругом. Именно она принесла мне блокнот с ручкой (которые, к слову, было запрещено иметь пациентам). Тогда я была на седьмом небе от счастья, записывая туда всё, что приходило мне в голову тёмными ночами при свете луны, после чего прятала его в матрас, заранее распоротый в месте шва, чтобы было незаметно.

Возвращаясь же к детскому дому, хочу сказать, что, вопреки моей уверенности в том, что мы не найдём общего языка с соседом, мы неплохо сдружились. Как оказалось, он тоже любит книги, к тому же неплохо играет в шахматы, сделанные своими руками из куска картона и деревянных палочек различного размера. За ними мы и проводили свободные вечера и ночи, обсуждая всё на свете, строя планы на будущее, которое казалось нам тогда чем-то светлым и недосягаемым.

— Вообще, я хотел бы быть пиратом, бороздить морские просторы с попугаем на плече, — воодушевлённо прошептал парень, сидя напротив меня у открытого окна.

— Хм, свобода, морской ветер, треплющий волосы, мириады звёзд на тёмном небе, — мечтательно продолжила я, лёжа на полу, закинув руки под голову. — Сокровища, опасные приключения и ром… что может быть лучше?

— Корабль с белыми парусами и чёрным флагом на вершине, — улыбнувшись, произнёс мой друг. — Я поплыл бы к самому большому водопаду на свете.

— А я бы отправилась на край света на корабле с красными парусами, — представляя у себя в голове картинку, протянула я.

— Но Земля круглая! — возмутился парень, непонимающе смотря на меня.

— А кто сказал, что у неё нет края? — удивлённо спросила я, приподнимаясь на локтях. — Нет, он точно есть. И там обитают самые редкие и волшебные животные с яркой шерстью, птицы, летающие так высоко, что их невозможно поймать. Там — кристально чистые озёра, водопады и яркое солнце, сменяющееся серебристой луной. Там всё возможно, там царит свобода, — уверенно добавила я, заметив на губах Якова улыбку.

— Возьмёшь меня с собой? — спросил он, глядя мне в глаза.

Уверенно кивнув, я вновь откинулась на пол, устремляя глаза к потолку.

Вообще, он довольно замкнутый парень, можно сказать, забитый. А такие редко выживают в подобных заведениях, поэтому я старалась по мере возможностей защищать его. Ведь драки с санитарами в больнице научили меня постоять за себя; к тому же изъян моего характера, такой как вспыльчивость и неконтролируемый гнев, частенько спасал нам жизни — даже чаще, чем приносил неприятности.

Много раз за свой своенравный и свободолюбивый характер я получала наказание, которое выражалось в примитивном мордобое, устраиваемом «конвоирами» детского дома. Нередко в ход шли и подручные средства, такие как палки, ремни и розги, шрамы от которых и по сей день украшают мою спину, словно отпечатки прошлого, зафиксированные в реальности. После наказания меня оттаскивали в комнату, бросая на кровать под сочувственные взгляды Якова. Благодаря таким вот экзекуциям он неплохо поднаторел в оказании медицинской помощи, обрабатывая кровоточащие раны и выхаживая меня всеми доступными средствами.

— Ну вот, зачем ты опрокинула кружку чая на его голову? — недовольно спросил Яша, стирая с моей спины запекшуюся кровь.

— Никто не смеет заламывать мне руки, — раздражённо буркнула я, шипя от боли.

Недавний инцидент, произошедший в столовой, в который раз окончился наказанием в подвале здания. Стоя с Яшей у стола, я потянулась за куском хлеба, что лежал в небольшой корзинке посередине. Внезапно один из старших парней схватил мою руку, скручивая её за спиной. В голове тут же всплыли воспоминания о смирительной рубашке, а в душе поднялась дикая волна гнева, сопровождаемая липким страхом. Невозможность двигаться действовала на меня как триггер, заставляя тут же атаковать, защищать себя. Вывернувшись из захвата, я опрокинула на голову смеющемуся парню кружку чая, повергнув того в шок, быстро сменившийся злостью. Завязалась драка, которую с трудом разняли воспитатели, отведя нас в подвал. Парень отделался парой ударов в живот, а мне досталось кожаным ремнём, как отъявленной рецидивистке.

— Такими темпами на тебе живого места не останется, — закончив промывать раны, удручённо произнёс Яша.

— Ничего, это всего лишь раны, — отмахнулась я, натягивая рубашку на спину (благо она была на пару размеров больше и не прилегала к коже).

— Почитаем? — предложил мой друг, желая отвлечь меня от тягостных мыслей и ноющей боли.

Кивнув, я взяла из его рук потрёпанную книгу с пожелтевшими страницами. «Петрушка — душа скоморошья». Читать её мы начали пару дней назад, и мне уже не терпелось узнать, чем закончатся похождения главного героя.

— Знаешь, ты бы хорошо списалась в коллектив бродячих артистов, — неожиданно прервал меня парень, оторвав взгляд от книги.

— Почему? — заинтересованно спросила я, держа палец на нужной строке.

— Думаю, кочевая жизнь — для тебя. К тому же скоморохи ценили свободу, пели, смеялись и шутили, несмотря ни на что. Даже запреты царя и угроза попасть в яму не пугали их, — попытался объяснить Яша, задумчиво глядя на противоположную стену.

— Да, такая жизнь по мне, — мечтательно улыбнувшись, согласилась я. — Приключения, адреналин, постоянная опасность, а главное — свобода и независимость. К тому же смех действительно сильная штука, если правильно его использовать, — добавила я, возвращаясь к чтению.

Чтение и разговоры помогали не пропасть в этом тягостном мраке, сохранить свет в душе, хоть на пару часов отвлекаясь от реальности. Вскоре, конечно, появилось ещё одно занятие, правда, его я не могла разделить с другом, что сильно огорчало меня.

По достижении пятнадцати лет я совершенно осмелела, проложив себе путь к свободе. Выбираясь по ночам из окна, я перелезала через стену, используя куртку, чтобы уберечь руки от колючей проволоки. Гуляя по городу, я наслаждалась опьяняющим чувством вседозволенности, головокружительной свободой. Как же мне не хотелось возвращаться обратно! Но, переламывая себя, заглушая порывы сбежать, я вновь приходила в свою комнату, проклиная озлобленного охранника детского дома.

Яша не мог гулять со мной из-за случая недельной давности, как раз после моей первой вылазки. Сонно клевая носом, я блаженно улыбалась, с нетерпением ожидая, когда смогу рассказать о своём открытии другу. Стоило ужину подойти к концу, как я тут же сорвалась из-за стола, за руку таща друга по направлению к лестнице.

— Что случилось? — непонимающе спросил он, следуя за мной.

— Не сейчас, — тихо ответила я, зная, что желающих подслушать очень много.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, я не заметила впереди охранника, столкнувшись с ним лицом к лицу.

— Куда так спешишь, малявка? Проход закрыт! — расставив руки в стороны, преграждая путь, гаркнул мужчина.

— Простите, я просто хотела пройти, — не желая вступать в конфликт, ответила я, стремясь обогнуть мужчину.

— Я, кажется, не отпускал тебя, — схватив меня за плечо, продолжил он.

— Она ведь извинилась — вступился за меня Яша, протискиваясь между нами.

— Яша, вали отсюда, пока цел, - он перевел взгляд на меня, - а ты... у меня на особом счету. Любишь выделяться?

— Что вам надо? Отстаньте — резко спросила я, вскинув голову, в голосе появилась сталь.

— Чтобы ты наконец поняла, кто здесь главный. Оба — на ночь в коридор. Без ужина – довольно протянул мужчина.

— Яша болен! Отправь его спать, я останусь.

— А-а-а! Значит, Яша тебя волнует?! Вот сейчас я ему уши оторву, а ты посмотришь! – охранник схватил меня за грудки, приподнимая над полом.

— Яша тут не причем, отпустите его, он болен!

Яша с самого утра чувствовал себя неважно. На очередной прогулке во дворе его куртку порвали местные хулиганы, из-за чего он и простыл. Простоять всю ночь в холодном коридоре означало впоследствии слечь с ангиной или воспалением лёгких. Мне — ничего, организм крепкий, а вот у моего друга иммунитет ни к чёрту.

— Будешь мне указывать?! — тут же завёлся мужчина, хватая меня за отворот рубахи так, что пришлось приподняться на носочки, чтобы не свалиться на пол.

Замахнувшись, мужчина уже хотел отвесить мне звонкую пощёчину, но внезапно его руку перехватил Яша, буквально повиснув на ней. Раздражённо отмахнувшись от парня, охранник не заметил, как столкнул его прямо за перила. Громкий вскрик оглушил меня. Вырвавшись из хватки, я понеслась вниз, уже издалека замечая неестественное положение ноги, за которую держался Яков, поскуливая от боли. Понимая, что придётся отчитываться перед начальством, мужчина сгрёб парня в охапку, унося в медпункт, где миловидная девушка-фельдшер чуть не потеряла сознание от увиденного. Навыки её были на уровне новичка, поэтому вправлять кости она, ожидаемо, не решилась. Настаивая на том, что ему нужно в больницу, я чуть ли не с кулаками набросилась на мужчину, сильно получив по лицу. В итоге он сам вправил кость, отчего нога превратилась в бесполезную подпорку, лишаясь большинства функций, — перелом срастался неправильно.

Я же за свою выходку всё же простояла всю ночь на лестнице, одной рукой зажимая кровоточащий нос, а в другой удерживая мешок муки весом пять килограммов — бонус за то, что набросилась с кулаками на охранника.

Стараясь как-то подбодрить друга, который окончательно поник, осознав то, что случилось с его ногой, я приносила новые книги и еду, что удавалось незаметно стащить с прилавков магазинов. Этим навыком я овладела практически в совершенстве, как и уличными драками на заднем дворе приюта, в которых можно было выиграть дополнительную порцию пресной еды или пачку сигарет, незаметно стащенную у охраны.

Со временем характер закалился; меня стало не так-то просто вывести из равновесия. К тому же после одного из, пожалуй, самых жестоких наказаний я поклялась себе, что никогда не заплачу, не покажу свою слабость. Возможно, звучало это по-детски наивно, но так было правильно в тот момент. Кажется, тогда я пролежала всю ночь на холодном полу подвала, ощущая каждую клеточку тела, которая отзывалась адской болью, но в душе царила гордость за саму себя, ведь я стоически вынесла наказание, не проронив ни звука. Любое движение причиняло муки, словно меня заживо

протыкали сотни ножей; холод немного помогал отвлечься, успокаивая горящую кожу. Рваная одежда прилипла к телу, запекшаяся кровь стягивала раны, трескаясь всякий раз, стоило мне пошевелить конечностями.

А всё из-за того, что я не дала забрать Милу очередным сомнительным на вид посетителям, которых приводил директор заведения. Красивая, хрупкая, нежная и очень добрая девочка часто помогала нам: доставала из медпункта бинты и перекись водорода, приносила остатки еды, подкармливая нас, когда мы получали наказание в виде голодовки. Ровесница Яши, она сильно нравилась ему; пару раз я даже приносила цветы, которые он дарил ей, наслаждаясь волшебной улыбкой, которую она посылала ему в ответ.

Стоя в коридоре, мы заметили, как приличного вида мужчина в дорогом костюме, сопровождаемый суровым охранником, тащит Милу к машине.

— Только не это… — в страхе прошептал Яша, схватив меня за кисть.

— Тварь, он опять за своё, — прошипела я сквозь зубы, яростно сверкнув глазами.

Все догадывались, для чего здесь появляются люди, подобные этому мужчине. Директор продавал понравившихся девушек или парней богатеньким извращенцам, словно мы были скотом, а не людьми. Один раз мне крупно повезло: покупатель, положивший на меня глаз, отказался в последний момент, заметив на лице свежие синяки, полученные в драке на заднем дворе. Директор тогда полвечера бесновался, а я впервые благодарила судьбу за то, что получила по лицу, — лучше уж походить с синяками, чем делать то, что даже представлять мерзко.

Дёрнувшись, я шагнула вперёд, но настойчивая рука Яши не собиралась меня отпускать, потянув на себя.

— Нет, — серьёзно произнёс он, пристально глядя мне в глаза.

— Ты же знаешь, что с ней будет! — удивлённо ответила я, непонимающе уставившись на друга.

— Подумай, что будет с тобой, если ты сейчас пойдёшь туда, — нервно прошептал Яша, продолжая удерживать за руку. — Я не хочу тебя потерять. Даже думать не хочу, что они могут забрать тебя, — отчаянно добавил друг.

Тогда я не послушала его, рванув в сторону машины и ничего не ответив. Схватив по дороге первую попавшуюся палку, что валялась прямо на земле, я со всего размаху ударила ей по боковому зеркалу.

— Отпустите её, — холодно проговорила я, держа оружие наготове.

— Её тоже в машину. Будет компенсацией за сломанное стекло, к тому же мне нравятся такие, — пошло проговорил мужчина в дорогом пиджаке, указывая на меня рукой.

Стоило охраннику дёрнуться в мою сторону, как я, размахнувшись, ударила его по руке палкой. Послышался тихий хруст и сдавленный стон боли; схватившись за пострадавшую конечность, мужчина отошёл на шаг, с опаской глядя на своего работодателя. Забравшись на машину, я разбила лобовое стекло, и пока бизнесмен что-то гневно кричал мне, приказала Миле бежать куда подальше отсюда. Скинув оцепенение, она рванула в сторону центра, скрываясь из виду в каком-то дворе. С тех пор мы больше не видели её.

Лишь спустя много лет я узнала, что она удачно вышла замуж за человека, который приютил её после побега, спас от голодной смерти и бродяжничества. Родив девочку, она назвала её в мою честь; муж был не против, ведь получалось, что если бы не эта ситуация, то они бы никогда не встретились. Пару раз она пыталась разыскать Яшку, пока не узнала всю правду.

Честно говоря, я ни о чём не жалела. Даже получив наказание, после которого едва могла двигаться, была рада, что смогла помочь доброй и невинной душе. Директор тогда разошёлся не на шутку; если бы не охрана, испугавшаяся того, что могут загреметь за соучастие, он бы точно забил меня до смерти. Впервые на моей памяти его охватили столь сильные эмоции. Даже не смотря на риск быть разоблаченным в своем грязном деле, он накинулся на меня, повинуясь животному порыву.

Так вот, эту самую клятву я нарушила лишь один раз — в тёмную и холодную осеннюю ночь, стоя на свежей могиле под проливным дождём.

Глава 3. Не успел...

«Я без тебя остался здесь...

Я без тебя остался здесь один...

Один, брат, один»

— С. Михайлов

Яков не дожил до своего совершеннолетия всего один день. А ведь свобода была так близка… В тот миг все наши планы на будущее рухнули, словно карточный домик, оставив меня одну посреди руин.

Отчасти я винила себя в случившемся, так и не простив по сей день, пронеся эту вину через годы. Мысли «а что, если бы…» посещали меня чуть ли не каждый день, терзая уставшую от потерь и грязи душу, вскрывая едва затянувшуюся рану на сердце.

Если бы я тогда не полезла гулять, оставив его одного в комнате… Если бы ночной «смотрящий» не решил заглянуть именно к нам, обнаружив пропажу… Если бы я вернулась на пару минут позже, он отделался бы парой ушибов, но остался жив.

Если, если, если… Так много «если», но, как известно, история не терпит сослагательного наклонения, фиксируя события нашей жизни с точностью до минуты.

Стоило мне только показаться в окне, как комнату оглушил душераздирающий крик моего друга.

— Уходи! Уходи! — повторял он, преграждая путь коренастому мужчине, едва держась на ногах.

Но мое упрямство сыграло со мной злую шутку. Накинувшись на охранника, схватившего Яшу за отворот кофты, я спровоцировала драку. Ярость переполняла меня, словно всё то, что копилось в душе, наконец вырвалось наружу, опуская перед глазами красную пелену.

Я даже не заметила, как в комнату вбежал второй мужчина. Только когда очутилась в стальной хватке сильных рук, прижимавших меня к полу, осознала — ситуация приобретает форму трагедии.

— Всё никак не уймёшься, стерва? — прокричал мужчина, больно ударив меня затылком об пол, отчего в глазах на секунду потемнело.

Он не раз избивал меня в подвале в наказание, однако сейчас что-то изменилось — словно вся злоба, копившаяся в его душе, вырвалась наружу.

— Ну всё, допрыгалась! В этот раз ты заплатишь за всё! — прорычал второй, пиная меня по рёбрам острым носком ботинка.

Послышался тихий хруст, и острая боль волной разошлась по телу. Чуть не вылетев с работы после истории с Милой, мужчина мстил за это, яростно нанося удары.

В глазах мужчин пылала бешеная злоба; ничего человеческого не было в их взглядах. Казалось, передо мной не люди, а настоящие звери, готовые разорвать меня в клочья.

Скрутив мне руки за спиной, один вцепился в волосы, запрокидывая голову, а второй, сильным ударом опрокинув Яшу на спину, остервенело бил его по лицу. Они наслаждались происходящим — и моей реакцией, которая лишь подстёгивала их.

— Неееет!!! — закричала я что есть мочи, стараясь вырваться, но все попытки были тщетны.

Я была беспомощна. Сила всегда натыкается на силу, которую не так-то просто сломить. Вот и моя самоуверенность, моя надежда на очередной удачный исход обернулись против меня.

— Пожалуйста, умоляю! Остановитесь! — отчаянно вопила я сквозь слёзы, но всё было тщетно.

Звук ломающихся костей, хруст рвущейся плоти резал сердце, словно ножом. Хотелось зажать уши, чтобы не слышать этого кошмара. Кровь ручьями лилась на пол, образуя липкую лужу. Рука, сжимающая волосы, не позволяла отвернуться или закрыть глаза, заставляя смотреть на эту жуткую картину.

Дикая злость на собственное бессилие и леденящий страх потери разрывали душу на части. Я билась, словно зверь, загнанный в угол, не обращая внимания на боль, рычала и кричала, не в силах помочь единственному другу. Собрав все оставшиеся силы, я резко рванула вверх, ударив затылком мужчину по лицу. От неожиданности он ослабил хватку, и это дало мне шанс.

Схватив первое, что попалось под руку, я ударила нападавшего по спине так сильно, что он рухнул на пол, прямо в лужу крови, потеряв сознание. Вторым ударом я вывела из строя того, кто держал меня. И, не обращая внимания на тихий шёпот едва живого Якова, я избивала лежащего мужчину ножкой от сломанного стула, упиваясь гневом и местью, что разливались в душе. Лишь лёгкое прикосновение к моей ноге заставило резко обернуться.

Дотянувшись ослабевшей рукой, Яков молил остановиться, что-то беззвучно шепча одними губами. Испуганно отбросив оружие, я огляделась. Алые капли стекали по моим щекам тонкими струйками. Кровь была не моя, отчего становилось только страшнее. Осознание содеянного пронзило разум, сковывая душу отчаянием и липким страхом.

Резко обернувшись, я рухнула на колени рядом с Яковом, бегло осматривая повреждения.

— Прости… меня, — слова давались ему с трудом. Кровопотеря была слишком большой.

— Нет, нет, ты не можешь умереть! — сквозь зубы проговорила я, словно мантру, отказываясь принять реальность.

— Проживи… эту жизнь… за нас, — еле разобрала я слова, сопровождаемые булькающим звуком.

Сломанные рёбра проткнули лёгкое.

— Обещаю, — всё, что я смогла выдавить из себя, крепко сжав его руку.

— Я… не… успел… — последнее, что он смог прошептать, захлёбываясь кровью.

— Что не успел? — голос охрип от крика и накатившей паники.

Уголки его губ дёрнулись в едва заметной последней улыбке. Тяжело дыша, я улыбнулась в ответ, ощущая, как по щекам катятся солёные слёзы, смешиваясь с кровью.

Свет погас в его карих глазах. Они навек застыли, превратившись в пустые стекляшки. Взревев подобно раненому зверю, я с ненавистью оглядела лежащих мужчин, желая, чтобы они испытали всё то, что выпало на долю моего друга. Приблизившись к одному, я схватила его за волосы, приподнимая голову. Половина лица была залита кровью, дыхания не было, как и пульса.

Словно сквозь пелену, я услышала торопливые шаги в коридоре. Немедля ни секунды, вскочила на ноги, метнулась к распахнутому окну и, обернувшись, в последний раз взглянула на бездыханное тело своего единственного друга. На его лице застыли безмятежность и вечное спокойствие. Дверь с грохотом сорвалась с петель.

Попрощавшись навсегда с этим ужасным местом, в котором, по злой иронии судьбы, навеки осталась заперта частичка моей души, я спрыгнула со второго этажа, не обращая внимания на крики позади.

Пробегая по тёмным улицам, я стремилась оказаться как можно дальше, сжечь все мосты, что связывали меня с пристанищем загубленных душ. Ноги гудели от напряжения, я то и дело спотыкалась о камни, врезалась во встречных прохожих, смотревших на меня с испугом. Лёгкие пылали огнём, но я лишь ускорялась, стараясь убежать не столько от каменного здания, сколько от собственных чувств.

Не знаю, сколько прошло времени, но усталость взяла своё. Споткнувшись о бордюр, я полетела вперёд, ударившись о жёсткий асфальт. Колени и руки обожгла боль, бок пронзило, словно раскалённым прутом. Сердце бешено колотилось. Перекатившись на спину, я уставилась на небо невидящим взглядом. Казалось, всё тело — один сплошной нерв; любое движение причиняло адскую боль.

Сознание начало меркнуть, и на мгновение я даже почувствовала облегчение. Мысль о том, что всё скоро кончится, приятно согревала. Но противный голосок в голове настойчиво твердил, что ещё не время, подстёгиваемый инстинктом самосохранения.

Внезапно кто-то склонился надо мной, внимательно всматриваясь в моё лицо. Прохладные руки провели по рукам и ногам, ощупывая на предмет повреждений. Простонав что-то нечленораздельное, я попыталась подняться, но мягкая, но настойчивая рука не позволила этого сделать.

— Только не больница… — успела прошептать я, прежде чем свет погас, и сознание провалилось в долгожданную темноту.

Глава 4. Порог

«— Верь, — сказала она. — Все пройдет.

Даже если очень плохо — это когда-нибудь кончится.

Ничто на свете не вечно»

— Харуки Мураками

Очнулась я уже на кровати. Тело по-прежнему ныло, однако боль утихла, позволяя мыслить здраво.

Пошевелив руками и ногами, я удостоверилась в их целостности, что не могло не радовать. Подняв правую руку, провела по груди, ощущая шершавую поверхность бинтов. Глаза постепенно привыкли к тусклому свету ночника, и я смогла разглядеть окружающую обстановку. Большая часть тела была перебинтована, ссадины на лице заклеены пластырем. Стойкий запах антисептика щекотал ноздри. Попытка приподняться на локтях не увенчалась успехом.

Пересилив резкую боль в правом боку, я всё же села на край кровати, опустив босые ноги на мягкий ворс ковра. Перед глазами немного плыло, но я с уверенностью могла заявить, что нахожусь не в больнице, а в чьей-то квартире. Разлепив губы, ощутила, как горло неприятно саднит. Жутко хотелось пить. Но едва я приподнялась, опираясь о край кровати, как дверь распахнулась с тихим скрипом, пропуская внутрь женщину.

Не знаю, за что мне такое счастье, и как я угораздила оказаться именно в этом дворе, но фортуна явно была на моей стороне, подарив уже второй шанс на спасение.

— Тебе нельзя вставать. Быстро ложись обратно, — в голосе моей спасительницы звучали стальные нотки. Скорее всего, профессиональная привычка, но на лице читалось искреннее волнение.

Не став спорить, я вернулась в горизонтальное положение, не сводя с хозяйки квартиры взгляда. Подойдя ближе, она протянула стакан воды, прислонив край к моим губам. Напившись, я благодарно кивнула.

— Итак, могу сказать, что сегодня произошло не иначе как чудо. По-другому твоё спасение я назвать не могу, — произнесла она, присаживаясь на край кровати. — Множественные рассечения, ссадины, ушибы мягких тканей… Но это не самое страшное. Основные проблемы — треснувшие ребра и сотрясение мозга, — нахмурившись, добавила она, осматривая меня профессиональным взглядом.

— Спасибо, — прошептала я сухими губами, вновь проваливаясь в забытьё.

Голова раскалывалась, к горлу подкатывала тошнота. Сон был наполнен тревожными образами, которые стремились утащить меня вглубь. Сумерки сгущались, образуя всё новых существ, тянущих к мне костлявые пальцы. Просыпаясь на мгновение, я вновь терялась, погружаясь во тьму. Лишь изредка хозяйке удавалось напоить меня лекарствами и накормить, предусмотрительно оставив стакан воды на тумбочке.

Не могу сказать, сколько провела в таком состоянии, но, когда сознание прояснилось, за окном была темнота. В этот раз мне удалось подняться. На ощупь продвигаясь по квартире, я искала ванную, желая смыть с себя остатки кошмара. Заметив в конце коридора белую дверь, я осторожно подошла и дёрнула за ручку. На моё счастье, это оказалась небольшая ванная, выполненная в тёмно-зелёных тонах. Шагнув внутрь, я прикрыла дверь.

Повернув кран, я взглянула на себя в зеркало. Картина, скажу я вам, была не из приятных. На правой скуле красовался тёмно-фиолетовый синяк, бровь у виска была рассечена и зашита, разбитая губа неприятно ныла. Проведя языком по ссадине, я ощутила металлический привкус крови. Переведя взгляд ниже, заметила на шее багровые следы от пальцев. Гематомы покрывали большую часть тела, особенно в районе правого бока, перекрывая старые шрамы, расползшиеся по телу сеточкой белой паутины.

Поднеся руки к лицу, я осмотрела бинты на костяшках, сквозь которые просачивалась алая кровь. Осторожно размотала их, осматривая опухшие, разбитые в кровь пальцы, с трудом сгибающиеся и пульсирующие болью. Криво усмехнувшись своему отражению, я открыла холодную воду до упора, погрузив кисти в поток. Открытые раны защипало, но, не обращая на это внимания, я ополоснула лицо, наслаждаясь прохладой, смывающей напряжение и остатки дурного сна.

Сквозь шум воды я услышала шаги за дверью и тут же напряглась, приняв боевую стойку. Дверь со скрипом отворилась, и весь мой настрой улетучился. Знакомые голубые глаза за стёклами очков настороженно наблюдали за мной.

— Лучше? — коротко спросила Доротея, оглядывая меня проницательным взглядом.

Кивнув, я выключила воду, не зная, что предпринять.

— Я принесу полотенце и чистую одежду, — отчеканила она и скрылась в коридоре.

Вздохнув, я включила душ и стала скидывать с себя остатки рваной, засохшей в крови одежды. Бинты полетели следом. Всё это было уже непригодно, и я без сожаления отправила их в мусорное ведро. Хотелось избавиться от всего, что напоминало о том жутком месте.

Прохладные струи приятно касались израненного тела, смывая грязь и запекшуюся кровь. Казалось, вода очищала не только кожу, но и душу, стирая всю мерзость, что мне довелось увидеть и пережить. Древняя стихия, заточенная в трубы, помогала освободиться. Не помнила, когда в последний раз мне было так спокойно. Словно я перешагнула незримый порог, закрыв одну дверь и открыв другую. Но призраки прошлого просачивались в замочную скважину, отравляя сны. Стоя под струями, я пообещала себе сделать всё возможное, чтобы запереть их навсегда. Слова Якова всё ещё отдавались в голове, раня больнее любого оружия: «проживи эту жизнь как мы хотели». Как это возможно, я не представляла.

По щекам струились солёные дорожки, сливаясь с водой. Я даже не замечала этого, отдавшись на волю эмоциям. Ни всхлипов, ни рыданий — просто молчаливые слёзы, дань памяти моему другу, единственному, кто смог понять меня.

Закончив, я вышла из душа. На стиральной машине лежала стопка чистой одежды и серое махровое полотенце. Осторожно обтеревшись, я надела шорты и широкую белую футболку, завернула волосы в полотенце и вышла в коридор.

С кухни доносился дурманящий запах жареного бекона, от которого желудок утробно заурчал. Двигаясь на запах, я очутилась в небольшом помещении и молча присела на табурет у окна.

Доротея поставила передо мной тарелку и, пожелав приятного аппетита, принялась за свою порцию. Последовав её примеру, я с наслаждением съела яичницу с беконом, запивая горячим чаем. Закончив, я притянула к себе кружку, согревая о фарфор замёрзшие пальцы.

— Пришло время обсудить произошедшее, — сказала Доротея, больше не желая откладывать.

Я нахмурилась, ощетинилась, глядя исподлобья, словно дикий зверёк, видящий угрозу в каждом. Заметив это, женщина смягчилась.

— Прости, я понимаю, тебе не хочется вспоминать. Но запирать всё в себе — не выход, — осторожно начала она. — Когда-нибудь это всё равно придётся сделать. И чем раньше, тем лучше. Поверь, я не желаю тебе зла.

Я почувствовала, что она говорит искренне.

— С чего мне начать? — тяжело вздохнув, спросила я.

— Начни с самого начала. С момента приезда в детский дом.

— Детский дом… — саркастично усмехнулась я. — Это заведение с трудом можно назвать местом для детей. Постоянные побои за малейший проступок, травля тех, кто не мог постоять за себя… Холодно и мрачно. Собак кормили лучше нас. Единственное, что помогало выжить, — мои ночные прогулки. Там я могла быть собой, освободиться от ощущения каменной тюрьмы, — я остановилась, чтобы собраться с мыслями.

Я умолчала о грязных делишках директора.

— Был ещё… парень… — при упоминании Якова голос прервался. Я сжала кулаки, на секунду прикрыв глаза, борясь с болью, пронзившей сердце. — Яков… мы были соседями…

— Что с ним случилось? — тихо спросила Доротея, когда молчание затянулось.

— Его убили, — холодно выпалила я, сжимая кулаки. — Не буду вдаваться в подробности. Не хочу переживать это снова. Простите, — прошептала я, ковыряя ссадины на костяшках.

— Хорошо, можешь не говорить, если не хочешь, — спокойно согласилась она, поднимаясь и убирая посуду.

Помыв тарелки, она позвала меня перевязать раны. Присев на диван, я стянула футболку. Из-под бледной кожи торчали ключицы, худоба была на грани. Организму нужны были силы, которых у меня не было.

Написав список продуктов и медикаментов, она обработала повреждения.

— Всё готово. А теперь тебе нужно отдыхать, — серьёзно проговорила она. — Спокойной ночи, Ася, — ласково добавила она, поправляя очки.

Кивнув, я направилась к своей комнате, но замерла в дверях.

— Что-то не так? — спросила она, заметив моё замешательство.

— Я… — я, замявшись, не договорила. — Нет, ничего. Спокойной ночи.

— Ты можешь жить у меня, если хочешь. Я буду только рада, — донеслось из гостиной. От этих слов на моём лице на миг мелькнула улыбка.

Лёжа на кровати, я изучала потолок, не желая погружаться в сновидения. Но усталость взяла верх, и вскоре я задремала.

Мне снилось, что я бегу по пустынным коридорам, слыша крики и стоны. Споткнувшись, я упала. Ко мне приближалась высокая фигура с плетью в руке.

Я резко распахнула глаза, судорожно хватая ртом воздух. Осмотрелась: «Это всего лишь сон. Я в безопасности». Постепенно дыхание выровнялось, и я рухнула на матрас, так и не заснув до утра.

Поднявшись ни свет ни заря, я тихо прошла на кухню и поставила чайник. Тьма за окном постепенно рассеивалась. Первые лучи солнца ласково касались моего лица. Опершись о подоконник, я прикрыла глаза.

Внезапно за спиной раздались шаги. Резко обернувшись, я напряглась. Доротея, заметив мою реакцию, понимающе улыбнулась.

— Доброе утро. Как спалось? — спросила она, направляясь к чайнику.

— Нормально, — осторожно ответила я.

— Чай или кофе?

— К… кофе, — неуверенно проговорила я, не привыкшая к тому, что мне предоставляют выбор.

Кивнув, она налила напиток. На столе стояла вазочка с печеньем. Всё это было так непривычно, что я не могла расслабиться.

Присев, я притянула кружку.

— В этом доме ты можешь делать всё, что вздумается, — усмехнулась она, заметив моё замешательство. — Разумеется, в рамках разумного.

Кивнув, я набросилась на бутерброды.

— Сегодня у меня выходной, так что после завтрака пойдём в магазин. Тебе нужны вещи, — сказала она. — К тому же обучение никто не отменял. Раньше вам что-то преподавали?

— Пару раз приходил священник, рассказывал о религии. На том и закончили.

— Поняла. Значит, будем проходить всю школьную программу заново, — вздохнула она.

— Всё не так плохо. Я много читала. К тому же Яша… — я запнулась, но, собравшись с силами, продолжила: — Он научил меня азам математики, географии. Мы часто обсуждали историю.

— Хорошо. Видимо, он был очень умным, — мягко ответила она.

Молча кивнув, я допила кофе и помыла кружку.

— Тогда пойдём собираться. Я положила кое-какие вещи в твоей комнате. Они будут велики, но пока сойдёт, — сказала она, взглянув на часы.

— У меня нет денег, — выпалила я, опустив голову.

— Не переживай по этому поводу.

— Почему вы так печётесь обо мне? — резко спросила я, глядя в её серо-голубые глаза.

— Потому что не могу бросить на произвол судьбы.

— Но почему? — не понимала я.

— За время в больнице я привязалась к тебе. Возможно, у нас есть что-то общее. Увидев тебя в том состоянии на улице, я поняла — теперь не смогу бросить.

От её слов сердце ёкнуло. Вопреки своим убеждениям, я верила ей. Или, по крайней мере, отчаянно хотела верить.

Вернувшись в комнату, я надела джинсы, закрепив их ремнём, и чёрную кофту с длинными рукавами. В коридоре стояли мои рваные кеды, забрызганные кровью. В голове всплыло лицо одного из убитых.

Присев, я прикоснулась к бурым пятнам, но Доротея быстро забрала кеды и выбросила их, избавляясь от последнего напоминания о прошлом.

Подав мне кожаные ботинки, она взяла ключи, и мы вышли на улицу.

Очутившись на свежем воздухе, я словно опьянела. Лёгкий ветер трепал волосы, и в этот миг я поняла — жизнь продолжается. У меня ещё есть шанс что-то изменить. Напряжение, сковывавшее душу, отпустило, и на губах мелькнула мимолетная улыбка.

Глава 5. Чужая война

«Во всем есть своя мораль, нужно только уметь ее найти!»

— «Алиса в Стране чудес»

Поход по магазинам занял много времени. Помучившись с выбором одежды, которая сидела на мне то мешком, то оказывалась коротка, мы всё же купили необходимое: нижнее бельё, носки, пару джинсов, несколько футболок и тёплые кофты. На все уговоры купить презентабельную обувь я отнекивалась как могла. В конце концов Доротея смирилась.

Учебники и книги, как оказалось, занимали меня куда больше. В корзине оказались: Нил Гейман «История с кладбищем» и «Никогде», Терри Пратчетт «Мор, ученик Смерти» и «Роковая музыка», Достоевский «Бесы» — правда, Доротея предупредила, что книга не из лёгких, но я всё равно взяла, решив одолеть русскую классику. Ещё была пара современных триллеров и книга о Второй мировой войне и Сталине — до сих пор не могу объяснить свой интерес к этой одиозной личности.

Я попросила купить что-нибудь про серийных маньяков, вспомнив, как в одну из ночных прогулок мне удалось раздобыть книгу о Фишере. Помявшись, Доротея взяла труд судебного психиатра о мышлении маньяков, взяв с меня обещание поделиться мыслями после прочтения. Я энергично закивала.

Выйдя из книжного, она оставила меня с пакетами, отлучившись за кофе. Я мучилась от мысли о потраченных на меня деньгах, твёрдо решив когда-нибудь всё вернуть.

Внезапно меня привлекла витрина. На ней стоял манекен в кожаной куртке с множеством карманов, замков и металлических заклёпок. На чёрной ткани виднелись потёртости, придававшие ей состаренный вид. Меня неудержимо тянуло к ней, хотелось ощутить шершавость грубой кожи под пальцами, тяжесть на плечах.

От созерцания меня отвлекла Доротея, протянув стаканчик с кофе. Всю обратную дорогу я думала только о той куртке.

Время летело незаметно. Утром я выходила на пробежку, потом мы завтракали. Доротея уходила на работу, а я садилась за учебники. Меньше всего меня привлекала математика, больше — литература и история, моя тайная страсть. Найдя что-то интересное, я перелопачивала интернет, скрупулёзно записывая всё в тетрадь, а по вечерам делилась с Доротеей.

Ночные кошмары не отпускали, поэтому по ночам я погружалась в выдуманные миры, запоем читая одну книгу за другой. Порой я писала стихи и небольшие рассказы — именно они помогали избавиться от лишних мыслей. Изливая всё на бумагу, я могла поспать хоть немного.

Однажды в порыве вдохновения я разрисовала небольшой белый комод в гостиной. Ожидая порицания, я была удивлена, когда на следующий день Доротея купила мне краски и кисти, разглядев во мне талант. После этого мои рассказы стали снабжаться иллюстрациями. Особенно часто я изображала мотоциклы и дорогу, ночное небо и море, в центре которого возвышался маяк.

Стоило Доротее уйти в ночную смену, я бежала на улицу и, обмотав руки полотенцем, отрабатывала удары о стену. В один из дней я обнаружила в своей комнате боксёрскую грушу. С тех пор я колотила уже её, обматывая кулаки бинтами.

Наступило лето. Как-то утром, поднявшись с кровати, я прошлёпала в ванную. На кухне свистел чайник — Доротея уже проснулась. Поприветствовав её, я опустилась на свою любимую табуретку у окна.

Она вернулась с большой коробкой в руках, в её глазах играли весёлые искорки.

— Поздравляю с днём рождения. Надеюсь, мне удалось угадать с подарком, — произнесла она, с улыбкой глядя на мою реакцию.

Я нерешительно сняла крышку и развернула бумагу. Глаза округлились от удивления. Чёрная кожаная куртка с металлическими замками и ремнём. Та самая. Я и забыла, что у меня день рождения.

— С… спасибо, — прошептала я, натянула куртку и порывисто обняла женщину.

Рассматривая себя в зеркало, я не могла нарадоваться. Это был мой единственный оставшийся родной человек на всём белом свете. Озвучив эту мысль, я посмотрела ей в глаза. В их глубине застыла непонятная грусть.

— Всё в порядке? — уточнила я.

— Да-да, всё хорошо. Лучше пойдём праздновать, в холодильнике торт, — улыбнулась она, скрываясь на кухне.

Весь день мы гуляли по городу, разговаривали, катались на аттракционах. Возвращаясь домой, я думала, что это один из лучших дней в моей жизни. Жаль, что Яша не дожил до этого.

Жизнь вернулась в своё русло, но кое-что изменилось. Доротея стала приходить уставшей и раздражённой, наши разговоры становились короче. Я пыталась поговорить об этом, но она не желала посвящать меня в свои проблемы.

Я стала чаще писать, загоревшись желанием приобрести мотоцикл, вдохновившись сериалом «Сыны анархии». Легально заработать на мечту я не могла, и тогда я вспомнила свои годы в детском доме. Ловкость рук никуда не пропала. Нужен был план.

Я вспомнила одного знакомого коллекционера Доротеи, сколотившего капитал в лихие девяностые. Занимаясь скупкой редкостей, он не гнушался запугивать конкурентов. Местоположение его антикварной лавки я вычислила без труда.

Спустя месяц я отправилась воплощать задуманное. Взломав замок, я пробралась внутрь, осторожно ступая по слепым зонам камер. Добравшись до полки с украшениями, я сгребла в портфель всё, что было, и благополучно скрылась.

Спустя пару дней я разыскала Янко, моего старого знакомого по детдому, занимавшегося сбытом краденого. Моё появление его удивило, но в итоге он согласился работать со мной. Так началась наша совместная деятельность. Моими «клиентами» становились нечистые на руку дельцы — такие люди не пойдут в полицию. Наличие денег я объясняла Доротее подработкой в баре, что было правдой.

Однажды, вернувшись после смены, я застала её раздражённой. Молча поставив на стол бутылку её любимого вина, я жестом прервала возмущения.

— Рассказывай, что случилось? — спросила я. — И знай, ответ «ничего» не принимается.

— Ему бы я и сама набила морду, — устало вздохнула она. — С тех пор как главврачом стал Маркин, в больнице творится бардак. У меня есть подозрения, что он проворачивает махинации с больными, но доказать не могу. К тому же он недвусмысленно намекнул, что моё присутствие нежелательно.

Ничего удивительного я в её словах не нашла.

— А на чём основаны подозрения?

— Финансирование урезали, препараты закупают некачественные. И появились странные пациенты. Я поговорила с ними — они абсолютно здоровы.

— Что связывает этих пациентов?

— Все они связаны с фармацевтическим бизнесом. Один из них, бывший химик, рассказал, что фирма, поставляющая нам препараты, принадлежит брату Маркина. Большинство лекарств — пустышки.

В голове у меня начал созревать план.

— Этот гад мне никогда не нравился, — усмехнулась я. — До сих пор не могу спокойно смотреть на смирительные рубашки.

— Твоё чутьё тебя не подвело, — ответила она в тон.

Убрав со стола, я зашла в свою комнату и достала кнопочный телефон с неследимой симкой. Набрав номер, я дождалась ответа.

— Маркиз, у меня к тебе дело. Встретимся на нашем месте?

С Маркизом я познакомилась у Янко. Высокий мужчина с бледной кожей и чёрными волнистыми волосами. В его карих глазах было что-то неуловимо знакомое — того же оттенка, что и у Якова. Позже выяснилось, что он — его родной брат. Разлучили их в детстве, и Маркиз, не имея возможности забрать брата, тайно помогал ему. В тот роковой день он как раз пришёл к нему, чтобы забрать его. Вот что Яша имел в виду, когда сказал, что не успел.

Изначально, нас связала общая боль и потеря. Маркиз рассказывал о маленьком Яше, который вечно совал нос туда, куда не надо, изучая все с такой дотошностью, что не каждый взрослый может. Я улыбалась, отвечая, что его привычка так и не прошла с годами.

Как-то раз он привел меня к их старому дому, где они проведи счастливые и беззаботные года. Мы ходили по-старому, развалившемуся и давно заброшенному дому. Маркиз показывал комнаты, вещи, что так и остались на своих местах. Кроватка, в которой спал Яша, прижимая к себе большую энциклопедию, забрать ее было невозможно у него. В ту ночь я впервые видела слезы «железного» Маркиза. Склонившись над потрепанной книгой, он бережно проводил по ней кончиками пальцев, пока по щекам стекали соленые слезы. Мы оба показали свои слабости друг друга, незаметно переходя на более высокий уровень отношений, сплетаясь не только «травмами», а душами. Я показала могилу Якова, на которой уже мои слезы капали на землю, а плечи сотрясались в беззвучных рыданиях.

Мы договорились встретиться с ним на заброшенной фабрике. Обсудив детали плана по сбору компромата на Маркина, мы решили, что Маркиз займётся его братом, а я обыщу дом главврача.

Вернувшись домой, я застала тревожный звонок от Доротеи. Успокоив её, я рухнула на кровать и тут же вырубилась. Сны вновь были тревожными.

Следующим вечером, когда Маркин был в больнице, я проникла в его дом. В кабинете я нашла документы о денежных трансферах и список людей, которых нужно было упрятать в психушку. Сфотографировав всё, я уже собиралась уходить, но меня привлёк звук из-под пола. Обнаружив люк, я открыла его и остолбенела.

Внизу была прикованная цепью к стене девочка лет пятнадцати. Немедля ни секунды, я освободила её и, накинув на тело одеяло, вывела на улицу. Она вцепилась в меня мёртвой хваткой, причитая, что «дьявол» скоро вернётся. Я довезла её до ближайшей больницы и, убедившись, что о ней позаботятся, рванула домой.

Всю ночь я просидела у окна, пытаясь осмыслить увиденное. Парадокс: главный врач психиатрической клиники сам оказался её потенциальным клиентом.

Утром Доротея застала меня в плачевном состоянии. Списав всё на кошмары, я умолчала о произошедшем. Вечером она вернулась с работы взволнованной.

— Представляешь, нашли пропавшую пациентку. Она покончила с собой, выпрыгнув из окна. Говорит, была у кого-то в плену. Сказала, что её спасла «странница» — фигура в чёрном с потусторонними глазами.

Больше мы на эту тему не говорили. Вскоре Маркиз нашёл человека, готового подать на Маркина в суд. Не вдаваясь в подробности процесса, скажу: Илья Максимович получил большой срок. Мои фотодокументы и показания бывшего работника помогли делу. Его дом обыскали, нашли тот подвал, но к тому времени он был уже чист.

Доротея была на седьмом небе от счастья. Однако, тревога до конца ее все же не покинула. Будучи умной женщиной, она не могла не заметить моих синяков и усталости.

— Что с тобой происходит? – спросила она, заглядывая мне в глаза.

— Ничего, все в порядке.

— Опять врешь – устало ответила она, в глазах проскользнула печаль.

— Не переживай, я, правда, в порядке – попыталась ответить я как можно более убедительно.

Обреченно покачав головой, Доротея не стала продолжать тему, понимая, что лишь усугубит ситуацию. Конечно, она не поверила моим словам ни на йоту.

— Давай лучше праздновать! – улыбнулась я.

Мы отметили торжество правды с размахом.

Мою причастность к этому делу она не узнала. И слава богу. Роль серого кардинала меня устраивала — особенно если это делало счастливой Доротею. Я была многим ей обязана. Видеть её страдания было больно — возможно, так дети чувствуют себя, когда обижают родителей. Я не знаю. Но это уже не имело значения.

Глава 6. Практическая этика

«Я слышу и забываю.

Я вижу и запоминаю.

Я делаю и понимаю»

— Конфуций

Постепенно приближалось моё совершеннолетие, пора было определяться с будущим. Разговоры об университете всё чаще звучали в нашей квартире. Я, в принципе, была не против высшего образования, поэтому готовилась к ЕГЭ.

Ну, как готовилась… Время от времени читала материалы по обществознанию и истории, продолжая вести двойную жизнь, пропадая по ночам на улицах города и списывая сонливость на учёбу. Доротея, ставшая главным врачом после ареста Маркина, была целиком поглощена работой — приходилось разгребать завалы, оставленные предыдущим начальством, и возвращать репутацию одной из лучших психиатрических клиник города.

Её постоянные командировки давали мне возможность проворачивать свои тёмные дела. Несмотря на то, что мы стали реже видеться, в любое свободное время старались проводить вместе — болтали или смотрели незатейливые передачи, пару раз даже устроили себе шопинг и СПА-процедуры в сауне.

Летом я сдала экзамены экстерном и получила аттестат. ЕГЭ тоже прошли успешно. Результаты оказались неплохими, учитывая домашнее обучение. Набрав достаточно баллов, я решила поступать на философию. Будущая профессия меня не особо волновала, а на этом направлении обещало быть интересно. Чего ещё для счастья надо? К тому же я прошла туда без проблем на бюджет.

Пыльный сентябрьский луч бил в лицо, заставляя щуриться. За окном беззаботно кричали вороны, а в аудитории пахло пылью и было неимоверно душно. Преподаватель, седовласый мужчина с глазами-щелочками, вдохновенно цитировал Аристотеля:

«Добродетель есть сознательно избираемый склад души, состоящий в обладании серединой...»

«Серединой», — мысленно усмехнулась я, сжимая в кармане куртки холодный металл флешки. На ней — планы охраны офиса того самого дельца, который наживался на поставках контрафактных лекарств в детские больницы. Вчера ночью она, как тень, скользила по его коридорам, обходя лазеры с ловкостью, отточенной за годы выживания.

«Мы становимся справедливыми, совершая справедливые поступки», — вещал лектор.

«А что вообще такое справедливость?» — вопрос повис в её сознании, отделяя меня от однокурсников, уткнувшихся в конспекты. Для них это была абстракция, игра ума. Для меня — вопрос выживания. Я спасла ту девочку из подвала Маркина. Это был мой способ восстановить справедливость. Не через закон, который слишком медлителен и слеп, а через действие. Через боль в костяшках пальцев, через адреналин, заливающий живым огнём каждую клетку.

«Никомахова этика» лежала раскрытой на странице о мужестве: «Мужество — это середина между трусостью и безрассудной отвагой».

Я вспомнила вчерашнее: скрип двери, биение сердца в ушах, тени на стене. Это была отвага? Или безрассудство? А может, и то, и другое? Я украла у вора, обманула обманщика. Где здесь середина? В бездействии? В том, чтобы сидеть сложа руки, пока подлые люди творят подлости, прикрываясь буквой закона?

Мой взгляд упал на смартфон. Всего одно сообщение Янко: «Заказ выполнен. Клиент доволен». Деньги, которые помогут осуществить мечту Доротеи о доме. Деньги, пахнущие чужим страхом и мои собственным риском.

«Я становлюсь вором, совершая воровство», — с горькой иронией подумала я, перефразируя Аристотеля. *Я становлюсь преступницей, верша свой собственный суд».

Но разве закон, который позволяет Маркиным годами издеваться над беспомощными, — справедлив? Разве система, бросившая её и Яшу на произвол судьбы, заслуживает уважения?

«Этика — это практическая наука, — голос профессора вернул её в аудиторию. — Она не о том, что знать, а о том, как жить».

Жить по их правилам? Смириться, закрыть глаза на грязь, потому что так «правильно»?

Или жить по своим? Где справедливость — это действие, где долг — это месть, где любовь — это готовность запачкать руки, чтобы защитить тех, кто стал тебе дорог.

Звонок с пары прозвенел оглушительно. Студенты зашелестели, собирая вещи. Я медленно поднялась. В кармане флешка отозвалась тяжёлым грузом.

Я шла по коридору, и с каждым шагом две реальности внутри меня сталкивались всё яростнее. Студентка-философ, цитирующая Аристотеля, и тень в кожаной куртке, взламывающая замки. Искательница истины и вершительница собственного правосудия.

Я понимала, что середины для меня нет. Есть только выбор, который я уже сделала. И теперь мне предстояло прожить с его последствиями. Не в теории, а на практике. Каждый день. Каждую ночь.

Философия задавала вопросы. Моя жизнь давала на них ответы. И эти ответы пахли не старыми книгами, а порохом, кожей и холодным металлом.

Получив место в общежитии (в этом помогло отсутствие родителей), я оформила с помощью Доротеи все документы на социальную стипендию — лишними деньги не бывают. Тем более что у меня появилась новая мечта, требовавшая финансовых вложений.

Пару раз женщина в разговоре упоминала, что хотела бы небольшой домик в английском стиле, — удовольствие, скажу я вам, не из дешёвых. Плюс я сама грезила о поездке в Италию. Понятия не имею, почему меня тянуло именно туда, но факт остаётся фактом.

Наступил сентябрь. Я сменила социальный статус на «студентку», открывая новую страницу своей жизни. Перебравшись в общежитие, я по-прежнему часто заходила к Доротее, порой оставаясь у неё ночевать.

Глава 7. Побег от рутины

«Если вы думаете, что приключения опасны,

попробуйте рутину — это смертельно»

— П. Коэльо

Начало учебного года выдалось сумбурным. Несмотря на то, что я никогда не страдала топографическим кретинизмом, катакомбы — иначе не назвать коридоры института — сбивали с толку.

Стабильно опаздывая на пять минут, я всё же приходила на скучные лекции, соблюдая данное Доротее обещание учиться и как можно меньше пропускать. В том, что я буду это делать, она не сомневалась, смотря реально на вещи.

Постоянные толпы в коридорах общежития нагнетали обстановку, напоминая детдом. Однако был и плюс: моя соседка, глубоко замужняя девушка, большую часть времени проводила у возлюбленного. Комната оставалась в моём полном распоряжении, что благотворно действовало на внутреннего мизантропа.

Продолжая заниматься нелегальными делами по ночам, я была благодарна столице за обилие коллекционеров и антикваров, прибывших прямиком из девяностых. Были экземпляры и посерьёзнее, но они тоже поддавались, отчего наличка в портфеле пополнялась с завидной регулярностью. Моё занятие стало чем-то вроде хобби, проверки на прочность, способом заглушить адреналиновую ломку.

Не буду вдаваться в подробности студенческой жизни — ничего интересного в ней не было, да и не увлекала меня эта романтика. Рутина разрушительно действовала на меня, провоцируя на сомнительные поступки. Стоило заметить, как трясина повседневности затягивает, как в душе вспыхивало желание сделать что-то из ряда вон.

Устав от чтения немецкой классической философии, я с громким хлопком захлопнула книгу.

— Всё-таки иррационализм и экзистенциализм мне ближе, чем немцы со своей системностью, — откинувшись на спинку стула, протянула я, ощущая, как хрустят позвонки.

— Согласен. Какая разница, вещь-в-себе или вещь-для-нас? — раздался раздражённый голос с моей кровати. — Всё равно и то и другое — вещь!

С Мишей мы познакомились недавно, и знакомство началось с негативной ноты. Он перевёлся к нам на третий курс и заселился по соседству. Так как я часто пропадала по ночам, пересеклись мы лишь спустя пару недель.

Дело было ранним утром. Только задремав после увлекательной погони от гаишников, я проснулась от крика и ругани в коридоре. Проклиная всех, я натянула шорты и в порыве праведного гнева распахнула дверь.

В коридоре стояла парочка. Девушка с черными волосами и силиконовыми вставками что-то громко объясняла высокому худому парню со светлыми волосами, которого вся перепалка явно забавляла.

— Стесняюсь спросить, а вы время видели? — спросила я с раздражением.

— Не лезь, у нас семейные разборки! — истерично выкрикнула девушка.

— Разбирайтесь в своей комнате, — холодно отчеканила я, прислонившись к косяку.

— Надень наушники, — коротко вставил парень.

— Так, слушайте внимательно, Каланча и Силиконовая долина. Если через пять минут вы не скроетесь, снизив децибелы, собирать вас будет травматолог, — вскинула голову я.

— Как она меня назвала?! — возмутилась девушка, направляясь ко мне.

Стоило ей замахнуться, как её грудь встретилась со стеной. Завыв от боли, она попыталась вырваться.

— По-моему, я ясно выразилась, — прошептала я ей на ухо, чуть сильнее скручивая руку.

Дождавшись кивка, я отпустила её. Влепив парню пощёчину, она удалилась под цокот каблуков.

— Впечатляет, — восхищённо произнес парень. — Михаил, — представился он, протягивая руку.

— А я буду самым большим кошмаром в твоей жизни, если ещё раз помешаешь моему сну, — усмехнулась я, скрываясь в комнате.

С тех пор мы частенько трепали друг другу нервы. Едкие комментарии стали обыденностью, но, вопреки логике, общение продолжалось, перейдя на новый уровень.

Вернувшись из чертогов памяти, я поднялась.

— Слушай, а погнали на улицу? — предложила я, глядя на Мишу.

— Погнали, но у нас завтра экзамен по Канту, — неуверенно ответил он, вертя в руках книгу.

— Я знаю. Поэтому и предлагаю поступить как Сократ. Согласись, он один из великих, — усмехнулась я, снимая куртку.

— И как это?

— «Я знаю, что ничего не знаю, но другие не знают и этого», — процитировала я. — Проще говоря, положись на авось. Всё равно, читая «Критику чистого разума», ты олицетворяешь пословицу: «Смотрю в книгу — вижу фигу», — добавила я, опершись о стену.

— Тоже верно. Пошли постигать мудрость на практике, — согласился парень, откидывая книгу.

— А вообще, почитай Сартра. Его философия тебе понравится, — сказала я, выходя из комнаты.

— Что в ней такого?

— Экзистенциализм — интересная философия, особенно в трактовке свободы, — пожала я плечами. — Сартр видел свободу как нечто абсолютное, данное человеку. Не свободу духа, ведущую к бездействию, а свободу выбора. Принимая эту позицию, человек уже не может винить других в своих решениях. Разве не здорово?

— А как же внешние обстоятельства? — уточнил Миша, пряча руки в карманы.

— Понимаешь, выбор есть всегда. Бездействие — тоже выбор. В любых обстоятельствах его делаем мы, а не кто-то другой. Вот поэтому мы и обречены на свободу.

— Интересно, — протянул Мишка, оплачивая проезд за нас двоих.

За разговорами мы не заметили, как добрались до Красной площади. Толпа людей рвалась к сцене в центре.

— Сегодня концерт? — удивился Миша.

— Спроси что-нибудь проще, — усмехнулась я, уворачиваясь от людей.

— Погнали, посмотрим? — радостно предложил он.

Человеческие волны накатывали друг на друга. Быть затоптанной не входило в мои планы.

— Суицид — это уже слишком, — указала я на возбуждённую толпу.

— Да ладно, где наша не пропадала! — воскликнул Миша.

— Ладно, погнали, — согласилась я, услышав знакомую мелодию.

Мы продирались сквозь сплетение рук и ног. Спустя пару минут оказались у сцены, потирая ушибы. Волна звука едва не снесла меня, но такую музыку надо слушать только так.

Высокий черноволосый артист с чарующим голосом прыгал по сцене. Музыка окутывала меня, разжигая в душе пожар.

— Всё-таки они лучшие! — крикнул Миша мне на ухо.

Энергетика артистов 80-х не шла ни в какое сравнение с современными певцами. Как же хотелось оказаться в атмосфере прошлого!

— Position number one — говоришь не дам, — подпевала я.

— Position number two — мол только ему, — подхватил Мишка.

Я не заметила, как сзади завязалась драка. Резко обернувшись, я увернулась от летящего кулака. Дрались женщины, разрывая пиджак артиста. Внезапно Миша дёрнул меня на себя, спасая от охранника.

— Бежим! — крикнула я, перемахивая через ограждение.

Последовав за мной, парень перепрыгнул забор. Лавируя между охраной, мы рванули в сторону, стараясь скрыться из вида. Адреналин растекался по крови, музыка вытягивала душу наружу. Казалось, ещё немного — и полечу. Весь мир лежал у ног.

Мы нырнули в первый же попавшийся открытый подъезд, прислонились к стене, пытаясь отдышаться. Снаружи доносились приглушённые звуки концерта и возбуждённые крики толпы.

— Ну и приключение, — выдохнул Миша, вытирая пот со лба.

— Рутина куда опаснее, — усмехнулась я, всё ещё чувствуя, как дрожат колени от переизбытка эмоций.

Вскоре, когда страсти немного улеглись, мы покинули наше укрытие и выбрались с площади, смеясь над ситуацией.

— Будет что рассказать детям, — заявил Миша.

— Надеюсь, не скоро, — парировала я.

Горланя песни, мы вышли к набережной. Эмоции не отпускали.

— Поздний вечер в Сорренто

Нас погодой не балует, — пропел парень.

— Вот и кончилось лето

«До свидания, Италия!» — продолжила я, забравшись на перила и раскинув руки.

Я полетела вниз. Холодная вода окутала тело. Всплыв, я всё ещё ощущала отголоски свободного падения.

— Ну ты даёшь! — восхищённо воскликнул Миша, подбегая ко мне.

— Нет ничего лучше свободы, — выдохнула я.

Вернулись мы за полночь, а блаженные улыбки не сходили с лиц ещё неделю.

Впечатления подпортил преподаватель кафедры физики, вёдший скучнейший предмет. Опоздать на его пару означало нарваться на замечания, а не ответить — на гору домашнего задания. Пришлось закопаться в учебники. Последние острые ощущения вылетели из головы, уступив место рутине.

Глава 8. Кровь за прошлое

«Принцип «око за око» сделает весь мир слепым»

— М. Ганди

Стремительно пересекая коридоры, я мельком взглянула на часы, ругая себя за отключённый будильник. Стрелка неумолимо приближалась к двенадцати — пара уже началась. Добравшись до кабинета, я отдышалась и решительно вошла внутрь, стараясь быть потише, но зоркое око преподавателя уже уловило моё появление.

— Ася, вы всё же решили почтить нас своим присутствием? — скрестив руки на груди, спросил Николай Алексеевич.

— Ну что вы, как я могла пропустить столь значимую для меня лекцию? — натянув самое невинное выражение лица, ответила я, плюхаясь на ближайшее свободное место.

Тяжело вздохнув, он не стал продолжать перепалку и вернулся к материалу. Я с облегчением опустила голову на сложенные на парте руки. Глаза закрывались сами собой — два часа сна слишком мало для нормального функционирования организма.

Всеми силами стараясь не заснуть, я постепенно погружалась в дрему. В сознании всплыла картина нашего первого знакомства с Николаем Алексеевичем, поразившая его, казалось, до глубины души.

Тёплым сентябрьским утром я вошла в аудиторию, из которой доносился голос нового преподавателя. По слухам, его считали грозой всех философов — сдать ему экзамен на пятёрку могли лишь избранные.

Моё опоздание не осталось незамеченным. Взгляд мужчины, скрытый за толстыми линзами очков, будто сохранившихся со времён СССР, уставился на меня. Он словно замер, не в силах вымолвить и слова. Высокий пожилой преподаватель крепкого телосложения, с короткими каштановыми волосами, отливавшими медью. Его выразительные серо-голубые глаза смотрели на меня так, будто я была призраком, явившимся за его душой. Чуть склонив голову, я вопросительно приподняла бровь. Мужчина, выйдя из оцепенения, дрожащей рукой указал на свободное место.

Присев за парту, я достала тетрадь и стала записывать лекцию, изредка отвлекаясь на каракули. Эта привычка появилась ещё в детстве, когда удавалось раздобыть огрызок карандаша. Как ни странно, это помогало сконцентрироваться. Плавный голос преподавателя обволакивал меня, и на секунду мелькнула мысль, что я где-то уже слышала этот тембр. Но материал меня не зацепил, и я отбросила эту мысль.

Когда пара закончилась, преподаватель попросил меня задержаться. Устало вздохнув, я подошла к его столу.

— Что-то не так? — спросила я, пока он нервно перебирал бумаги.

— Даже голос похож... невероятно, — пробормотал он. — Ася, простите за нескромный вопрос, а как зовут вашу маму?

— Не знаю, — жёстко ответила я. Вопросы о семье всегда вызывали раздражение.

— Как так? — удивлённо поднял он брови.

— Я выросла в детдоме. Родителей не знаю.

— Не трогай куртку, это святое... — едва слышно прошептал он.

— Что простите?

— Ничего, ничего. Простите мою бестактность, — заторопился он, вставая. — Не опаздывайте больше. До свидания.

Он быстро вышел, погружённый в свои мысли.

— Интересно, как он скрывает свой маразм? — хмыкнула я, оставшись одна в пустой аудитории.

— Ася, мои пары — не место для сна, — тихий голос вырвал меня из воспоминаний.

— Простите, Николай Алексеевич, — сонно протянула я, поднимая голову.

Он ничего не ответил и вернулся к лекции.

— Бессонная ночь? — ехидно ухмыльнулся сосед по парте.

— Угу, что-то вроде того.

— И что, даже поспать некогда было? — продолжил Михаил.

— Ты даже не представляешь, насколько бывает горячим Хайдеггер в своих произведениях. Прямо любовный роман, — усмехнулась я, закатив глаза.

Еле сдерживая смех, мы поймали неодобрительный взгляд преподавателя и тут же приняли умный вид.

Ночь действительно была суматошной. Читая Хайдеггера, я получила странное сообщение от Маркиза с просьбой срочно встретиться. Просто так он бы не беспокоил — значит, случилось что-то важное.

Я быстро собралась и помчалась на мотоцикле по ночной трассе. Добравшись до заброшенного здания, я осторожно вошла внутрь, держа руку на рукоятке ножа.

На втором этаже, в лунном свете, я увидела Маркиза, прикованного к перилам и всего в крови.

— Беги! — крикнул он, прежде чем рухнуть на пол.

— Если хочешь, чтобы он остался жив, не смей двигаться, — раздался приторно-ласковый голос.

Я повернула голову и увидела невысокого мужчину в дорогом пальто. Его лицо выражало торжество.

— Ася, а я и не верил, что так бывает на самом деле, — произнёс он, глядя на меня как удав на кролика.

— Может, для начала представитесь? — спросила я, сохраняя ледяное спокойствие.

— Меня зовут Алексей Максимович Маркин, — отчеканил он, наблюдая за моей реакцией.

Услышав фамилию, я почувствовала волну страха, которую тут же подавила. Брат главврача? Но откуда он обо мне знал?

— И чем обязана вниманию? — усмехнулась я.

— Думаю, ты догадываешься, — ласково протянул он. — Видимо, нет. Что ж, причин несколько. Первая — заключение моего брата. Я в курсе твоего участия. А вторая... месть за моего отца и старшего брата, погибшего по твоей вине. — Его улыбка сменилась оскалом.

Первый пункт был понятен, но второй вызывал вопросы. Я никогда не слышала об отце Маркина.

— Не совсем уловила насчёт отца и брата, — осторожно произнесла я, бросая взгляд на Маркиза.

Пока я отвлекала внимание, он пытался вскрыть наручники.

— Покопавшись в документах, я понял, что твои родители погибли при странных обстоятельствах, — задумчиво сказал мужчина. — Но самое интересное — не сохранилось ни одной их фотографии. Разве не удивительно?

— Что вы знаете о моих родителях? — спросила я, чувствуя, как воскресает надежда узнать хоть что-то о прошлом.

— Мне удалось найти адрес города, где прошло твоё детство, — коварно улыбнулся он.

— И что вы хотите взамен?

— Я хочу просто убить тебя. Но терять такой ценный экземпляр глупо. Твоя мать разрушила мою жизнь! Мой отец умер в тюрьме под пытками! — его лицо исказилось. — Мать одна растила нас, подвергаясь травле!

— С чего вы взяли, что это была моя мать? — выпалила я, сверкая глазами.

— Ты её копия! Такая же дрянь, портящая жизнь всем! — он в два шага сократил расстояние.

Вцепившись в отворот куртки, он с силой прижал меня к стене.

— Ты будешь делать всё, что я прикажу! — прошипел он. — Я поклялся отцу, что отомщу твоему семейству. Кровь за кровь!

— Хорошо. Только скажите, где жили мои родители? — сжав кулаки, прошипела я.

Внезапно раздались выстрелы. Маркин отпустил меня, хватая пистолет. Маркиз сумел освободиться и начал перестрелку. Я выбила оружие у Маркина, повалив его на пол.

— Говорите, что случилось с моими родителями! — крикнула я, приставив нож к его горлу.

— Не дождешься! — истерично засмеялся он.

Он сбросил меня, схватил обломок бетона и ударил по кисти. Резкая боль пронзила руку, послышался хруст. Я увернулась от нового удара, но в этот момент пуля пронзила грудь Маркина. Он рухнул навзничь.

— Нет! Зачем?! — воскликнула я, глядя на Маркиза с пистолетом. — Говорите, где они жили!

Маркин хрипло рассмеялся и закрыл глаза. Его рука безвольно упала. Пульса не было.

— Зачем ты это сделал?! — я подбежала к Маркизу, вцепившись в его порванную рубашку.

— Он бы убил тебя, — непонимающе ответил он.

— Ты убил единственного, кто знал о моих родителях! — крикнула я, схватившись за голову.

— Он бы ничего не сказал! Пойми! — жёстко произнёс он, прижимая меня к себе.

Распирающая злость не утихала, но вспышка боли в руке привела меня в чувство. Маркиз виновато отпустил мою травмированную кисть.

— Нужно в травмпункт, — проговорил он, осматривая рану.

Истерика схлынула, оставив пустоту. Молча кивнув, я побрела к выходу, не глядя на тела. Как мы добрались до больницы, помню с трудом. От боли сознание заволакивало туманом, и Маркизу приходилось крепче держать меня, чтобы я не слетела с мотоцикла.

Глава 9. Запредельная точка

«Он не странный,

просто он живет в своем мире...»

— «Франкенвинни»

Я вынырнула из воспоминаний и перевела взгляд на гипс, сковывавший левую руку. Перелом пульсировал болью, раздражающе действуя на сознание.

— Прошу сдать домашнее задание. На следующей паре начнём новую тему. Всем спасибо, можете быть свободны, — объявил преподаватель, заканчивая пару.

Еле собрав вещи в портфель, я закинула его на плечо. Куртка осталась зажата в руке — надевать её одной было проблематично, а просить о помощи я не умела. Попрощавшись с Николаем Алексеевичем, я вышла из аудитории. Пар больше не было, и я со спокойной душой направилась к выходу.

На улице я сняла лямку сумки, накинула куртку на плечо. Холодный ветер пробирал до костей. Продев здоровую руку в рукав, я начала возиться с молнией.

— Чёрт, — выругалась я после третьей неудачной попытки.

— Позвольте помочь вам, Ася, — раздался рядом знакомый голос.

Обернувшись, я с минуту разглядывала преподавателя. Соглашаться не хотелось, но холод заставил кивнуть.

Он осторожно застегнул молнию. Его серо-голубые глаза задержались на моём лице, и во взгляде мелькнула знакомая тоска.

— Готово, — тихо произнёс он, подавая мне сумку, и, понурив голову, побрёл к автобусной остановке.

На улице смеркалось, порывы ветра усиливались, гоняя опавшую листву. Небо заволокло тяжёлыми тучами. Я догнала Николая Алексеевича.

— Давайте я вас подвезу, если вы, конечно, не боитесь мотоциклов, — мирно предложила я. — Должна же я сказать спасибо и извиниться за пропущенные пары.

— Я очень давно не ездил на мотоцикле, — грустно произнёс он.

— Ну так что, согласны? — уточнила я, ощущая первые капли дождя.

Он кивнул, и мы направились к стоянке. Доехали как раз вовремя — стоило нам остановиться у подъезда, как хлынул ливень.

— Идёмте ко мне. В такой дождь опасно ездить, к тому же у вас сломана рука, — перекрикивая барабанящие капли, сказал он.

Я согласилась. Ещё пара травм не входила в мои планы.

В квартире было тепло. Повесив сырую куртку, я заметила мохнатую мордочку, выглядывавшую из-за двери кухни. Присев на корточки, я посмотрела в желто-зелёные глаза дымчатой кошки. Она сделала шаг ко мне, и я провела пальцами по её шерсти.

— Поразительно, — послышался тихий голос сверху.

— Что именно?

— Муська никогда не подходит к незнакомым. Гости тут редки, — объяснил преподаватель, приглашая на кухню.

Он разогрел чайник и поставил передо мной кружку с кофе и вазочку с конфетами. Пока я разглядывала фантики, он достал «Коровку» и протянул её мне.

— Угадал? — чуть улыбнулся он.

— Пожалуй, да, — ответила я, принимая угощение.

— Расскажете, что случилось? — он указал на гипс.

— Неудачное падение, — отмахнулась я.

Стук дождя по стеклу погружал в транс. Окончательно согревшись, я почувствовала сонливость.

— Спасибо за кофе, но мне пора, — поблагодарила я, поднимаясь.

— Ася, куда вы поедете на ночь глядя? — взволнованно сказал он. — Дорога сырая, освещение плохое. Оставайтесь, а завтра поедете.

— Неудобно...

— Я постелю на диване, вы мне не помешаете.

Я согласилась. Расстелив постель, он пожелал спокойной ночи и удалился в соседнюю комнату.

Блуждая взглядом по комнате, я заметила в серванте небольшую фотографию в рамке. Любопытство пересилило. Прислушавшись к тишине, я на цыпочках подошла к серванту.

На чёрно-белом снимке были трое: молодой Николай Алексеевич с скромной улыбкой, положив руку на плечо девушки, похожей на меня как две капли воды, и незнакомец — высокий, статный, одетый с иголочки. Я сфотографировала снимок и вернулась на диван.

Мысли путались. Его странные комментарии, этот снимок... Тусклый огонёк надежды на то, что он знал мою мать, теплился в сознании, но развить его не удалось — я погрузилась в сон.

И вновь я бежала по тёмному коридору, не в силах найти выход. Позади слышались шаги, а потом раздался оглушительный взрыв...

Я вскочила на диване, тяжело дыша, и ударила загипсованной рукой о спинку. Боль привела меня в чувство. Взглянув на часы, я поняла, что проспала не больше двух часов. Уснуть снова не получилось.

Так я и пролежала до утра. В семь, сложив постель, я тихо вышла, притворив за собой дверь.

Вернувшись в общежитие, я рухнула на кровать. Но не успела провалиться в сон, как зазвонил телефон.

— Слушаю, — буркнула я, не скрывая раздражения.

— Последнее дело. Оно того стоит, — собеседник сразу перешёл к делу.

— Поточнее.

— Старый коллекционер, садист. В его лавке много ценного, включая старинные книги.

— Хорошо, когда?

— Сегодня ночью. Камеры стандартные, сигнализации нет.

— Договорились.

Сама не знаю, почему согласилась. Возможно все дело было в адреналине, который действовал на меня как наркотик, заставляя почувствовать себя живой и реальной.

Я поставила будильник на девять вечера и наконец провалилась в сон без сновидений.

Проснувшись, я первым делом заварила кофе. Достала рюкзак и проверила содержимое: фонарик, перчатки, чёрная кофта с капюшоном, бандана и набор отмычек. Всё на месте.

Разложив бумажную карту, я проложила маршрут. Лавка оказалась недалеко — не придётся ехать через весь город.

Погрузившись в мысли, я наблюдала за суетой за окном. Москва — вечно спешащие люди, многоэтажки, закрывающие небо, сигналящие машины... Иногда я бросала всё и уезжала в лес, лишь бы вырваться из этой паутины.

Опустив кружку, я с удивлением заметила, что кофе давно закончился. На часах было начало двенадцатого, луна заливала комнату холодным светом.

Вздохнув, я натянула кофту, закинула рюкзак и вышла. Спустившись на улицу, я почувствовала тревожное предчувствие, но, как всегда, не стала его слушать.

Добравшись до лавки, я оставила мотоцикл в тени и пешком подошла к зданию. Взломав замок, я проникла внутрь.

Пыльное помещение было погружено во мрак. С полок смотрели статуи, портреты людей устремляли на меня безмолвные взгляды. Я направилась к дальнему стеллажу, до верха забитому книгами, и стала быстро складывать их в рюкзак, попутно прихватывая драгоценности и серебряные ложки.

Собираясь уходить, я заметила блеск у окна. На низком столике лежали странные часы с несколькими циферблатами. В непонятном порыве я надела их на руку. Что-то укололо запястье. Я попыталась снять часы, но крепление заело. Тонкая струйка крови впиталась в механизм, и руку охватила нестерпимая боль.

Мир поплыл перед глазами, сливаясь в яркое пятно. Голова закружилась, тело выкручивало. Я рухнула на пол.

Придя в себя, я распахнула глаза и подскочила на ноги. Я стояла посреди незнакомой улицы. С неба лил холодный дождь, промочивший одежду насквозь. Собрав волю в кулак, я двинулась к ближайшему скоплению людей.

На улице никого не было. Я вышла на главную дорогу и увидела киоск с вывеской «СОЮЗПЕЧАТЬ». За стеклом висели газеты. На одной из них я разглядела дату: «22.10.1986»

Этого не может быть.

Глава 10. Хронометр на коже

«У всякого безумия есть своя логика»

— У. Шекспир

Может, сон? А может, явь? Или я просто сошла с ума? Любой рациональный человек попытался бы логически объяснить происходящее. Но если допустить существование явлений, невидимых обычному глазу, всё встаёт на свои места. Да, я действительно очутилась в СССР.

Что ж, пораскинув мозгами, я решила принять правила игры — так проще сохранить рассудок. В конце концов, какая разница, какие декорации вокруг? Как говорил Шекспир: «Вся жизнь — театр, и люди в ней актёры». Возьмём это за основу.

Присев на лавочку под раскидистым клёном, я осмотрела механизм на руке. С ним явно было что-то не так: шестерёнки погнулись, зубчики обломились. Покрутив циферблат, я поняла — «машина» сломана.

Вздохнув, я попыталась снять часы. На удивление, крепление поддалось, и кожаный ремень упал мне на ладонь. Может он выполнил свою функцию? А, может из-за поломки ослаб? Осмотрев запястье, я замерла: на месте, где ещё недавно была боль, теперь красовался замысловатый рисунок, словно татуировка. От кончика среднего пальца по всей руке тянулась алая лента, уходя под кофту к центру груди, где сплеталась в «розу ветров». Внутри ленты переливались латинские цифры, создавая иллюзию, что рисунок живёт собственной жизнью.

Что ж, я давно думала о татуировке. Как говорится, бойтесь своих желаний. Усмехнувшись, я вернулась к насущному: нужно было найти, где остановиться, пока часы не починю.

Направилась к сталинской высотке — если память не изменяла, там должна быть гостиница «Украина». По пути требовалось раздобыть деньги. Заметив парочку подвыпивших мужей, я ловко извлекла бумажник из кармана одного из них. В переулке пересчитала наличные — приличная сумма — и выбросила портмоне.

В холле гостиницы меня охватило чувство ничтожности — монументальность интерьера давила. У стойки администрации возникла проблема: мой российский паспорт здесь оказался бесполезен. Склонившись к девушке-администратору, я предложила доплатить, ссылаясь на кражу документов. Та, помявшись, всё же сдалась.

Номер соответствовал помпезности холла: массивная мебель, паркет, пёстрые шторы. Скинув грязную одежду, я приняла ванну и рухнула в кровать, провалившись в безмятежный сон.

Утром меня разбудило солнце. Воспоминания нахлынули вихрем. Раздражённо потерев лицо, я решила сосредоточиться на главном — починке механизма.

Встав под душ, я остановилась перед зеркалом. Тело стало ещё худее, под бледной кожей проступали кости. Шрамы, словно паутина, покрывали ключицы и спину. Взгляд скользнул к татуировке на руке — алой ленте с переливающимися цифрами. Я провела пальцем по рисунку.

И тут же мир взорвался болью. Я рухнула на кафель, обхватив голову. Перед внутренним взором проносились картинки — яркие, наполненные чужими эмоциями. Я видела себя, но с незнакомыми людьми. Постепенно видения поблёкли, боль отступила.

Тело трясло, сердце колотилось. Я поднялась, опершись о раковину, и плеснула в лицо холодной воды. В комнате, опустившись на пол, я закурила. Дым успокаивающе подействовал на нервы.

Мысли скакали в хаотичном порядке. Что это было? Приступ начался после прикосновения к татуировке. Но как избегать её, если она оплетает всю руку?

Закрыв глаза, я попыталась вызвать в памяти образы из видения. Постепенно из тумана проступило знакомое лицо — Николай Алексеевич, мой преподаватель, но на пару десятков лет моложе. Затем — рыжеволосая женщина, обнимающая высокого мужчину, и ребёнок, ловящий мыльные пузыри. При виде них в груди сжалось от тоски.

Внезапно картинка сменилась ослепительным взрывом. Я дёрнулась, судорожно глотая воздух. Если так будет продолжаться, сердечный приступ обеспечен.

Поднявшись, я натянула кофту и вышла из номера. Пора было заняться починкой часов, которые снова заняли своё место на левой руке.

Глава 11. Хранитель времени

«Надеяться всегда лучше, чем отчаиваться»

— И. Гёте

Оказалось, не так-то просто найти нужные шестерёнки для машины времени в СССР. Оббежав пару магазинов и часовых мастеров, я осталась ни с чем. Нужных деталей нигде не было.

С досады зашла в магазин и после долгой перепалки с продавщицей всё же купила сигареты и бутылку холодного пива. Без паспорта приходится туго. Документы нужно было раздобыть, но идти в милицию — не вариант. Скорее всего, меня там даже нет в реестрах. Этим я только привлеку внимание, а моя правда слишком фантастична, чтобы в неё поверили.

Решив попытать счастья в комиссионном магазине, я двинулась в сторону центра. По пути меня не отпускало странное чувство — местность казалась отдалённо знакомой, словно дежавю накрывало на каждом шагу. Чёрт с ним, я уже привыкла к странностям. Их стало так много, что произошла переоценка ценностей: норма стала странностью, а странность — нормой. Парадокс…

Добравшись до центра и прихватив по дороге пару кошельков у мажоров, красовавшихся перед девушками, я неспеша обходила длинные ряды столов, заваленных самыми разными вещами.

Моё внимание привлёк прилавок с аккуратно разложенными часами. Их тиканье, синхронное, словно метроном, было слышно за несколько метров. За прилавком стоял высокий полноватый мужчина с густыми седыми волосами, уложенными в аккуратную причёску. Холодный, цепкий взгляд его карих глаз настораживал, а тонкие губы были плотно сжаты. От него веяло такой суровостью, что на секунду захотелось оказаться подальше. Но, переборов себя, я подошла.

Удивлённо взглянув на меня, мужчина предложил помощь. Его низкий голос звучал, на удивление, дружелюбно. Видимо, внешность действительно обманчива.

Протянув сломанные шестерёнки, я спросила, есть ли у него такие же. Взяв одну, он внимательно рассмотрел её, и с каждым поворотом детали в его руках глаза наполнялись всё большим изумлением.

— Откуда они у вас? — глуховато спросил он.

— Нашла в старых часах на чердаке, — выпалила я первое, что пришло в голову. — Решила починить.

— Удивительно! Такой редкий экземпляр я вижу впервые. Кажется, они выполнены по индивидуальному заказу. Теперь их нигде не достать.

Последняя надежда рухнула.

— Что ж, спасибо и на этом, — вздохнула я, забирая шестерёнки.

Развернувшись, я уже собиралась в ближайший кабак — напиться до зелёных чертей и хоть на вечер забыться.

— Постойте! Кажется, я могу помочь, — воскликнул мужчина, хотя в голосе слышалась неуверенность.

— Как? — тут же спросила я, возвращаясь.

Любая, даже самая хрупкая надежда была для меня соломинкой в бушующем океане абсурда.

— Пойдёмте, поговорим в мастерской.

Едва поспевая за его размашистыми шагами, я молилась, чтобы удача и на этот раз была на моей стороне.

Мы свернули на широкую улицу, застроенную высокими домами с лепниной на фасадах. Старый Арбат был прекрасен в своей спокойной, почти сказочной таинственности. Мы остановились у коричневой деревянной двери и на лифте поднялись на самый верх.

В квартире царил полумрак, и повсюду висели часы — всевозможных форм и размеров. Вскинув голову, я замерла: сквозь стеклянные своды потолка были видны проплывающие облака, просвечиваемые солнцем.

— Присаживайтесь, — его голос вернул меня к реальности.

Я села, сложив ногу на ногу.

— Как я и говорил, эти шестерёнки нигде не достать. Всё дело в металле — он очень редок. Если бы вы раздобыли его, я смог бы сделать точную копию, — сказал он, присаживаясь на подоконник круглого окна.

— Что за металл?

— Франций.

— Но он же радиоактивен, — нахмурилась я, сомневаясь в его адекватности.

— Да, но именно он использован в сплаве. Без него — никак.

— Его же можно заменить цезием?

— Можно, но энергия ионизации у франция выше. Если это не принципиально...

— Нет, лучше франций, — тихо ответила я.

Машина времени — слишком тонкий механизм, чтобы экспериментировать с ним.

— Тогда вам прямая дорога в институт Курчатова. Там изучают этот элемент. Может, удастся раздобыть немного.

Карие глаза мужчины загорелись азартом изобретателя.

— Час от часу не легче. В химии и физике я разбираюсь, как древние люди в гаджетах, — мрачно сказала я.

— Гаджеты? — удивлённо переспросил он.

— Неважно. Я согласна. Как раз подумывала поступить в институт, будет чем заняться. Сколько с меня за помощь?

— Что вы! Для меня, как для мастера, большая радость — работать с таким редким экземпляром.

— Хорошо. Я достану всё необходимое, как только доберусь до лаборатории.

— Кстати, я забыл представиться. Владимир Афанасьевич, — мужчина протянул широкую ладонь.

— Ася, спасибо за помощь, мне уже пора.

— Механизм на вашей руке не простой, — невзначай сказал он, заметив «часы».

— Именно его я и хочу починить, — осторожно ответила я, пряча руку в карман.

— На часы не похоже. Это что-то другое.

— Часы как часы, просто необычной формы.

— Можете не говорить, что это. Но покажите вблизи, прошу вас.

Тяжело вздохнув, я протянула руку. Он бережно взял её и с интересом стал изучать механизм.

— Недавно во Франции я прочёл о любопытном эксперименте. Один учёный изобрёл устройство «хроновизор», чтобы видеть прошлое, — тихо произнёс он, мурашки пробежали по моей спине, — сначала я думал, что это вымысел. Но, глядя на этот механизм и на вас, начинаю сомневаться.

Он отпустил мою руку, загадочно глядя на меня, словно что-то подозревая.

— Если бы у меня была машина времени, я бы, несомненно, отправилась в прошлое. Но не всегда всё происходит так, как мы хотим, — уклончиво ответила я.

Улыбка на его лице стала шире, в глазах вспыхнул почти детский восторг, но он промолчал.

— Постойте! А где вы живёте, Ася? — неожиданно окликнул он меня.

— В гостинице.

— Оставайтесь здесь. Я всё равно большую часть времени провожу в мастерской. К тому же могу помочь с физикой и химией.

Он смотрел на меня с таким неподдельным участием, что я, вопреки своему обыкновению, не почувствовала подвоха. Это место странным образом действовало на меня, притягивая, как магнит. Впервые за долгое время я не чувствовала потребности защищаться, спокойно дыша. Тем более, оставаться вновь одной против всего мира не хотелось.

— Если вас не стеснит моё присутствие, я согласна.

Удовлетворённо хлопнув в ладоши, он показал мне комнату, кухню и ванную. Снабдив меня вещами на первое время и парой книг по общей физике, он удалился.

Я простонала. Точные науки никогда не были моей сильной стороной. Механика хоть как-то давалась мне — но только благодаря мотоциклу, который я могла собрать и разобрать с закрытыми глазами.

Заварив крепкий кофе, я выбралась на крышу через круглое окно. Поставив кружку на бетонный пол, я устроилась в гамаке и погрузилась в утомительное чтение.

Не знаю, сколько прошло времени, но к тому моменту, как небо начало темнеть, я осилила половину книги, испещрив поля пометками. Голова шла кругом. Звёзды одна за другой зажигались вокруг серебряного диска луны.

Поднявшись, я потянулась, разминая затекшие мышцы, и вернулась в комнату. Из кухни доносился чарующий аромат мяса. Ужин удался на славу. Не припомню, когда в последний раз ела домашнюю еду. Бутылка красного вина расслабила ум, а приятная беседа придала сил для нового штурма физики.

Глава 12. Студенческие будни

«Вся моя жизнь — сплошное усилие избегнуть тоскливого однообразия наших жизненных будней»

— А. К. Дойл

До начала сентября оставалось две недели. Дни тянулись невыносимо долго, и я изнывала от нетерпения — мне не терпелось поступить в институт и добраться до нужного мне франция. Терпение никогда не было моей сильной стороной; большинство моих поступков носило импровизационный характер, так что планировщиком меня можно было назвать лишь с большой натяжкой.

Подготовка к вступительным шла полным ходом. Вечера мы проводили за книгами, обсуждая те или иные аспекты наук, порой увлекаясь до самого утра. Владимир Афанасьевич оказался прекрасным учителем, объяснявшим самые сложные темы простым языком — так, что даже законченный гуманитарий вроде меня всё понимал.

И вот настал день «икс». Я проснулась от настойчивого голоса и тряски — хозяин квартиры пытался выдернуть меня из объятий Морфея.

— Ася, пора вставать! У тебя экзамен через час!

Я с трудом разлепила веки и раздражённо уставилась на него.

— И не смотри так! Я тебе и так дал лишний час поспать.

— Гестапо, ей-богу, — пробормотала я, глянув на часы.

Спала я часов пять, от силы.

Быстро приведя себя в порядок, я уже собиралась натянуть джинсы и кофту, но Владимир Афанасьевич остановил меня, протягивая новенькие чёрные брюки и белую рубашку.

— Нужно выглядеть прилично, — прокомментировал он, с презрением окидывая взглядом мою привычную одежду.

— А что с ней не так? — возмутилась я.

— Она не подходит для института Курчатова. К тому же эти джинсы уже не раз перешивались.

Вздохнув, я сдалась. Натянув рубашку и расстегнув верхние пуговицы, я обнаружила, что брюки мне велики. Придерживая их, я вышла на кухню. Владимир Афанасьевич, почесав затылок, принёс подтяжки.

— Не думал, что ты настолько худая, — усмехнулся он, цепляя крепления. — Теперь точно не потеряешь.

Подойдя к зеркалу, я с удивлением обнаружила, что мне нравится новый образ. Взъерошив короткие рыжие волосы, я дополнила его лёгким налётом бунтарства.

Выпив наскоро кофе и выслушав наставления, я с боем отстояла право на свои кеды и выдвинулась в институт.

Странно, но вступительные оказались не такими сложными, как я ожидала. С первого сентября я официально стала студенткой факультета молекулярной физики. С паспортом и документами помог Владимир Афанасьевич — благоразумно не задавая лишних вопросов, чем меня особенно тронул. Раскрывать свою главную тайну я пока не собиралась.

Отпраздновали мы моё поступление знатно. В тот вечер я открыла для себя прекрасные вокальные данные мужчины. Мы сочинили на ходу песню и горланили её до рассвета, чем вызвали наутро гневные взгляды соседей.

Кое-как добравшись до института, я пребывала в сонном состоянии. Помог новый мотоцикл «Иж – Юпитер 5» — подарок Владимира Афанасьевича. На все мои отказы он отвечал, что ему уже не по возрасту гонять на двух колёсах, а технике негоже простаивать без дела.

В расписании первая пара была у преподавателя, чья фамилия повергла меня в шок. Интерес разгорался с каждой секундой — не каждый день выпадает шанс увидеть молодую версию своего «горячо любимого» педагога.

Притормозив у порога, я замерла. Шестерёнки в голове завертелись, выдавая удивительную мысль: если посмотреть на все высказывания Николая Алексеевича и его странную реакцию при нашей первой встрече с точки зрения путешественника во времени, всё вставало на свои места. Неудивительно, что он предположил, будто встречал мою мать — здравомыслящему человеку не пришла бы в голову мысль, что это была я, только из будущего. Или из прошлого? Чёрт, я и сама запуталась.

Плюнув на пустые размышления, я вошла в аудиторию и села за парту у окна. Внезапно в помещении стихли голоса. Дверь закрылась с тихим скрипом. Я обернулась и увидела его.

Николай Алексеевич. Молодой, с ещё не тронутыми сединой волосами, взгляд, полный жизни. Привычным движением поправив очки, он смущённо улыбнулся и бодро прошёл к своему столу.

Что же случилось с ним за тридцать лет? В своём времени я знала его как замкнутого, уставшего и вечно печального человека — совсем не похожего на того, кого видела сейчас. Разве что принципиальность осталась неизменной.

Когда жизнь более-менее устаканилась, у меня началась адреналиновая ломка. Мне не хватало того азарта, той опасности, что заставляла кровь бурлить и мозги работать на полную катушку. Вряд ли это можно было назвать нормой — но мне ли рассуждать о норме?

Именно эта тяга и привела меня на мотогонки, которые устраивала безбашенная молодёжь на окраине города по ночам. Узнала я о них случайно, подслушав разговор в институте.

Первый заезд стал для меня оазисом в пустыне рутины. Адреналин вновь бушевал в крови, наполняя душу чувством безграничной свободы. Я всегда любила скорость, яростные порывы ветра, бьющие в лицо. Это была борьба со стихией, где одно неверное движение могло стать последним.

Совершая ночные заезды, я не только удовлетворяла свою жажду адреналина, но и неплохо зарабатывала. К концу первого семестра в моём тайнике лежало около пяти тысяч рублей — по тем временам сумма немалая.

И вот, листая на скучной паре журнал, нетерпеливо постукивая кончиками пальцев по парте, я замерла. Мой взгляд приковало глянцевое изображение новенького автомобиля «Чайка». Чёрный кузов поблёскивал, хромированные вставки слепили глаза. Это была любовь с первого взгляда. В голове тут же замаячила мысль: «Хочу».

Мои грёзы прервала мужская рука, выдернувшая журнал.

— Ася, если вам настолько неинтересно, можете не посещать мои занятия, — раздражённо произнёс Николай Алексеевич.

— Николай Алексеевич, я больше не буду, — скорчила я виноватую мину, складывая руки на парте, как прилежная ученица.

— Последнее предупреждение. В следующий раз — к декану.

Возвращаясь на своё место, он неуклюже задел ногой первую парту. Меня всегда забавляла его неуклюжесть, сохранившаяся даже спустя десятилетия.

— Даже злиться не умеет. Может, он юродивый? — тихо прошептала я.

— Я давно говорил, что он не от мира сего, — отозвался мой сосед по парте, не отрываясь от конспекта. — Того и гляди, нимб засветится.

После пары мы уселись на подоконник в коридоре. Мой одногруппник, прозванный Чумой за заразительный смех и фамилию Чумаков, смотрел на меня выжидающе.

— Что? — не поняла я.

— Жду.

— Напомни, чего именно?

— Мы же каждый перерыв играем в «Служебный роман»!

Суть игры, навеянной одноимённым фильмом, состояла в том, чтобы комментировать знакомых, давая им описания в стиле Новосельцева.

— О, физрук идёт! — прошептал Чума.

— Михаил Михайлович Поляков, преподаватель физической культуры, — начала я декламировать вполголоса. — Как всегда в своём парадно-выходном спортивном костюме, с которым не расстаётся. Важный атрибут, придающий ему солидности, — секундомер, используемый в основном для открывания бутылок с пивом. Как истинный спортсмен, он совершает утреннюю пробежку — правда, до магазина и обратно...

Закончив монолог, я чуть не свалилась с подоконника от смеха. Чума, хохоча, указал на другого преподавателя.

— Николай Алексеевич Лебедев, — устремила я взгляд на высокую фигуру у стенда. — Любопытный, как все учёные, и застенчивый, как ребёнок. Мы ласково зовём его юродивым — конечно, только за глаза.

— Опять бездельничаете! — прервал нас грубый голос. Смех в коридоре стих.

— Геннадий Петрович Суворов, декан нашего факультета, — начала я, но, спохватившись, добавила: — Здравствуйте.

Высокий, статный мужчина с проседью в волосах и строгой бородкой смотрел на нас с суровым видом, напоминавшим портреты Ивана Грозного.

— Почему не на паре?

— У нас окно, — неуверенно пробормотал Чума.

— Тогда быстро на кафедру — поможете Николаю Алексеевичу перенести книги в библиотеку.

Понурив головы, мы поплелись выполнять указание. В кабинете мы застали Лебедева, безуспешно пытавшегося сложить в стопку разбросанные по столу книги.

— Николай Алексеевич, Геннадий Петрович прислал нас помочь, — отрапортовал Чума.

Преподаватель благодарно улыбнулся. Мы быстро сложили оставшиеся книги и, взяв тяжёлые стопки, направились в библиотеку.

Спуск по лестнице оказался испытанием. Чума оступился и рухнул под грузом фолиантов. Я, рассмеявшись, тут же споткнулась и полетела следом. Книги посыпались на нас, словно листья.

— Карма — штука опасная, — фыркнул Чума, сидя рядом со мной в окружении книг.

— Прямо миниатюра: нерадивые студенты в погоне за знаниями.

Внезапно до нас донёсся тихий, добродушный смех. Мы синхронно повернулись к Николаю Алексеевичу, всё ещё стоявшему со своей стопкой книг.

— Ты это слышишь? — удивлённо спросил Чума.

— Ага. Кажется, последствия удара, — ответила я, впервые видя такую искреннюю улыбку на лице Лебедева. В ней было что-то трогательное, способное растопить даже моё ледяное сердце.

Мы поднялись, собрали книги и наконец доставили их в библиотеку под бдительным оком хранительницы фондов.

Больше за день ничего примечательного не случилось. После пар я отправилась в общежитие, прихватив у Чумы конспекты — мои больше походили на сборник карикатур, чем на лекционные записи.

Глава 13. Цена скорости

«Трагедия не в том, что человек умирает, трагедия — когда человек умирает зря»

— Ганнибал

За окном постепенно смеркалось, зажигались уличные фонари. Оторвавшись от конспектов, я с удивлением обнаружила, что прошло больше четырёх часов — пора было на ночной заезд, суливший хороший выигрыш.

Накинув кожаную куртку, я вышла из комнаты и столкнулась с Чумой, который вальяжно шагал под руку с очередной девушкой. Кивнув мне, он тут же скрылся в своей комнате под неодобрительным взглядом спутницы.

Погода стояла чудесная — чистое небо, яркая луна. Сев на мотоцикл, я рванула за город. Неслась в одиночестве по ночной дороге, и тоска вдруг сжала сердце. Доротея... Наверняка переживает. Как рассказать ей правду? Пожалуй, только в виде художественного вымысла.

На пустыре уже собралась толпа. Среди знакомых лиц заметила новичка — парня лет восемнадцати с восторженными карими глазами и тёмными взъерошенными волосами. Одет он был в добротную куртку и модные джинсы — видно, родители не последние люди.

— Ты не помнишь меня? — улыбнулся он, поглаживая сияющий «Минск». — Я видел тебя на заезде. У тебя настоящий талант!

— Твой мотоцикл помню, — ответила я. — Маневренный. С таким можно бороться за первое место.

— Спасибо. Отец подарил, хотя мама с девушкой были против. Приезжаю тайком.

— Удачи... — я запнулась, не зная его имени.

— Павел, — спохватился он, протягивая руку.

— Ася, и тебе удачи.

Прозвучал сигнал. Все рванули с места после выстрела самодельного пугача.

Я сконцентрировалась на дороге, лавируя между мотоциклами. Проезжая мимо синего «Минска», почувствовала внезапную тревогу, но выбросила это из головы.

Трасса была сложной, изгибаясь в невообразимых кольцах, словно змея, она уходила то вверх, то вниз, руки крепко сжимали руль, который норовил выскользнуть, скидывая меня из седла подобно дикому жеребцу, однако, моих навыков хватало для маневров, которые спасали меня от аварий. Вдалеке замаячили красные огоньки финиша, толпа взорвалась восторженным криком, заметив мой мотоцикл, внезапно, в зеркале я заметила два пятна синее и зеленое, на меня неслись «Минск» и «Иж-Юпитер», второй, то и дело теснил первого к обочине, усыпанной острыми камнями, еще немного и «Минск» сорвется в кювет, тогда мотоциклисту точно придется не сладко, надеясь на то, что финиш совсем рядом, я вновь перевела взгляд вперед.

Неожиданно, два гонщика поравнялись с мои задним колесом, «Иж» вильнул в право, цепляя мой мотоцикл, от чего я не удержала руль прямо, входя в занос, все произошло слишком быстро. Боль пронзила левый бок, в голове, словно взорвалась атомная бомба, оглушая меня на секунду, все звуки доносились будто из-под толщи воды, искаженные, грубые, они раздражали, царапали сознание, словно гвоздем по стеклу. Кое-как подняв руки, я стянула шлем, сфокусировав взгляд на огромной трещине разделяющей его на две части, со лба стекала вязкая жидкость, капая на белую футболку, штаны были порваны, лоскуты ткани прилипали к открытым ранам, причиняя неудобства, осторожно распахнув куртку, я заметила расплывающееся алое пятно на левом боку, прямо вдоль ребер. Чертыхнувшись, пересилила слабость, осмотревшись вокруг, лучше бы я этого не делала, зеленый «Иж» лежал неподалеку от моего искорёженного мотоцикла, водитель был цел, за исключением пары ссадин на руках и лице, однако, корчился так, что его визги были слышны за пару километров, повернувшись налево, я тут же подскочила на ноги, к горлу подкатил ком.

Под грудой железа, по которому с трудом можно было определить, что раньше это был мотоцикл, весь в крови лежал Павел, не подавая признаков жизни. Опустившись перед ним на колени, не обращая внимание на растекающуюся по телу волну боли, откинула горячий каркас «Минска», прикладывая пальцы к шее, пытаясь нащупать пульс, отчаяние заполняло сознание, но внезапно под пальцами, тонкой, слабой ниточкой, что-то забилось, вселяя в меня надежду на лучшее. Подбежавшие зрители, помогли разгрести остатки завала, доставая бессознательного парня, вовремя заметив торчащий из левого плеча осколок металла, я не дала его вытащить, иначе фатальный исход неминуем.

-Не трогайте, иначе он истечет кровью! – прохрипела я, отталкивая чужие руки от тела.

Какой-то мужчина подогнал «Волгу». Пока мы укладывали Павла на заднее сиденье, водитель зелёного «Ижа» подошёл и быстрым движением выдернул осколок. Кровь хлынула фонтаном.

Я сбила его с ног, сыпля ударами.

— Зачем?!

— Он не должен заговорить! — простонал тот.

— Ася, едем! — крикнули из толпы.

В машине я затянула ремень выше раны Павла, пытаясь остановить кровь. Он ненадолго пришёл в себя:

— Ты не виновата...

— Держись!

— Это была лучшая... — он снова потерял сознание.

В больнице хирург вышел из операционной с потухшим взглядом:

— Спасти не удалось. Потеря крови слишком велика.

Пустота. Холод. Третий раз смерть забирает кого-то на моих глазах.

Олег Чумаков — так представился водитель — отвёз меня на Арбат. Владимир Афанасьевич, увидев моё состояние, влил в меня стопку водки. Только тогда меня отпустила истерика.

— Он умер... из-за меня...

— Что случилось? — тихо спросил он, держа мои руки.

Но говорить я не могла. Выпив чай и перевязав раны, я рухнула на кровать, провалившись в беспамятство.

Глава 14. Ярость

«Ярость держит тебя за горло

Ни капли кислорода

Шансы уйти - под ноль

Ярость держит тебя - так больно

Мысли со вкусом крови

Нет, это - не кино»

— Корсика

Вставать не хотелось категорически. Но жизнь продолжалась, и дела не ждали — как минимум, нужно было тащиться на учёбу. Единственный способ не сойти с ума — погрузиться в рутину.

Подойдя к зеркалу, я осмотрела себя. Зрелище было не для слабонервных: левый бок затянут бинтами, на виске алели свежие царапины. Вот и очередной шрам в коллекцию.

Разбирая аптечку, я услышала хлопок входной двери.

— Дождалась бы меня, — неодобрительно сказал Владимир Афанасьевич, заходя с продуктами.

— Сама справлюсь. Уже не впервой, — цинично усмехнулась я.

Пока он готовил завтрак, я натянула рубашку, скрывая бинты. За столом я едва ковыряла вилкой в яичнице, но под его настойчивым взглядом проглотила несколько кусков.

— Расскажешь? — спросил он, кивая на мои повязки.

Я вкратце описала вчерашнюю ночь. В его глазах читались вина и сожаление, хотя он был ни при чём — все решения были моими.

— Пообещай, что больше не будешь участвовать в этих гонках!

— Уже и не на чем, — горько усмехнулась я.

— Может, это и к лучшему. Слава богу, ты жива.

— Не знаю, так ли это, — глухо пробормотала я, глядя на свою татуировку.

— Не смей даже думать об этом! — вспылил он.

— Не беспокойтесь. Просто слова.

В институте Чума, узнав от отца о случившемся, устроил мне молчаливую сцену с объятиями прямо на паре. Лебедев лишь бросил на нас странный взгляд и продолжил лекцию.

Дождь лил, не переставая с самого утра. Холод пробирал до костей, даже кожаная куртка не спасала. Спрятавшись в подворотне, я с трудом прикурила «Беломор» — пальцы не слушались от холода.

Внезапно тишину разрезали грубые голоса. Из темноты вынырнули двое в тельняшках, приставая к интеллигентному мужчине. Узнав в нём Лебедева, я шагнула вперёд.

— Товарищи, вас не учили правилам поведения? — тихо спросила я.

Хулиганы обрадовались новой «добыче», но быстро пожалели об этом. Завязалась драка. В пылу борьбы один из них достал нож. Лезвие блеснуло у моего лица, оставив тонкую кровоточащую полосу ниже глаза.

Я выбила у него оружие и прижала к стене, приставив его же нож к горлу.

— Запомни: если достал оружие, не смей отдавать его противнику.

Обернувшись к бледному Лебедеву, я ехидно поинтересовалась:

— Вы в порядке, Николай Алексеевич?

— Д-да...

— Отлично. А то не хотелось бы пропустить вашу увлекательную пересдачу.

Не дожидаясь ответа, развернулась, зашагав в сторону общежития, прижимая руку к ноющему боку. Раны саднило от влаги, холод вновь окутывал все тело, усталость навалилась тяжелым грузом, кажется, с момента пребывания в СССР количество шрамов начало возрастать с геометрической прогрессией. Выплеснув всю накопившуюся злость, душа наполнилась пустотой, хотелось побыстрее оказаться в комнате, завалившись на кровать, и скрыться в царстве Морфея.

-Ася – раздался позади нервный голос преподавателя.

Остановившись, я ждала продолжения, не оборачиваясь и сохраняя молчание.

-Ася, вам нужно обработать раны – тихо произнес мужчина, по звуку шагов, явно приближающийся ко мне.

-Ваши замечания как всегда ценны и точны – отстраненно ответила я, не желая, однако, вступать в перепалку.

-Позвольте помочь вам? – спросил Николай Алексеевич, остановившись напротив меня.

Пожав плечами, я кивнула в знак согласия, зашагав рядом с мужчиной. В голове царила блаженная пустота, назойливые мысли, кишащие в сознании подобно пчелиному рою, в кои-то веки затихли, давая возможность отдохнуть. Дождь постепенно стихал, превращаясь в моросящий назойливый поток, покалывающий кожу подобно тысячам мелких иголочек. Погрузившись в медитативное состояние, я не заметила, как мы очутились у обшарпанной деревянной двери подъезда, на стене возле нее висел деревянный щит, покрытый слоями листовок, развивающихся на ветру, пожелтевших и порванный от времени, однотипный дом с однотипными квартирами, никаких различий, все равно и все равным.

Усмехнувшись про себя, я вошла следом за мужчиной, поднимаясь на второй этаж, скрип проворачиваемого в дверной скважине ключа оглушил тишину лестничной клетки, темная дверь отворилась, обдавая теплом продрогшее тело. Стянув в прихожей кожаную куртку и вымокшие насквозь кеды, я вопросительно глянула на Николая Алексеевича, ожидая дальнейших указаний.

-Нужно сменить одежду, иначе простудишься – торопливо проговорил он, скрываясь в соседней комнате.

Послышался скрип рассохшихся дверец шкафа и тихая возня, продолжая прилежно ожидать мужчину в коридоре, я по привычке рассматривала планировку квартиры. Прямо по коридору располагалась кухня, небольшой деревянный стол, покрытый мелкими трещинами и сколами, низенькая табуретка на металлических ножках, тонкий палас, большего мне не было видно, однако, что-то быстро мелькнуло мимо двери, вновь скрывшись из виду. Нахмурившись, я присмотрелась внимательнее, замечая торчащий серый хвост, рассекающий воздух подобно плети, а вскоре, и сама обладательница пушистого аксессуара показала морду с тонкими длинными усами, настороженно уставившись на меня своими круглыми зелено-желтыми глазами.

Осторожно присев на корточки, я склонила голову на бок, ожидая реакции животного, белые усики-лески подергивались, улавливая незнакомый запах, видимо, не почуяв ничего опасного, кошка мягкой поступью вышла ко мне, неспеша приближаясь. Усевшись в паре шагов, вновь внимательно заглянула мне в глаза, словно спрашивая, чего я здесь забыла, усмехнувшись, я протянула руку, проведя кончиками пальцев по мягкой шерсти, ощущая тихие вибрации домашнего животного.

-Вот, кажется, должно подойти – пробормотал мужчина, протягивая мне стопку сухих вещей и махровое полотенце.

Молча кивнув в знак благодарности, я скрылась за белой дверью ванной комнаты. Стянуть прилипшую к телу одежду оказалось довольно проблематично, некогда белая футболка покрылась красными разводами, превратившись в ненужную тряпку, такими темпами, все мои сбережения уйдут на новую одежду, это превращается в плохую привычку, с джинсов по-прежнему капала вода, образовывая под ногами лужицу, босые ступни охватил холод от кафельной плитки.

Быстро закинув штаны на сушилку, я забралась в ванную, включая горячую воду, тело отреагировало болезненными мурашками, от резкого перепада температуры суставы пальцев заломило, ссадины щипало от влаги, запекшаяся корочка крови потрескалась, вновь открывая кровотечение. Вода окрашивалась в алый цвет, стекая по телу в водосток, постепенно я начала согреваться, запах хвойного геля для душа приятно забивался в нос, наконец-то мне довелось нормально помыться. В общежитии студентов крайне редко баловали горячей водой, приходилось использовать холодную, так, что привычка мыться в кратчайшие сроки выработалась, запечатлевшись на подкорке сознания.

Приведя себя в порядок, я вытерлась мягким полотенцем, натянув пижамные штаны в полоску и белую футболку, от которых приятно пахло свежестью. Закинув полотенце на плечи, вышла из ванной, одной рукой придерживая спадающие штаны, с кухни разносился чарующий запах жареной картошки с мясом, от чего желудок требовательно заурчал, сейчас уже и не припомню, когда в последний раз в нем оказывалось что-то кроме кофе и пары бутербродов с маслом.

Прошествовав на запах еды, я вошла в кухню, забираясь с ногами на стул у окна, преподаватель же крутился у плиты, выкладывая еду на тарелки, на столе уже дымились две кружки с крепким кофе. Поставив передо мной тарелку, он присел на соседнюю табуретку, придвинув к себе кружку, и пожелав приятного аппетита, принялся за поздний ужин, изредка посматривая на красные полосы ран.

Закончив трапезу, Николай Алексеевич позвал меня следовать за ним. Оказавшись в гостиной, я присела на потрёпанный коричневый диван, оглядывая помещение, пока мужчина доставал аптечку с верхней полки антресоли, кажется, без аптечки не обходилось ни одно мое посещение нового места. Небольшое, но уютное помещение погруженное в полумрак, тусклый свет лился из неприметного торшера в самом углу комнаты, посреди стоял низенький журнальный столик, заваленный кипой каких-то бумаг и журналов, напротив дивана, во всю стену громоздился сервант, полненный какой-то посудой и книгами, старенький телевизор пылился у окна на комоде, простенько и со вкусом. Закончив отыскивать все необходимое, Николай Алексеевич присел рядом, щедро поливая спиртом небольшой кусок ваты, заведомо понимая неприятность процедуры, я поморщилась, все же подставив лицо под резко пахнущую вату.

Аккуратно, стараясь не причинять боли, мужчина промокнул ссадины антисептиков, придерживая мое лицо за подбородок, его сосредоточенный взгляд, скрытый толстыми стеклами очков, блуждая по моему лицу, сведенные к переносице брови выдавали напряжение, пальцы, подрагивали, порой чуть сильнее надавливая на ватку. Заклеив последним пластырем рану на скуле, попутно забинтовав полученные неделю назад раны, не проронив при этом ни слова, он облегченно выдохнул, собирая все медикаменты обратно в ящик, мусор отправился в помойное ведро, все это время, кошка неотрывно наблюдала за нами, потираясь головой о мою босую ногу. Стоило только мужчине отойди от дивана, она одним ловким прыжком приземлилась ко мне на колени, сворачиваясь в небольшой мурчащий клубок, явно намереваясь подремать.

Усмехнувшись, я провела рукой по гладкой темной шерсти, ощущая исходящее от животного тепло, в душе поселилось непонятное чувство уюта, казалось, что все неприятности и проблемы отходят на второй план, уступая место долгожданному покою и умиротворению. Глаза против воли стали закрываться, усталость навалилась с новой силой, организм, страдающий от недосыпа, требовал от меня хотя бы пару часов полноценного отдыха.

-Мурка, не мешай гостье – ласково пожурил хозяин своего питомца, присаживаясь рядом.

-Ничего страшного – спокойно ответила я, не прекращая поглаживать кошку.

-Странно, она никогда не выходила к незнакомым людям, а к вам, Ася, даже на колени залезла – удивленно заметил мужчина, поглядывая на меня через свои очки.

-Человек человеку рознь, - задумчиво проговорила я, проведя рукой по лицу, - спасибо за гостеприимство, но мне уже пора идти, - добавила я, намереваясь все же добраться до своей кровати в общежитии.

-Оставайтесь, время уже позднее, мало ли что еще может произойти – взволнованно ответил Николай Алексеевич, вставая с дивана.

-Не помешаю? – уточнила я, поглядывая на преподавателя.

-Нет что вы, я постелю вам на диване – произнеся это, он скрылся за неприметной дверью, видимо, ведущей в спальню.

Взяв кошку на руки, я ждала, когда мужчина закончит застилать диван, сознание так и норовило отправиться в царствие Морфея.

-Все готово, - произнес он, указывая на спальное место, - спокойно ночи, если что-то понадобиться, я в соседней комнате, - зевнув, добавил он, указывая на дверь, из которой пару минут назад принес постельное бельё.

Кивнув, я завалилась на диван, накрывшись одеялом с головой, кошка устроилась в ногах, даже не последовав на зов хозяина. Стоило моей голове коснуться подушки, как я тут же провалилась в темноту, наполненную липким страхом и болью. Очутившись в небольшой комнате, я огляделась, в попытках разглядеть что-либо, однако, всё было тщетно. Тьма была настолько густой, что дальше своего носа не было видно, она окутывала, просачивалась под кожу, заполняла до краев, оплетая сердце и разум, бледные с синеватым оттенком лица, проступали во тьме, надвигаясь на меня, вытягивая свои руки, цепляясь за одежду, стремясь утащить за собой, все они были мне знакомы, от чего становилось еще больнее на душе. Искаженное в гримасе боли, лицо Якова было залито кровью, передник зубы отсутствовали, глаза казались в темноте пустыми провалами.

-Я погиб из-за тебя – хрипло проговорил он, по синеватым губам потекла струйка крови, капая на пол.

Сделав шаг назад, я сжала руки в кулаки, готовясь защищаться, но неожиданно моей спины коснулось что-то холодное.

-Ты убила меня – послышался булькающий от крови голос, наполненный ненавистью и злобой.

Резкий рывок сбил меня с ног, тело забилось в конвульсиях, отмахиваясь изо всех сил, я ощущала как тьма сгущается надо мной, искаженные бледные лица покойников нависали, закрывая собой обзор.

Резко подскочив на кровати, я села на край, свесив босые ноги, закрывая лицо руками. Вновь вернулись кошмары, терзая душу и тело, мышцы, словно окаменели, не желая расслабляться, ударив с досады кулаком по спинке дивана, поднялась на ноги. Не включая свет, на ощупь добралась до коридора, вытаскивая из кармана куртки пачку сигарет, и чуть постояв, пошла на кухню, забираясь с ногами на подоконник, быстро отворив форточку. Пальцы подрагивали после ночного кошмара, колесико зажигалки проскальзывало, щелкнув в очередной раз, мне удалось закурить. Стало чуточку легче, никотин проникал в кровь, разносясь по организму, постепенно убивая меня изнутри, кажется, именно эта мысль пришла мне в голову, разбавляя пустоту.

Стрелка часов приближалась к трем, до первой пары оставалось пять часов, можно было еще спать, однако, сегодня я уже точно не усну. Порез на ладони снова за кровоточил, напоминая о себе слабой болью, разбинтовав рану, я раскрыла ладонь, наблюдая за тем, как алые струйки наполняют ее, словно кувшин. Подчиняясь какому-то непонятному порыву, я зажала сигарету в зубах, надавливая на края пальцем, острая боль, словно удар током, пронзила кисть, растекаясь все выше и выше, пальцы непроизвольно сжались, тело напряглось. Продолжая давить, заливая кровью подоконник, я ощущала как натянутые внутри нервы, словно прочные канаты, начинают ослабевать, становилось легче, физическая боль, как ни парадоксально, частично забирала переживания, затмевала их, давая душе передышку, позволяя вздохнуть полной грудью.

-Что вы делаете? – раздался сонный голос у входа.

-Рана открылась – тихо ответила я, поглядев на мужчину в полосатой пижаме, потирающего глаза кулаками, словно ребенок.

-Сейчас принесу бинт – зевнув, произнес он, скрываясь в гостиной.

Вскоре, шаркающие шаги возобновились, и на кухне показалась все еще заспанная физиономия, поправляя очки рукой. Николай Алексеевич, распаковал бинт, осторожно притянув к себе мою кисть. Закончив перевязку, он выбросил окровавленную марлю в мусорный бак, ставя на плиту чайник, и присаживаясь напротив меня. Взгляд постепенно прояснялся, остатки сна улетучивались, лицо приобретало осмысленное выражение.

-Почему вы не спите? – не желая сидеть в тишине, поинтересовался он, нервно потирая руки.

-Бессонница – коротко ответила я, доставая новую сигарету из пачки.

Вновь наступило молчание, чайник, вскипев, засвистел, оглушая неприлично громким звуком, выключив его, мужчина разлил по кружкам чай, протягивая одну мне. В его глазах читался немой вопрос, который он все никак не решался высказать в слух, губы то открывались, то закрывались, а взгляд украдкой замирал на относительно свежих шрамах, не скрытых рукавами кофты. Порядком устав от напряженной атмосферы, я внимательно посмотрела на его лицо, покрывшееся пунцовыми пятнами смущения.

-Спрашивайте – устало вздохнув, тихо прошептала я, стряхивая пепел в жестяную банку из-под кофе.

-Вы не захотите отвечать – сконфужено пробормотал преподаватель, опуская взгляд в кружку.

-Мы не на экзамене – беззлобно усмехнулась я, понимая, о чем хочет спросить мужчина.

-Что произошло недавно, вы сама не своя в последнее время? – тихо, на грани слышимости спросил Николай Алексеевич.

-Упала с мотоцикла – немного резковато ответила я, воспоминания все еще отдавались в груди тяжестью.

-С вами был кто-то еще? – осторожно, словно боясь спугнуть, или вызвать гнев, уточнил мужчина.

Пристально смотря на него, я молчала, не решаясь сказать и слова, после чего, отвернулась, уставившись в окно, ощущая на лице прохладный ветер, проникающий через открытую форточку.

-Вы действительно умный человек, - начала я, горько усмехнувшись, - да, я была не одна, к сожалению, - добавив, слезла с подоконника, ставя чашку в мойку.

-Где вы научились так драться? – выпалил мужчина, когда я уже собиралась уходить в комнату.

Замерев на пороге, я выпрямила спину, на секунду сжав до боли кулаки, так, что костяшки пальцев заныли.

-Вам не понравится правда – четко ответила я, не оборачиваясь.

-Зато это будет правда, лжи и так стало через чур много в последнее время – парировал мужчина, продолжая сидеть на стуле.

Душу переполняла злость, волной прокатываясь по телу, никогда, не знала от куда она берется, словно гром среди ясного неба, просто возникает и все, как мимолетное видение, однако, избавится от него проблематично. Резко обернувшись, я уставилась на мужчину, глаза опасно поблескивали в тусклом свете уличных фонарей, пробивающихся сквозь пыльное окно.

-А вы уверены, что хотите знать эту самую правду? – прошипела я, словно змея, чуть склонившись вперед.

-Да – на удивление уверенно ответил он, сжимая руками колени.

-Пока большинство детей наслаждалось беззаботной порой детства, мне приходилось выживать в аду, под название детский дом, практически каждый день мое тело пополнялось новыми шрамами и синяками, просто чтобы не умереть, мне пришлось научиться драться, защищать себя, словно дикому зверю, - слова сочились ядом, злость бушевала в крови, - единственное, что я испытывала это боль и бессильную злость, с каждым днем выжигающую душу дотла, вытравливающую все светлые чувства, однако, и в этой тьме был лучик света, единственное тепло, которое было так нужно мне, это дружба, но и этого я лишилась из-за своей слабости, после этого я поклялась никогда не привязываться, никому не доверять, и во чтобы то ни стало уметь защитить себя, о да, я озлобилась, мне было плевать на других, я думала только о себе, - закончила я, тяжело дыша от воспоминаний, проносящихся перед глазами, продолжать не хотелось.

-Но, сейчас же все по-другому, люди меняются – неуверенно произнес Николай Алексеевич, поднимаясь со стула.

-Ни черта подобного, уж поверьте мне – горько усмехнувшись, возразила я, опуская плечи.

-Вы не жестокая и не злая, Ася – уверенно парировал он, смотря на меня своими наивными глазами, захотелось что-то из ряда вон выходящее, увидеть в его глазах страх, почувствовать власть.

Сократив расстояние, я схватила его за отворот рубашки, притягивая к себе, потрескавшимися губами приникая к сухим, но очень мягким. Поцелуй вышел жестким, грубым, ожидая того, что мужчина оттолкнет меня, я удивилась, почувствовав, как он отвечает, положив руки на мою спину. На душе стало еще паршивее, я не хотела его целовать, давать какую-то надежду, вообще не знаю, зачем сделала это, отступив на шаг, я пулей вылетела в коридор, схватив с вешалки куртку и хлопая входной дверью, не обращая внимания на крики за спиной.

Я бежала по ночной Москве, легкие жгло от холодного воздуха, мышцы горели от напряжения, но я не останавливалась, продолжая свой путь. Вскоре, передо мной замаячил знакомый вход в общежитие, взлетев по скользкой лестнице, я перемахнула через турникет, не желая доставать из кармана пропуск. Остановилась я лишь в своей комнате, устало привалившись к закрывшейся двери, адреналин бушевал в теле, разгоняя кровь, коря себя за необдуманный, импульсивный поступок, я ударила ладонью по металлическому каркасу кровати.

Что-то тихо звякнуло, привлекая мое внимание, устремив взгляд в темноту под кроватью, я заметила бутылку водки, приобретенную на крайний случай. Кажется, этот случай наступил, схватив гладкое стекло рукой, я открутила красную крышку, делая большой глоток прямо из горла, по телу прокатилось тепло, горечь неприятно осела на языке и губах, в теле появилась легкость. Внезапно, стук в дверь заставил меня остановиться, поднявшись на ноги, я открыла, смотря туманным взглядом на не званного гостя. Нахмурившись, Чума переводил взгляд с бутылки на мое лицо, явно стараясь подобрать нужные слова.

— Где ты была? — спросил он после долгой паузы.

— Целовалась с преподавателем.

— Чего?!

-Как-то так – непринужденно ответила я, рассмеявшись, понимая всю абсурдность ситуации.

-Давай по порядку – глотнув водки, серьезно произнес он, смотря на меня уже затуманенным от алкоголя взглядом.

-Я не знаю, как это произошло, просто захотелось увидеть страх в его глазах, омерзение, или осуждение, но он ответил мне, - рассказывала я, сжимая руками бутылку, - сука, как паршиво-то, - болезненно усмехнулась я, истерически просмеиваясь от досады.

-Послушай, я так понимаю, это был Николай Алексеевич, - осторожно начал парень, нахмурив брови, - а он тебе хоть нравится? – спросил он, внимательно посмотрев мне в глаза.

-Как человек, как преподаватель, я никогда не думала о нем, как о мужчине – разведя руками, ответила я, залпом осушая остатки водки.

-Тебе надо поговорить с ним – серьезно заявил Чума, опершись руками о пол, с непривычки его начало качать.

-Надо, да только, как ему в глаза-то теперь смотреть – закурив, ответила я, ощущая себя падшим человеком.

-Он же умный, поймет, – улыбнулся парень, скосив глаза к переносице, - и вообще, если хочешь, я тоже его поцелую, и скажем, что это какая-нибудь новая зараза, которая притягивает студентов к нему, - хмельной голос звучал весело, кажется, парень сам не понял, что ляпнул.

Мы просидели до утра, разговаривая и смеясь над абсурдом ситуации. Засыпая на холодном полу, я подумала, что друзья — это, пожалуй, единственное, в чём мне всегда везло.

Глава 15. Лед тронулся

«Лед тронулся, господа присяжные заседатели!»

— О. Бендер

Будильник заверещал ровно в семь часов. Голова гудела, налившись свинцовой тяжестью. Рядом что-то заворочалось, бормоча себе под нос проклятия.

— Выключи его, выключи! — жалобно запричитал Слава, закрывая уши ладонями.

Вскинув руку и не открывая глаз, я нащупала тумбочку. Проведя ладонью по ее поверхности, я схватила вибрирующий, надрывающийся прибор. Мозг, отказывавшийся соображать, выдал единственное решение. Сильным броском я запустила будильник в противоположную стену. Он жалобно звякнул в последний раз и разлетелся на запчасти. Одна из пружин, описав дугу, угодила Чуме прямо в лоб.

— А-ай! — он резко распахнул глаза, шипя от боли, и потер ушибленное место, другой рукой придерживая раскалывающуюся голову.

Приоткрыв один глаз, я попыталась перевернуться на бок. Спину тут же прострелило. Взвыв от боли, я кое-как села, осматриваясь в поисках воды. Заметив на столе недопитую бутылку минералки, я с трудом поднялась на ноги и ухватилась за спасительную жидкость. Пока я пила, Слава настойчиво потянул меня за штанину, умоляя оставить и ему. Оторвавшись от горлышка, я протянула ему остатки. Он допил, зевнул и поплелся к себе в комнату, пообещав вернуться через двадцать минут.

Потянувшись и разминая затекшие мышцы, я отправилась в душ. Приведя себя в порядок и дважды почистив зубы, я надела чистую одежду, высушила волосы феном и закинула на плечо портфель. Дверь распахнулась, являя миру Чуму: бледное лицо, темные круги под глазами и красные белки — все в точности копировало мое состояние. Молча закрыв за собой дверь, мы двинулись в институт.

Пробравшись в аудиторию как можно незаметнее, мы заняли самую дальнюю парту. Николай Алексеевич, не прерываясь, продолжал лекцию, лишь на секунду бросив на нас странный взгляд. Глаза слипались предательски. Сложив руки на столе, мы синхронно опустили на них головы и погрузились в дрёму.

Очередная тема прошла мимо меня. Тихий, монотонный голос преподавателя затих, ему на смену пришел топот ног, шуршание тетрадей и портфелей. Постепенно все стихло. Но вопреки моему желанию, веки не открывались, словно налились свинцом.

Волосы коснулась теплая рука, ласково проводя по рыжим прядям. Медленно приоткрыв глаза, я увидела преподавателя, сидевшего на стуле за соседней партой. Он повернулся к нашему столу.

Я толкнула локтем Славу, заставив его проснуться. Быстро сообразив ситуацию, он схватил портфель, бросил «Подожду в коридоре!» и исчез за дверью, не оставив мне шанса сбежать от неизбежного разговора. В груди снова зашевелилось неприятное, липкое чувство вины.

Я провела руками по лицу, на секунду зажмурилась. Нужные слова не шли на ум. Я никогда не умела извиняться.

— Николай Алексеевич, я хотела бы извиниться перед вами, — с трудом выговорила я, через силу.

— То, что произошло вчера, несомненно, поразило меня. Но я понимаю, что вы сделали это в порыве эмоций. Так что вам не за что извиняться. Я сам виноват, что затронул болезненную для вас тему, — добродушно ответил он, сложив руки на столе.

— Я не должна была так поступать. Обещаю, больше этого не повторится, — заверила я, сжав губы.

— Ася, я хочу вам помочь. Вы позволите? — неожиданно спросил он, глядя на меня с необычной серьезностью.

— И как же? — настороженно переспросила я.

— Я изучаю водородную бомбу, пишу научную работу, и мне нужен помощник, соавтор, так сказать. За научную деятельность значительно повышают стипендию. К тому же, в будущем вам это пригодится. И, возможно, отвлечет от тягостных мыслей, — тихо добавил он, снимая очки.

Каждый раз, когда он это делал, я не могла отвести взгляд от его серо-голубых глаз. В них читалась редкая смесь — мудрость и почти детская непосредственность. Как ему удавалось совмещать эти два качества, для меня оставалось загадкой. Мы были совершенно разными, но нечто общее между нами все же было — всеобъемлющее одиночество и неутомимая жажда знаний. Возможно, поэтому я так прониклась уважением к этому человеку, прислушиваясь к его советам, чего никогда не делала прежде.

Внезапно все посторонние мысли вытеснила одна, ярко вспыхнувшая, словно лампочка Ильича.

— Значит, нам понадобится доступ в лабораторию? — как можно небрежнее поинтересовалась я.

— Отчасти. В соседнем помещении находится архив, там есть все необходимые документы, — согласился Николай Алексеевич, не придав значения перемене в моем настроении.

— Я согласна! — тут же выпалила я, внутренне ликуя. Наконец-то дело сдвинулось с мертвой точки.

— Отлично. Тогда завтра и приступим к изучению материала. Жду вас после пар, — радостно произнес он, поднимаясь.

Попрощавшись, я вылетела в коридор и чуть не сбила с ног ожидавшего Славу. Сразу же выложив ему все, я выслушала небольшую лекцию о том, что бумажная работа привьет мне усидчивость и усмирит жажду к саморазрушению. После чего мы коллективно решили, что физкультура сегодня нам точно не на пользу, и отправились в общежитие.

Вернувшись в свою комнату, я уселась за стол. Передо мной лежал набор отмычек, приобретенный у одного жуликоватого типа с рынка. Нужно было проникнуть в лабораторию и незаметно стащить образцы франция. Радиоактивный элемент, что делало задачу еще сложнее.

Отложив тряпку, я придвинула учебник химии и принялась вполголоса читать мелкий шрифт.

«Франций — радиоактивный химический элемент первой группы... — я пропустила несколько абзацев, — самый тяжелый щелочной металл... Наиболее химически активный из всех металлов, из-за чего практически нигде не применяется. Период полураспада — двадцать две минуты».

Перелистнув страницу, я сделала пометки в своем многофункциональном блокноте.

«Франций относят к жидким металлам, однако в таком состоянии он пребывает недолго. Через несколько секунд распадается на более устойчивые элементы, выделяя радиацию. Забавный элемент».

Я оторвалась от книги и взглянула на иллюстрации. На одной был изображен природный элемент бурого цвета с коричневыми вкраплениями. На другой — готовый франций в стеклянной капсуле: серебристая, густая жидкость, напомнившая мне жидкого терминатора из фильма. Странная ассоциация.

Что ж, если порассуждать спекулятивно, становится понятно, почему именно франций использовали в машине времени. Радиоактивный металл, излучающий ионизирующие частицы... Умирая в настоящем, возвращаешься в прошлое? Абсурдная мысль, но как рабочая теория сгодится. К тому же, радиация всегда присутствует в окружающей среде, в самом организме, словно незримый спутник. Она способна вызывать мутации — может, именно они и помогают перемещаться во времени? А что-то внутри меня уже незаметно изменилось? Только ионизирующее излучение способно дать тот мощный всплеск энергии, что влияет на саму материю времени...

— Какой бред, — я усмехнулась и отогнала конспирологические теории. Не стоит зацикливаться на том, чего не понимаешь. Да и вряд ли кто-то понимает.

Из курса химии я знала, что этот элемент хранят в специальных стеклянных ампулах, в малых количествах, под слоем инертного газа, обычно аргона. Искать их нужно в холодильнике — холод замедляет разложение и снижает риск выброса радиации.

Отложив учебник, я взглянула на часы. Полночь. Голова была забита мыслями, мешающими уснуть. Вздохнув, я придвинула пепельницу и закурила. Передо мной лежал кожаный блокнот. Я пролистала его, разглядывая старые рисунки и записи, и вспомнила о своем излюбленном способе «прочистки» сознания.

Попытка — не пытка. Взяв ручку, я открыла чистый лист и вывела первые пришедшие в голову строчки:

«Мой разум полнится сомнений,

И сердце рвется на куски.

Нет места мне в подлунном мире,

Лишь в гробовой тиши ведут следы...»

Стихи всегда помогали мне расслабиться, освобождая от тревог и терзающих душу чувств. Благо, воображение работало как надо. Порой я просиживала с ручкой в руках до утра, выплескивая на бумагу все, что накопилось внутри. Она молча выслушивала, поддерживала, спасала от внешнего мира, стремящегося столкнуть меня в пропасть. О лучшем друге и мечтать нельзя. Этот потрепанный блокнот знал обо мне все — все тайны, муки и смятения, надежно скрытые на помятых страницах.

«Все эти повести, рассказы,

Стихи и мысли все мои,

Что появляются спонтанно

Во власти полной темноты,

При свете лишь одной свечи и серебра луны полночной...»

Слова сами складывались в строки, иссушая душу и даря долгожданное успокоение. Я снова задумалась о реальности происходящего. Как понять, что все вокруг — не плод моего воспаленного воображения? Чувственное восприятие доказывает лишь материальность предметов. Общение с людьми наводит на мысль о реальности. Но если отбросить начало моей истории, то выходит, что осознавать себя я стала лишь в двадцать один год. А это уже противоречит всякой логике. Просто так вычеркнуть часть жизни, бывшую до СССР, невозможно.

Устало потерев переносицу и отогнав философские мысли, отдающие шизофренией, я вернулась к стихам.

Перечитав написанное, я захлопнула блокнот и убрала его в портфель. Зевнув, с удивлением заметила, что стрелки часов показывают три. Пора было спать. Скинув одежду, я залезла под одеяло, включила музыку в наушниках и постепенно провалилась в сон.

Утро снова началось паршиво. Кто-то настойчиво пытался меня разбудить, стаскивая одеяло. Недовольно ворча, я натягивала его обратно. Мозг отказывался просыпаться.

— Ася, проснись! — руки принялись трясти меня за плечи, стаскивая одеяло с еще большим упорством. Это уже было наглостью.

Выпустив край из ослабевших пальцев, я поежилась от холода. На мне была лишь тонкая майка, закатившаяся до груди, и шорты. Нехотя открыв глаза, я тут же стянула майку вниз, скрывая шрам на боку.

— Что за тревога с утра пораньше? — удивленно спросила я, глядя на двух мужчин у своей кровати.

— Отец кое-что узнал о том парне. С гонок. Ну, который... — Слава запнулся, не зная, как помягче выразиться.

— Ася, простите за столь ранний визит, но это может быть важным, — вежливо произнес Олег, отец моего друга, тактично отвернувшийся к окну.

— Говорите, — коротко бросила я, натягивая одеяло на плечи.

— Мне удалось выяснить, что Павел был сыном председателя КГБ Максима Дмитриевича Маркина, — начал Олег, но я не дала ему договорить.

Имя прозвучало как выстрел.

— Маркина? — переспросила я, уставившись на него изумленным взглядом. Пазл начал складываться, рождая в глубине души липкий, холодный страх.

— Да. Вы знаете его?

— У него трое сыновей, — задумчиво произнесла я.

— Насколько мне известно — двое, — уточнил Олег, нахмурившись.

— Алексей и погибший Павел?

— Да. Но я не совсем понимаю, к чему вы клоните.

— Неважно. Просто мысли вслух, — я сделала легкую улыбку, махнув рукой. — Продолжайте.

— Я хотел сказать, что Маркин сейчас ищет виновных в смерти сына. И, зная его, это может быть очень опасно. Пожалуйста, будьте осторожны, — взволнованно закончил Олег, присаживаясь на край кровати.

— Хорошо. Спасибо, что предупредили, — я благодарно кивнула, стараясь загнать подступающую панику как можно глубже.

— В случае чего, знайте — вы всегда можете рассчитывать на меня. Если что-то случится, немедленно сообщите мне или Славе. Обещайте! — он смотрел на меня очень серьезно.

— Обещаю. Еще раз спасибо.

— И, давайте перейдем на «ты». А то я чувствую себя стариком в окружении такой молодежи, — он облегченно улыбнулся, и напряжение стало понемногу спадать.

— Согласна. «Выкание» уже порядком действует на нервы, — усмехнулась я в ответ.

— Тогда до встречи, Ася.

— До встречи, Олег.

Дверь закрылась. Мы остались с Чумой наедине. Парень увлеченно листал мои конспекты на полях учебника, воспользовавшись моей рассеянностью. Решив проучить любознательного юношу, я коварно улыбнулась.

— Слушай, Чума, а твой отец женат? — непринужденно спросила я, наблюдая за его реакцией.

— Нет, развелся пару лет назад, — не задумываясь, ответил Слава, не отрываясь от записей.

Но тут до него дошло. Он резко обернулся, и на его лице застыла смесь ужаса и изумления.

— Даже не думай становиться моей мачехой!

— Хм, это зависит от того, как ты будешь себя вести, — уклончиво произнесла я, наслаждаясь его испугом.

— Тогда я буду ревновать! И мы больше не сможем веселиться вместе! — надув губы, как обиженный ребенок, сказал он, но в глазах у него заплясали озорные искорки.

— Зато я буду следить за твоей учебой и наказывать нерадивого пасынка за плохое поведение, — с напускной суровостью заявила я.

Мы не выдержали и рассмеялись. Сон как рукой сняло.

Собравшись, мы в кои-то веки не опоздали на первую пару. Скучную лекцию Марии Анатольевны мы скрасили саркастичными замечаниями и каверзными вопросами, доведя ее до легкого тика. Хоть какая-то польза от неинтересных пар.

Следующим был физрук, товарищ Поляков. Он безуспешно пытался заставить нас ползать по канату. Но, поддавшись на наши подначки, полез сам, дабы доказать, что он еще «ого-го». На середине пути он сорвался и шлепнулся на маты под наши громкие аплодисменты и хохот. Взбешенный преподаватель в отместку принялся швырять в нас мячи. Несколько из них достигли цели, угодив мне и Славе по спинам. Потирая ушибленные места, мы под восхищенными взглядами вечных должников по физре спустились в столовую.

— Слушай, а ты когда-нибудь была по-настоящему счастлива? — спросил Слава, разжевывая сладкую булку с джемом.

— Интересные у тебя вопросы за завтраком, — усмехнулась я, потягивая чай из граненого стакана.

— А что? Всегда хочется узнать друга получше, разве нет? — парировал он, глядя на меня ясным, открытым взглядом.

— Не знаю... Счастье — оно ведь мимолетно, — задумчиво покрутила я стакан, наблюдая за водоворотом на дне. — Меня делают счастливой разные мелочи. Никогда не знаешь, что именно вызовет эту эмоцию.

— Например? — он склонился ко мне, заинтересованный.

— Я счастлива, когда мчусь по ночной трассе на мотоцикле. Когда разговариваю с тобой в темноте, сидя на полу в комнате. Когда наконец понимаю что-то, что долго ускользало от меня. Да много чего... — я перечислила первое, что пришло в голову, умолчав лишь о единственном по-настоящему счастливом дне рождения в компании Доротеи. Этим с Славой делиться было рано.

— А я... я всегда был счастлив, когда вся семья собиралась за праздничным столом. Слушал веселые разговоры взрослых. Если так подумать, то настоящих друзей у меня никогда и не было. Большинство — из-за денег. Отец меня баловал, ни в чем не отказывал, — он улыбался своим воспоминаниям. — Но, встретив тебя, я наконец понял, что такое настоящая дружба. Понял суть этого... феномена.

— Я ценю это. Потому что в моей жизни людей, кого я могла бы с уверенностью назвать друзьями, тоже можно пересчитать по пальцам. Так что, поверь, Слава, я разделяю твои чувства, — искренне ответила я, слегка улыбнувшись.

Он вскочил и обнял меня, вызвав мое ворчливое недовольство. Его гиперактивность и эмоциональность порой сбивали с толку. Иногда казалось, что он радуется, грустит и смеется за нас обоих. Честно говоря, я не понимала, как такое возможно, ведь сама была замкнутой и сдержанной. Но в этом была его особая притягательность.

Закончив с обедом, Слава отправился на свидание с очередной поклонницей, а я поспешила на встречу с Николаем Алексеевичем.

— Смотри, не целуй преподавателей больше! — иронично бросил он, наклоняясь к моему уху.

— Постараюсь, герой-любовник, — саркастично парировала я, несильно щелкнув его по затылку для профилактики.

Глава 16. Роковая встреча

«Наука может объяснить, как построить ядерный реактор, но не подскажет, что строить его не следует»

— М. Крайтон

— Добрый вечер, — я зашла в кабинет, скинув портфель на ближайший стул.

— Добрый, Ася, — Николай Алексеевич поднялся из-за стола. — Пойдемте сразу в архив. Начнем с изучения документов.

Архив оказался небольшим помещением, заваленным кипами пыльных бумаг. Стеллажи до потолка были уставлены папками и книгами с пожелтевшими страницами. В центре стоял единственный стол с настольной лампой, чей свет выхватывал из полумрака клубящуюся пыль.

Выслушав краткие указания, я скрылась за высоким стеллажом, начав рыскать по папкам в поисках любых упоминаний о водородной бомбе. Николай Алексеевич, усевшись на табуретку, погрузился в изучение трудов самого Андрея Сахарова.

Прохаживаясь между рядами, я откладывала в сторону нужные документы, украдкой поглядывая на неприметную дверь в лабораторию. Замок на ней был простенький — взломать не составит труда. Однако сейчас нужно было выждать подходящий момент. Устроившись прямо на полу, прислонившись спиной к стене, я углубилась в чтение.

«Водородная бомба, также известная как термоядерная... Принцип работы основан на термоядерном синтезе... Процесс начинается с использования атомной бомбы в качестве первичного источника энергии...»

Я взяла листок и принялась зарисовывать схему устройства, попутно уточняя детали в документах. Отложив прочитанное, я вытащила другой документ — авторства Сахарова.

«...Целью политики СССР и других стран социалистического лагеря является не гонка вооружений, а мирное сосуществование, разоружение и запрещение ядерного оружия...»

— Николай Алексеевич, разве создание водородной бомбы не является продолжением гонки вооружений? — спросила я, отрываясь от текста.

— Государство оправдывает это защитой Родины от враждебного Запада, — раздался из-за стола его голос.

— Но Сахаров говорит о противопоставлении Западу. У нас уже есть атомная бомба — зачем продолжать? — я пыталась понять мотивы физиков-ядерщиков.

— Точного ответа нет. Но после испытаний Сахаров был поражен ее мощью. Он начал пропаганду гуманизма, пытаясь склонить страну к разоружению.

— Парадокс. Создавая бомбу, разве он не предполагал ее силу? Зачем махать кулаками после драки?

— Тебе должно быть известно, что он стал диссидентом, борясь за права человека. Возможно, испытание «Царь-бомбы» его и сподвигло. Взрыв такой мощи удивил даже самих создателей.

— То есть смена приоритетов произошла уже постфактум? — уточнила я, покручивая ручку в пальцах.

— Возможно. Никто не знает точно.

— Но само создание уже предполагало потенциальное использование. Даже если бы взрыв был слабее, угроза уничтожения целого континента никуда не девалась.

— Всякое изобретение человечества содержит в себе угрозу для него же. Это лишь вопрос времени, когда потенциал перерастет в действие.

— Я понимаю. Но каждое изобретение несет разный уровень опасности. А термоядерное оружие изначально создается как оружие массового поражения. Зачем множить то, что грозит вымиранием человечества? — я уставилась в противоположную стену. — Странная тяга к самоуничтожению, вам не кажется?

— Когда к науке примешивается политика, иного выбора не остается. Это два разных мира. Но я ничего не смыслю в политике.

Перебрав еще несколько папок, я устало потянулась. Спину ломило от неудобной позы. Поднявшись, я подошла к столу и уселась на его край, доставая пачку сигарет.

— Что конкретно мы ищем? — спросила я, закуривая и протягивая пачку преподавателю.

— Все, что есть в архиве о водородной бомбе, — он пожал плечами, принимая сигарету.

— Как ученый, вы несостоятельны, — ехидно заметила я, выпуская струйку дыма.

— Почему это? — он возмущенно замер с сигаретой в руке.

— Для хорошего исследования нужна точная цель и грамотно сформулированная проблема. Чего вы не удосужились сделать.

— Боюсь, цель тебя не порадует, — он резко осунулся, опуская взгляд.

— Поточнее? — я насторожилась.

— Скажем так, я частично разделяю взгляды академика Сахарова.

— Слава диссидента не дает покоя? — я скептически усмехнулась.

— После Чернобыля интерес среди ученых к атомной энергетике возрос. Причем не только в плане безопасности, но и развития. Своего рода наглядный эксперимент.

— Хотите сказать, ученых волновало не столько безопасность людей, сколько изучение влияния радиации?

— Верно. У США появился повод упрекнуть СССР в несостоятельности. Слухи о том, что мы не способны обращаться с атомом, заставили Запад усомниться в нашем ядерном щите. Что подтолкнуло власти к новой фазе работ.

— Странный народ, ученые. Лучше бы занимались чем-то полезным, а не изобретали оружие для истребления человечества.

— В том-то и дело, — тихо сказал Николай Алексеевич, отодвигая книги.

— Но вы же понимаете, что своими исследованиями привлечете внимание? В лучшем случае — ссылка в Горький, как у Сахарова.

— Понимаю. Поэтому никто не знает о твоей помощи.

— И как вы объяснили мое присутствие?

— Официально мы занимаемся теоретическим изучением влияния бомбы на окружающую среду.

— А неофициально — ищем информацию, порочащую государство? — провокационно спросила я.

— Я хочу донести до научного общества мысль о необходимости остановиться. Кто-то должен сказать правду.

— Борец за справедливость. Или потенциальный смертник, — нахмурилась я. — Вы идеалист, Николай Алексеевич. Но как умный человек должны понимать — вам не дадут даже слова сказать.

— Я найду способ. Международные конференции никто не отменял.

— Что ж, переубеждать вас бессмысленно, — обреченно вздохнула я, собираясь вернуться к документам.

В этот момент за дверью послышался тихий, едва уловимый шорох. Я резко подняла руку, призывая к молчанию, и бесшумно подкралась к двери. Рывком распахнув ее, я успела заметить лишь мелькание коричневого плаща в конце коридора и затихающие вдали шаги.

— Черт, — выругалась я, возвращаясь в архив.

— Что случилось? — преподаватель смотрел на меня с расширенными от страха глазами.

— Кто-то проявлял к нашей беседе живой интерес. Нет предположений, кто здесь может оказаться стукачом?

— Нет... Думаете, он все слышал?

— Поживем — увидим. Но чувство подсказывает, что вскоре наш тандем пополнится.

— Кем? — не понял он.

— Пока не знаю. Полагаюсь на интуицию. А она меня редко подводит.

Дальнейшая работа шла в гнетущем молчании. В душе поселилось неприятное ощущение надвигающейся беды. Обреченно глядя на серую стену, я размышляла о последствиях нашего разговора. То, что его подслушали, не вызывало сомнений. Оставалась загадкой личность «крысы». Если судить по биографиям ученых, которые я изучала, без вмешательства партии здесь не обошлось. А это означало угрозу со стороны КГБ.

Пересекаться с Маркиным не хотелось. Оставалось надеяться, что председатель слишком занят, чтобы обращать внимание на ученых из Курчатовского института, списав все на домыслы одного из сотрудников. Я была почти уверена — стукач был среди преподавателей.

— Ася? — тихий голос над головой выдернул меня из размышлений.

— Простите, задумалась, — я поднялась, поправляя смявшуюся рубашку.

— Уже поздно. Пойдемте, — он ободряюще улыбнулся.

Кивнув, я быстро привела все в порядок. Проводив преподавателя до остановки, я поспешила в общежитие.

Если бы я знала, что ждет меня завтра, то не пришла бы в институт, предпочтя отсидеться в комнате.

Как я и предполагала, наша исследовательская группа пополнилась. На пороге кабинета на следующее утро стоял не кто иной, как Борис Александрович Калинин, заместитель министра среднего машиностроения СССР.

Именно эта встреча стала для нас роковой во всех смыслах.

Глава 17. Под колпаком

«Молчание — алтарь осторожности»

— Бальтасар Грасиан-и-Моралес

Проснулась я от настойчивого голоса Чумы, пытавшегося вырвать из моих рук одеяло. Села на кровати, потирая заспанные глаза. Удовлетворенный проделанной работой, он скрылся в своей комнате, оставив меня собираться в скверном настроении.

— Вырвать бы язык тому, кто сказал, что утро доброе, — проворчала я, поднимаясь с теплой постели.

Быстро умывшись и выпив кофе, я натянула черную рубашку и широкие брюки, заправив их в тяжелые кожаные ботинки. Встретившись со Славой в коридоре, мы синхронно спустились вниз, изредка перекидываясь незначительными фразами. Шкала настроения понемногу ползла вверх, сдвинувшись с отметки «паршивое».

У самого института я невольно кинула взгляд на немногочисленные автомобили и зацепилась за выделяющуюся из них «Чайку». Остановившись, я пригляделась повнимательнее, нахмурив брови. Чума, заметив мое отсутствие, вернулся.

— Что с тобой? — спросил он, следуя за моим взглядом.

— Скажи, милый друг, черная «Чайка» не вызывает у тебя диссонанса в этой местности? — задумчиво протянула я.

— Кажется, на таких партийная элита ездит. Раньше ее точно здесь не было, — почесав затылок, выдал парень, всматриваясь в номера.

— В том-то и проблема. Если это то, о чем я думаю, то дело дрянь, — осторожно прошептала я, продолжая путь к входу.

— У нас когда-то было иначе? — усмехнулся он. — Хотя, наши проказы никогда не доходили до правительства. Поздравляю, ты вышла на новый уровень!

— Все бы тебе смеяться, — укоризненно бросила я, хотя в глазах светилось веселье. — Но в чем-то ты прав. Есть некая доля гордости, что моей скромной персоной заинтересовалась партия.

Поднявшись до нужной аудитории, мы остановились. Не успела я взглянуть на часы, как мимо пронесся мужчина, толкнув меня плечом.

— Я так понимаю, ходить вас с детства не научили? — возмущенно выпалила я, восстанавливая равновесие.

Высокая, статная фигура в дорогом черном костюме замерла, медленно поворачиваясь. Густые темные брови поползли вверх в немом изумлении. Карие глаза пристально осмотрели меня с ног до головы, словно подопытного кролика.

— Что, простите? — удивленно спросил мужчина, выпрямившись еще сильнее.

— Обычно культурные люди в таких ситуациях, как минимум, извиняются, — вскинув голову, четко произнесла я, расправляя плечи.

— У меня нет времени на пустые разговоры, — грозно выпалил он. И только сейчас я заметила красный значок в виде флага на лацкане пиджака.

— Что ж, «незнание — не довод, невежество — не аргумент», — саркастично протянула я, высокомерно поглядывая на него.

Смерив меня неодобрительным взглядом, мужчина резко развернулся и продолжил свой путь.

— Это кто? — в шоке спросил Слава.

— Политик, — коротко ответила я, убирая руки в карманы.

— Я про цитату, — уточнил парень, усмехнувшись.

— Спиноза, — гордо ответила я, проведя рукой по непокорным локонам.

— Мощно! — восхищенно пожал мне руку парень, открывая дверь аудитории.

Благодарно кивнув, я прошла внутрь, заняв место у окна. Предстояла целая пара безделья. Решив не терять время, я открыла учебник по химии, погружаясь в чтение.

Время пролетело незаметно. В конце второй пары, написав проверочную, мы с чистой совестью вышли в коридор, обсуждая планы на вечер пятницы. Желание напиться возрастало с каждой минутой. И тут я снова увидела знакомую фигуру в черном костюме. Борис Александрович Калинин, заместитель министра среднего машиностроения, о чем-то переговаривался с Николаем Алексеевичем. На лице преподавателя читались смятение и страх. Его серо-голубые глаза бегали, плечи поникли, словно на него давил невыносимый груз.

Схватив меня за руку, Чума быстрым шагом приблизился к разговаривающим.

— Николай Алексеевич, вы обещали нам объяснить одну тему, помните? — задал первый пришедший на ум вопрос парень, храбро выдерживая тяжелый взгляд чиновника.

— Все верно, так может, не будем терять времени? — подхватила я, вставая рядом с ученым, который немного приободрился при нашем появлении.

— У вас есть еще вопросы ко мне? — тихо поинтересовался Николай Алексеевич, так и не глядя в глаза партийцу.

— Нет. Вы можете быть свободны, — бросив на меня недовольный взгляд, отчеканил мужчина и скрылся за поворотом.

Добравшись до первого открытого кабинета, мы зашли внутрь и заперли дверь.

Николай Алексеевич тут же осел на стул, снимая очки. Чума остался стоять, а я, присев на край стола, сложила руки на коленях.

— Что он хотел? — решив не ходить вокруг да около, спросила я, глядя на серое лицо преподавателя.

— Интересовался нашей работой о водородной бомбе, — кратко ответил он, потирая переносицу.

— О чем я и говорила, — без доли самодовольства произнесла я, задумавшись о дальнейших действиях.

— Но он ничего против не высказал! Лишь... завуалированно попросил быть осторожнее, — встрепенулся мужчина.

— Ха, «попросил», как же, — усмехнулась я его наивности. — Скорее, это была завуалированная угроза, а не вежливая просьба, — добавила я, закуривая.

— Я не собираюсь отступать, — тихо, но уверенно заявил преподаватель, склонив голову.

— Кто бы сомневался, Николай Алексеевич. Но теперь придется быть вдвойне осторожнее. Я так понимаю, он наведается к нам вечером?

Едва заметный кивок оправдал мои ожидания. Чертыхнувшись, я выпустила струйку дыма. Внезапный скрип двери заставил нас обернуться. Запыхавшийся Чума, которого я и не заметила, как ушел, запер дверь и приблизился к нам.

— Я может, и не в курсе всех нюансов, но пока вы тут разговаривали, успел разузнать у отца подробности, — начал он, понизив голос до шепота. — Борис Александрович Калинин, заместитель министра среднего машиностроения. Грубый, прямолинейный и верный партии человек. Однако не все так плохо. Отец сказал, что он довольно честный. Так что все зависит от вас. Постарайтесь быть осторожнее в высказываниях. Несмотря на то, что в физике он смыслит мало, мужик он умный. — Закончив, Слава присел рядом со мной.

— Что ж, будем играть в шпионов, общаясь шифровками, — ехидно усмехнулась я, глядя в глаза преподавателю.

— Если он честный и умный, то наверняка сможет понять всю серьезность атомной угрозы! — вновь завел свою пластинку Николай Алексеевич, с надеждой глядя на нас.

Мы с Славой переглянулись и синхронно закатили глаза.

— Конечно, прекрасно, что вы видите в людях хорошее. Но не стоит упускать из виду, что он верен партии и против нее не пойдет. А вы хотите прямым текстом обвинить государство, — пояснила я, скрестив руки на груди.

— Но есть ведь шанс... — начал было преподаватель, но, заметив наш скепсис, замолчал и поник.

— Николай Алексеевич, позвольте дать совет. Все политики, тем более высокопоставленные, свято верят в непогрешимость партии. Не стоит лезть на рожон, — мягко проговорил Чума, положив руку ему на плечо.

— Лучше доделать работу мирно, вне тюремной камеры. И уже потом думать, как с меньшими потерями донести свои мысли, — поддержала я, сжимая его другое плечо.

Немного подумав, закрыв глаза руками, Николай Алексеевич все же согласился, произнеся тихое «да», полное смирения и печали.

В дверном проеме показалась голова миловидной девушки, недавно щебетавшей со Славой в общежитии.

— Дверь закрой, — холодно бросила я, заметив ее заинтересованный взгляд на нашей троице.

Испуганно «ойкнув», девушка скрылась, захлопнув дверь.

Тихо рассмеявшись, мы поднялись. Обстановка немного разрядилась. Выйдя в коридор, Николай Алексеевич отошел, позволяя нам поговорить наедине.

— Ну что, как договаривались, встречаемся у тебя после исследований? — уточнил Слава, улыбаясь в предвкушении.

— Да, не забудь пиво, — согласилась я, напоминая о главном.

— Обижаешь! Я тогда сейчас к отцу, а потом сразу к тебе, — быстро произнес он, поправив выбившуюся прядь.

Кивнув, я попрощалась с ним и вернулась к Николаю Алексеевичу, ждавшему у окна. Он дёрнулся от моего прикосновения, и только сейчас я заметила в его глазах напряжение, давившее невидимым грузом.

— Идем? — тихо спросила я, вскинув бровь.

— Да, — он зашагал рядом. — Вы хорошо понимаете друг друга, — неожиданно сказал он, улыбаясь.

— Не то слово! А уж как хорошо он смотрится с другими девушками — просто не передать, — усмехнулась я, опровергая его мысли о наших отношениях.

— Я думал, вы пара, — озадаченно нахмурился он, открывая дверь в архив.

— Считайте, гипотеза не подтвердилась, — пожала плечами я, скидывая портфель на пол.

Мне хоть немного удалось поднять ему настроение, — удовлетворенно подумала я, заметив слабую улыбку на его уставшем лице.

Глава 18. Ключ из Северска

«Как правило, взаимная неприязнь — это самое прямое следствие намечавшейся симпатии»

— С. Джонсон

Не успел преподаватель открыть рот, как дверь вновь отворилась, пропуская внутрь Бориса Александровича. Он молча окинул нас взглядом, кивком поприветствовал и уселся на единственный стул, сверля нас суровым взглядом, словно рентген-аппарат.

— И мы рады вас видеть, — саркастично проговорила я, получив легкий удар локтем в ребра от Николая Алексеевича.

— Не стоит, — шепотом предостерег он, останавливая мой поток сарказма.

Хмыкнув, я присела на свое место у стеллажа, вытаскивая вчерашние документы. Преподаватель принес из соседнего кабинета еще один стул и уселся на самый дальний край стола, подальше от Калинина.

Молча вчитываясь в текст, я украдкой наблюдала за партийцем. Словно конвоир, он не оставлял нас без внимания. С виду — грозный, холодный, каменная глыба. Неудивительно, что люди шарахались от него в коридорах. От Калинина веяло силой и властью, что не могло не притягивать мою строптивую натуру. Николай Алексеевич как-то обмолвился, что мы как два вожака в стае, соревнуемся за главенство. Тогда я отмахнулась, но сейчас его слова не казались такими уж нелепыми.

Тряхнув головой, я отложила папку. Документы вокруг себя я исчерпала, пришлось подниматься. Погруженный в работу ученый что-то быстро выписывал из ветхой книги, не замечая окружающего. На верхней полке я заметила пожелтевшую папку с выцветшими буквами. Приглядевшись, я разобрала: «Северск». Название показалось смутно знакомым, но память, как всегда, упиралась в белую пелену. Я потянулась к папке, но роста не хватало, а свободных стульев не было.

— С вашим ростом изучать верхние полки бессмысленно, — раздался ехидный голос Калинина, наблюдавшего за моими попытками.

Зло сверкнув глазами, я поставила ногу на нижнюю полку и ловко достала нужные документы. Попутно, совершенно случайно, я толкнула рукой небольшую коробку, доверху набитую бумагами. Она сорвалась с места и полетела точно в политика, заставив его выставить руки для защиты. Вишенкой на торте стала сама коробка, угодившая ему на голову с тихим глухим звуком.

— Ой, какая я неловкая! — наигранно-виновато произнесла я, наблюдая за бешенством на его лице.

Привлеченный шумом Николай Алексеевич с ужасом смотрел то на меня, то на партийца, сжимающего кулаки. Я продолжала смотреть противнику в глаза, ожидая взрыва. Но мужчина просто сел обратно, отряхивая пиджак. Хмыкнув, я отвернулась и раскрыла папку.

Увиденное заставило меня похолодеть. Основной целью комплекса, построенного в Северске, было производство ядерного оружия. Я незаметно спрятала папку под рубашку, решив изучить ее дома. Что-то определенно связывало меня с этим городом.

Слабая надежда забрезжила в душе, растекаясь жгучим теплом. Я бережно провела пальцами по корешку, скрытому тканью.

Выписав еще пару моментов из работ Сахарова, я закурила. Политик сморщился, бросив на меня неодобрительный взгляд. Что ж, теперь я стала выкуривать не меньше трех сигарет в его присутствии. Нашу холодную войну разбавлял лишь Николай Алексеевич, пытавшийся разряжать обстановку комментариями, словно кот Леопольд, повторяя: «Ребята, давайте жить дружно».

Закончив работу, мы разошлись. Заместитель министра среднего машиностроения укатил на своей «Чайке», а мы с преподавателем, облегченно вздохнув, поплелись к остановке.

— Кажется, я нашел доказательства развития термоядерного оружия, но прочитать не успел. Уж слишком пристально Борис Александрович следил за моими записями, — огорченно вздохнул он.

— В следующий раз нужно принести еще один стол, чтобы надзиратель сидел подальше, — усмехнулась я, замечая приближающийся автобус.

Кивнув, преподаватель попрощался и уехал.

Вернувшись в комнату, я дождалась Славу с парой бутылок пива. Сгрузив их на стол, он вытащил из кармана новый кассетный плеер в желтом корпусе.

— Подарок от отца, — протянул он его мне, улыбаясь моему удивлению.

— За что же мне такая драгоценность? — спросила я, рассматривая «Дуэт».

— Он заметил, что ты часто слушаешь музыку, а твой проигрыватель сломался, — не стал уточнять, при каких обстоятельствах, ответил парень.

— Передай ему огромную благодарность, — искренне сказала я.

Разлили пиво по стаканам, усевшись на пол. Спустя пару кружек Чума внимательно на меня посмотрел.

— Слушай, что ты думаешь о нашем надзирателе? — спросил он, вертя в руках сигарету.

— В каком плане?

— Ну, в целом. Какое впечатление?

— Высокомерный, властный, грубоватый. Но культурен в высказываниях, прямолинеен, не глуп. Правда, заносчив и честолюбив, — выдала я характеристику.

— Опасен? — тихо уточнил Слава.

— Интуитивно — нет. Скорее, настороженность. Но логически доверять ему не стоит. Он здесь не для того, чтобы помогать нам. Учитывая его пост и возраст, он слишком долго был среди таких же политиков, а они редко славятся порядочностью.

— Логично. Отец тоже советовал держать язык за зубами. Поговаривают, он часто общается с генсеком с глазу на глаз. Никто не знает, о чем.

— Слушай, все забываю спросить, кем работает твой отец? Уж слишком много он знает о министрах и устройстве партии.

— Раньше был заместителем министра внутренних дел. Связи остались. Большинство в партаппарате знакомы ему лично.

— Почему же он сейчас не там?

— Мутная история. Отец не любит об этом говорить. Говорит, устал вариться в этом котле. Сейчас он директор машиностроительного завода.

— И ты все еще против моей кандидатуры на роль мачехи? — весело усмехнулась я, уворачиваясь от подушки.

— Даже не смей! А то боюсь, отец точно не откажется, — рассмеялся он. — Его всегда привлекали загадочные личности. Профессиональная деформация.

Дальнейший разговор ушел от проблем. Мы рассуждали о будущем, фильмах, фантазировали. Чума начал засыпать, отвечая невпопад. Допив пиво, он завалился на мою кровать, бормоча, что в детстве хотел быть космонавтом, но из-за давления выбрал путь Казановы, втайне восхищаясь его дипломатией.

Вскоре он уснул. Я же была бодра. Глянув на часы, решила, что два часа ночи — самое время навестить Владимира Афанасьевича. Накинув куртку и прихватив папку «Северск», я бесшумно выскользнула из комнаты.

Глава 19. Ожог памяти

«Если прошлое не отпускает, то оно ещё не прошло»

— Э. Сафарли

Приближалась зима. На улице стояла прохлада, и я посильнее закуталась в легкую косуху, пряча руки в карманы. Через пару дней наступит декабрь, землю укроет снег, ударят морозы. Нужно будет разжиться теплыми вещами — кто знает, сколько еще проведу в этом времени.

Шагая по пустынным улицам, освещенным желтыми фонарями, я ловила себя на мысли, что все реже чувствую тоску по своему времени. Лишь изредка душу наполняла тяжелая грусть по Доротее. Хотелось увидеть ее, поговорить... Но здесь, в СССР, у меня появились друзья и неожиданное ощущение покоя. Именно здесь я снова начала улыбаться.

Свет фар вырвал меня из раздумий. Я с удивлением поняла, что уже стою у знакомого дома. Поднявшись на этаж, постучала в деревянную дверь. Через минуту она открылась, и Владимир Афанасьевич, явно не спавший, впустил меня.

Пока он ходил за чаем, я огляделась. Он как всегда был в ботинках — странная привычка не разуваться дома. Взяв теплые пледы и кружки, мы поднялись на крышу.

Два плетеных гамака качались на ветру. Устроившись в одном, я завороженно смотрела на темное небо, усыпанное звездами. Прозрачные облака плыли мимо яркого серпа луны. Здесь, в тишине, над спящим городом, можно было по-настоящему почувствовать покой.

— Все в порядке? — спросил мужчина, прерывая молчание.

Я коротко рассказала о последних событиях. На его лице появилась тревога, и я поспешила заверить, что все под контролем, хотя сама в это плохо верила. Чтобы сменить тему, я перешла к главному.

— Сидя в архиве, я нашла одну папку. Она словно манила меня. Тебе не знаком город Северск?

— Кажется, это один из закрытых городов. О нем мало что известно, а документы наверняка хранятся в архивах КГБ, — ответил он, грея руки о кружку. — Туда ты точно не полезешь, — добавил он, заметив мою задумчивость.

— Я и не собиралась, — невинно ответила я, хотя мысль об архиве КГБ уже засела в голове.

— При твоем интересе со стороны председателя этой конторы живой ты оттуда не выйдешь, — нервно заметил он.

— Эх, не учи ученого, — устало прошептала я, понимая весь риск.

— А почему ты спросила про Северск? — вспомнил он.

— Помнишь, я говорила, что плохо помню детство? — я перешла на «ты», как всегда, в серьезных разговорах. — Так вот, когда я пытаюсь что-то вспомнить, перед глазами встает белая пелена. И когда я прочла это название, в голове возник тот же туман. Чувство, будто я это уже слышала.

— Думаешь, там есть что-то ценное? — он кивнул на мой портфель.

— Возможно. По крайней мере, проверить стоит.

Помолчав, он спросил:

— Останешься?

Кивнув, я закуталась в плед и достала папку. Лунного света хватало для чтения. Владимир Афанасьевич провел рукой по моим волосам и ушел спать.

Оставшись одна, я погрузилась в документы. С каждой строчкой в сознании что-то щелкало, будто шестеренки вставали на свои места. Туман снова наполнял голову, но на этот раз все было иначе.

«Северск был построен в 1954 году для нужд Сибирского химического комбината. Основной целью этого комплекса было производство ядерного оружия».

Мои пальцы задрожали от предвкушения. А что, если я ближе к разгадке, чем когда-либо?

«На градообразующем предприятии производят плутоний... также элемент используется в производстве ядерного оружия».

Последние слова были зачеркнуты, но я разобрала их. Сознание будто пронзило током. Перед глазами замелькали яркие образы.

Я зажмурилась от боли, схватившись за татуировку. Она нагревалась, опаляя кожу. Цифры замелькали быстрее. Она словно выжигала туман изнутри. Передо мной возник силуэт молодой женщины с огненно-рыжими волосами — теперь она была старше, чем в прошлом видении. Она держала за руку маленькую девочку с темно-зелеными глазами и что-то говорила с грустью и тревогой. Сзади появился мужчина с иссиня-черными кудрями, обнял женщину и прикрыл собой ребенка.

«Все будет хорошо, мы справимся», — донеслось до меня.

Вихрь воспоминаний умчал меня дальше. Я очутилась на солнечной поляне. Рядом стоял деревянный дом с резными ставнями, окруженный частоколом. У калитки раскинулась ива, образуя зеленую арку. На ветке сидела повзрослевшая девочка с рыжими волосами — вылитая я в детстве. Она целилась из рогатки в соседского петуха. Выстрел — и петух с визгом умчался. Рассмеявшись, она спрыгнула и побежала домой, откуда доносился аппетитный запах. Я почувствовала его — родной и далекий одновременно.

Туман снова сгустился. В душе всколыхнулась злость. Татуировка на левой руке пылала огнем. Стиснув зубы, я изо всех сил пыталась разогнать пелену.

Яркие пятна сложились в новую картину. Просторная комната, полумрак. В нее ворвалась разъяренная девочка, ударив кулаками по столу. Вошли мужчина и женщина.

«Послушай, не стоит так переживать, мы верим тебе», — спокойно начала женщина.

«Почему ты так разозлилась?» — спросил мужчина, садясь рядом.

Девчонка подняла голову. На ее лице красовался свежий синяк.

«Я не виновата! Он сам начал драку, я просто защищала его!»

К ее ногам подбежал маленький черный щенок, виляя хвостом. Взрослые рассмеялись.

«Вы теперь накажете меня?» — тихо спросила девочка.

«За что?» — удивилась женщина, беря щенка на руки. «Наоборот, мы рады, что у нас выросла такая смелая и добрая дочь», — добавил мужчина.

Робкая улыбка озарила ее лицо:

«Значит, я все-таки смогу поехать в лагерь?»

Они синхронно кивнули и обняли ее.

Боль в руке стала невыносимой. Казалось, по венам течет раскаленная лава. Последний рывок — и я оказалась на серой дороге. Кругом — бескрайнее поле, заросшее бурьяном. Вдалеке пылал огонь, черный дым поднимался к небу. Девочка стояла на коленях в шоке. К ней бежал огромный черный пес, шерсть опалена, задняя лапа перебита. Он падал, пытаясь дотянуться до нее.

Она бросилась к нему, но громкий выстрел прозвучал раньше. Пес замер с остекленевшим взглядом. Позади я увидела военный грузовик и молодого солдата с пистолетом, он стоял у знака с перечеркнутой надписью «Северск».

Душу затопило отчаяние. Туман поглотил сознание, унося с собой мой беззвучный крик. Я почувствовала, как чьи-то сильные руки прижимают мое трясущееся тело.

Резко открыв глаза, я вцепилась в рукав Владимира Афанасьевича. Острая боль в руке, опиравшейся на бетон, помогала прийти в себя. Вдох-выдох. Дыхание выравнивалось. Я посмотрела на левую руку — татуировка слабо пульсировала красным, цифры замерли на месте.

— Что произошло? — испуганно спросил он.

— Болезненные воспоминания, — хрипло ответила я.

— Это из-за документов? — он гневно посмотрел на разбросанные бумаги.

Я кивнула, прижимая холодные руки к пылающему лбу.

— Зачем? Зачем ты пытаешься вспомнить то, что причиняет такую боль? — в отчаянии крикнул он, хватая лист.

— Нет, не рви! — тихо, но твердо сказала я, хватая его за запястье. — Я должна вспомнить. Это мои воспоминания по праву. Пойми.

Он обреченно покачал головой, обнял меня и прижал к себе, шепча утешения и гладя по волосам.

— За что тебе все это? Ты так молода... Как бы я хотел, чтобы ты оставила эту затею, перестала мучить себя, просто жила.

— Нельзя оставить то, чего не знаешь, — печально ответила я, закрывая глаза.

Глава 20. Затишье перед бурей

«Сегодня у меня очень «хорошее» настроение.

Еще позавчера я думал, что жить сквернее нельзя.

Вчера я убедился, что может быть еще хуже — значит,

позавчера было не так уж плохо»

— В. Маяковский

Просидев на крыше до полного окоченения, мы спустились в квартиру. Владимир Афанасьевич уложил мое обессиленное тело спать, а сам отправился на кухню — увиденное не давало ему сомкнуть глаз.

Я провалилась в сон, и благо сознание было настолько вымотано, что кошмары обошли меня стороной.

Проснувшись от будильника, я с трудом поднялась. Холодный душ не освежил, а лишь усилил ощущение разбитости. Мир снова стал серым и безликим.

«Неужели та бойкая девочка из воспоминаний — это я?» — думала я, глядя на свое отражение. Улыбка сменилась оскалом, взгляд потух, черты заострились. И все же частичка той доброты еще тлела внутри.

Воспоминание об убитой собаке снова сжало сердце. В детском доме я подкармливала рыжего пса по кличке Лис. Мы понимали друг друга — оба одинокие, оба тянущиеся к теплу. Он сопровождал меня в ночных блужданиях, безмолвно принимая мое одиночество. Но однажды исчез, оставив у забора лишь пустоту.

На кухне Владимир Афанасьевич, взглянув на меня, мрачно пошутил:

— Если верить мифологии, ты — вылитый вампир. Бледная, с красными глазами...

Я отмахнулась. На вопрос о воспоминаниях коротко бросила: «Не сейчас». Не хотела погружать его в тот мрак.

— А ты любишь собак? — неожиданно спросила я.

— В детстве был пес... После его смерти больше не заводил. Не хотелось снова терять, — грустно улыбнулся он.

Залпом допив кофе, я помчалась в институт.

У крыльца меня ждал Слава. Увидев мое состояние, он ничего не спросил, лишь обнял и повел внутрь. День прошел спокойно, если не считать одного тревожного момента — пару Николая Алексеевича отменили «по болезни».

Решив навестить его, мы отправились к нему домой. Преподаватель открыл дверь бледный, с лихорадочным блеском в глазах. Мы усадили его, Слава вызвался сходить в аптеку, а я осталась присматривать за больным.

Уложив его в постель, я приложила ко лбу холодное полотенце. Он слабо сжал мою руку:

— Посиди здесь...

Я осталась, слушая его неровное дыхание. Странное чувство — я, всегда бегущая от привязанностей, теперь добровольно играла в сиделку.

Вернувшийся Слава взялся готовить обед. Пока он хлопотал на кухне, я размышляла о парадоксе своей ситуации: чтобы обрести подобие нормальной жизни, мне пришлось вернуться в прошлое. И теперь мысль о возвращении в свое время вызывала тошноту. Что ждало меня там? Лишь Доротея. А здесь... Чума, Николай Алексеевич, Владимир Афанасьевич. Даже вечные стычки с Калининым стали частью этой новой жизни.

Через несколько дней преподаватель вернулся в институт и в благодарность вручил мне запасной ключ от своей квартиры:

— Вы словно магнит для неприятностей. Так мне будет спокойнее.

Вечером предстояла работа в архиве. Я надеялась, что Калинин сегодня не появится, но едва я устроилась за документами, дверь открылась и он вошел. Не заметив меня в тени стеллажей, он опустился на стул, и его надменная маска на мгновение рухнула. Передо мной сидел не уверенный политик, а уставший, подавленный человек, закрывший лицо руками.

Я затаила дыхание, но тут появился Николай Алексеевич, и Калинин мгновенно вернул себе привычный облик.

Работа шла в напряженном молчании, пока я не завела разговор о философии.

— Читаю на досуге, — пожала я плечами.

— Лучше бы делом полезным занялась, — тут же откликнулся Калинин.

— А философия — не дело? — подняла я бровь.

— С вашими революционными настроениями? Вредное это занятие.

— Борис Александрович, а вы никогда не задумывались, что догмы партии — та же философия, только лишенная свободы мысли?

— Молчать! — он вскочил, сжимая кулаки. — Ваши слова пахнут расстрелом!

— К счастью, заместителям министра минсредмаша оружие не полагается, — холодно парировала я.

Николай Алексеевич с силой захлопнул книгу, заставив нас замолчать.

Уходя, к всеобщему удивлению, я вполне мирно попрощалась:

— До встречи, Борис Александрович.

— До встречи, — кивнул он, впервые пожав руку Николаю Алексеевичу.

Мы вышли на холодную улицу. Николай Алексеевич смотрел на меня с немым вопросом, на который у меня не было ответа.

Это затишье не предвещало ничего хорошего. Инстинкт подсказывал — буря уже на подходе.

Глава 21. Вопросы крови

«Алкоголь вызывает кратковременное

расширение сосудов и круга друзей...»

— С. Дали

Расставшись с Николаем Алексеевичем, я побрела к общежитию. В воздухе кружились первые снежинки — зима неумолимо приближалась. У крыльца меня ждал Олег.

— Добрый вечер, Ася. Решил проведать сына, но он, кажется, занят, — улыбнулся он.

— Вечерний променад, — пояснила я.

— Я не с пустыми руками, — мужчина указал на новенький «Иж-Планета-5». — Решил, что он тебе пригодится.

Я замерла, рассматривая мотоцикл. — Это слишком дорого...

— Отказа не принимаю. Но с условием: будь осторожна. И, по возможности, без гонок.

Вздохнув, я согласилась. Мы поднялись в мою комнату, к изумлению вахтерши.

За чаем я осторожно спросила:

— Слушай, а с Калининым ничего не случилось? Сегодня он выглядел... странно.

Олег нахмурился.

— Ты не в курсе? От него ушла жена. Ходят слухи об измене, но точно не знаю.

Теперь его подавленность обрела смысл. Я кивнула:

— Понятно. Увидела его сегодня с другой стороны.

— Он неплохой человек, — задумчиво сказал Олег. — Просто должность обязывает. Мы вместе воевали в Афганистане. Во время обстрела он вытащил меня из-под завалов. Я обязан ему жизнью.

— Никогда бы не подумала, что партийные работники ездят в горячие точки.

— Он всегда отличался от других, — согласился Олег.

Решившись, я задала личный вопрос:

— Почему ты ушел из министерства?

Олег помолчал.

— С приходом новой власти наши взгляды разошлись. После одного случая... я выбрал принципы вместо карьеры. И не жалею.

Дверь распахнулась, и в комнату ввалился сияющий Слава.

— Знаете, а вы неплохо смотритесь вместе! — воскликнул он.

— Недавно ты был другого мнения, — усмехнулась я.

— Родные, я кажется по уши влюбился! — повалился он на кровать.

Оказалось, предмет его воздыханий — Людмила Калинина, дочь того самого заместителя министра. Слава был в шоке, но мы с Олегом заверили его, что это не помеха.

Проводив Олега, я до поздней ночи выслушивала восторги Славы о его возлюбленной. Любовь... Я никогда не верила в это чувство. С детства усвоила: рассчитывать можно только на себя. Любовь казалась непозволительной слабостью, лишающей свободы.

Под утро, не в силах усидеть на месте, я умчалась на новом мотоцикле. Ветер, скорость, ощущение полета — душа наполнялась давно забытой легкостью. Вернулась на рассвете и рухнула в кровать с блаженной улыбкой.

Следующий день прошел в полуспящем состоянии. После пар я побрела в архив, едва переставляя ноги. Включив свет, я вздрогнула: в кресле сидел Калинин.

— Добрый вечер, — с трудом выдохнула я.

— Добрый, — он пристально смотрел на меня. — Долго вы стояли за стеллажами в прошлый раз?

— Достаточно, — напряглась я.

— Никому ни слова, — четко сказал он.

— Если бы хотела рассказать, времени было достаточно.

Он кивнул и замолчал. Неожиданно тихо добавил:

— Спасибо.

— Пожалуйста, — удивилась я еще больше.

Вошел Николай Алексеевич с чаем и тортом. За чаем Калинин неожиданно спросил:

— Как продвигается работа?

— Почти закончили, — нервно ответил преподаватель.

Я решилась на провокацию:

— Борис Александрович, а вы надолго с нами?

— Пока работа не будет закончена, — он понизил голос. — Я знаю, что не все так просто. Пока не понимаю, где подвох.

Мы замерли. Я всматривалась в его лицо, но не чувствовала угрозы.

— Ложный вызов? — осторожно предположила я.

На его лице боролись противоречия. Наконец он устало предложил:

— Выпьем?

Достал бутылку коньяка. Мы переглянулись и согласились. Алкоголь развязал языки. Когда Николай Алексеевич задремал, я решилась на прямой вопрос:

— Неужели партия — последний носитель истины?

— Не всегда, — неожиданно честно ответил он.

— После Чернобыля я все больше убеждаюсь: партию заполнили гнилые люди, — горько признался он. — Как же я устал от лицемерия!

— Политика предполагает это, иначе не продержаться.

— Раньше все было по-другому...

— Люди всегда говорят, что раньше было лучше. Но никто не знает, когда закончилось это «раньше».

— В какой-то момент я просто остановился, — тихо сказал он. — Задумался о том, что уже не вернуть. Видимо, старею.

— Если происходит переоценка ценностей, значит, не все потеряно.

Он посмотрел на меня затуманенным взглядом:

— Я никогда не верил в судьбу, но думаю, наша встреча произошла неспроста.

— Кто знает... — пожала я плечами.

Когда мы вышли на улицу, Калинин предложил подбросить нас на своей «Чайке». Я назвала адрес Николая Алексеевича, поймав удивленный взгляд заместителя министра.

Добравшись до общежития, я сухо попрощалась и побрела в комнату. Выслушав очередной восторженный рассказ Славы о свидании, я кратко пересказала вечерние события и отправила его спать.

Сама же еще долго лежала без сна, думая о странном повороте событий. Враги становились союзниками, чужие секреты оказывались общими, а грани между правдой и ложью размывались все сильнее.

Глава 22. Война и мир

«Когда человек захвачен своими эмоциями,

он сам себе не хозяин»

— Б. Спиноза

На следующий день всё вернулось на круги своя. Борис Александрович снова стал холодным чиновником, а наши перепалки возобновились с новой силой. Николай Алексеевич лишь устало вздыхал, слушая наши словесные дуэли.

После пар я пила кофе в своей комнате, когда появился Слава:

— Хорош дымить! — весело крикнул он, распахивая окно.

— Холодно, — буркнула я, кутаясь в свитер.

— Зато дышать можно, — парировал он. — Готовишься к встрече с зам. министра?

— Перед смертью не надышишься, — мрачно пошутила я, собираясь в архив.

В архиве меня ждал Калинин в безупречном костюме. Его взгляд скользнул по моей помятой рубашке и взъерошенным волосам.

— Кажется, недавно вы упрекали меня в невежестве, а теперь сами демонстрируете его, — холодно заметил он.

— И я рада вас видеть. Неудачный день? — язвительно парировала я.

— Вас это не касается, — отрезал он.

Напряжение росло. Наконец я не выдержала:

— Знаете, меня всегда поражало лицемерие партийцев. На мгновение я даже подумала, что бывают исключения... — я сделала шаг к нему. — От таких, как вы, стоит держаться подальше. Неудивительно, что в конце концов вы останетесь один в своей шикарной квартире...

— После таких слов люди обычно отправляются к расстрельной стене, — прошипел он, приближаясь.

— Учтите, я очень живучая. И если вы в этом убедитесь на практике... я найду способ заставить вас раскаиваться.

— Да что ты можешь знать обо мне? — усмехнулся он.

— О, гораздо больше, чем вы думаете. И теперь я не удивляюсь, почему ваша жена предпочла другого...

Это было последней каплей. Он ударил кулаком по стене так сильно, что стеллаж с книгами начал падать. В последний момент Калинин прикрыл меня собой.

Когда в дверях появился Николай Алексеевич, мы лежали в груде книг и бумаг.

— Что произошло? — спросил он.

— Ничего, просто кто-то не умеет держать язык за зубами, — сквозь зубы сказал Калинин.

— Аналогичная претензия, — прошипела я.

— Хватит! — неожиданно крикнул Николай Алексеевич. Его лицо побагровело. — Вы ведете себя как дети! Я устал от ваших выходок! Вы — эгоисты, не думающие о других, ранящие всех, кто пытается к вам приблизиться!

С этими словами он развернулся и вышел, оставив нас под грузом его слов.

— Нужно будет извиниться перед ним, — тихо сказал Калинин.

Я лишь кивнула.

Вечером я не могла уснуть. Ночная Москва завораживала своей монументальной красотой. Решив купить сигареты, я вышла на улицу и буквально врезалась в Калинина у киоска.

— Извините, — буркнула я.

— Видимо, внимательность вам не свойственна, — проворчал он.

— О, зато вы — эталон порядочности.

Но что-то в нем изменилось. Исчезла привычная надменность, осталась лишь усталость.

— Прогуляемся? — неожиданно предложил он.

Мы пошли по ночным улицам.

— На собрании генсек сообщил, что Николай Алексеевич занимается борьбой против термоядерного оружия под видом его изучения, — тихо сказал он. — Горбачеву это не понравилось.

— Неожиданно, — выдохнула я, представляя кадры взрывов из документальных фильмов.

— Меня назначили курировать это дело. После доноса генсек следит и за мной — недоволен, что я до сих пор не предоставил информацию о "заговоре".

— Последствий не избежать? — уточнила я.

— Они будут... неприятными для всех замешанных.

— Почему вы так резко изменились? — спросила я.

— Я многое понял, общаясь с вами. И ваши слова... оказались правдой.

— А что вы сами думаете о термоядерной угрозе?

— Сложный вопрос. Но я понимаю риски. В плохих руках и палка становится оружием, не говоря о ядерном... — он горько усмехнулся. — Финансирование всё уходит в эту сферу.

— И именно эти "плохие руки" послали вас в разведку?

Он промолчал, погрузившись в мысли. Эта странная девчонка, сначала нахамившая ему, а теперь ставшая... кем? Собеседником? Союзником? Она видела его слабость, но сохранила его секрет. Их беседы с этим наивным учёным были такими... человечными. Без фальши, которой была пропитана его жизнь.

— Кажется, я запутался, — прошептал он.

— Это нормально. Рано или поздно все сталкиваются с такими вопросами. Жизнь — странная штука.

— Как было бы хорошо знать будущее...

— Будущее — понятие относительное. Для кого-то оно уже наступило, для кого-то ещё нет.

Мы дошли до моего общежития.

— Будьте осторожны, — тихо сказал он. — КГБ не дремлет.

Это была наша последняя спокойная ночь. Впереди нас ждал перелом, запустивший череду событий, которые ещё раз докажут: жизнь и смерть идут рука об руку.

Глава 23. Новогоднее чудо

«Новогоднее настроение –

это когда рад видеть даже тех, кто ошибся дверью»

— М. Мамчич

До Нового года оставалось две недели. Все вокруг готовились к празднику — наряжали елки, развешивали гирлянды. Даже Слава, обычно равнодушный к таким вещам, ворвался ко мне с полными пакетами мишуры и игрушек.

— Будем украшать комнату! — весело объявил он.

— Увольте, — я скептически осмотрела содержимое пакетов. — Не потерплю этого разноцветного безумия.

— Да ладно! Хоть какой-то праздник в этой сумеречной зоне. — Он обвел взглядом мою аскетичную комнату.

— Я скорее повешусь на этой мишуре, чем позволю развесить ее по стенам.

Слава вдруг серьезно посмотрел на меня:

— Разве ты не хочешь хоть ненадолго вернуться в детство? Где все блестит, сияет, напоминает живую сказку?

Горькая усмешка сорвалась с моих губ. Я отвернулась к окну, где кружились снежинки.

— Я что-то не то сказал? — неуверенно спросил он.

— Нет, все в порядке. — Я вздохнула. — Просто... праздник был у меня лишь однажды. И сейчас это кажется таким далеким.

— Прости, я не хотел тебя обидеть. Я так мало о тебе знаю...

— Ничего страшного. — Я мягко улыбнулась. — Ты не мог знать.

— Решено! Мы устроим тебе такой праздник, который ты никогда не забудешь! — воскликнул он.

В итоге мы потратили пол вечера на украшение комнаты. Когда мы закончили, комната преобразилась — гирлянды переливались всеми цветами радуги, отражаясь в темных стенах.

— Смотри, как красиво! — восторженно произнес Слава.

— Да, красиво, — согласилась я, наблюдая, как его глаза сияют детским восторгом.

Вдруг он вспомнил о подарке для Людмилы — изящной броши-бабочки с сапфирами. Но когда я взяла ее в руки, голова загудела, и перед глазами возник образ рыжеволосой женщины, примеряющей это украшение. Я выронила брошь, схватившись за виски.

— Что случилось? — встревожился Слава.

— Ничего, уже прошло, — слабым голосом ответила я, замечая, что татуировка на руке снова пришла в движение.

Разговор перешел на Людмилу. Оказалось, она избегает отношений из-за трагической гибели своего жениха — Павла. Услышав это имя, я замерла. Жизнь действительно несправедлива...

Вскоре появилась сама Людмила. Оставшись наедине, она призналась мне в своих терзаниях:

— Я запуталась. Совсем недавно погиб мой жених, а я уже испытываю чувства к другому...

— Понимаешь, как бы тяжело ни было, жизнь не стоит на месте, — тихо сказала я. — Прошлое не вернешь, но, если застрять в нем навсегда, ничего хорошего не выйдет.

— И как ты справилась с этим?

— Мне помогли. Выговорившись, излив душу, я смогла отпустить прошлое. Не выкинув его, а оставив небольшую дверцу. И каждую ночь возвращаться к нему — всего на час. Именно это помогает мне не сойти с ума.

Когда пришел Слава, они ушли к нему — им было о чем поговорить.

В мастерской у Владимира Афанасьевича царило оживление. Он показал мне почти готовые шестеренки для механизма:

— Осталось только вырезать узор зубчиков!

Я прикоснулась к теплому металлу, и он слабо завибрировал в ответ. Но вместо радости меня охватила тоска — слишком сильно я влилась в эту жизнь, слишком привязалась к людям.

За вином мы разговорились:

— Эх, не верю я в чудеса, — махнул рукой Владимир Афанасьевич.

— Зря. Порой они случаются, просто мы не всегда замечаем их.

— А разве наша встреча не чудо? — подняла я бокал.

— Приятная случайность, — усмехнулся он.

— Порой я думаю, что ты самое настоящее чудо, — вдруг серьезно сказал он. — Иногда мне кажется, что все это сон. Боюсь, что в какой-то момент ты просто испаришься...

— Люди просто так не исчезают, — просто ответила я, хотя сама часто думала о том же.

Канун нового года застал меня в архиве — я вернулась за забытым портфелем Николая Алексеевича. Дверь захлопнулась, ключи остались снаружи.

-Сука, да, что за проклятие такое – выругалась я, чиркая колесиком зажигалки, закурив.

-Полностью согласен – раздался за стеллажами знакомый голос, от чего я аж подпрыгнула на месте, чуть не выронив сигарету.

-Вы то, что тут забыли, Борис Александрович? – раздраженно спросила я, нахмурившись.

-Это уже не имеет значения – устало ответил политик, присаживаясь на соседний стул.

До Нового года оставалось два часа, набор отмычек остался в портфеле, который в данный момент валяется под кроватью в комнате, еще и компания как раз под стать настроению.

-В вашей сумке, случайно, не завалялось чего покрепче? – скептически, без особой надежды, спросила я, откинувшись на спинку.

Вздохнув, мужчина открыл замок, доставая бутылку армянского коньяка, водрузив ее на стол. Следом показался желтый лимон, также перекочевавший из сумки на стол.

-Как пошло – усмехнувшись, протянула я, осматривая спиртное и закуску.

-Довольствуйтесь тем, что имеется, – грубовато ответил политик, откупоривая крышку бутылки, - правда, лимон нарезать нечем.

Хитро усмехнувшись, я вытащила из-за пояса брюк новенький нож – «Финка НКВД», черная рукоятка поблескивала в свете лампы, проведя по гербу СССР, ощущая его шероховатость, наслаждаясь новым приобретением.

-Откуда он у вас? – настороженно поинтересовался Борис Александрович, смотря на серебряный клинок.

-Мой подарок мне же на Новый год – пожав плечами, ответила я, хватая со стола лимон.

Быстро нарезав закуску, выложив круглые дольки на чистый лист бумаги, я вытерла нож, убирая его в кожаные ножны на поясе.

Пить придется из горла, стаканы или другая посуда здесь не предусмотрена, однако, лично меня это мало волновала в данный момент. Притянув к себе бутылку, я сделала большой глоток, алкоголь приятно обжег горло, стекая в пищевод, по телу разлилось тепло, согревая замерзшие конечности. Затянувшись сигаретой, отдала бутылку мужчине, закусив лимоном. Потрескавшиеся губы защипало от сока, быстро вытерев их рукавом кофты, закинула ногу на ногу.

Взяв в руки дольку лимона, политик сделал глоток, тут же закусив, морщась от кислого вкуса, поставив бутылку на стол. Стянул с шеи галстук, расстегнув пуговицы на темно-сером пиджаке.

-Почему вы не дома? – спросил мужчина, пристально смотря мне в глаза.

-Могу задать тот же вопрос – усмехнувшись, нахально ответила я, так же пристально смотря на политика.

Игра в «гляделки» продолжалась пару минут, пока министр не прикрыл глаза, разрывая контакт.

-У вас тяжелый взгляд – заметил Борис Александрович, вновь открыв глаза.

-Из ваших уст это звучит, как комплемент – ехидно ответила я, сделав второй глоток из бутылки.

-Если для вас это является комплементом, то вы явно не избалованы вниманием – произнес Борис, легкая улыбка растянулась на его лице, карие глаза заблестели от выпитого алкоголя.

-Как всегда зрите в самый корень – непринужденно парировала я, закурив.

-Это прискорбно – хмыкнув, прошептал мужчина.

-От чего же, лично меня не сильно беспокоит данная тема – пожав плечами, ответила я.

-А что же вас беспокоит? – поставив бутылку на стол, спросил мужчина хрипловатым голосом.

-О, много чего, в основном темы с философским уклоном, смысл жизни, смерти, судьбы – непринужденно ответила я, не желая останавливаться на подробностях.

-А, я вот не верю в судьбу – закинув ногу на ногу, проговорил политик, задумчиво уставившись на дальнюю стену.

-Интересно, какой смысл вы вкладываете в это понятие? – задала я вопрос, ехидно усмехнувшись.

- Стечение обстоятельств, не зависящих от воли человека – быстро ответил он, заученной фразой.

-Оу, типичная ошибка обыденного сознания, не пробовали посмотреть на проблему с другой стороны? – ухмыльнувшись, спросила я.

-С какой же? – уточнил он, переведя взгляд на меня.

-Взглянуть на судьбу, как не на нечто потусторонне, не делать из нее фатум, - разведя руками, я наклонилась вперед, опершись руками на колени, - судьба вполне реальный феномен, стоит всего лишь правильно поставить вопрос. Например, какова ваша судьба, Борис Александрович? – прервавшись, неожиданно задала вопрос.

-Не знаю, политическая карьера – неуверенно ответил он, нахмурив густые брови.

-Что первое пришло вам в голову, стоило мне озвучить вопрос? – продолжала я наседать на собеседника.

-Может это покажется смешным, но первое яркое воспоминание, которое пришло мне на ум, это война, горячие точки, постоянное движение вперед – тихо ответил партиец, склонив голову вниз, сцепляя руки в замок.

-Что ж, видимо именно там вы чувствуете себя комфортно, как бы парадоксально и дико это не звучало, – просто проговорила я, пожимая плечами, - это как в ассоциациях, первое, что приходит на ум, то и является вашей судьбой, видимо, находясь в горячих точках, что-то изменилось в вас, причем не обязательно в плохом ключе.

-Никогда об этом не задумывался, старался стереть эти воспоминания из головы, правда, получалось плохо, – шепотом заметил мужчина, дотянувшись до бутылки коньяка, - а что вас приходит на ум, Ася? – протянув коньяк мне, спросил он.

-Свобода, путешествия, когда мчишься по пустынной трассе на больной скорости, так, что ландшафт сливается в одно темно-серое пятно с проблесками света, тяга к чему-то новому – задумчиво ответила я, отпивая алкоголь, вкус которого уже ощущался не так ярко, как в первый раз.

-Вам хорошо одной? – серьезно спросил политик, внимательно наблюдая.

-Я не одна – непринужденно ответила я, вытаскивая очередную сигарету.

-Вас не тяготит одиночество? – немного переформулировав вопрос, произнес мужчина.

-Нет, не тяготит, я понимаю ценность одиночества, люблю его, - хмыкнув, ответила я, затянувшись, - а, может я просто убедила себя в этом, - легко добавила, выпуская струи серого дыма.

-Мне не понять вас – огорченно произнес мужчина, делая глоток из бутылки, и протягивая ее мне.

-Не мудрено, порой мы сами себя то понять не можем – философски изрекла я, допивая алкоголь.

-Интересная татуировка – от резкой смены темы разговора, я удивленно моргнула, переведя взгляд на красный рисунок на левой руке.

-Да, чудная – согласилась я, покрутив ладонь.

-Позволите? – указав на мою руку, спросил мужчина.

Кивнув, я закатала рукав до сгиба локтя, протягивая руку мужчине. Осторожно взяв мою ладонь в свою, он провел по контуру рисунка, очерчивая латинские цифры, неожиданно, татуировка тускло засияла, на секунду удивленно замерев, мужчина списал все на алкоголь, не придав значения странному явлению, продолжая вести теплыми пальцами по холодной коже. Внутри разливалось тепло от прикосновений, сидя на стуле, я завороженно наблюдала за тем, как мужчина, стоя на корточках, осторожно проводит по изогнутым линиям, наткнувшись на преграду в виде рукава кофты, он вскинул голову, уставившись карими глазами, в тусклом свете отливающими зеленым, чувство сильного дежавю посетило мою голову, словно я переживала этот момент уже не первый раз, еще и цифры начали перетекать одна в другую. Подавшись вперед, мужчина осторожно, будто боясь сделать что-то не так, коснулся моих губ своими, ощущая терпкий вкус никотина, оставленного недокуренной сигаретой, от чего по его телу пробежалась волна мурашек, плавно перетекая ко мне.

Внутри разгорался настоящий пожар, запертые до сих пор демоны, подняли свои головы, натягивая железные цепи, нервы напряглись, словно канаты, больно врезаясь в окаменевшие мышцы. Ответив на поцелуй, я поднялась на ноги, увлекая мужчину за собой, разница в росте казалась просто огромной, шея затекла.

Резко толкнув Бориса в грудь, я столкнулась с сопротивлением, что только добавляло масло в огонь. Немного отстранившись, я взглянула в глаза напротив, губы растянулись в оскале, проведя языком по пересохшим губам, еще раз толкнула мужчину в грудь, на этот раз он все же сел на стул, наблюдая за дальнейшими действиями с моей стороны. К страсти примешалась злость, темно-зеленые глаза опасно блеснули в полумраке комнаты, заставив мужчину на секунду опасливо вжаться в спинку стула. Вскинув одну ногу, я опустила стопу по центру стула, нависнув над министром, словно хищный зверь над своей жертвой. Усмехнувшись, он одним сильным движением притянул меня к себе, вынуждая опуститься на его колени.

До Нового года оставалось ровно полтора часа, плюнув на все правила, я впервые за долгое время отдалась на волю эмоций, позволяя им всецело управлять мной, бушевать в душе, так изголодавшейся по ним.

Лежа на широком черном пальто мужчины, брошенном на пол, я удовлетворенно закурила, наслаждаясь приятным опустошением, эмоции нашли выход, оставив после себя умиротворяющую пустоту. Закинув руку за голову, выпуская кольца сизого дыма, ощущая на языке горький привкус крепких сигарет, прислушивалась к легким прикосновениям мужчины, обводящим длинными пальцами сеточку мелких белых шрамов на правом плече, плавно спускаясь по ключицам вниз, он коснулся все еще немного алого рубца на правом боку, следуя по дуге до самой спины, мышцы напряглись, и я перевернулась на живот, опустив подбородок на сложенную в локте руку. Кожей ощутив шокированный взгляд мужчины, изучающий длинные тонкие полосы, побелевшие от времени, некоторые из них пересекали спину поперек, некоторые заканчивались на середине, наслаиваясь друг на друга, образуя неровные кресты. Проведя ладонью по моей спине, Борис почувствовал, что некоторые шрамы не выпуклые, просто полоски, словно нарисованные белым карандашом на фарфорового цвета коже.

-От куда они? – едва слышно спросил мужчина, изучая каждый по отдельности.

-Отпечатки прошлого – глухо ответила я, не желая вспоминать о причине их возникновения.

Промолчав, он прикоснулся к спине губами, оставляя дорожку поцелуев на выпирающем позвоночнике, резко обернувшись, я затушила сигарету, откладывая ее подальше.

-Пора возвращаться в реальный мир – прошептала я, кинув быстрый взгляд на часы.

-Пора – подтвердил он, поднимаясь на ноги, протягивая мне руку.

Быстро одевшись, я пошарила в карманах в поисках чего-то тонкого и острого, нащупав скрепку, вытащила ее на свет. Разогнув ее в прямую линию, вновь согнула пополам, приблизившись к двери, и присев на корточки, вставила получившуюся отмычку в замочную скважину. Немного поковырявшись, прислушиваясь к щелчкам, помогая себе ножом, все же вскрыла нехитрый механизм, отворяя дверь.

Собрав за собой весь мусор, мы вышли на улицу, пройдя не замеченными по институту, напоследок пристально посмотрев друг другу в глаза, ощущая легкую печаль в душе, разошлись.

Добравшись до общежития на мотоцикле, я быстро поднялась до своей комнаты, внутри царил настоящий переполох, но стоило мне захлопнуть дверь, как несколько взволнованных пар глаз уставились на меня, шум резко стих.

-Где ты пропадала? – первым отмер Слава, задавая мне волнующий всех вопрос.

-В архиве – коротко ответила я, стягивая куртку.

-Что там можно было так долго делать? – недоверчиво уточнил Владимир Афанасьевич, до этого успокаивающий разволновавшуюся не на шутку Людмилу.

-Читала, - быстро ответила я, - скоро куранты, пора бы наполнить бокалы, - добавила, переводя тему в другое русло.

По лицам собравшихся было заметно, что они не поверили не единому моему слову, желая докопаться до истины, однако, на помощь мне пришел Николай Алексеевич, откупорив бутылку шампанского. Звук вылетающей пробки заставил всех обернуться. Разлив содержимое по бокалам, он со скромной улыбкой, поднял совой.

-Предлагаю проводить старый год – произнес тост преподаватель, становясь рядом со мной.

Звон бокалов разбавил тишину, отвлекая всех от моей персоны, благодарно кивнув за это мужчине, я отпила шампанское из тонкого хрустального бокала.

По комнате пробежалась волна шепота, перерастающего в настоящий гомон, со всех сторон начали звучать тосты, стук ложек о стенки тарелок, скрип стульев, все это разрядило обстановку. Присев на стул, я придвинула к себе тарелку с салатом, накладывая себе немного, остальные уже вовсю уплетали угощения, восхищаясь талантами Людмилы и Славы, те лишь смущенно улыбались, отмахиваясь от комплементов. Постепенно непринужденные разговоры окончательно затерли момент моего появления, в воздухе зависло торжественное ожидание курантов, оповещающих о наступлении Нового года.

-Натяни ворот кофты повыше – раздался голос Николая Алексеевича у самого уха.

-Спасибо – так же тихо выпалила я, последовав совету преподавателя, в глазах которого светились веселые искорки, кажется он обо все догадался.

За окном прогремели первые залпы салюта, на мгновение освещая комнату яркими вспышками, куранты пробили один раз. Поднявшись на ноги, мы подняли бокал, вслух отсчитывая удары огромных часов, в глазах окружающих меня людей застыл детский восторг, от чего я улыбнулась краешком губ.

— Три... два... один... Ура! — хором крикнули мы, и бокалы звонко встретились.

1987 год наступил. Сидя в кругу близких людей, я с тоской думала о том, что это мой последний Новый год здесь. Владимир Афанасьевич подарил готовые шестеренки — машина времени была исправлена. Но почему же на душе было так паршиво?

Устало вздохнув, я отогнала мрачные мысли. Хотя бы в эту ночь я хотела забыть о всех проблемах и просто наслаждаться моментом.

Глава 24. Ночные исповеди

«Ночью у мыслей есть особенность

срываться с поводка и гулять на свободе»

— С. Кинг

Разошлись все только под утро. Слава с Люсей удалились в комнату парня, Олег забрал с собой Владимира Афанасьевича, уговорив подвезти того до дома, а Николай Алексеевич мирно посапывал на моей кровати. Не решившись его будить, я присела на стул, разложив на столе свои подарки.

Включив музыку в наушниках, принялась разворачивать подарочную упаковку. Вскоре вся «скорлупа» была отброшена. Внимательно обведя взглядом разнообразные предметы, я притянула к себе один из них — металлический портсигар с рельефным изображением карты Советского Союза, в центре которой выделялись красные серп и молот. Над ними была крохотная надпись «Москва». Зная о моем пристрастии, Слава угадал с подарком. Отложив его в сторону, потянулась за другим.

Тонкие кожаные перчатки с заклепками на запястье. Натянув одну на руку, ощутила, как ткань приятно облегает пальцы и ладонь, словно становясь второй кожей. Как только Олег умудрился узнать о моем размере — загадка.

Далее последовал подарок Людмилы — швейцарский шоколад в ярко-желтой упаковке. Улыбнувшись, пообещала себе обязательно попробовать его. Доротея не раз сетовала, что в СССР шоколад был гораздо вкуснее — вот и сравним.

Последним оказался подарок Николая Алексеевича. Честно признаться, его выбор приятно удивил меня. Держа в руках черные мотоочки с тонкими стеклами, внешне напоминающие стиль стимпанк, я тут же захотела их опробовать. Однако сил выходить на улицу не было, поэтому отложила их до завтра.

Переложив сигареты в новый портсигар, откинулась на спинку стула, закинув ноги на стол, взяла недопитую бутылку шампанского. Потягивая игристый напиток прямо из горла, взгляд задержался на спящем ученом. Зевнув, я ощутила, как тело наполняется тяжестью, усталость разом навалилась на плечи. Еще раз покурив, допивая алкоголь, улеглась в одежде на край единственной кровати, кое-как сдвинув мужчину к стене.

Стоило моей голове коснуться подушки, как сознание провалилось в царство Морфея, унося меня за границы реальности.

Проспав до самого вечера, я не заметила, как комната приобрела первоначальный вид. Слава вместе с Люсей убрали все со стола, составив остатки еды в небольшой холодильник, и быстро удалились на улицу — прогуляться по Красной площади, поглядеть на огромную ель, украшенную разноцветными игрушками.

Открыв глаза, я уставилась в темноту комнаты. Свет от уличных фонарей растекался по столу, едва разгоняя темноту. Поднявшись на ноги, выпила воды, заботливо оставленной у кровати Славой, отправилась в душ. Приведя себя в порядок, надела чистые штаны и теплую кофту. Несмотря на то, что батареи грели, теплее в комнате не становилось.

Заварив кофе, опустилась на стул, закурив сигарету. В наушниках играла очередная рок-композиция. Холодные руки обхватили горячую кружку, немного согреваясь.

Внезапно дверь распахнулась, и на пороге возник Борис Александрович. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

— Нужно срочно поговорить. У меня мало времени. Встретимся у Олега, — быстро проговорил он, протягивая мне бумажку с адресом.

— Хорошо, — ответила я, пряча клочок бумаги в карман штанов.

Кивнув, мужчина удалился. Вместо него на пороге показался Слава, придерживая Людмилу за руку и неодобрительно посматривая в спину удаляющемуся политику.

— Чего он хотел? — напряженно поинтересовался парень, закрывая за собой дверь.

— Папа никогда не приходит просто так, — нервно заметила Люся, прижимаясь к Чуме.

— Скоро узнаю, — туманно ответила я, решив сначала разобраться в загадочном поведении мужчины.

— Будь осторожна с ним. Он опасный человек, — тихо прошептала Людмила, глядя на меня.

— Не переживай, я не первый день с ним знакома, — успокаивающе ответила я. — Однако странная реакция на родного отца, — задумчиво протянула, вглядываясь в светлые, практически кукольные глаза девушки.

— Он неплохой, ты не подумай. Просто в последнее время он стал грубым и нелюдимым, часто задерживался на работе, а когда возвращался, они с мамой кричали друг на друга... Пока она не ушла от него, — торопливо ответила девушка, присаживаясь на кровать. — В детстве папа часто брал меня на дачу, мы играли вместе, собирали грибы в лесу. Не знаю, что произошло потом, — грустно добавила она, опустив длинные ресницы.

— Не злись на него. У него могли быть причины для резкой перемены, но он все так же твой отец, — пожав плечами, произнесла я, поднимаясь на ноги. — Береги его. Родители — это прекрасно.

Схватив куртку с вешалки, я вышла в коридор, не забыв прихватить со стола подаренные мотоочки.

На улице бушевала метель. Натянув очки на лицо, я улыбнулась — наконец-то глаза перестанут слезиться от потоков ветра. Запустив руку в карман в поисках ключей, нащупала что-то твердое. Вытащив предмет наружу, обнаружила маленькую темную коробочку. Открыв крышку, я увидела внутри серебряный кулон волка с глазами-рубинами, переливающимися алым цветом.

В голове всплыли воспоминания вчерашней ночи. Борис Александрович, подавая мне куртку, чуть задержался — видимо, я просто не заметила вчера лишнего в карманах.

Закинув кулон во внутренний карман, чтобы не потерять по дороге, села на мотоцикл, отправляясь по указанному адресу. Дорога оказалась недолгой — уже спустя тридцать минут я припарковала мотоцикл у подъезда. Заходя внутрь, поднялась на пятый этаж, постучала в дверь с цифрой «87».

Спустя пару минут Олег впустил меня в квартиру. В помещении витало напряжение, на лице мужчины застыла маска задумчиво-тревожного настроения. Поприветствовав меня, он провел на кухню, где уже сидел заместитель министра, нервно постукивая пальцами по столешнице. Переведя на меня хмурый взгляд, он молча указал на стул, пока Олег готовил горячий кофе.

— Может, все же посвятите в тайны анонимного кружка? — переводя взгляд с одного на другого, тихо спросила я.

— Маркин узнал, кто причастен к гибели его сына. Разумеется, по его сугубо личному мнению, — мрачно отозвался Олег, потирая покрасневшие глаза.

— Откуда? — мой голос прозвучал глухо, однако лицо по-прежнему оставалось спокойным.

— Не знаю. Информацию передал один мой хороший знакомый, которому я доверяю, — ответил мужчина, протягивая мне готовый кофе.

— Это еще не все, — подал голос заместитель министра. — По приказу генерального секретаря ко всем, кто причастен к изучению водородной бомбы, будет приставлено наблюдение.

— Я так понимаю, таинственный доброжелатель выведал еще что-то? — уточнила я, глядя на политика.

— Не просто выведал — стащил документы. Я поэтому в тот день был в архиве, пытался узнать, кто является стукачом. Однако он опередил меня, — раздраженно ответил мужчина, злясь сам на себя.

— В общем, расклад такой: действовать нужно осторожно. Я постараюсь вразумить Николая Алексеевича. Лишний раз лучше не светиться вместе, иначе доверие к вам окончательно упадет, что усложнит нам задачу, — немного подумав, произнесла я. — И еще — стоит разобраться наконец с тем, кто действительно причастен к гибели Павла, — сжав кулаки, добавила я.

Посидев еще немного, молча переваривая информацию, изредка озвучивая соображения, как лучше поступить, все же в конечном итоге остановились на том, что было предложено изначально.

— Лучше бы тебе вообще на какое-то время уехать из Москвы, — обреченно произнес Олег, заручившись молчаливой поддержкой Бориса.

— Не вариант. Сколько от проблем ни бегай, все равно настигнут рано или поздно, — горько усмехнувшись, ответила я.

— Ты не знаешь Маркина. Если он что-то задумал, его не остановить. К тому же, имея поддержку всего КГБ, ему не составит труда найти тебя, — тихо добавил заместитель министра, сжимая кулаки под столом.

— Вы прав, этого Маркина я не знаю, — отстраненно ответила я, погрузившись в свои мысли.

— Не понял, — нахмурившись, озадаченно произнес мужчина.

— Не важно. Знаю я таких людей, сталкивалась. Поэтому и не уеду никуда, — серьезно заявила я, поднимаясь из-за стола.

Последовав моему примеру, Борис тоже вышел в коридор, забирая с вешалки пальто. Натянув куртку, я обернулась к Олегу:

— До встречи. Если что-то изменится — сообщи мне.

Попрощавшись, вышла из квартиры. Кажется, мое возвращение домой откладывается.

— Постой, — сказал Борис, догоняя меня на лестнице.

— Вы помирились? — спросила я, продолжая спускаться вниз.

— Откуда ты знаешь? — удивленно посмотрев на меня, уточнил мужчина.

— Я же говорила, что владею достаточной информацией, — пожав плечами, ответила я.

— Да, Олег сразу же сообщил мне о том, что узнал. Он переживает за тебя, — произнес заместитель министра, открывая передо мной дверь.

— А с тобой связался, потому что ты часто пересекаешься с председателем КГБ и знаешь явно больше, — предположила я, остановившись напротив мужчины.

— Верно. Я могу помочь, — согласился он, покачав головой.

Кивнув, я собиралась вернуться домой, но Борис Александрович остановил меня, положив руку на плечо.

— Проедемся? — спросил он, указывая на черную «Чайку».

— Если только я за рулем, — усмехнувшись, ответила я, с вызовом глядя в карие глаза.

Немного помявшись, он все же согласился, протягивая мне ключи от машины. Сев за руль, я восхищенно провела рукой по передней панели, ощущая полированную поверхность. Обхватив тонкий руль, завела машину. Пришлось немного повозиться с управлением — все же это не те иномарки, что популярны в моем времени. Но приноровившись, я поняла всю прелесть советского автопрома.

Это ни с чем не сравнимый опыт. На душе стало немного легче, глаза загорелись азартом. Жаль, в наше время такие уже не производят — иначе бы я давно приобрела себе «Чайку», наплевав на законы авто-моды. Прикоснуться к части истории было гораздо ценнее любого навороченного мерседеса.

Указывая мне путь, мужчина изредка поглядывал на меня, улыбаясь, стоило ему заметить блеск искренней радости в моих глазах. Выехав на безлюдную дорогу, мы очутились на пустыре, окруженном высокими елями, припорошенными снегом.

— Послушай, я понимаю, что ты не уедешь. Но прошу — не геройствуй, не лезь на рожон, — произнес мужчина, глядя на меня взволнованным взглядом.

— Я не собираюсь подставляться, это я могу обещать. Но как пойдет дальше — никто не знает, — ответила я, заглушив мотор.

Было непривычно ощущать заботу, знать, что кто-то переживает о тебе, старается защитить, помочь. Это сбивало с толку. Заметив смятение в моих глазах, Борис обнял меня, притягивая к себе. В его медвежьей хватке становилось спокойнее, словно он забирал часть того груза, что вновь давил на плечи.

Как бы я ни храбрилась, ни строила из себя неприступную крепость, вечно скрывая чувства, решая свои проблемы самостоятельно, порой хотелось просто отпустить все, дать волю чувствам, поплакать. Но я, кажется, все свои слезы выплакала уже давно — осталась только тоска и тупая боль, пронзающая сердце всякий раз, стоило мне вспомнить мертвые лица близких людей.

Я устала бегать, устала скрываться. Надоело. Сейчас или никогда — этому Маркину я точно не позволю забрать то дорогое, что у меня осталось.

— Спасибо за подарок, — тихо прошептала я куда-то в изгиб шеи мужчины.

— Пожалуйста, — последовал такой же тихий ответ.

Так хорошо было сидеть в этой машине, вдалеке от проблем, от вечной суеты, наслаждаясь темнотой ночи, ощущая молчаливую поддержку. Однако, как я уже говорила, проблемы сами себя не решат. Пора было возвращаться — завтра нужно будет первым делом навестить преподавателя, сообщить ему о слежке и сложившейся ситуации.

Заведя мотор, мы молча вернулись в город. Уже собираясь выйти из машины, я была остановлена сильной рукой Калинина, сжавшей мое запястье.

— Что-то еще? — удивленно глянув на мужчину, уточнила я, возвращаясь на сиденье.

— Мы так и не отпраздновали Новый год, — улыбнувшись, протянул он. — К тому же сейчас нужно наслаждаться моментом. Боюсь, что после сегодняшнего дня все изменится, — печально прошептал Борис, опустив взгляд на руль машины.

Немного подумав, я все же захлопнула дверь авто, ожидая описание маршрута следования. Плевать на все — я имею право на единственный нормальный выходной, который проведу так, как хочу я сама, без спешки, суеты и решения проблем. Я слишком устала бежать, решив хоть на минуту остановиться в сумасшедшей погоне, отдышаться, чтобы потом вновь продолжить нескончаемый путь.

Добравшись до дома заместителя министра, мы поднялись в квартиру. Щелкнув выключателем, политик понял, что свет отключили на неопределенное время.

Полумрак комнаты приятно действовал на уставшие глаза, позволяя отдохнуть от яркого света электрических ламп. На низеньком столе перед диваном полыхали две свечи, изгибаясь в причудливом танце. Белый воск стекал на блюдце, образуя интересные узоры. Сквозь неплотно зашторенное окно в комнату просачивался серебристый свет луны, плавно растекаясь по стенам и деревянному полу, чуть поблескивая в свете огня.

В комнату тихо вошел Борис, осторожно ступая в темноте. В руках у него были зажаты два бокала с красным вином. Бордовая жидкость колыхалась в стеклянных сосудах, издалека напоминая кровь. Протянув один мне, он присел рядом, устало откинувшись на спинку дивана.

— Да уж, умеют коммунальщики устроить людям романтический вечер, — весело заявил он, намекая на недавнее отключение света во всем доме.

— Согласитесь, Борис Александрович, компания тоже весьма подходящая, — усмехнувшись, тихо ответила я, отпивая красное вино из бокала.

— Вы так думаете, Ася? — ехидно уточнил он, склонив голову ко мне.

— Вы предпочли бы оказаться в столь интимной обстановке с Олегом или Николаем Алексеевичем? — иронично проговорила я, глядя сквозь полуопущенные веки.

— Что ж, под таким углом я не смотрел на сложившуюся ситуацию, — смиренно произнес он, откидывая голову на спинку, устремив взгляд в потолок.

Поднявшись на ноги, я прошла к окну, уставившись задумчивым взглядом в щель между шторами. Серебряные лучи окутали мою невысокую фигуру, словно флер, придавая ей таинственности. Не сводя с меня взгляда, Борис завороженно наблюдал за молчаливой фигурой, окутанной лунным свечением.

— То ли девочка, то ли видение, — прошептал он едва слышно.

Обернувшись, я загадочно улыбнулась краешком губ, отпивая из бокала. Плавно передвигаясь по комнате, задержалась у гитары, притаившейся в дальнем углу и переливающейся металлическими струнами.

— Что реально, что нет,

Никогда не узнать человеку.

Мы привыкли скрываться в тени веков,

Не ступая на землю с рассветом.

Я реальная, я призрак,

Я некто, никто…

Попробуй, узнай, если смелый… — не сводя взгляда с мужчины, прошептала я пришедшие на ум строчки.

— Прикоснувшись к самой душе,

Задеваешь незримые струны.

Будоража ослабшее сердце в ночи,

Исчезая под утро с рассветом, — тихо ответил Борис, следуя за мной взглядом.

Поразительно, как меняет человека ночь и бокал вина. Еще недавно он кричал так, что в пору было затыкать уши. А сейчас поражает талантом стихосложения, что вводит в диссонанс.

Подхватив гитару с пола, я присела на низкую банкетку, осторожно, на пробу, проводя кончиками пальцев по тугим струнам. Комнату наполнил мелодичный звук, пронзая своей печалью два одиноких сердца. Прикрыв глаза, я тихо запела пришедшие на ум строчки песни, что я так любила слушать в своем времени.

— Я просто никчёмный мечтатель

Не знающий как это глупо

Смотреть на себя из прежних времён

Раскапывать старые трупы

Ты знаешь, что сказки врут,

День снова идёт на убыль

Пора возвращаться домой…

Голос зазвучал громче, строки слетали с губ, утопая в темноте комнаты. Эта песня с первого аккорда зацепила меня — казалось, она точно описывала все мои переживания, мою жизнь.

— Оставим руины и груды

Оставим сомнения тут

Нет времени ладить с собой

Я знаю, что компасы лгут.

Ведут не туда через боль

Но где этот нужный маршрут

Я все бы отдал за совет

Я будто бы твой пассажир,

Что не заплатил за билет…

Борис завороженно следил за тонкими пальцами, плясавшими по струнам, вытягивая из музыкального инструмента чарующие звуки. Тихий голос проникал в самую суть, задерживаясь в сознании, обретая форму, складываясь в определенные образы.

— Снова скитаясь непокорно,

Города, дворцы, бараки, катакомбы

Череда

Тяжёлых дней, ненужных слов

Опять все сложится не так

И что тогда?

Глубоко вздохнув, я открыла глаза, столкнувшись со взглядом карих глаз.

— Я просто буду плыть в никуда

В темноту

Мне так легче не сбиться с пути

Ты говоришь мне, что я пропаду

Что если и так, почему мне должно повезти?

Я буду плыть в никуда

В темноту

Мне так легче не сбиться с пути

Ты говоришь мне, что я пропаду

Что если и так, почему мне должно повезти?

Я просто бездумный искатель

Не помнящий, что ему нужно

Скитаясь от точки до точки

Смыкая прямые в окружность

Сомнения путь не подскажут

Предчувствия так эфемерны

Мне просто безумно страшно

А значит путь выбран верно

За поворотом тишина

Или скандал

Кто победил, кто проиграл

Забрал свое, свое отдал

Снова поднялся, вновь упал

Все починил, и все сломал

Я все нашел, и я все потерял

Отчаянно ударив по струнам, я горько усмехнулась, не прекращая петь.

— А горизонт рисует формы

Темнота

Снова сгущается теперь

Пришла пора

Тяжёлых дней, ненужных слов

Опять все сложится не так

И что тогда?

Я просто буду плыть в никуда

В темноту

Мне так легче не сбиться с пути

Ты говоришь мне, что я пропаду

Что если и так, почему мне должно повезти?

Улыбка растянулась на губах, отчаянное смирение наполнило душу — я наконец приняла все то, что случилось в моей жизни. Все события недавнего прошлого проносились перед глазами, вызывая странное чувство, которое трудно описать словами. Словно сидя в камере смертников, я наслаждалась тем, что имею, — абсолютной свободой духа. Меня можно было заковать в цепи, бросить в темную камеру с решеткой, но никто и никогда не сможет лишить меня моей свободы, той, что ведет меня вперед, зажигает свет во мраке, подобно маяку в бушующем океане. Все это внутри меня, и я принимаю это.

— Я просто буду плыть в никуда

В темноту

Мне так легче не сбиться с пути

Ты говоришь мне, что я пропаду

Что если и так, почему мне должно повезти?

Последний аккорд сорвался со струн гитары, возвращая тишину в просторную комнату. Свечи почти догорели, темнота постепенно заполняла все вокруг, захватывая последний оплот света в центре комнаты.

— Ты соткана из тайн и загадок, и некоторые из них не предназначены для посторонних ушей, — спустя недолгое молчание прошептал Борис, поднимаясь на ноги.

— Я и сама частенько не понимаю, кто я на самом деле. Однако одно я знаю точно, — усмехнувшись, я отложила гитару, поднимаясь с банкетки, — я — это я, как бы банально это ни звучало.

— И такой больше нет, — согласился мужчина, прижимая меня к себе.

Город постепенно окрашивался в золотистые цвета восходящего солнца. Еще немного — и прекрасное, таинственное мгновение разрушится. А пока этого не случилось, я устало посмотрела в глаза мужчины, обвивая его шею руками.

Глава 25. Перед лицом бури

«Видно нет иных дорог -

Прямо - долг, и там же смерть»

— "Белый снег"

Стоило мне переступить порог комнаты, как Слава тут же налетел с расспросами, не угомонившись до тех пор, пока я кратко не изложила положение дел.

— Нужно что-то делать! — нервно расхаживая по комнате, воскликнул парень.

— Для начала успокойся и пообещай мне не лезть в это дело, — четко проговорила я, силой усадив Чуму на стул.

— Я не брошу тебя, — уверенно заявил он, попытавшись вскочить на ноги, но я удержала его, надавив на плечи руками.

— Нет, мне уже помогают, а ты должен заботиться о Людмиле. Тем более теперь, когда Маркин активизировался, — серьезно произнесла я, глядя в его глаза.

— Но как же ты? Я не оставлю тебя одну, — попытался возразить парень.

— Послушай, я не одна. Но если вы с Людмилой пострадаете, я не прощу себя за это. Не нужно ее втягивать во все это, просто доверься мне, — спокойно объяснила я другу.

— Пообещай мне, что сразу же скажешь, если потребуется помощь, — серьезно заявил он, схватив меня за руки.

— Обещаю, — подтвердила я, легонько сжав его руки в ответ.

Обняв меня так, что ребра чуть не потрескались, он постоял еще немного, не решаясь уйти к себе, где его послушно дожидалась Люся. Заверив парня, что никуда не пойду, я отправила его к девушке, закрыв дверь за ним.

Стоило мне услышать хлопок двери, как я тут же схватила портфель, устремившись на улицу. Никогда не могла усидеть на месте, ничего не делая, — казалось, что так можно сойти с ума. Решение посетить квартиру ученого всплыло в голове навязчивой мыслью.

На улице стояла гробовая тишина. Казалось, люди вымерли, отсиживаясь по своим квартирам и отходя от недавно прошедшего праздника. Полотно небосвода украшали мириады звезд, словно крохотные алмазы, поблескивая тусклым светом на темном бархатном покрывале.

Вздохнув в темноте ночи, я вытащила из кармана портсигар. Яркий огонек бензиновой зажигалки на миг развеял мрак, так же быстро погаснув. Никотин расслабляюще пронесся по венам, отравляя легкие ядовитым дымом. Однако я уже давно поняла, что здоровый образ жизни никак не соотносится с тем, что происходит со мной. Поэтому от сигарет было глупо отказываться — в мире и так много всего, что готово тебя убить в любую минуту, так чего же упускать наслаждение в иллюзорной попытке постичь долголетие.

В груди поселилось такое чувство, будто я совершенно одна в этом огромном мире. Но как такового одиночества я не испытывала — лишь странное спокойствие и умиротворение. Отбросив подальше мрачные мысли, я ощутила момент чистой, истинной свободы, заставляющей расправить крылья за спиной. Хотелось лететь, парить в воздухе, наслаждаясь ласковыми потоками ветра, проникающими в каждую клеточку тела, удерживая меня в невесомости.

Тишина казалась абсолютной и непоколебимой, словно все замерло вокруг. От осознания абсурдности данного предположения я не испытывала ни доли сожаления — ведь я могла насладиться таким редким моментом одиночества и свободы, еще немного продлив минуты спокойствия.

Проходя мимо знакомого дворика, я внезапно остановилась, вскинув голову вверх. Звук исходил явно оттуда. Приглядевшись к балконам, я заметила темную фигуру в очках, сжимающую в руках дымящуюся сигарету.

— Не спится, Николай Алексеевич? — спросила я, всматриваясь в движения на балконе.

— Ася? Что вы здесь делаете? — удивленно глядя на меня сверху, ответил вопросом на вопрос ученый, поправляя съехавшие на нос очки.

— Бессонница, — пожав плечами, коротко проговорила я, решив начать издалека.

— Подождите, — торопливо кинул он, скрываясь в глубине квартиры.

Спустя минут пять подъездная дверь хлопнула, являя на свет запыхавшегося мужчину в темно-бордовом ночном костюме и теплом пальто поверх.

— Солидно, — прокомментировала я, осмотрев его с ног до головы.

— Я пытался уснуть, — оправдался он, поправляя спадающую на глаза прядь волос.

— Идемте, — усмехнувшись, произнесла я, скрываясь в темноте подъезда, откуда пару минут назад вышел ученый.

Удивленно моргнув, он все же последовал за мной, заинтересованный странным поведением. В такие моменты нужно было просто делать то, что я говорю, — эту простую мысль он усвоил еще с нашей первой встречи.

Поднявшись на последний этаж, я выудила из кармана небольшую металлическую палочку, напоминающую шило с изогнутым кончиком. Поковырявшись в замке люка, ведущего на крышу, с ловкостью открыла его под неодобрительный взгляд ученого — все же иногда он был таким моралистом, что создавалось впечатление, будто я общаюсь с праведником. Забравшись наверх, устремилась прямо к краю крыши, усевшись на бетонный бортик и свесив ноги над обрывом. Осторожно, словно боясь рухнуть вниз, мужчина остановился возле меня, не решаясь все же сесть рядом.

— Это опасно, — тихо прошептал он, вцепившись руками в края крыши, покрытые корочкой льда.

— В жизни много всего опасного. Однако мы не перестаем ее любить или не запираемся в четырех стенах своей квартиры, как предлагал один известный поэт, — пожав плечами, непринужденно ответила я, наслаждаясь открывшимся видом на ночную Москву с высоты птичьего полета.

Действительно, в жизни бывают разные моменты — грустные, веселые, страшные и тоскливые. Но порой приходят они — моменты кристальной ясности, чистого понимания всего, словно ты постиг смысл мироздания, смысл самого бытия. Хаос в душе сменяется гармонией, резонирующие между собой чувства приходят к консенсусу, даруя спокойствие и умиротворение, так нужное большинству людей. И хочется как можно дольше пребывать в этом самом моменте, продлевая его снова и снова. Но это миг — всего лишь короткий, молниеносный, проходящий так же внезапно, как и начавшийся. Стоит он гораздо дороже, чем тысячи таких же мгновений, проведенных в бессмысленных рассуждениях или веселых, шумных компаниях. Лишь наедине с собой можно коснуться его, заплатив за это большую цену. После этого короткого мгновения все остальное будет казаться таким мелочным и бессмысленным, лишенным своего шарма. Но я готова на это — готова заплатить все, что угодно, лишь бы очутиться вновь во власти свободы.

— Взгляните вдаль. Разве не прекрасна сегодняшняя ночь? Эта тишина, звезды, что мигают на небе, подобно россыпи алмазов? — спросила я, не отрывая взгляда от небосвода.

Присев рядом со мной, мужчина вытащил из кармана сигареты, протягивая одну мне.

— Выкиньте все из головы. Почувствуйте легкое прикосновение свободы, впустите ее в свою душу, — едва слышно шептала я, выпуская кольца дыма в морозный воздух.

— Я давно не чувствовал чего-то подобного, — отстраненно отозвался ученый, глядя в ночную даль.

— У нас есть лишь миг. Ведь стоит первым лучам показаться за линией горизонта, как все улетучится, исчезнет, словно морок, наваждение, — с сожалением проговорила я, затягиваясь сигаретным дымом, ощущая горечь на губах.

— Ночь удивительна. Ничего подобного не случается днем, — согласно кивнул мужчина, выпуская серые струйки.

Так и сидела странная парочка на краю бетонной крыши одной из типичных панелек СССР. Холодный ветер обдувал спокойные лица, тонкий серп луны едва освещал улицы города, словно давая возможность царствовать тьме до последнего. Лишь два красных уголька светились в этой мгле, пронизанные струйками дыма. Но как бы мне хотелось забыть о цели визита, она все равно маячила на краю сознания, напоминая о себе болезненным жжением.

— Замерзла? — заметив изменения на моем лице, спросил мужчина.

— Нужно серьезно поговорить, — быстро ответила я, спускаясь на бетонную крышу.

Последовав моему примеру, он прошел к выходу, спустился к своей квартире и, отворив дверь ключом, пропустил меня внутрь.

По обыкновению усевшись на кухне, я собралась с мыслями, выложив полученную информацию и давая мужчине время подумать, молча поглаживая кошку, устроившуюся на коленях.

— Я думал, что оставил документы в архиве, — заторможенно произнес Николай Алексеевич, рассеянно глядя прямо перед собой.

— Это уже не имеет значения. Нужно решать то, что есть, — ответила я, понимая его чувства.

— Простите, Ася. Вы из-за меня попали в эту ситуацию, — виновато посмотрев на меня, произнес преподаватель.

— Оставьте чувство вины — оно ни к чему. Я поступила так, как считала нужным, и теперь буду решать то, что в итоге получила, — уверенно заявила я, не желая, чтобы ученый терзал себя.

Вообще, в решении проблем чувства порой очень сильно мешают. Сколько себя помню, я часто прибегала к доводам разума, глуша надоедливые эмоции глубоко внутри, так, чтобы не было соблазна поддаться им, совершая опрометчивые поступки.

— Мы будем решать, — уверенно проговорил он, снимая очки.

— Хорошо. Однако остался еще один вопрос, — медленно протянула я, глядя в серо-голубые глаза, не скрытые на этот раз толстыми линзами.

— Какой? — уточнил он, возвращая окуляры на место.

— Если я не ошибаюсь, вы нашли того, кто сможет напечатать обличающую статью. Но что вы будете делать теперь? — внимательно глядя на мужчину, спросила я.

— Я… Я не могу, все очень сложно, — неуверенно, словно запутавшийся в себе ребенок, проговорил он.

— Значит, не отступите, — заключила я, тяжело вздохнув.

— Многие могут пострадать, — тихо возразил Николай Алексеевич, зарывшись руками в волосы.

— Порой вам очень не хватает эгоизма, — тихо усмехнувшись, протянула я. — Однако я понимаю вас. Теперь нужно подумать, как не допустить трагедии.

— Я не маленький, сам справлюсь. Не подвергайте себя опасности, — вскинув голову, резко произнес он, нахмурив брови.

— Вы сделали свой выбор, а я — свой, — парировала я, сжав губы в тонкую линию.

— Вы можете пострадать, — не унимался мужчина, беспокойно заерзав на стуле.

— Послушайте, я скажу это только один раз. За свою жизнь я потеряла слишком многих, чтобы просто так оставить тех, кто мне дорог. Порой я жалею, что в детстве погибла не я, а мой друг. Но, несмотря ни на что, продолжаю жить. Так что бессмысленно меня переубеждать, — шепотом проговорила я, на секунду прикрыв глаза.

С тех пор мы больше не возвращались к этой теме, оставшись каждый при своем. Переубедить друг друга у нас все равно не получится, так что нужно исходить из того, что есть, решая проблемы по мере их поступления.

Правда, эти самые проблемы впоследствии стали развиваться с такой скоростью, что уследить за всем было физически невозможно. Все это толкало меня все ближе и ближе к обрыву, пока не произошло то, что окончательно определило мою судьбу.

Каждый день меня сопровождала парочка, работающая на КГБ под прикрытием. Повсюду следуя за мной, словно верные псы, они не давали покоя ни на секунду. Лишь в своей комнате я могла хоть немного побыть одна. Дистанцировавшись от друга, взяв с Люси слово, что она всеми силами будет отвлекать его, не позволяя влипать в неприятности, я постепенно свела контакты на нет, предупредив Владимира Афанасьевича, что отлучусь ненадолго в другой город, чтобы не волновался.

Мир сужался, давил со всех сторон, затягивая в пучину отчаяния. Лишь чудом я все еще держалась на плаву, ведя с виду обычную жизнь, всеми силами усыпляя внимание КГБ, надеясь на то, что Маркин не рискнет действовать открыто.

Ох, лучше бы я ошиблась. Лучше бы он просто подкараулил меня в темной подворотне, чем поступил так, как поступил, — подписав себе смертный приговор.

Глава 26. Цена человеческой жизни

«Дыши со мной ещё один день. Я буду считать часы!»

— AMATORY

Торопливые шаги врачей, разносящиеся по пустынному коридору, освещенному тусклым светом потрескивающей под потолком лампы, отражались от стен. Короткие выкрики из закрытой палаты с надписью над дверью «Реанимация», мигающий противным красноватым огоньком. Все это было таким далеким, таким несущественным в данный момент. Все звуки и цвета вмиг потускнели, погружая меня в вакуум. Уставившись на противоположную стену бессмысленным взглядом, я пребывала будто в пустоте, изредка освещающейся всполохами воспоминаний.

— Ася, вы же знаете, что вам запрещено здесь находиться, — раздался раздражающий голос молодого кгбиста, явно пытающегося достучаться до меня уже не в первый раз.

Мир словно замер вокруг, перестал существовать, слившись в единую серую массу, словно я находилась в черно-белом фильме. Звуки доносились будто из-под толщи воды, глухо и неразборчиво, но мне было плевать.

— Я еще раз повторю, вам запрещено здесь находиться! — не заметив никакой реакции, повторил мужчина, склонившись ближе ко мне.

Перечитывая раз за разом помятый, пожелтевший от времени кусочек бумаги, я судорожно сжимала кулаки, стараясь сдержать рвущийся наружу страх. Сорвавшись с места, выскочила в ночную темноту в чем была, не озаботившись даже натянуть висевшую на спинке стула кожаную куртку. Холодные порывы ветра пробирали до костей, трепали рыжую копну волос, мелкий град хлестал по лицу, словно загоняя меня обратно в теплоту здания. Не обращая внимания на холод и непогоду, я вскочила на мотоцикл, срываясь с места. Полупустынные улицы столицы освещались желтоватым светом фонарей, машин было мало. Лавируя между ними и вызывая недовольные гудки испуганных водителей, я неслась на полной скорости в сторону знакомого серого дома. В голове билась единственная мысль: «Только бы успеть, только бы не было слишком поздно».

Резко свернув за угол, чуть не потеряв управления на скользкой дороге, я бросила мотоцикл, в пару шагов пересекая расстояние до подъезда. Плевать на КГБ, плевать на слежку и последствия моего опрометчивого поступка, главное — не допустить трагедии. Взлетев по лестнице на второй этаж, я затормозила перед ничем не примечательной коричневой дверью и трясущимися от нервного напряжения руками потянула за деревянную ручку. Сознание рисовало самые жуткие картины из всех возможных, сердце колотилось о грудную клетку так, что я всерьез забеспокоилась о сохранности своих ребер. Не снимая грязных ботинок, торопливо прошла прямо по коридору, подмечая странное поведение кошки, что с надрывным мяуканьем смотрела на прикрытую дверь.

Липкие путы страха сковали сердце, в горле застыл ком, перед глазами заплясали черные точки от быстрого бега, руки тряслись как в припадке. Резко остановившись перед входом в ванную комнату, откуда тонкой полоской лился приглушенный свет, я сжала руки в кулаки, делая несмелый шаг вперед и отворяя дверь. От увиденной картины ноги подкосились, и я привалилась спиной к стене, медленно сползая вниз.

В одночасье мир рухнул, погребая меня под завалами. Из легких будто выбили весь воздух, сделать вдох оказалось сейчас непосильной задачей. Сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев, я стиснула зубы что есть мочи, сдерживая крик боли, рвущийся наружу. Сознание оглушил дикий вой, слышимый лишь мне, все внутри рвалось от боли и бессильной злости. Резко вскочив на ноги, я свалилась на колени, больно ударившись о кафельный пол, залитый алой кровью. Кое-как отыскав сонную артерию трясущимися пальцами, в надежде затаила дыхание, прощупывая пульс. Однако кожа под пальцами оставалась недвижимой, кровь не качалась по венам, вытекая из открытых порезов на запястьях мужчины.

— Не смей, не смей умирать! Ты же обещал мне, обещал подождать! — сквозь сжатые зубы шептала я, голос срывался от злости и отчаяния, окутавших меня с головой.

Из коридора послышались торопливые шаги, и вскоре дверь отлетела к противоположной стене, ударившись так, что посыпалась штукатурка. В ванную вбежали двое мужчин в штатском, быстро вытаскивая тело из ванной; в коридоре стояла бригада скорой, ожидая указаний. Сгрузив тело на носилки, они удалились также стремительно, как и пришли, оставив меня наедине с самой собой.

Руки были в крови, пара капель упала на белые манжеты вымокшей насквозь рубашки, окрашивая их в алый цвет.

— Если вы сейчас же не уберетесь отсюда, я отдам приказ расстрелять вас за неподчинение сотруднику КГБ! — грубый голос на секунду вырвал меня из оцепенения, возвращая в реальность.

Вскинув голову, я коротко взглянула на мужчину, вновь отводя взгляд на противоположную стену и погружаясь в себя.

— Это ты не понимаешь, правдоруб хренов! Думаешь, твои слова способны хоть что-то изменить?! Ни черта подобного, наша доблестная власть просто уберет тебя за ненадобностью, за революционные настроения и сеяние смуты в рядах добропорядочных граждан! — вскипев, зло выпалила я, вытаскивая из пачки сигарету.

— Я должен это сделать. Невинные люди могут погибнуть из-за того, что я просто отказался говорить правду, отсиживаясь в своей квартире, пока правительство планирует тесты новой бомбы, — совсем тихо ответил преподаватель, устало проведя рукой по лицу и возвращая очки на место.

— Ася права, ты просто не понимаешь, на что идешь! Твои слова затеряются, сотрутся, как нежелательные! — соглашался со мной аппаратчик, расхаживая по небольшой комнате взад и вперед.

Из палаты вышел уставший хирург, по пути стягивая халат и шапочку. Окинув взглядом пустой коридор, он зацепился за меня, тут же приблизившись.

Вскинув голову, я выжидающе посмотрела на него, стараясь по лицу предугадать ответ.

— Жив, но состояние крайне тяжелое, — коротко проговорил врач, улыбнувшись краешком губ.

Облегченно вздохнув, я молча поднялась со своего места и, не замечая выкриков назойливого кгбиста, прошла по коридору, наконец оказавшись на свежем воздухе.

Срочно требовалась бутылка водки и пачка крепких сигарет. Отголоски того состояния, когда мир разлетается на кусочки, все еще не отпускали. Та пустота в душе, что на короткий миг вытеснила все чувства и эмоции, постепенно заполнялась злостью на саму себя и ситуацию в целом.

Сколько себя помню, мне всю жизнь твердили, что я должна быть сильной. Любое проявление чувств подвергалось жестокому осуждению и порицанию, иной раз и в физической форме, после которой на теле расцветали ярко-синие, фиолетовые и желтые синяки, словно букеты цветов. С тех пор я решила для себя, что чувства — это непозволительная слабость, которую нужно вытравить, выжечь из своей души. Как бы плохо, больно и тоскливо мне ни было, я все же смогла победить эту «заразу» под названием чувства. Лишь единственное я никак не смогла выжечь, запереть в самом далеком уголке своей души — гнев. Именно он сейчас не давал мне покоя, разливаясь по венам подобно раскаленной лаве, сжигая и плавя все на своем пути.

Да, я научилась его контролировать с возрастом, но и это не всегда спасает. Порой он настолько силен, что туманит разум, словно самый крепкий алкоголь, толкая меня на жестокие поступки, которые пугают меня и по сей день в кошмарах. Несмотря на то, что чувства все же иногда просачиваются сквозь железную стену самоконтроля, мое лицо остается непроницаемым — защитный механизм, выработанный за не совсем еще долгую, однако наполненную различными событиями жизнь.

Заведя мотоцикл, я сорвалась с места, проносясь по безлюдным улицам ночной столицы. Желтоватый свет фонарей, цепочкой выстроившихся по обочинам, слепил уставшие глаза. Пустота, что пару минут назад окутывала душу подобно темному савану, не собиралась отступать, лишь сильнее сдавливая грудь в своих тисках, так что даже дышать порой становилось проблематично. Перед глазами стояла туманная пелена, отрезающая меня от внешнего мира и против воли фиксирующая ужасную картину, стоящую перед внутренним взором. И чтобы я ни делала, она никак не желала развеиваться, подобно мороку в темной комнате, где силуэты, казалось бы, обычных вещей, приобретают жуткие черты, захватывая твое внимание целиком и полностью. Сильные порывы ветра продували распахнутую настежь куртку, пробирая до костей, словно сама Смерть касалась своими костлявыми пальцами моего нутра, обжигая леденящим душу холодом. Покрепче вцепившись в руль замершими пальцами, я прибавила газу, подставляя лицо навстречу ветру, в надежде на то, что он заберет с собой воспоминания недавнего прошлого. Проехав еще пару кварталов, заставленных однотипными домами, из окон которых лился свет, оживляя пустынные улицы своим теплом, я резко затормозила перед одним из неприметных серых зданий в пару этажей. Заглушив мотор ставшего таким родным «Ижа», я слезла с мотоцикла, направляясь в сторону входа. Лампочки у крыльца были выбиты уже очень давно какими-то малолетними хулиганами, смастерившими себе первые рогатки из подручных материалов, поэтому приходилось пробираться на ощупь, чтобы не грохнуться прямо на холодный и жесткий асфальт, усеянный тонким слоем снега.

Тяжелые металлические двери, отделяющие меня от заветной цели, поддались, впуская в теплое помещение. Кожа тут же начала гореть от резкого перепада температуры, но в данный момент меня не волновала такая мелочь; голова была забита совершенно другим, более опасным, нежели простуда или возможное воспаление легких. Вытащив из куртки изрядно помятый пропуск, я показала его заспанной вахтерше преклонного возраста, с пучком на голове, из которого торчали несколько седых прядей, придавая ей особый шарм старожила общежития, и, не дожидаясь ответа, сопровождающегося недовольным бурчанием, прошла дальше, поднимаясь по узкой лестнице на второй этаж. Аккуратно, стараясь издавать как можно меньше шума, я, распахнув дверь комнаты, на автопилоте, даже не зажигая света, опустилась на колени перед кроватью, шаря рукой в поисках своего рюкзака. Наткнувшись на что-то шершавое, дернула за лямку, вытягивая на свет черную, порванную в нескольких местах сумку, явно видавшую лучшие дни. Молния тут же разъехалась в сторону, обнажая нутро; запустив руку в которое, я пошарила, слушая звон пустых бутылок. Однако того, что мне нужно, никак не находилось. Чертыхнувшись, я со злостью пнула сумку обратно, выходя из комнаты. Пройдя по коридору до самой дальней двери с номером 226, я постучала, с нетерпением ожидая ответа. Пальцы подрагивали от напряжения. Голова по-прежнему была пуста, лишь проклятая картинка никак не хотела исчезать, давя на сознание, словно гранитная плита на грудь. Тряхнув головой от накатившей злости, я дернула ручку, и, к моему удивлению, дверь оказалась не заперта.

— Слава, — позвала я хозяина комнаты, заперев за собой деревянную дверь.

— Ммм, — послышалось недовольное мычание с кровати вместо нормального ответа.

— Слава, у тебя есть водка? — спросила я, подходя ближе, чуть не споткнувшись о разбросанные по полу книги.

— Ася? — разлепив веки, в полудреме спросил взъерошенный парень, постепенно приходя в сознание.

Коротко кивнув, я повторила свой вопрос, нависая над кроватью словно коршун над жертвой; терпение было уже на нуле.

— Три часа ночи, что произошло? — рассеянно, кинув взгляд на будильник, ответил парень, резко садясь на кровати.

— Дай мне бутылку водки, — не желая более ждать, жестко проговорила я, спрятав руки в карманы.

Заметив мое состояние, он не решился спорить, поднялся с уютной кровати, открывая тумбочку, и вот на свет показалась полная бутылка «Столичной» водки. Быстро сунув ее мне в руки, он еще раз попытался остановить меня, получив в ответ гневный взгляд. Все потом, сейчас я не могла рассказать ему о случившемся. Все же, как разумный человек, знающий меня не первый месяц, он понимал, что в таком состоянии со мной лучше не связываться, иначе хуже будет не только ему, но и мне самой. Однако дурное предчувствие терзало парня изнутри, заглушая доводы разума.

— Послушай, я не пущу тебя в таком состоянии, — твердо выпалил он, преграждая мне путь к двери.

— Лучше отойди, — угрожающе прошипела я, нахмурив брови.

— Нет, послушай меня, — нервно воскликнул он, выставив руки вперед, — я не знаю, что произошло, но если ты узнала, кто сдал вас КГБ, то остановись! — всеми силами стараясь остановить меня, Слава ненароком выдал то, что не следовало, пребывая во власти эмоций.

— Что ты сказал? — настороженно приблизившись, тихо спросила я.

— Ничего, — тут же опомнившись, начал отнекиваться парень, отходя к стене, пока не уперся в нее спиной.

— Говори, что тебе известно, сейчас же, — опасно сощурив глаза, потребовала я, желая получить информацию.

— Ася, послушай меня… — начал было он, однако оказался прижат к стене резким движением.

— Говори! — злость рвалась наружу, затмевая сознание.

— Карпов. Он давно метит на место Лебедева, — тихо, одними губами прошептал Слава, сдаваясь под напором.

— Откуда информация? — уточнила я, не отрывая взгляда от лица друга.

— Люся сказала, что отец видел его в Кремле, а я уже сложил два и два, — печально опустив голову, ответил парень.

Отпустив его, я собиралась покинуть комнату, зло сжимая горлышко бутылки.

— Не делай ничего, прошу тебя, — в отчаянии вскрикнул Слава, сжав мою руку, не давая выйти.

— А то что? Остановишь меня? — усмехнувшись, прошептала я, саркастично вскинув брови.

— Я не хотел тебе говорить, потому что знал, к чему это приведет, — нервно ответил он, коря себя за то, что сболтнул лишнего.

— Решил действовать за моей спиной, опасаясь, что я убью его? — выпалила я, смотря в темные глаза парня, наполненные сожалением.

— Нет, ты не такая, — тут же ответил он, уверенно качая головой.

— Ты не знаешь меня, не знаешь, на что я способна, — зло протянула я, расправив плечи. — Я просила вас не лезть, просила сидеть спокойно, но нет, вам же всем неймется, вот и получили, что хотели. Николай Алексеевич в больнице, попытка суицида, — закончила я, медленно выходя из комнаты.

Осев на кровать, Слава непонимающе уставился в темноту, вцепившись дрожащими руками в колени.

Вернувшись в свою комнату, я мельком глянула в окно, заметив знакомую машину на другой стороне дороги — слежка не прекращалась ни на минуту. Решив, что на сегодня разборок с КГБ достаточно, я вновь направилась в комнату Славы, окна которого выходили на противоположную сторону. Отворив дверь, прошмыгнула в темноту; парень уже ничего не спрашивал, продолжая молча гипнотизировать стену с отсутствующим видом.

— Я позже все расскажу, прости, — коротко кинула я, все же понимая, что друг волнуется за меня.

Распахнув створки старенького окна с облупившейся по краям краской, я залезла на подоконник, ловко перемахнув через него, и спустилась вниз по водосточной трубе. Все же навыки не пропьешь, в который раз я убедилась в истинности данного высказывания. Оказавшись на земле, я, прижимаясь к стене, прошла в сторону одного из переулков и, лавируя между гаражами, вышла на нужную мне улицу. Благо, как-то раз Николай Алексеевич показал мне дом его конкурента, когда мы проходили мимо. Остановившись в темном переулке через дорогу, я наблюдала за дверью подъезда. Внезапно издалека послышался звонкий цокот шагов; устремив взгляд туда, я заметила невысокого мужчину в коричневом пальто, который вел за руку ребенка. Узнать преподавателя не составило труда. Желание тут же накинуться на виновника пронзило грудь, заставляя кулаки сжиматься до боли. Но я не могла сделать этого при ребенке. Какой бы я ни была, дети не должны видеть такого, не должны страдать за грехи своих родителей. Собираясь уже зайти в подъезд, Карпов шарил рукой в кармане, видимо, ища ключ при свете уличного фонаря. Откуда ни возьмись, вышли двое мужчин в деловых костюмах, стремительно приближаясь к преподавателю с ребенком.

— Нет, только не Сашка, оставьте его! — пронзительно вскрикнул мужчина, узнав в прохожих кого-то.

Мальчик громко заплакал, цепляясь за рукав пальто отца. Замахнувшись, один из мужчин ударил Карпова так, что он повалился на землю, в последний момент оттолкнув мальчика к двери. Но парень был в истерике, пряча лицо в маленьких ладонях, изредка зовя на помощь осипшим от слез голосом.

Сорвавшись с места, я с ходу налетела на одного из нападавших, сбив его с ног. Ярость переполняла меня, выливаясь наружу градом ударов. Кровь летела в разные стороны, пачкая кулаки и белую рубаху. Кто-то с силой дернул меня назад, от чего я больно приложилась спиной об асфальт, на секунду потеряв из виду противника. Нос пронзило болью, кровь хлынула ручьем, заливая лицо. Увернувшись от очередного удара, я вскочила на ноги, с силой ударив мужчину ногой по коленному суставу; послышался тихий хруст, сменившийся диким воем. Схватив приятеля, здоровый мужчина кинулся в обратном направлении.

— Мы еще встретимся! — выкрикнул он напоследок, скрываясь за поворотом.

Сплюнув скопившуюся во рту кровь, я медленно обернулась к преподавателю, пристально глядя в его испуганные черные глаза. Укрывая за спиной сына, он выставил руку вперед, явно узнав меня.

— Боитесь, Петр Михайлович? — спросила я, растягивая в оскале окровавленные губы.

— Не трогай сына, — в который раз за последние пару минут попросил мужчина, дрожа от страха и волнения.

— Ответьте мне на вопрос, честно, и я уйду, — медленно прошептала я, угрожающе приближаясь к нему.

— Мне нужны были деньги! Я думал, что они просто припугнут Лебедева, — понимая, что от него требуется, протараторил Карпов, сорвавшимся голосом. — Я проигрался в карты! Те, кто напал сегодня, — коллекторы, вышибалы долгов!

Кинув взгляд на испуганное лицо мальчика, держащегося за руку отца, я промолчала. Я взглянула на ребенка, что испуганно держался за отца, увидела, как мальчик боится его потерять.

Вытащив из кармана пару крупных купюр, швырнула в Карпова, переведя взгляд на его лицо.

— Столько стоит жизнь человека? — тихо спросила я, не отрывая взгляд от округлившихся черных глаз, судорожно смотрящих на купюры.

Дернувшись было, мужчина замер, заметив мой презрительный взгляд на себе, замерев в нерешительности. Усмехнувшись, я развернулась, быстро удаляясь в обратном направлении, и слышала, как мужчина ползает по земле, собирая намокшие деньги и осторожно складывая их в карман пальто.

Ускорив шаг, перейдя практически на бег, я добралась до высокого здания из серого кирпича с белыми узорами на фасаде, явно выделявшегося на фоне остальных строений своей роскошью. Оглядевшись, заметила точно такую же машину, что и возле моего жилища. Все же методы КГБ не отличаются разнообразием, как и имеющийся в их распоряжении автопарк, однако это сильно упрощало мне работу. Что ж, решив не мастерить уже существующий велосипед, я преодолела расстояние до водосточной трубы. Правда, ползти придется на восьмой этаж, что не сильно воодушевляло в тот момент; соблазн отпустить руки, забравшись перед этим повыше, скребся в душе подобно кошке.

Но делать нечего. Натянув капюшон кофты посильнее, скрывая лицо в тени, я слегка толкнула трубу, ощущая, как легко поддаются хлипкие крепления. Что ж, благо мой вес не превышает шестидесяти килограммов, что повышает мои шансы на успех в задуманном деле. С этими мыслями я схватилась двумя руками за металлический корпус и поползла вверх. Холод железа обжигал так и не успевшие отогреться руки, но я упорно продолжала ползти, не обращая внимания на высоту и сильный ветер, что так и норовил скинуть меня вниз, разом закончив все эти муки. Преодолев пять этажей, я выдохнула, перехватившись поудобнее; мышцы ныли от нагрузки, онемевшие пальцы плохо слушались, приходилось прилагать немало усилий, чтобы не сорваться на полпути. Оставалось два этажа. Схватившись вновь за водосток, я неожиданно зашипела от боли — по серому металлу потекла алая струйка крови, проделывая обратный путь вниз. Быстро осмотрев порез, рассекающий кожу ладони от большого пальца и до мизинца, я возобновила свой путь, не желая терять драгоценного времени. Скользкая от непрекращающегося кровотечения рука затрудняла путь наверх, но вот и знакомое окно, окутанное темнотой, как и его соседи. Перехватившись поудобнее здоровой рукой, я тихонько постучала по стеклу, однако ответа не последовало. Повторив процедуру, я все же услышала торопливые, чуть шаркающие шаги.

Шторки резко распахнулись, являя мне напряженное, заспанное лицо мужчины, который, заметив меня, сначала удивленно моргнул, словно стараясь осознать увиденное, сопоставив факты.

Как только осознание настигло его, он тут же распахнул створки, затягивая меня в квартиру одним сильным движением руки. На белом подоконнике остался кровавый отпечаток, привлекший внимание хозяина жилища; кинув беглый взгляд на мою ладонь, он молча потащил меня в ванную. Кровотечение из носа остановилось еще на улице.

Холодная вода неприятно щипала открытую рану, вызывая боль. Стиснув зубы, я ждала, когда мужчина закончит процедуру. Наконец, выключив воду, он щедро полил рану спиртом, сжимая тонкое запястье, пресекая любые попытки вырваться. От неожиданности я, конечно, дернула руку на себя, но хватка была поистине железной, у меня просто не было шансов на побег. Наскоро перебинтовав ладонь, он усадил меня на край ванной, осторожно коснувшись двумя пальцами переносицы, ощупывая на предмет перелома.

— Ничего страшного, простой ушиб, — прошептал он, стирая влажным полотенцем кровь и накрывая ссадину пластырем.

Отмыв руки, он молча скрылся в темноте комнаты, оставляя меня одну.

Только сейчас я заметила, что из себя представлял мой внешний вид. Всматриваясь в зеркало напротив, я не узнавала отражения. Бледная кожа, больше напоминающая цвет первого снега, покрасневшие белки глаз, растрепанные ветром волосы, плотно сжатые зубы, так что стали видны желваки, синеватые губы, сжатые в тонкую линию, из-под пластыря на носу виднелась алая полоса.

Проведя кончиками пальцев по щеке, я ощутила мертвенный холод. Выражение лица в данный момент напоминало фарфоровую маску, а не живого человека, но больше всего пугал взгляд... Та ледяная пустота в душе словно просочилась в темно-зеленые омуты, превратив их в поблескивающие в тусклом свете лампы осколки льда. Казалось, стоит лишь раз заглянуть в них, и можно замерзнуть навсегда.

От созерцания меня отвлек вернувшийся мужчина, молча протягивающий мне коричневый вязаный свитер, что колол руки при прикосновении к нему. Кивнув в знак благодарности, я стянула кожаную куртку непослушными пальцами, закутываясь в явно не по размеру большой свитер, достающий мне до середины бедра. По телу пробежалась волна тепла, исходящего от вязаного изделия, словно от русской печки; дрожь стала понемногу униматься, озябшие конечности приходили в норму. Поднявшись на ноги, я вышла в коридор, только сейчас вспомнив о бутылке водки у себя в кармане, чудом не разбившейся в драке. Ожидая, пока хозяин квартиры приведет себя в порядок, я села на небольшую табуретку на кухне; знакомая обстановка снимала напряжение, тугой узел в груди постепенно ослабевал, давая напряжению спасть, зубы перестали сжиматься подобно капкану. Откупорив бутылку одним ловким движением, я приложилась губами к горлышку, ощущая, как по горлу стекает горькая жидкость, опаляя огнем до самого желудка. Осушив половину, я не ощутила того противного вкуса алкоголя, словно и не водка это была, а обычная вода. Осознание произошедшего нахлынуло волной, затапливая меня с головой; тонкие пальцы вновь задрожали, а острые шипы страха пронзили сердце, не желая ощущать весь тот хаос, что бушевал в душе. Я вновь опрокинула в себя водку, подобно стакану воды. Не останавливаясь до тех пор, пока сильная рука не выхватила ее из ослабевших пальцев, поставив на стол с глухим ударом.

— Что случилось? — жестко спросил заместитель министра, нависнув надо мной подобно могучей скале.

— Он... — голос сорвался на полуслове.

— Николай? Что с ним? — нахмурив брови, резко спросил Калинин, сообразив, о ком речь.

— Он в больнице. Попытка суицида, — хрипло ответила я, не желая распускать сопли в присутствии заместителя министра.

— Откуда информация? — как всегда четко и по делу уточнил он, не сводя с меня внимательного взгляда.

— Я нашла его в ванной с перерезанными венами, — отчеканила я, сжимая зубы так, что послышался скрип.

— Твою мать! — выдавил мужчина, тяжело опускаясь на соседний стул.

Весь его запал потух, плечи поникли. Устало проведя рукой по лицу, он уставился невидящим взглядом в окно. Стараясь не мешать переваривать информацию, я молча наблюдала за тем, как серебристая луна отражается на стеклянных дверцах серванта, переливаясь на хрустальных гранях изысканных бокалов. Спустя непродолжительное молчание мужчина поднялся на ноги, доставая наполовину заполненный прозрачной жидкостью графин и два граненых стакана. Наполнив их алкоголем, придвинул один ко мне, залпом осушая свой. Последовав его примеру, я опрокинула горькую жидкость в себя, вновь взглянув в уставшие карие глаза напротив.

— Как думаешь, он сам? — неожиданно задал вопрос мужчина тихим голосом, в котором так и сквозило отчаяние.

Запустив пальцы в волосы и прикрыв глаза, я оперлась локтем о стол, воскрешая перед глазами тот жуткий образ лежащего в ванной бессознательного мужчины. Бледное лицо с обескровленными губами, полуприкрытые веки, пара темных прядей прилипла ко лбу, а на лице застыла маска спокойствия и печали. Залитый кровью белоснежный бортик и кафель, открытые раны на запястье с сочащейся из них алой жидкостью.

— Черт! — выдохнула я в тишине, нервно рассмеявшись от столь нелепой ошибки.

Выпрямив спину, откинув голову назад, я продолжала тихо смеяться, уставившись в белый потолок, испещренный сеточкой трещин. Не выдержав гнетущей атмосферы, мужчина сильно тряхнул меня за плечи; в его глазах читался страх и непонимание.

— Сука, я точно его убью! — выпалила я, схватившись за предплечья заместителя министра.

— Маркина? — осторожно уточнил он, с опаской посматривая на меня.

Холодный свет луны ложился на мое лицо, придавая ему потусторонний вид. В глазах застыл ледяной гнев; казалось, одно неосторожное движение — и можно порезаться о ту сталь, что затаилась в глубине темно-зеленых зрачков.

— Николай Алексеевич правша? — спокойно спросила я, как будто и не было той истерики секундой ранее.

— Кажется, да, — неуверенно ответил собеседник.

— Вены вскрыты на правой руке, — произнесла я, усмехнувшись; взгляд вновь стал холодным.

— Это значит... — растерянно сказал мужчина, тут же замолчав.

— Зачем вскрывать вены на правой руке левой, если ты правша? Логично было бы вскрыть их на левой, к тому же это неудобно, — закончила я за него, вновь наполняя стаканы водкой.

— Тварь! — оскорбление само вырвалось у мужчины изо рта, руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки.

— Именно, — подтвердила я, осушая стакан.

— К тому же Слава рассказал, кто является тем таинственным шпионом, — добавила я, замечая на лице мужчины проскользнувшую тень страха.

— Трепло, — тихо выпалил он, отворачиваясь к окну.

— Он не специально, — произнесла я, устало откинув голову назад. — Не переживай, Карпов жив, — усмехнувшись, добавила я.

— Я знаю, — послышался уверенный ответ Бориса.

— А если бы я его убила? — заинтересованно посмотрев на заместителя министра, провокационно смотря в глаза.

— Нет, ты бы не сделала этого, — серьезно ответил он, переводя на меня взгляд. — Ты винишь себя во всем, стараешься показаться хуже, чем есть на самом деле, но в глубине души у тебя добро, а не злость.

— Ты не знаешь этого, — раздраженно прошептала я, сцепив руки в замок.

— Я может и не знаю, кем ты была до встречи со мной, не знаю, что делала, но вижу, что тебя переполняют противоречия, в глазах постоянно мелькает печаль, а вся злость, что сжигает изнутри, направлена на саму себя, а не на окружающих, — уверенно ответил мужчина, пристально смотря мне в глаза.

Сознание постепенно погружалось в алкогольный дурман, думать становилось мучительно трудно, мысли словно увязали в липкой смоле. Борис прав: бессильная злость на саму себя сжимала душу стальными цепями, причиняя боль. Как бы я ни старалась убежать от этого, все было тщетно, чувства постоянно следовали за мной незримой тенью.

Даже алкоголь не помогал заглушить шум внешнего мира, провоцируя во мне очередной приступ злости. Внезапно громкий звонок телефона оглушительно раздался в тишине квартиры, привлекая наше внимание. Устало поднявшись с места, мужчина неторопливо вышел в коридор, поднимая трубку. В голосе вновь появилась сталь, которая так пугала тех, кто посмел нарушить покой заместителя министра в столь поздний час. Не разобрав слова, я просто ждала, уставившись в темноту коридора. Вскоре телефонная трубка с грохотом опустилась на место, и в дверном проеме показалось недовольное лицо политика, явно не предвещавшее хороших новостей.

— Срочное совещание с товарищем Горбачевым, — лаконично отчеканил он, скривившись как от зубной боли. — Не уходи никуда, сегодня ночуешь здесь, — тоном, не терпящим возражений, добавил он, скрываясь в глубине квартиры.

Молча пожав плечами, я дождалась, когда одетый с иголочки заместитель министра покинет квартиру, заперев за собой дверь. Усталость навалилась с новой силой, пережитые события наконец улеглись, оставив лишь гнетущее чувство опустошенности. Не включая света, я прошла в гостиную, завалившись на жесткий диван прямо в одежде, тут же погружаясь в тревожный сон.

Как только темнота окутала моё сознание, на поверхность полезли все скелеты, что при свете дня мирно дремали в своем шкафу, накрепко скованном всевозможными цепями. Хватая меня своими костлявыми пальцами, они пробуждали воспоминания, напускали плотную завесу ужаса и тьмы

Я очутилась в полумраке ванной комнаты. Сжав челюсть, я подошла к висящему над раковиной зеркалу.

Поначалу ничего удивительного я не заметила. Те же пустые глаза, словно две цветные стекляшки. Те же рыжие волосы. Но вдруг отражение резко начало меняться.

— Я это ты, — издевательски произнесло Оно, смотря прямо мне в глаза.

— Нет! — резко ответила я, мотая головой.

— Да, и ты это знаешь. Не отрицай своего прошлого. Вспомни, скольких людей мы потеряли... а ведь они добровольно пошли на жертву. Ради нас.

— Хочешь знать, как выглядит твоя душа? Смотри!

Я вновь устремила взгляд на зеркальную гладь. В зеркале все также виднелось мое отражение, только теперь оно изменилось почти до неузнаваемости: бледная кожа была испещрена трещинами, словно фарфоровая маска, под ними виднелась лишь чернота.

— Видишь? — усмехнулось Оно. — Ты монстр. Из-за тебя они все погибли. Убей своих обидчиков! Убей, как убила сына Маркина!

Неожиданно в зеркале появилась еще одна фигура. Высокий силуэт парня приближался, и по мере того, как он обретал четкость, глаза наполнялись горечью и сожалением.

— Яков... — прошептала я одними губами.

— Вспомни, о чем мы мечтали, — тихо сказал он. — Вспомни то хорошее, что было у нас.

— Ты мертв.

— Да, я мертв. Но тебе нужно смириться с этим. Отпусти все плохое, прошлое не изменить. Перестань выживать, начни просто жить.

Внезапно мое «Я» взмахнуло рукой, заполняя зеркальную поверхность черным дымом. Я вновь посмотрела на окровавленную ванную с лежащим в ней мужчиной.

— Я не хотел этого, но ты вынудила меня! Всё это твоя вина! — проревело отражение.

Перед глазами все поплыло. Я резко подскочила на диване, пытаясь осознать реальность.

Липкие щупальца страха все еще окутывали душу. Вскочив на ноги, я схватила со стола графин и залпом осушила его. Голова раскалывалась, переполненная обрывками воспоминаний. Боль была настолько сильной, что я подошла к стене и ударила по ней.

Удар отозвался вспышкой боли. Стало легче. С каждым новым ударом, с каждой ссадиной на костяшках сознание возвращалось, загоняя хаос под замок.

Тяжело дыша, я прислонилась спиной к стене, медленно сползая на пол. И только тогда, в тишине, мой взгляд упал на сервант. На одной из полок что-то блеснуло...

Присмотревшись, я поняла, что это небольшая фигурка медведя, выполненная в причудливом, немного мифическом стиле из металла, но самое интересное – это глаза животного, два небольших кусочка камня, отливающего зеленым цветом. Внезапно, перед внутренним взором появилась белая вспышка, а голову вновь пронзила резкая боль, словно взрыв ядерной бомбы. Схватившись за виски, я стиснула их, стараясь унять боль, но она и не думала отступать, лишь усиливаясь с каждой минутой, перед глазами все поплыло. Неожиданно, на белом фоне стали возникать яркие пятна, складывающиеся в какие-то картинки: на высоком деревянном столе, заваленном кипой бумаг, карандашей, линеек и циркулей, валялись кусочки металла, напоминающие части животного. Лязг железа оглушал, в нос ударил запах горелого, искры летели в разные стороны от какого-то непонятного станка, у которого работал высокий мужчина в маске. Отточенными движениями он отсекал все лишнее от куска металла, полировал его, придавая знакомую форму, попутно, он что-то говорил, но разобрать речь было невозможно. Закончив свое занятие, он подошел ко мне, указывая пальцем на один из чертежей. Сколько бы я не пыталась разглядеть его лица, ничего не получалось, оно было словно стерто ластиком. Закончив работу над изделием, он вдел в небольшое колечко серебряную цепочку, торжественно надевая ее мне на шею, словно медаль победителя. Прикоснувшись к кулону рукой, я осторожно провела по нему пальцами, ощущая каждую неровность, морда волка приветливо поблескивала зеленоватыми глазами, вызывая во мне искреннюю радость.

Кто-то с силой тряхнул меня за шиворот, рывком поднимая на ноги, словно я весила не больше котенка. С трудом разлепив веки, я взглянула в шокированной лицо мужчины, вцепившегося в меня мертвой хваткой. Воспоминание исчезло так же быстро и неожиданно, как и появилось, оставляя после себя лишь тихие отголоски пережитого, к счастью, боль тоже ушла, лишь разбитые костяшки ныли, пульсируя алой кровью, что стекала по пальцам на пол.

-Что произошло? – с тревогой в голосе поинтересовался министр, бегло осматривая последствия моего срыва.

-Я что-то вспомнила – неуверенно ответила я, напряженно нахмурив брови.

-Что именно ты вспомнила? – все еще не понимая, что происходит, задал вопрос политик.

Окончательно придя в себя, я осознала, где нахожусь, мысленно выругавшись на себя за несдержанность. Он не должен знать о моем прошлом, тем более о том, что фигурировало в моем воспоминании.

-Прости, я немного сорвалась – виновато потупив взгляд, ответила я, стараясь перевести тему разговора.

-Нужно обработать раны – указывая на костяшки пальцев, тихо произнес мужчина, смирившись с тем, что правды не получит.

Остаток ночи мы просидели на диване. Прижимая меня к себе, мужчина рассказал, что Горбачев оповестил его о произошедшем в квартире ученого, списав все на нервный срыв. В который верилось с трудом, с учетом того, как самодовольно улыбался Маркин, явно наслаждаясь проделанной работой, стандартная ситуация для его организации, чужими руками устранять неугодных. Именно в такие моменты, мне как никогда хотелось вновь оттолкнуть всех от себя, лишь бы не повторилось чего-то подобного, сама, всегда сама, одной быть проще, отвечать только за себя, беспокоится только о себе, не переживать за какого-то другого. Черт, и угораздило же меня привязаться к людям!

Глава 27. Точка кипения

«Знаете, в положении умирающего есть свои преимущества. Когда нечего терять — не боишься риска».

— Р. Брэдбери

— Рассвет, — тихо прошептал Борис, глядя в незашторенное окно гостиной.

Желто-оранжевые лучи всходили на линии горизонта, прорезая сумерки утра, словно острые ножи, рассекали ночь. Снежные шапки на крышах домов сияли белыми искрами, добавляя атмосфере некой сказочности, эфемерности, никак не соотносясь с тем, что творилось в большой гостиной на предпоследнем этаже. Кинув взгляд на часы, мужчина раздраженно заметил, что пора собираться на работу, и, поднявшись на ноги, отправился в ванную комнату. Я же, движимая желанием отвлечься от гнетущих мыслей, прошлепала босыми ногами до кухни, поставив алюминиевый чайник, украшенный цветными розочками, на плиту.

Задумчиво обводя комнату взглядом, я вновь, как и в прошлый раз, зацепилась за фигурку медведя. Однако намека на воспоминания не было. Приблизившись к серванту, я осторожно вытащила ее с полки. Зеленые глаза поблескивали в утреннем свете солнца, переливаясь от салатового до изумрудно-зеленого. Нахмурившись, я вышла в прихожую, быстро вытащив из внутреннего кармана куртки подаренный политиком кулон в виде волка. Положив два украшения рядом, я внимательно их рассматривала. Сходство было очевидным, разницу составляли лишь глаза животных из разных камней. Однако мастером был один и тот же человек, как и в случае с бабочкой, купленной Славой для Людмилы.

Дверь ванной распахнулась. Обернувшись на звук, я приблизилась к мужчине, от которого приятно пахло одеколоном.

— Откуда они? — спросила я, протягивая руку с украшениями.

— О, а я уже позабыл об этой фигурке, — улыбнувшись, произнес он, осматривая медведя.

— Так откуда они? — повторила я вопрос, выжидающе глядя на мужчину.

— Кажется, из какого-то закрытого города, название, правда, подзабыл, — задумчиво ответил Борис, застегивая манжеты на рубашке.

— Северск? — тихо уточнила я, напряженно сжав фигурки.

— Точно, Северск. Ездил туда по делам, вот и прикупил по случаю, больно уж красивые. Да и без сувенира возвращаться не хотелось, — коротко улыбнувшись, произнес партиец. — В этом городе не то, что в Москве, летом все зеленое, особенно в частном квартале, небольшие деревянные домики с резными ставнями — загляденье, в общем, — продолжал рассказывать он, удалившись в комнату за пиджаком.

— А у кого ты их купил? — быстро сосчитав в уме нужные цифры, торопливо спросила я, продолжая стоять в прихожей.

— У одного парнишки, лет пятнадцати. Его родители погибли недавно, вот он и зарабатывал тем, что продавал украшения собственного изделия. Рукастый парень, — непринужденно ответил мужчина, завязывая галстук на шее.

— У него черные волосы? — уточнила я, чем вызвала удивление со стороны собеседника.

— Кажется, да, — неуверенно ответил он, обернувшись ко мне.

— Спасибо, — поблагодарив Бориса, я пошла выключать чайник, который надрывался уже пару минут.

— А к чему эти вопросы? — заинтересованно спросил он, заходя следом за мной.

— Да так, интересно стало, фигурки красивые, — соврала я, поставив медведя на место; волк же отправился в карман штанов.

Недоверчиво смерив меня взглядом, мужчина все же промолчал, достав кружки из шкафчика. Я заварила чай, протянув одну кружку Борису Александровичу.

— Знаешь, ему еще помогала девчонка, маленькая, лет двенадцати, — вспомнив еще кое-что, произнес мужчина, отпивая горячий чай. — Странно, ее волосы тоже были огненно-рыжими, а темно-зеленые глазки — точь-в-точь как у тебя. Я еще тогда отметил необычный цвет, запоминающийся. К тому же очень уж печальным был у нее взгляд, — внимательно посмотрев на меня, добавил он.

Отрешенно кивнув в ответ, я молчала, осознавая полученную информацию. Мои родители — а в том, что это были они, я отчего-то не сомневалась — сейчас живы и здоровы. Все сходилось: моим родным городом, как недавно выяснилось, был Северск; цвет глаз мне достался от отца, а волосы — от матери. Плюс, на момент их гибели, им как раз было примерно сорок лет, отцу чуть больше, что было видно в тех воспоминаниях, что постепенно открывались мне. Животная тоска волной накрыла меня, раздирая душу в клочья острыми когтями.

Заметив мое состояние, мужчина, вымыв пустые кружки, удалился на работу, оставив меня наедине с моими мыслями. А подумать было о чем, и лучше всего в полном одиночестве.

Первым порывом было желание отправиться в Северск, увидеть родителей живыми. Возможно, именно это откроет мне полную картину детства, стертую, как я предполагаю, в психиатрической клинике. Только вот почему я попала туда, все еще оставалось загадкой.

Внезапно в голове всплыло грустное лицо Доротеи. Вспышка озарения пронзила сознание. Она ведь была лечащим врачом в той самой клинике и должна знать все, что случилось со мной. Но почему же тогда никогда не рассказывала об этом, меняя тему каждый раз, как только я пыталась ее начать? Думать о том, что она каким-то образом причастна к потере памяти, было невыносимо; не хотелось обжигаться, ведь я доверяю ей. Но червь сомнения уже проник в душу, впиваясь острыми зубами в сознание.

Недавно я долистала документы о закрытом городе, однако ничего интересного больше не увидела и со спокойной душой отдала их Николаю Алексеевичу, который впоследствии и решился опубликовать свою обличающую статью, ставя меня перед еще одной дилеммой.

Возможно, предав статью гласности, правительство задумалось бы о своей репутации и закрыло производство ядерного оружия в Северске, оставив лишь химический комбинат? Верилось, конечно, с трудом, но ведь в жизни всякое бывает, порой самое неожиданное предположение оказывается единственно верным. Однако если я настою на освещении собранной информации, то Николай Алексеевич точно не избежит расстрела. Приговор «предатель Родины» окажется в его личном деле, клейменный четкой подписью верховного начальства. А что лучше: всю жизнь мучаться чувством вины, терпеть преследование агентов КГБ, лишиться любимой работы и смысла существования — или с чувством выполненного долга умереть? Боже, голова раскалывается от потока мыслей, словно по ней ударили огромной кувалдой. Вскочив на ноги, я включила холодную воду, подставив руки под ледяную струю, ополоснула лицо, чувствуя, как напряжение немного отпускает.

Сон — лучший способ забыться, хоть на пару часов перестать думать о чем-либо. Завалившись на диван, я проспала до самого вечера; к счастью, кошмары перестали донимать мое сознание, ослабив хватку на шее. Проснулась я от холода, окутавшего все тело. Поднявшись, потирая ледяные руки (все же спать без одеяла было неразумно), вскипятила чайник. Наполнив кружку, обхватила ее двумя руками, ощущая, как пылает кожа от соприкосновения с горячими стенками. За окном по-прежнему было темно, стрелки часов показывали половину восьмого, словно и не было яркого солнца на небосводе. Настроение — хуже некуда. Пропасть, над которой я до сих пор прекрасно держалась, разинула свою пасть еще сильнее, то и дело цепляя меня за ноги, намереваясь стащить вниз, в темную, глубокую бездну, откуда не было выхода, куда не проникали лучи света, лишь липкая и вязкая тьма. Но я не могла сорваться, продолжая вышагивать по острию ножа, как заправский канатоходец. Иначе всему придет конец, крах неминуем. Наверное, среднестатистическому человеку моего возраста не понять этого, и слава богу, никто не должен испытывать подобного. Никто.

Тревожные размышления прервало дребезжание домашнего телефона. Повинуясь интуиции, я подняла пластмассовую трубку, прикладывая ее к уху, молча ожидая начала разговора.

— Папа? — раздался знакомый женский голос на другом конце провода.

— Нет, — шепотом ответила я, узнав в говорившей Людмилу.

— Ася, слава Богу, я нашла тебя! — внезапно голос девушки дрогнул, и послышались рыдания.

— Что случилось? — резко спросила я, насторожившись, ощущая неприятную тревогу внутри, что разрасталась с каждой секундой молчания.

— Слава, он… — и вновь молчание, прерываемое громкими всхлипами.

— Что с ним? — грубо поинтересовалась я, надеясь, что ничего непоправимого не произошло.

— Вчера он сказал, что идет тебя искать, был очень взволнован, и его до сих пор нет! Я не знаю, что делать! — выпалила девушка на одном дыхании, вновь впадая в истерику.

— Скоро буду, дождись меня, — строго ответила я, бросая трубку на место.

Сорвав с крючка куртку, пулей вылетела на улицу, захлопнув за собой дверь; о том, что меня увидят, я думала в последнюю очередь, страх потерять друга был слишком велик.

Проносясь мимо домов, сворачивая во дворы, краем глаза я заметила странных мужчин в спортивных костюмах, сорвавшихся с места, как только я показалась на улице. Завернув в очередной переулок, резко затормозила: передо мной выстроились два мужика. Несмотря на то, что одеты они были как типичные представители уличной шпаны, лица их были ухожены, что никак не вязалось с одежкой.

Сжав кулаки, я внимательно наблюдала за незнакомцами. Шагнув вперед, один из них попытался меня схватить, однако потерпел неудачу. Увернувшись, я отскочила к стене, ударив его по колену ногой. Ринувшись на помощь товарищу, второй вскинул руки; я же, отвлекшись на поднимающегося с земли парня, что был значительно моложе своего напарника, пропустила сильный удар в солнечное сплетение. Я рухнула на колени, сгибаясь пополам. Боль расходилась из центра груди, воздуха не хватало. Стараясь дышать неглубоко, но часто, я выравнивала дыхание, абстрагируясь от растекающейся, словно раскаленный металл, боли. Рывком подняв меня на ноги, молодой прижал к стене. Взмах — и скулу обожгло болью. Теплая, липкая кровь потекла по лицу, пачкая одежду. Из-за острой боли в солнечном сплетении я не могла поднять руки, всеми силами стараясь восстановить дыхание. Мужчины продолжали наносить удары. Сжав зубы так, что послышался противный скрип, мне все же удалось оттолкнуть одного из них. Отлетев от неожиданности, он приземлился на холодный бетон, приложившись затылком о кирпичную стену; глаза закатились, тело обмякло. Шокировано разинув рот, второй, кинувшись к товарищу и тряся его за плечи, убедившись, что тот жив, яростно кинулся на меня.

Сил отбиваться не было. Отточенным движением выхватив нож, я полоснула мужчину по лицу, зацепив глаз. Взревев от боли, он схватился за лицо; кровь сочилась сквозь пальцы, растекаясь по асфальту. Не теряя времени, я рванула прочь из темного переулка. Кое-как доковыляв до общежития, поднялась к себе. Стоило Людмиле увидеть мое окровавленное лицо, она тут же вскрикнула от ужаса, зажав рот рукой. Рухнув на кровать, я облегченно вздохнула, переводя дыхание.

— Не истери, все в порядке, — едва слышно выдавила я, ощущая на языке металлический привкус крови.

Быстро закивав, как китайский болванчик, она изменилась в лице, решительно шагнув к портфелю, вытащила из него бинты и бутылек со спиртом. Чистым полотенцем, смоченным водой, принялась стирать с моего лица алую кровь. В глазах по-прежнему был страх, однако лицо выражало мужество и храбрость: пухлые губы были плотно сомкнуты, тонкие брови сведены к переносице. Не издавая ни звука, она смело делала то, что требовалось в данную минуту, отбросив подальше все сомнения и страхи. Закончив перебинтовывать костяшки пальцев, она присела на стул, тяжело вздохнув; глаза вновь наполнились слезами, но она тут же смахнула их, стараясь держать себя в руках.

— Рассказывай, что случилось, — требовательно проговорила я, присаживаясь на край кровати.

— Слава все еще не вернулся. Его нет уже практически сутки. Я переживаю, лишь бы с ним ничего не случилось, — дрожащим голосом ответила она, нервно перебирая складки на светло-голубой юбке.

— Значит так: сейчас я отвезу тебя к отцу, и это не обсуждается. Потом отправлюсь к Олегу, а как только найду Славу, тут же сообщу, — четко произнесла я, прерывая любые возражения девушки.

Собравшись, мы вышли на улицу, и, усадив ее на заднее сиденье, я сорвалась с места. Остановиться, правда, пришлось в паре домов от нужного места — светиться перед КГБ еще больше нельзя, тем более рядом с Людмилой. Отправив ее к отцу, я незаметно проследила, убедившись, что угрозы нет, и поехала к дому Олега.

Стараясь как можно незаметнее проникнуть в подъезд, поднялась на нужный этаж, молясь, чтобы мужчина оказался дома. Благо, на этот раз фортуна была на моей стороне: уставший хозяин квартиры отворил дверь. Не дожидаясь приглашения, я втолкала его внутрь, запирая дверь; медлить было нельзя.

— Слава не у тебя? — спросила я, игнорируя встревоженное выражение лица собеседника.

— Нет, а что с ним? — поинтересовался мужчина, нахмурив брови.

— Людмила сказала, что он ушел вчера на мои поиски, но так и не вернулся, — коротко обрисовав ситуацию, я задумалась, что делать дальше; в голову лезли самые мрачные из всех возможных мысли.

— Нужно что-то делать! — резко подорвавшись, Олег стал метаться по квартире в поисках чего-то неведомого мне.

Честно говоря, я впервые видела его в таком состоянии. По телу пробежались мурашки, горло сдавило от нехватки воздуха, словно я второй раз за вечер получила удар под дых. Тряхнув головой, сжимая кулаки, я откинула все свои домыслы, заблокировав эмоции. Сейчас нужно быть предельно собранной. Раз Олег не может себя контролировать, то это придется сделать мне, иначе проблем станет гораздо больше. Схватив его за руку, рывком прижала мужчину к стене. Челюсть клацнула, удивленные глаза уставились на меня. Несильно сдавив горло рукой, я вкрадчиво произнесла тихим голосом:

— Успокойся. Возьми себя в руки. — Давление на горло усилилось, стоило мужчине попытаться вырваться, возмущенно хватая меня за руки.

— Мой сын пропал! — воскликнул он, переполняемый страхом за родного человека.

— Успокойся, я сказала. Истерикой ты точно не поможешь, — в моем голосе появилась сталь, глаза опасно блеснули в темноте коридора.

Постояв так еще немного, пока Олег не вернулся в прежнее состояние, собирая всю волю в кулак, я все же отступила, давая ему возможность нормально вздохнуть.

— Где он может быть? — спокойно спросила я, спрятав руки в карманах брюк.

— Не знаю. Для начала нужно связаться с Борисом. Он должен был сегодня встретиться с Маркиным, тот его для чего-то вызывал к себе, — решительно заявил мужчина, хватая телефон и быстро набирая заученный номер.

Ожидая, когда мужчина договорит, я погрузилась в свои мысли, старательно воздвигая и укрепляя стену самоконтроля, сквозь которую то и дело просачивалась тонкая струйка гнева, путая планы и порождая настоящий, всепоглощающий огонь, по разрушительности сравнимый разве что с атомным взрывом.

— Маркин ищет тебя, — прозвучал тихий, полный отчаяния голос. Кажется, все действительно плохо.

— Что со Славой? — пропустив слова мужчины мимо ушей, спросила я, внимательно наблюдая за ним.

— Этот урод тонко намекнул на то, что знает, кто помогает тебе. Знает о том, что в последнее время вы сильно сблизились с моим сыном, — кое-как сдерживая себя, проговорил Олег, схватившись руками за столешницу.

— Где мне найти Маркина? — тут же задала я вопрос, не в силах больше терпеть эту травлю со стороны председателя КГБ. Пора было решить вопрос раз и навсегда.

— Нет, — коротко кинул мужчина, оборачиваясь ко мне.

— Говори, иначе я заявлюсь прямо в Кремль, — заявила я, не бросая слова на ветер. Если потребуется, я выполню то, что произнесла секундой ранее.

— Нет, я сказал! Это верная смерть! Даже Борис был в шоке от того, как изменился Маркин, когда узнал наконец, кто виновен в смерти его сына. Вечно сдержанный, сейчас он в ярости, и поверь мне, в таком состоянии он не был с тех пор, как занял эту должность, — пытаясь вразумить меня, угрожающе прошипел Олег, хватая меня за плечи.

— Прости меня, — тихо прошептала я, искренне раскаиваясь в том, что собиралась сделать.

— За что? — удивленный резкой сменой настроения, спросил мужчина, отпустив меня.

В мгновение ока очутившись за спиной Олега, я со всего размаха ударила ничего не подозревающего мужчину головой о стену. Обмякнув, он рухнул на пол, отключившись. Пощупав пульс и убедившись, что не перестаралась, я стерла рукавом капли крови, выступившие на лбу из рассеченной брови, аккуратно уложила его на пол и вылетела из квартиры, не забыв запереть дверь. Мысль пришла спонтанно, словно гром среди ясного неба: если председатель КГБ желает меня видеть, то почему бы не воспользоваться его же транспортом, услужливо следующим за мной по пятам? Не зря же агенты беспрестанно следят за моим передвижением.

К тому же они здорово мне задолжали. В тех мужчинах, что напали на меня в переулке, я все же узнала кгбистов, что не раз мелькали перед моим взором, в особенности в первое время, как только началась эта заваруха. Пора было раскрыть все карты. Не спеша появившись на улице, я первым делом поднялась на крышу дома, встав у самого края. Последние мгновения перед шагом в неизвестность. Перед глазами проносились самые яркие моменты из моей жизни.

Как ни парадоксально, но все они в большей мере были связаны с прошлым, которое, по велению случая, стало моим настоящим. До сих пор я не понимаю, сон это или явь, но одно я знаю точно: даже если это все иллюзия, то самая лучшая из всех возможных.

Закурив, я выдыхала едкий дым в темноту ночи. Погода словно считывала мое настроение: небо резко заволокло свинцовыми тучами, скрывая серебристый диск луны; звезды затерялись в черноте небосвода. Порывы ледяного ветра трепали рыжие волосы, пробирая до костей, щипая бледную кожу, будто вонзая острые иглы. До сих пор натянутый до предела канат, державший меня на грани, лопнул, отпуская в свободное падение. Сковывающие душу цепи опали с громким лязгом. Наконец я позволила чернеющей бездне поглотить меня. Пропали страх, боль, жалость и надежда. Все рухнуло в одночасье, оставляя зияющую дыру в груди, затягивающую все на своем пути подобно черной дыре. Пришла пора кормить изголодавшихся демонов. Как бы я ни бежала от своей сути, как бы ни старалась запирать ее глубоко в душе, избавиться от нее было невозможно. Та часть, что зародилась во мне в момент смерти Якова, оплетая трепыхающееся сердце черными нитями, усиленная убийством в заброшенном здании, окрасившим мои руки в алый цвет, — вся эта жестокость, грязь и ненависть распустились во всей красе, стоило дать им свободу.

Последнее, что грело меня, освещало путь, словно маяк, я обязана сохранить всеми силами. Я больше не буду наблюдать за бледными, мертвыми лицами близких, не буду множить их. Пора было отдавать долги. Погибнуть в борьбе, защищая кого-то, — честь для меня. Как когда-то мой первый и самый дорогой друг пожертвовал своей жизнью ради меня, вырвав из цепких когтей Смерти, пора было вернуть ей долг. Я и так порядочно задержалась на этой земле. В последний раз кинув взгляд на темное небо, я спустилась вниз, заводя мотоцикл. Ну и пусть я не вспомнила свое детство до конца. Владимир Афанасьевич был в чем-то прав: стоило просто отпустить его, продолжить свой путь, ведущий в никуда. Дальше Смерти все равно не уйти.

Глава 28. Финальный аккорд

«Если у тебя хватит смелости, чтобы сказать «прощай», жизнь наградит тебя новым «привет»».

— П. Коэльо

Добравшись до своей комнаты, я вытащила из портфеля папку с документами и небольшой кожаный блокнот. Напоследок кинув взгляд на спящую девушку, удалилась, тихо заперев за собой дверь. Рассекая пустынные дороги, я сделала небольшую остановку, оставив мотоцикл у входа в подъезд. Быстро поднявшись на самый верх, отперла дверь своим ключом. В квартире царил полумрак, а навстречу вышел радостный хозяин, но, заметив выражение моего лица, тут же поник.

— Привет, — поздоровалась я, не снимая куртки.

— Не пройдешь? — как-то устало спросил он, остановившись напротив.

— Дела не ждут. Я хотела попросить, чтобы ты завтра отнес эту папку Борису. Он поймет, что с ней делать, — произнесла я, протягивая документы Владимиру Афанасьевичу.

— А сама почему не отнесешь? — уточнил мужчина, все же забирая папку.

— Могу не успеть, — пожав плечами, легко ответила я, продолжая сжимать в руке блокнот.

— Хорошо, я передам, — заверил меня Владимир, откладывая бумаги на тумбочку.

— И вот еще, — протягивая блокнот, из которого торчали белые конверты, произнесла я.

— Такое чувство, что ты прощаешься, — с болью в голосе прошептал он, глядя мне в глаза.

— Каждый день может стать последним. Никто не знает, что ждет нас за поворотом, — непринужденно ответила я, положив руку на плечо мужчины.

Он резко притянул меня к себе, обнял мое тощее тело, прижимая к себе, словно стараясь задержать, не пускать никуда. Будь его воля, он бы просто приковал меня к батарее, наслаждаясь моим возмущением — ярким, живым, эмоциональным, да, каким угодно, лишь бы не тем бесцветным голосом, смирившегося со своей судьбой человека.

Отстранившись, я молча вышла на улицу, ощущая необыкновенную свободу. Казалось, все законы гравитации разом перестали действовать на меня, захотелось взлететь. В душе по-прежнему царила замогильная пустота, сознание наполнилось тишиной. В последний раз проехав мимо дома Бориса, краем глаза заметив его на балконе, прижимающего рыдающую Людмилу к себе, я улыбнулась — по-моему, впервые в жизни искренне, без всякой фальши. Оставив мотоцикл, проведя рукой по холодному металлу, прощаясь с верным другом, сослужившим мне хорошую службу, я медленно подошла к уже знакомой машине и тихонько постучала в окно.

— Полагаю, вы подбросите меня к своему начальнику? — усмехнувшись, уточнила я, глядя на ошарашенные лица мужчин.

Забравшись на заднее сиденье, мы молча тронулись с места. Дорога не заняла много времени. Наблюдая сменяющийся пейзаж за окном, я в который раз убедилась в том, что родной природы не может быть краше. Увенчанные снежными одеяниями громадные елки, ветки кустов, дожидающихся весны под слоем искристого снега, — все это проникало прямо в душу. Хороший момент для встречи со Смертью.

Остановились мы у высокого дома, скрытого от людских глаз множеством голых деревьев. Выбравшись на улицу, я прошла вслед за мужчинами, слушая громкий хруст снега под ногами. На крыльце нас встречал сам Маркин, закутавшийся в дорогое замшевое пальто. Лицо его светилось торжеством, а в глазах блестели огоньки безумия. Заметив меня, он оскалился, обнажив белые зубы. Вопреки его ожиданиям, на меня эта клоунада не произвела впечатления. Перед собой я видела лишь мелкого, жалкого человека, который всеми силами рвался к власти, гнилую душонку, в которой не было места светлым и возвышенным чувствам.

— Вот мы и встретились, — восторженно заявил он, сверля меня взглядом.

— Как банально, — усмехнувшись, тихо ответила я, зная все тайны, которые скрывал за собой этот ничтожный человек.

Да, как только весть о том, что Маркин раскрыл личность виновного в смерти сына, дошла до меня, я не стала терять времени, решив покопаться в его прошлом. Выяснив, что кгбист был причастен к поставкам продовольствия и необходимых материалов в Афганистан во время войны, я тут же подняла архив, благо навыки взлома и проникновения все так же оставались при мне, к тому же задачу облегчало отсутствие камер наблюдения.

И поверьте, как бы председатель ни пытался скрыть свои грехи, затереть все ему не удалось. Люди долго помнят обиды, всех не уничтожить, как бумаги, не стереть им память. Именно они являются носителями ценных знаний. Вычислив всех живых участников той горячей точки, я отправилась к каждому из них, и все они в один голос проклинали председателя КГБ. В его послужном списке много грязных делишек: махинации с продовольствием (не все поставки доходили до простых военных), патроны в большинстве своем оказывались непригодными, так как закупались по дешевой цене, а половина выручки шла в карман политика. Все-таки времена меняются, но люди остаются все теми же, продолжая цепочку грехов и преступлений, множа их и привнося что-то новое. Добро всегда идет рука об руку со злом, иначе и не может быть, как жизнь и смерть. Они существуют полярно друг другу, заставляя человека постоянно делать выбор, ставя груз на ту или иную чашу весов. Такова наша двойственная натура. Из-за Маркина погибло много молодых парней, служивших в Афганистане, а те, кто остался жив, нашли во мне источник правосудия, борца за справедливость, выложив мне все, что знали сами, взамен взяв обещание отомстить. Но, вопреки сложившемуся образу, я не считала себя героем, несущим справедливость в мир, скорее я еще один озлобленный мститель, не более. А как известно, ненависть и месть разрушают человека изнутри, никогда не принося облегчения, в этом я убедилась давно. Однако многое изменилось за последнее время, так что я готова была пожертвовать собственной душой ради защиты близких.

В той самой папке, которую я передала Владимиру Афанасьевичу, были воспоминания очевидцев, пара официальных документов с моим пояснением. Как только он передаст это Калинину, тот сделает все, чтобы это увидел генсек и как можно больше оставшихся честными и справедливыми политиков, не дав возможности кгбисту отвертеться от честного суда.

Моя месть состояла не в убийстве Маркина — это слишком мягко для него после того, как от его рук пострадало столько людей. Так просто он не отделается. Я не убийца и не собираюсь становиться палачом для того, кто возомнил себя Богом.

— Всегда приятно ощущать вкус победы, — высокомерно протянул мужчина, подходя ближе.

— Победы? — иронично усмехнувшись, уточнила я, явно не согласная с данным высказыванием.

— Разве я не прав? — наигранно изумленно спросил Маркин, при этом смерив меня презрительным взглядом.

— Смотря с какой стороны посмотреть, — пожав плечами, непринужденно ответила я, порядком замерзнув на улице.

— Тут есть только одна сторона — моя, — уверенно заявил он, склоняясь к моему лицу.

— Никто и не сомневается, — едва заметно усмехнувшись, спокойно ответила я.

— Прими тот факт, что ты никто. В нашем мире все решают связи. Кто владеет информацией, тот непобедим, — серьезно произнес Маркин. — Люди — гнилые существа, которые думают только о собственной шкуре. У каждого есть цена, стоит только правильно ее подобрать. А возглавляя такую государственную структуру, как КГБ, мне не составляет труда заставлять людей действовать так, как я хочу. Ведь большинство из них свято уверены в том, что скрыли свои пороки, стерли их, как стирают ненужные записи на полях тетради.

— Тут вы, несомненно, правы. Однако не стоит недооценивать людей. Они не марионетки в руках паршивого кукловода, — все так же спокойно отвечала я, глядя прямо в глаза собеседнику. — К тому же у большинства из них прекрасная память и обостренное чувство справедливости, что в некоторых случаях играет важную роль.

— О чем ты? — насторожился мужчина, понизив голос до шепота.

— Это уже не имеет значения, — вздохнув, произнесла я. — А что касается высказывания о том, что я никто, то тут вы глубоко ошибаетесь. У меня есть люди, которые всегда готовы помочь, защитить, они любят меня. А кто любит вас? Кто придет на помощь, когда у вас не останется ничего? — едко усмехнувшись, спросила я, иронично изогнув бровь.

— А на что ты готова пойти ради них? — провокационно выпалил Маркин, гневно сверкнув глазами.

— Разве мое присутствие здесь не дает ответа на ваш вопрос? — ответила я, внимательно наблюдая за мужчиной.

— Благородно, но глупо заявляться к отцу убитого тобой ребенка, — зло выпалил он, резко схватив меня за отворот куртки.

— Я не виновата в гибели Павла, — устало ответила я, не сопротивляясь, безвольно опустив руки по швам.

— Не смей врать мне! — прорычал Маркин, замахнувшись для удара.

— Я говорю правду, — прошептала я в ответ, гордо глядя в глаза противнику.

Сильный удар повалил меня с ног. На языке появился металлический привкус крови. Утерла губы рукавом кофты, я поднялась на ноги, вновь становясь напротив разъяренного мужчины.

Лицо его покрылось багровыми пятнами, рот растянулся в оскале, руки сжаты в кулаки. Смотря на меня, он видел убийцу сына, не зная всей правды. Однако расскажи я ему события той ночи такими, какими они были на самом деле, вряд ли Маркин поверил бы мне. Несмотря на его характер, мелочность и жестокость, ради семьи он готов был пойти на все, даже на убийство. Разве можно винить отца, свято уверенного в том, что перед ним стоит человек, отнявший жизнь его сына? Его злость вполне обоснована. На его месте я, скорее всего, поступила бы также. Желание отомстить виновному, восстановив справедливость, присуще большинству людей, тем более если речь заходит о семье.

— С ним все в порядке? — спросила я, зная, что Маркин поймет, о ком речь.

— Привести! — обернувшись к стоящему неподалеку охраннику, приказал он.

Вскоре в дверном проеме показался Слава. Руки его были скованы железными наручниками, лицо украшала пара ссадин. Стоило ему заметить мое присутствие, как он тут же рванул вперед, но удерживающий его мужчина дернул за плечо, повалив моего друга на колени.

— Зачем?! Уходи отсюда! — в панике кричал Чума, стараясь вырваться из цепкой хватки сильных рук.

— Все хорошо, — прошептала я, улыбнувшись краешком губ.

Взглянув на входную дверь, я заметила мнущегося на пороге парня — того самого Алексея Маркина, среднего сына председателя КГБ. Сейчас он был абсолютно не похож на того человека, который нападал на меня в заброшенном здании, верша правосудие. Молодой мужчина (кажется, на данный момент ему около двадцати восьми лет) нервно закусив губу, с плохо скрываемым ужасом смотрел прямо на меня. В нем не было высокомерия, напыщенности и тщеславия. Сейчас он был по-настоящему напуган.

— Смертнику полагается последнее желание, не так ли? — переведя взгляд на Маркина-старшего, спросила я.

— Похвально, что понимаешь, что светит тебе в ближайшем будущем, — с нахальной улыбкой ответил он. — Так и быть, что ты хочешь? — смилостивился мужчина.

— Поговорить с твоим сыном один на один. Обещаю, ему ничего не грозит, — честно проговорила я, решив все же выяснить, за что он убил родного брата.

— Ладно. Но если посмеешь хоть пальцем тронуть его, умрешь на месте, — немного помедлив, взвешивая все «за» и «против», согласился мужчина.

Пройдя в небольшую комнату, кгбист вручил сыну пистолет, приказав не спускать с меня глаз, после чего мы остались одни.

— Чего ты хочешь? — нервно спросил молодой человек, выставив перед собой пистолет; руки его подрагивали от волнения.

— Ты знаешь, — спокойно ответила я, глядя в темные глаза напротив.

— Я не понимаю, о чем ты, — нагло врал он; пистолет в его руках заходил ходуном, взгляд то и дело устремлялся на закрытую дверь, ища поддержки.

— Понимаешь, — продолжала я настаивать на своем, опершись спиной о стену.

— Он сам виноват! — внезапно вскрикнул Алексей, падая на выдвинутый из-за стола стул; на лбу выступили капли пота.

— В чем? За что ты убил его? — спокойно уточнила я, склонив голову набок.

— Сначала он увел у меня Людмилу! Она должна была быть моей! А потом грозился рассказать отцу о… — голос его сорвался от напряжения, пистолет упал на пол. Закрыв лицо руками, мужчина затрясся всем телом. — Я не хотел, не хотел его убивать! Только покалечить, припугнуть! — причитал он, впадая в истерику.

— Что он хотел рассказать? — не обращая внимания на содрогающиеся в рыданиях плечи, я продолжала спокойно выяснять причину трагедии.

— Он… Он узнал, что я сплю с женой Калинина! Пришел выяснять отношения, уговаривал во всем признаться, а я не мог! Не мог! Это означало бы, что я лишусь всего! Места в партии, карьеры, всего! Мы поссорились, я был за рулем машины, потянулся ударить его, чтобы он замолчал, и не заметил пешехода. Я сбил его и просто уехал! — вскочив на ноги, мужчина нервно стискивал руками столешницу, голос его то срывался на крик, то переходил на шепот, истерика разрасталась. — Отца не было дома, и Пашка пообещал, что следующим же утром расскажет ему обо всем! Он не боялся, что его тоже могут обвинить в наезде! А после брат уехал на гонки. Я не знал, что делать! Он бы точно рассказал, слишком честным был! Вот я и решил его припугнуть, чтобы он в больнице полежал, но он умер! Я не хотел, не хотел его смерти! — из глаз потекли ручьи слез, из горла вырывались громкие всхлипы.

Дверь резко распахнулась, и в комнату вбежал Маркин. Заметив состояние сына, тут же приблизился к нему, однако ничего вразумительного тот не мог ответить, лишь плакал и плакал.

— Отведите его в комнату! — гаркнул мужчина, придерживая сына за плечи.

— Что ты ему сказала?! — налетев на меня, больно прижимая к стене, воскликнул он.

— Ничего. Мы просто поговорили, и все, — спокойно ответила я.

— Тогда что с ним? — не унимался Маркин, встряхнув меня, словно тряпичную куклу.

— Я просто напомнила ему о Паше, по которому он сильно скучает, — соврала я, заметив на себе удивленный взгляд Алексея, выходящего из комнаты под руку одного из охранников.

Я не собиралась рассказывать правду. Пусть это останется на душе настоящего виновника трагедии. Маркин уже подписал мне смертный приговор и навряд ли откажется от него, а мне терять нечего. Я сделала все, что могла. Кара настигнет его независимо от того, жива я или нет. Копаться еще больше в этом не хотелось, я слишком устала что-то доказывать.

Смерть не казалась мне чем-то плохим, ужасным. Теперь я свободна. Смысл жизни пропал, а вместе с ним пропала и я. Никаких границ, никаких чувств и мыслей, которые порой бывают куда хуже плоти. Они затягивают, пугают, утаскивают на дно, оставляя после себя горький привкус отчаяния и страха.

После упоминания Павла Маркин совершенно слетел с катушек. Та боль от потери сына, что разъедала его душу, превращаясь в гнев, наконец нашла выход. Схватив меня за руку, он устремился на улицу, волоча меня за собой. Оказавшись на заснеженной дорожке, он с размаху ударил меня. Лицо его исказилось от злости, глаза в лунном свете поблескивали безумием. Казалось, не контролируя себя, он наносил удары, стараясь повалить меня на землю. Я не сопротивлялась, лишь крепче стиснула зубы, смиренно ожидая конца. Очередной удар все же сбил меня с ног. Больно ударившись спиной о холодный камень, я не издала ни звука. Тяжело дыша, Маркин склонился надо мной, яростно нанося удары по всему телу. Я же устремила взгляд к небу. Серые тучи отступили, сквозь белесую пелену проглядывали яркие звезды, такие далекие, холодные, манящие. Они то отдалялись, то приближались ко мне на темно-синем небосводе, таком бархатном и глубоком, что, казалось, прорваться через него невозможно. Как ни старайся пересечь его границы, ничего не выйдет, подобно бездне, разверзшейся в моей душе. Оно приглашало слиться с ним воедино. Неожиданно в голове пронеслась странная мысль, наполняя тело такой легкостью. Сейчас мне все стало кристально ясно, словно на меня снизошло озарение. Никогда прежде я не чувствовала такого спокойствия. Перестав бороться, идти наперекор судьбе, бежать и сражаться, я слилась с пустотой внутри. Боль отступила. Я все дальше и дальше отдалялась от реальности, в темноту небосвода, туда, где меня ждут холодные звезды, где нет прошлого, настоящего и будущего, где время замирает навсегда, где царит вечный покой, окутанный льдом со всех сторон.

— Разве тебе не больно? — злорадно спросил мужчина, остановившись на мгновение.

— Нет, — едва шевеля губами, тихо ответила я.

Там, за чертой, я буду не одинока. Меня будут ждать те, чьи лица всплывают в моих снах, те, которые отдали свои жизни за меня.

Разъярившись еще больше от того, что я молчу, Маркин вскинул голову. Внезапно его взгляд упал на кричащего Славу, который пытался добраться до меня, спасти, однако руки его были крепко сжаты наручниками и парой охранников. Метнувшись к нему, он отогнал своих подчиненных, приказав им поднять меня на ноги. Выполнив поручение начальника, мужчины приподняли меня за плечи. Стоя на холодном снегу, я с ужасом смотрела на то, как моего друга избивают, намереваясь убить.

— Я обещал, что заберу то, что тебе дорого! Теперь смотри и знай, что в его смерти виновата только ты! — прокричал Маркин; безумный блеск в глазах сменился холодным торжеством.

Дернувшись, я ощутила крепкую хватку на своих руках. В голове всплывали картины прошлого. История повторялась, перемешиваясь с реальностью. Воспоминания вызывали нестерпимые муки. Ярость разлилась в крови, наполняя тело адреналином. Нет, я не могу позволить ситуации повториться! Только не сейчас, только не так! Смотря на истекающего кровью Славу, я видела в нем Якова. Из последних сил он пытался оттолкнуть мужчину, но закованные руки мешали ему это делать. Голова взорвалась болью, из горла вырвался нечеловеческий крик, разносясь по ночной улице. Изо всех сил рванув вперед, изгибаясь подобно змее, стараясь не обращать внимание на боль в теле, я вырвала одну руку, тут же ударив мужчину в колено. Послышался тихий хруст, после чего он повалился на бок, хватаясь за поврежденный сустав. Ноги проскальзывали на снегу, но меня было не остановить. Добравшись до Маркина, я откинула его в сторону, заслоняя Славу собой. Поднявшись, мужчина тут же выхватил пистолет, направляя его на меня.

— Игры закончились. Пора поставить финальную точку, — прошипел он, целясь прямо мне в грудь.

Татуировка на левой руке опалила кожу жаром, цифры вновь заплясали на месте, возобновляя свой ход. Перед глазами со скоростью света пронеслась единственная картинка, от которой пожар, сжигающий меня изнутри, усилился во сто крат.

Я очутилась на пустынной дороге, напротив трупа собаки. Я обернулась — передо мной стоял молодой военный с пистолетом в руках. Следом за ним из грузовика выбрался пожилой мужчина, в котором я безошибочно узнала Маркина. Указав на меня, он приказал военному стрелять, однако парень медлил, непонимающе глядя на начальника. Повторив приказ, он так и не дождался его исполнения и, пообещав отдать военного под трибунал, вернулся в машину. Парень же поднял меня на руки, забираясь в кузов.

Из того, что я вспомнила, можно было составить примерную картину событий того времени. В моем родном городке произошел какой-то взрыв, который правительство решило не разглашать, дабы не навлечь на себя обвинения Запада. А Маркин, уже пожилой человек, как и в былые времена, подчищал улики, убивая всех, кто хоть что-то мог знать, во избежание утечки информации. Все это пронеслось перед моим взором в мгновение ока. Наконец пазлы встали на места, складываясь в целостную картину.

Послышался щелчок предохранителя, ночную тишину прервал оглушительный звук выстрела. Замерев на месте, мужчина удивленно переводил взгляд с пистолета на меня. Темные глаза закатились, и он камнем рухнул на землю, устремив остекленевшие глаза на темное небо. Из груди, пульсируя, вытекала густая кровь. Острый нож вошел по самую рукоять, красные капли забрызгали черную ручку «финки».

Тяжело дыша, я подошла к мертвому телу, вытащила нож наружу, убрала его в ножны и, выхватив пистолет из ослабевших рук мужчины, направила его на остолбеневших от шока охранников. Не сводя с них глаз, застегнула кожаную куртку, помогая другу избавиться от оков. Получив свободу, он обнял меня, придерживая за плечи.

— Он не попал? — взволнованно спросил Слава, в его глазах застыл страх.

— Нет, — хрипло выдавила я, ободряюще улыбнувшись краешком губ, стараясь держаться на ногах.

Быстро добравшись до мотоцикла, пока остальные были заняты телом Маркина, не обращая на нас внимания, я сорвалась с места, из последних сил оставаясь в сознании.

Пару раз чуть не вылетев с трассы, мы все же добрались до дома Бориса, поднявшись до квартиры. По дороге я чуть не упала с лестницы, благо Слава удержал меня за руку, прижав к себе. Ноги заплетались, я чувствовала, как сознание постепенно утекало в темноту. Единственное, что держало меня в реальности, — желание увидеть Калинина в последний раз.

Дверь незамедлительно отворилась, стоило парню нажать на звонок. Радостная Людмила с заплаканным лицом и красными от тревоги глазами кинулась на шею моему другу. Борис же подхватил меня, удерживая на ногах.

— Нужно поговорить, — одними губами прошептала я, тяжело дыша.

Оставляя за собой кровавую дорожку, я дошла до комнаты. Борис все это время держал меня за руку, не отпуская ни на секунду. Закрыв дверь, я кое-как отошла подальше, опершись спиной о стену, ловя на себе перепуганный взгляд мужчины.

— Он мертв? — догадался Калинин, не решаясь подойти, нервно сжимая кулаки.

Я коротко кивнула, переводя дыхание.

— Я рада, что мы встретились с тобой. Пообещай мне, что присмотришь за ними, — тихо произнесла я, глядя в карие глаза, ставшие такими родными за столь короткое время.

— Ты прощаешься? — не веря, спросил он, застыв на месте.

— Спасибо тебе за все, — одними губами прошептала я, чуть приподняв краешек губ в подобии улыбки.

— Ты ведь жива? — словно не веря в то, что видит, спросил Борис.

Ничего не ответив, я расстегнула трясущимися пальцами молнию куртки, отводя в сторону один из краев. На белой рубашке, наполовину скрытой кофтой, растекалось алое пятно. Пуля прошла навылет, чуть ниже сердца, но кровопотеря была катастрофической. И так бледная кожа стала похожа на белоснежный фарфор, сквозь который проглядывали голубоватые вены, словно веревки. Оставшиеся силы покинули меня, и я сползла по стене вниз. Последнее, что мне удалось увидеть, было лицо мужчины, глаза которого наполнились горячими слезами, капая на мое холодное лицо. Раны щипало, теплые руки осторожно касались моего бледного лица. Крики слились в единый шум, постепенно затихая, словно кто-то неведомой рукой выкрутил звук на минимум. Глаза закрылись, погружая сознание в непроглядный мрак. Жуткий холод сковал все тело подобно корочке льда. С каждым вдохом грудь вздымалась все тише и тише, пульс замедлял свои удары, застывая, как вода в кране. Вечный сон ждал меня впереди, там, где Смерть, раскрыв свои объятия, поджидала меня у черты, разделяющей мир живых с миром мертвых.

Вот и прозвучал финальный аккорд моей причудливой мелодии, сопровождавшей меня в подлунном царствии. Грусти не было, не было ничего, лишь пустота, окутанная тишиной и холодом, — блаженное ничто.

— Нужно что-то делать! — кричал Борис, дрожащими пальцами прощупывая пульс, затухающий с каждым ударом.

— Скорая! — выкрикнул Слава, кинувшись к телефону, чуть не сбив по дороге застывшую в оцепенении Людмилу.

Руки тряслись, как в припадке, голос срывался на хрип. Застывшая кровь на лице трескалась от дерганых движений парня. Судорожно назвав адрес, Чума кинулся вниз встречать машину, крикнув Борису следовать за ним. Люся продолжала стоять в проходе, не в силах оторвать взгляд от моего окровавленного тела, безвольно повисшего на руках Калинина, который поднял меня с пола, чуть ли не бегом устремившись на улицу.

Скорая приехала быстро. Вытащив носилки, двое мужчин в белых халатах погрузили на них мое тело.

— Быстро, в реанимацию! — крикнул один из них, захлопывая дверь перед носом Славы и Бориса.

Сорвавшись с места, они сели в черную машину, следуя за мчащейся под гулкий звук мигалки скорой, наплевав на правила дорожного движения. Очутившись возле уже знакомой больницы, вбежали в холл. В операционную их ожидаемо не пустили, оставив ждать в коридоре.

Пульса не было, сердце остановилось, однако зрачки еще реагировали на свет. Быстро, не боясь повредить ребра, хирург заставлял мое сердце забиться вновь, что-то шепча себе под нос.

— Давай, давай же, борись, — послышался тихий голос реаниматолога.

Началась настоящая борьба с самой Смертью за мое бренное тело. Не знаю, как описать состояние, в котором я пребывала. Возможно, мне все это почудилось, я никогда прежде не умирала. Однако, зависнув в пространстве, словно под толщей воды, без каких-либо координат, я ощущала, как тьма сгущается, окутывает со всех сторон, словно туман. Холодно. Было жутко холодно и легко, очень легко, будто больше ничего не давило на меня, позволяя парить в невесомости.

Я видела свои ноги, руки, яркую татуировку, которая освещала пространство передо мной. Однако увидеть дальше было невозможно. Но она пылала подобно огоньку свечи, переливаясь алым цветом. Цифры смешались в единый круговорот. Под тонкой белой рубашкой засияла «роза ветров», окутывая своим мерцанием. В груди разливалось тепло, согревая измученное тело изнутри. Еще немного — и жар стал невыносимым. Казалось, я, заживо сгорая в огне, перерождаюсь подобно фениксу.

Удар. Еще удар. Сердце забилось вновь, качая кровь по венам. Быстро остановив кровоточащие раны, врачи принялись зашивать их, устало улыбаясь своей победе. Счет был явно в пользу медиков. А до грани оставалось так немного, стоило протянуть руку — и конец.

Закончив операцию, хирург вышел в коридор.

— Жива, — единственное, на что хватило сил, произнес мужчина, стягивая с головы шапочку.

Облегченно вздохнув, мужчины рухнули на лавку, пристально глядя на свои руки, перемазанные в моей крови. Борис сорвался: из глаз ручейками потекли горькие слезы, осушая душу, выплескивая все, что накопилось внутри, — все напряжение, боль, страх и надежда. Все выходило с соленой влагой.

Славу увели обрабатывать ссадины. Покорно следуя за медсестрой, он глупо улыбался, благодаря всех богов за чудесное спасение. Сердце заходилось в бешеном ритме, отбивая чечетку. Тело содрогалось от крупной дрожи. Ноги стали ватными, подкосившись.

Глава 29. Закрой за мной дверь...

«За её улыбкой скрывался какой-то душевный надлом».

— Э. Сиболд

Сознание постепенно возвращалось, принося с собой боль во всем теле. Кое-как разлепив веки, я огляделась. В тусклом свете мигающей в коридоре лампочки различила очертания комнаты. За окном стояла ночь, серебристые лучи проникали сквозь тонкую шторку, растекаясь по небольшому помещению. С трудом подняв ослабшую руку, заметила, как голубоватые лучики окутывают бледную кожу, придавая ей таинственное, замогильное сияние. Несмотря на то, что в палате было тепло, пальцы были холодными.

В дальнем углу, сгорбившись, дремал Борис, подперев подбородок рукой. Под его глазами залегли темные круги, выдавая проведенные ночи без сна. В горле пересохло. Повернув голову, я заметила стакан воды на низенькой тумбочке. Схватив его дрожащей рукой, осушила до дна. Странно, но появилось непреодолимое желание покурить. Усмехнувшись своим мыслям, я попыталась подняться. Откинув тонкое одеяло, приподнялась на локтях. Во всем теле ощущалась слабость, однако сдаваться я не собиралась. Переборов приступ острой боли в ранах, скрытых бинтами, спустила босые ноги на прохладный пол и, посидев немного в таком положении, ожидая, когда голова перестанет идти кругом, поднялась на ноги, сунув их в потрепанные кеды, что стояли у подножья койки.

Неведомая сила тянула меня на улицу, хотелось убедиться, что все это реально, что я не сплю. Придерживаясь рукой за стену, добрела до выхода, тихо приоткрыв дверь, и вышла в коридор, тут же зажмурившись от яркого света. Сколько себя помню, на мне всегда все заживало, как на собаке. Странное явление, возможно, организм закалился с детства, а может, это врожденное. Однако на этот раз я была очень благодарна ему за возможность ходить и соображать после пробуждения. Сколько я пробыла без сознания, мне не известно. Медсестра на посту, заметив меня, тут же подорвалась с места, осторожно схватив за руку.

— Вам нельзя вставать, — взволнованно протараторила она, оглядываясь по сторонам.

— Все хорошо, — хрипло ответила я, продолжая идти к заветной цели.

— Нет, вы пролежали без сознания три дня, вам нужен покой, — настаивала она на своем, не пуская к двери выхода.

— Мне это нужно, — серьезно заявила я, покачнувшись.

— Я не пущу вас одну, — раздраженно воскликнула она, сильнее сжав руку на моем запястье.

— Все в порядке, она не одна, — раздался до боли знакомый голос позади нас. Как же давно я не слышала его.

— Черт с вами, но в случае чего сами будете отвечать за нее, — смирившись, выпалила девушка, отпуская меня.

Опустив руку мне на талию, удерживая от возможного падения, Николай Алексеевич виновато улыбнулся, в глазах сверкнула едва заметная радость от встречи.

— Больно? — тихо спросил он, глядя на меня.

— Нет, мне никогда не бывает больно, — усмехнувшись, шепотом ответила я, взгляд скользнул по перебинтованному запястью ученого.

— Прости меня, я поступил глупо, — виновато выпалил он, склонив голову вниз.

— Все в порядке, не стоит горевать о том, что уже свершилось, — ответила я, легонько сжав его кисть.

Накинув на меня свою куртку, мужчина открыл дверь, выпуская меня наружу. Очарованно замерев на крыльце, я восторженно наблюдала за тем, как с темного неба, кружась в свете желтых фонарей, падают на землю крупные снежинки.

— Красиво, — завороженно протянула я, улыбнувшись краешком губ.

— Это всего лишь снег, — тихо ответил преподаватель, делая шаг ко мне.

Нет, это был не просто снегопад. Перед моими глазами проносились воспоминания, яркие, живые. Они выстраивались в единую цепочку — те воспоминания, что были закрыты глубоко внутри, стерты из моего сознания, но не уничтожены. Ведь нельзя уничтожить то, что является частью меня, то, из чего я сделана. Они составляют мою суть, делают такой, какая я есть. И пусть я долгое время не знала, что случилось со мной в детстве, но я чувствовала все это, чувствовала, как воспоминания шевелятся во мне, стремятся вырваться наружу, явить себя. Радостные, грустные, болезненные и счастливые, пропитанные надеждой и ожиданием, страхом и ужасом — все они мои. И я никогда не захочу избавиться от них, больше нет, ни за что не позволю лишить меня части прошлого. Ведь та пустота, что заполняет пробелы, куда ужаснее всего, что может быть на свете. Я слишком долго задавалась вопросом: кто я? А ведь ответ до банальности прост: я — это я, и никто больше. Я студентка, девушка, дочь своих родителей, возлюбленная, бунтарка, гонщица, человек, подруга, верный товарищ. Да, все это я. Я могу быть кем угодно, делать что угодно, и всегда буду собой, в каждый момент своей жизни я подлинная, настоящая, живая.

Родившись в небольшом закрытом городке с причудливым названием Северск, я была счастлива, любима своими родителями, которых я любила не меньше, чем они меня. Беззаботное детство, о котором и мечтать нельзя. Папа баловал меня самодельными украшениями в виде различных животных, из которых самым любимым был маленький волчонок с темно-зелеными глазками-сапфирами. Мама часто называла меня волчонком, на что я возмущалась, заявляя, что я настоящий волк. Работая на заводе, отец выбил мне путевку в лагерь. Я так не хотела оставлять родителей и выросшего за весну щенка, превратившегося в большого черного пса, чем-то похожего на дикого волка, но все равно уехала. А вернувшись, обнаружила лишь руины своего города. Стоя посреди пустынной дороги, ощущала, как на кожу падают крупные хлопья серого пепла. Впереди, выбиваясь из сил, бежал мой верный друг Акелла. Громкий выстрел прозвучал совсем рядом, но я даже не дернулась, в шоке наблюдая за тем, как пес замертво падает, не добежав до своей цели.

После была психиатрическая клиника, где «добрые» и «гуманные» врачи стерли мне память, лишая любой возможности рассказать правду о трагедии, разделившей мою жизнь на «до» и «после», лишившей меня всего дорогого, всего светлого, что оставалось в моей жизни. Случайность, банальная случайность, унесла жизни тысячи людей, погребя под обломками города. Взрыв на производстве из-за некачественного оборудования и человеческого фактора. Как глупо, боже, как же все это глупо!

И она, та единственная женщина-врач, что приютила меня, заботилась и оберегала, была причастна к моему «лечению». Боль предательства пронзила душу незримым клинком, вскрывая застарелые раны.

— Больно, — горько прошептала я в темноту ночи, улыбнувшись.

— Раны? — встревоженно уточнил Николай Алексеевич, тут же сжав мое плечо.

— Внутри больно, — спокойно ответила я глухим голосом, продолжая улыбаться.

— Тогда почему ты улыбаешься? — осторожно спросил он, прижимая к себе мое замерзшее тело.

— Потому что больно, — пожав плечами, легко ответила я, устремив взгляд вдаль.

— Печально, но так красиво. Улыбка сквозь слезы — самая прекрасная и разрушающая весь на свете, — произнес Владимир Афанасьевич, выходя на свет уличного фонаря.

— Да, — тихо протянула я, вытаскивая и принимая из рук мужчины сигарету.

Чиркнув зажигалкой, опаляя замерзшие пальцы жаром, закурила, ощущая горечь на губах. Калейдоскоп воспоминаний погас, оставляя меня наедине с собой. Все встало на свои места, вытесняя белый туман. Грудь на секунду обожгло, словно короткой вспышкой пламени, и все стихло.

Докурив, мы прошли внутрь, незаметно прошмыгнув мимо старшей медсестры. Мужчины зашли в мою палату, разбудив Бориса. В первые секунды он непонимающе хлопал глазами, стараясь скинуть с себя остатки сна. Заметив меня, он удивленно вытаращил глаза, однако что-то сказать не решился, встретившись с моим взглядом. Слишком много всего в нем было, казалось, что все подавляемые эмоции разом выбрались на поверхность, концентрируясь в темно-зеленых омутах. Присев на край кровати, я запрокинула голову вверх. Люди всегда так поступают, когда им больно, чтобы соленые капли не скатились по впалым щекам вниз.

Присев слева от меня, Борис осторожно, но уверенно взял меня за руку, даря свое тепло. Только сейчас я заметила, что «часы» по-прежнему стягивают тонкое запястье, стрелки мерно отсчитывали минуты и секунды, не замирая ни на миг. Захотелось побыть в одиночестве, в последнее время мне очень его не хватало. С трудом уговорив всех прийти завтра, я устало откинулась на постель, уставившись в потолок. По щеке стекла одинокая слезинка, скрываясь за воротом больничной рубахи. Неосознанно проведя рукой по груди, я ощутила, как «роза ветров» отзывается теплом, покалывая кожу, словно маленькими иголочками. Оттянув ворот, взглянула на рисунок, ставший практически багровым. Тонкие ветви, что вытекали из ленты, обвивающей руку, оплели «розу ветров», словно виноградные лозы, сливаясь с ней воедино.

Пришло время возвращаться. Я давно уже поняла, что провести остаток дней в этом месте не имею права. Время не терпит вмешательств в свою структуру. Я всего лишь аномалия, от которой оно стремилось избавиться, разгладить образовавшуюся петлю, как водная гладь стремится в исходное состояние после того, как в нее бросят камень, вызывающий рябь. Вот и я вызвала рябь во времени, от которой нужно избавиться. Я чувствовала это. В последнее время душу все чаще наполняла непонятная тревога, пустота. Становилось неуютно, в особенности, когда я оставалась одна. Время выталкивало меня, стремясь вернуть все на свои места.

Ощущение ирреальности происходящего преследовало меня. Порой трудно было понять, где сон, а где явь, как бывает после ночных кошмаров. Границы стирались, позволяя мне видеть все время: все, что было, все, что могло быть, и все, что будет. Это сводило с ума, мозг не выдерживал нагрузки, словно переполненный жесткий диск. Слишком много информации для одного человека. События переплетались, путались, как клубок ниток. Закрывая глаза, я действительно видела светящиеся нити: красные, белые, желтые, зеленые. Все они сверкали ярче звезд на небе. Красные означали реальность — настоящее. Белыми горели нити будущего. А прошлое символизировали оставшиеся нити, более темные: синие, коричневые, серые — то, что могло быть, сделай я другой выбор в той или иной ситуации. Светлые: зеленые, желтые, оранжевые — то, что зафиксировалось во времени, действительно произошло. Однако были еще и черные — константы, которые невозможно было изменить, как ни старайся. А если уж получилось каким-то чудом, то все рушится, начинает глобально меняться. Трогать их я не решалась, слишком непредсказуемы были последствия. Незаметно, за размышлениями, я провалилась в сон, проспав до полудня. Организм быстро набирался сил, и уже через пару дней меня выписали. Облегченно вздохнув. Пациентом я была не самым простым, лежать без дела не могла, а шататься по больничному коридору вскоре наскучило. В очередной раз поймав меня на побеге из окна, главный врач, смирившись, подписал выписку и, облегченно вздохнув, с радостью отпустил домой.

Стоило мне переступить порог родной комнаты в общежитии, как на меня накинулись со всех сторон, сжимая в крепких объятиях так, что дышать стало трудно. Услышав мой сдавленный стон, люди поспешно расступились, давая мне возможность вдохнуть полной грудью. Перед моим взором открылся шикарный праздничный стол, заставленный различными яствами. Приятный запах забивался в нос, еще немного — и потекут слюни от чудного аромата еды.

— С воскрешением! — радостно выпалил Слава, обнимая за талию улыбающуюся Людмилу.

— Я голодная как волк, — усмехнувшись, произнесла я, усаживаясь во главе стола.

Улыбки не сходили с лиц собравшихся. Тему недавних событий предпочитали не поднимать, однако она словно витала в воздухе, то и дело проскальзывая во фразах участников упомянутых событий. Потирая перебинтованный затылок, Олег лукаво бросал на меня взгляд, обсуждая что-то с Калининым. Людмила ни на секунду не отходила от Чумы, прижимаясь к его руке, смущенно опуская глаза всякий раз, когда он целовал ее в щеку под пристальным взглядом политика.

Не удержавшись, один раз мой друг показал язык Борису, за что тут же получил подзатыльник. Николай Алексеевич спорил с Владимиром Афанасьевичем, нервно поправляя очки в толстой оправе.

Порой все исподтишка бросали на меня взгляды, словно убеждаясь в том, что я никуда не исчезла, что я все еще среди них. Страх потери по-прежнему давил незримым грузом на плечи близких людей. Украдкой Борис прикасался к моей руке, чуть сжимая. В ответ я лишь мельком улыбалась, убеждая его в том, что я рядом.

Аппетита пропал. Кое-как впихнув в себя немного салата и маленькую котлету, я поднялась на ноги. Разговоры тут же стихли, внимательно уставившись на меня, они напряженно замерли.

— Я покурить, — просто ответила я, вытаскивая из куртки портсигар.

Поднявшийся было Калинин, заметив мой предупреждающий взгляд, опустился на место.

— Все хорошо, я на пять минут, — успокаивающе произнесла я, выходя в коридор.

Остановившись у окна, забралась на подоконник, закурив. Немного погодя дверь осторожно открылась, и следом за мной в коридоре появился Владимир Афанасьевич, держа в руках небольшую стопку белых конвертов, так и оставшихся запечатанными.

— Надеюсь, они больше не нужны, — тихо проговорил мужчина, протягивая мне конверты.

— Возможно, — шепотом ответила я, убирая их в карман брюк.

— Как ты? — глядя мне в глаза, поинтересовался Владимир Афанасьевич, опершись рукой о массивный подоконник.

— Все хорошо, — непринужденно произнесла я, выпуская клубы горького дыма.

— Врешь, — усмехнулся он, не веря ни единому слову.

— Знаешь, в тот момент, когда я писала их, — похлопав по карману с письмами, тихо протянула я, — у меня было ощущение, что я стою у расстрельной стены, и вот-вот прозвучит громкий выстрел. Однако его не произошло. Приговор отменили, и образовалась пустота. Все, что я ожидала, рухнуло в один миг, оставив меня одиноко стоять у этой самой стены.

— Надежда сводит человека с ума. Лишившись ее, ты стала свободной, а терять свободу всегда тяжело, — понимающе прошептал мужчина, печально склонив голову вниз.

— Наверно…

— Но это ведь не единственное, что тебя тревожит? — неожиданно вскинув голову, прямо спросил он.

— Знаешь, я словно стою на краю. С одной стороны, уйти невозможно, но и остаться нельзя. Я словно между тьмой и светом, на краю потери и новой жизни. И если останусь, моя душа будет гореть, а если уйду — моя жизнь, — с горечью ответила я, сжимая дрожащими пальцами фильтр сигареты.

— Выбор только за тобой. Никто не вправе решать за тебя, как бы грустно это ни звучало. Мы можем лишь принять твой выбор, — пристально глядя мне в глаза, медленно произнес Владимир Афанасьевич.

— Я знаю. Знаю, — едва слышно ответила я, спрыгивая с окна.

Молча вернувшись в комнату, мы нацепили на лица маски веселья, вливаясь в жаркий спор между ученым и политиком.

Уже ближе к полуночи я вызвалась отвести домой Николая Алексеевича. Хотелось в последний раз побеседовать с ним. Решение принято, я не могу остаться, мне надо уйти, исчезнуть. Но оставшееся время я хочу всецело посвятить моим близким.

Зайдя в темную квартиру, мы как обычно прошли на кухню. С последнего моего визита ничего не изменилось, даже недопитая чашка кофе продолжала стоять на столе, окруженная разбросанными окурками сигарет.

— Все то время, проведенное в больнице, я очень скучал по всем вам, но больше всего по тебе, — отвернувшись к плите, начал мужчина, разливая по кружкам черный кофе. — Увидев тебя всю в крови, что-то внутри меня оборвалось. Все вокруг показалось таким мелочным, ничтожным. Единственное, что имело значение — твоя жизнь. И знаешь, в тот момент я даже начал молиться, — оборвавшись на полуслове, он замолчал, опершись руками о столешницу.

— Я очень хорошо понимаю вас, Николай Алексеевич, — тихо ответила я, откинувшись спиной на стену.

— Ты сильная. Ты очень сильная. Я всегда поражался тому, как такая с виду хрупкая девчонка может выдержать столько всего и не сломаться, — резко обернувшись ко мне, восхищенно произнес мужчина, снимая мешающие очки.

— Вы когда-нибудь видели, как ломается сильный человек? Нет? — задала я вопрос, глядя сквозь полуопущенные веки на ученого.

Отрицательно покачав головой, он замер, нахмурив брови.

— Он просто падает на колени там, где стоял. Молча, без единого слова, без крика или стона. Но стоит лишь взглянуть в глаза, вы увидите там пустоту, что осталась после яркого пламени. Броня рушится, погребая под собой, и все, что можно сделать, это опустить руки и молча наблюдать за тем, как перед внутренним взором разлетается на осколки мир, подобно карточному домику.

— Откуда ты это знаешь? — осторожно спросил мужчина, не веря своим ушам.

— Посмотри в мои глаза, — коротко ответила я, устремив взгляд в серо-голубые омуты, поблескивающие от влаги в тусклом свете ночника.

— Но все, что разрушено, можно собрать заново, — обнадеживающе и немного наивно парировал ученый.

— Увы, здесь не работают законы физики и реального мира. Хоть, отчасти, вы правы, — пожав плечами, ответила я.

— Я уверен в этом. Нужно лишь время и желание, — настойчиво выпалил Николай Алексеевич, сжав кулаки.

— Время… — медленно повторила я, тяжело вздохнув.

— Да, и теперь оно у нас есть, так ведь? — с надеждой в голосе уточнил он.

— Время есть всегда, пока человек жив, — улыбнувшись краешком губ, согласилась я.

— Не прощайся, — твердо заявил преподаватель, сжав челюсть так, что показались желваки, однако в интонации все равно проскользнули нотки страха.

Он был слишком умным, чтобы не заметить моего настроя, но слишком прямолинейным, чтобы промолчать.

— Я не прощаюсь, — покачав головой, легко произнесла я.

— Обещай, что мы встретимся, — настойчиво продолжал мужчина, приблизившись ко мне.

— Обязательно встретимся, — искренне ответила я, не кривя душой.

Присев на соседний стул, мы сменили тему разговора, как в былые времена обсуждая все на свете. Однако тягостная атмосфера прощания зависла в воздухе, не позволяя развеять ее никакими способами. Слишком хорошо мы выучили друг друга. Возможно, что в глубине души, являясь одинокими, мы понимали настрой другого, улавливали любые изменения, как ни старались скрыть их за масками непринужденности и спокойствия.

— Мы победили. Борис вчера отнес документы. Маркина признали виновным посмертно, — улыбнувшись, проговорил преподаватель, не понимающий моего настроения.

— Здорово, — тихо ответила я; слово «посмертно» коробило душу, но другого выбора не было, так я пыталась себя убедить.

— Тогда почему в твоих глазах печаль? — осторожно спросил мужчина, обреченно склонив голову вниз.

— Я устала от смертей. Даже смотря в глаза Маркина, помня, что он творил, я не хотела его убивать, но пришлось, — не став ничего скрывать, ответила я, устало проведя рукой по лицу.

— Ты права, у тебя не было выбора. Именно этим вы и отличаетесь, — уверенно заявил преподаватель, устремив взгляд на меня. — Ты спасла многие жизни, это главное. И у всего есть своя цена, — добавил он, сжав мою кисть, покоящуюся на столе.

— Цепочка событий запущена, — обреченно усмехнувшись, тихо прошептала я, обращаясь скорее сама к себе, нежели к собеседнику.

— Не понимаю…

— Все имеет свою цену и свои последствия. У Маркина остался сын, — туманно проговорила я, на секунду прикрыв глаза.

— Мы не знаем, что произойдет дальше, но в любом случае справимся и с этим. На этот раз вместе, — храбро выпалил Николай Алексеевич, ободряюще улыбнувшись. — Больше ты не будешь все тащить на себе.

— Я вам верю, — честно произнесла я, улыбнувшись в ответ.

— Начать можно с твоей куртки, она уже потеряла презентабельный вид, надо бы что-то новое, — повеселев, протянул мужчина, кидая взгляд на косуху за моей спиной.

— Не трогать куртку, это святое, — отчеканила я, озорно сверкнув глазами.

— Хорошо, тогда хотя бы сладкое съешь. Организму нужны силы, а мозгу — серотонин, — придвинув мне вазочку с остатками конфет, строго проговорил мужчина.

Улыбнувшись, я вытащила конфету в желтой упаковке, на которой коричневыми буквами значилось слово «Коровка». Демонстративно развернув ее, я откусила немного, отложив половину на фантик. Удовлетворенно кивнув, мужчина улыбнулся, замечая, как мое настроение немного улучшается.

Ушла я лишь под утро, когда на небе стали появляться первые лучи восходящего солнца, прорезающего тьму ночи, выжигая на небосводе яркие круги света.

Весь следующий день я провела в компании своего друга. Набрав в магазине кое-какой закуски и две бутылки водки, мы заперлись в комнате, рассевшись на полу, не забыв задернуть шторы. Все же темнота таит в себе нечто сакральное, лишь во мраке мы открываемся так, как никогда бы не открылись при свете дня. Пить пришлось из горла, так как стопок по-прежнему не водилось в нашей скромной обители студентов.

— А помнишь, когда я пришел к тебе ночью, ты открыла мне с бутылкой в руках и протянула мне ее? В тот момент я, кажется, впервые попробовал водку, — весело вспоминал парень, отпивая горькую жидкость из стеклянной бутылки.

— Да, мы тогда так же сидели на полу, — улыбнувшись, ответила я, принимая бутылку из рук Славы.

— Честно говоря, я тогда был в шоке от твоего признания. Это надо же было поцеловать нашего Николая Алексеевича! — заливаясь смехом, выдавил Чума.

— А почему бы и нет? — наигранно-возмущенно ответила я. — К тому же вспомни, что ты сам предложил сделать, — лукавая ухмылка растянулась на моих губах.

— Так, ну во-первых, я был пьян, а во-вторых, Николая Алексеевича вообще трудно представить в роли любовника, слишком уж он… милый, что ли? — задумавшись на секунду, подбирая подходящее слово, предположил мой друг.

— Ну, тут не поспоришь, однако целуется он неплохо, — тихо рассмеявшись, ответила я.

— Вообще-то, с Калининым я тебя тоже плохо представляю, — неожиданно заявил парень, внимательно глядя на меня.

— Отчего же? — заинтересованно уточнила я, убирая пустую бутылку под кровать.

— Ну, с вашими характерами, вы скорее переубиваете друг друга, — пожав плечами, непринужденно ответил он.

— Не беспокойся, твоего зятя будет проблематично убить, — усмехнувшись, съязвила я.

— Эх, твои слова да Люсе в уши, — вздохнув, произнес Слава.

— Поверь мне, ты уже завоевал ее сердце, — подбодрила я друга, похлопав по плечу.

— Думаешь? — уточнил он, нахмурив брови.

— Если бы ты видел ее взгляд в тот самый вечер, то все сомнения отпали бы, — уверенно ответила я, открывая вторую бутылку.

Повеселев, он продолжил вспоминать веселые моменты из нашего совместного прошлого, от особо комичных ситуаций комната наполнялась смехом и дружескими перепалками.

Незаметно опустела вторая бутылка, незаметно стих смех.

Молча уставившись в окно, мы курили, прижавшись друг к другу плечом и опершись о стену.

— Я не представляю, как жил бы без тебя, — тихо протянул Слава, выпуская колечки дыма изо рта.

— Также, как и раньше, — легко ответила я, затягиваясь крепким табаком.

— Не хочу, — уверенно проговорил он, словно ребенок, насупив брови.

— В жизни всякое бывает, никогда не знаешь, что ждет тебя за поворотом, — меланхолично заявила я, взмахнув рукой в клубах дыма, развеивая их, словно стараясь ухватить призрачную тень.

— Ты все равно останешься в моей памяти навсегда, но я не хочу терять тебя в реальности, — чуть заплетающимся языком прошептал парень, положив голову на мое плечо.

— Недавно я поняла, что реально только то, что мы выбираем сами для себя, — медленно протянула я, выбрасывая сигарету в пепельницу.

Алкоголь действовал на моего друга усыпляюще. Глаза постепенно стали закрываться, слова, слетающие с губ, становились тише, переходя в едва уловимый шепот. Заметив это, я поднялась на ноги, протягивая ему руку помощи.

Кое-как поднявшись, он шатающейся походкой добрел до кровати, тут же падая на нее.

— Включи песню, что ты подарила мне на Новый год, — едва различимо попросил он, свернувшись в комочек на узкой койке.

Вставив диск в проигрыватель, я нажала на плей, по комнате тут же разлилась приятная мелодия.

«Посмотри на часы, посмотри на портрет на стене,

Прислушайся — там, за окном,

Ты услышишь наш смех.

Закрой за мной дверь, я ухожу.

Закрой за мной дверь, я ухожу»

— Без тебя будет холодно и тускло, — сквозь сон прошептал Слава, пребывая на грани реальности.

— Я всегда рядом, стоит лишь подумать об этом, — прошептала я в ответ, склонившись у кровати. — Помни, ты самый лучший друг и верный товарищ. Никогда не теряй того огня в душе, что помогает жить. А мы еще встретимся, я обещаю.

Поднявшись на ноги, я прошла в сторону выхода, оставив на столе белый конверт с надписью «Чума», осторожно запирая за собой дверь.

«Закрой за мной дверь, я ухожу.

Закрой за мной дверь, я ухожу»

Часы показывали ровно полночь. Сев на мотоцикл, я добралась до дома Олега. С моей выписки мы так и не успели нормально поговорить. Суета охватила нас, закружив во времени, словно исправно работающий механизм, не давая остаться один на один.

Оставив мотоцикл на улице, я медленно поднялась по лестнице. Полученные травмы все еще давали о себе знать, однако я старалась не показывать этого. Виновато сочувствующие взгляды действовали на нервы, раздражали до чертиков. Никогда не жалела себя и другим не позволяла, сохраняя ледяное спокойствие и непринужденность в любом случае, как бы больно ни было.

Потянув за ручку, я с удивлением обнаружила дверь не запертой. Осторожно прошла внутрь, всматриваясь в темноту коридора, в конце которого горел тусклый светильник.

— Я ждал тебя, — раздался хмельной голос с кухни.

— Неожиданно, — ответила я, присаживаясь на свободный стул.

Олег сидел, опершись подбородком о руки. На столе стояла початая бутылка коньяка и две наполненные стопки. Не глядя, протянув одну мне, он залпом осушил свою, возвращая ее на стол с глухим стуком. Вздохнув, я последовала его примеру, опрокидывая крепкий алкоголь в себя. Кажется, такими темпами я окончательно сопьюсь.

— Прощаешься? — бесцветным голосом уточнил он, посмотрев мне в глаза.

— С чего такие мысли? — усмехнувшись, спросила я, однако не отрицая сказанного.

— Ха, годы службы научили распознавать людей, — горечь все же просочилась со словами, как бы ни старался держать лицо мужчина, делая вид, что все так и должно быть.

— Грустишь? — тихо поинтересовалась я, притягивая вновь наполненную стопку к себе.

— Хотел бы сказать, что нет, но врать не охота, — усмехнувшись, ответил он, на секунду опустив голову вниз.

— Как бы это сейчас банально ни звучало, но я правда не могу остаться, — медленно протянула я, вертя в руке наполненный сосуд.

— Не поверишь, но я догадывался, что этим все обернется. Если так подумать, то ты — настоящее чудо, — улыбнувшись, произнес Олег, глядя на меня слегка затуманенным взглядом.

— Ты уверен? — скептично уточнила я, склонив голову набок.

— Да. Так изменить довольно закостенелых людей, вдохнув искру в заледеневшие души, может лишь чудо, — уверенно подтвердил он, осушая стопку.

— Мне нравится твой оптимизм, — иронично заявила я, протягивая пустой стакан.

— Скорее, это плохая попытка скрыть тоску и грусть, гнетущие меня не переставая, — ответил мужчина, посмотрев мне в глаза.

— Сама с трудом держусь, — тихо прошептала я, устремив взор в открытое окно, из которого в комнату проникал прохладный ветерок, трепля поседевшие волосы мужчины.

— Побудь еще немного со мной, — попросил он, обнимая меня за плечи, скрывая свое лицо.

Слова были излишни в данной ситуации. Все крутящиеся в голове фразы разом оказались пустыми, бесцветными, лишенными смысла, словно фальшивыми. Олег не двигался, застыв подобно статуе, лишь изредка сжимая пальцами ткань кожаной куртки, словно хотел порвать ее.

Тоска, не прекращавшая душить меня с самого начала, усилила хватку, стягивая мою шею веревкой. Прикрыв на секунду глаза, я прижалась к Олегу так близко, как только могла.

— Все будет хорошо. Пусть и не сегодня, и даже не завтра, но обязательно будет. Время все расставит по местам, — слова сами сорвались с моих губ, утопая в тишине маленькой кухни, наполненной запахом крепкого алкоголя и отчаяния.

Верила ли я в то, что говорила? Не знаю. Скорее всего, хотела верить. Очень хотела, ведь то, что творилось в душе, невозможно вынести долго, волей-неволей начнешь погружаться в себя, утопая в той безнадежной пустоте, что приветливо разевает пасть, словно лев в цирке.

Просидев так не меньше часа, Олег все же выпрямился, внимательно посмотрев на меня. Отчаянное смирение наполнило его малахитовые глаза, а губы растянулись в прощальной улыбке.

— Иди к нему, он очень скучает, — заявил Олег, глядя мне в глаза; кажется, и не было той бутылки крепкого алкоголя, выпитого практически в одиночку.

Я поняла, о ком идет речь. Однако именно сейчас душа разрывалась надвое, желая оказаться как можно ближе, но в то же время очень далеко. Никогда не любила ставить точку, предпочитая многоточие в конце. Возможно, это малодушно с моей стороны, но пару раз в голове проскользнула мысль о том, чтобы уйти по-английски, просто сбежать, оставив после себя лишь шлейф воспоминаний.

— Присмотри за ним, — положив руку на плечо друга, прошептала я, точно зная, что Олег справится с моей просьбой.

— Конечно, кто же должен разделить участь собутыльника заместителя министра министерства среднего машиностроения СССР, — усмехнувшись, проговорил мужчина, как и прежде хитро сверкнув глазами в полумраке помещения.

Хрипло рассмеявшись, я кивнула в ответ, поднимаясь на ноги. Уже собираясь выходить, неожиданно замерла, продолжая сжимать ручку входной двери.

— Что между вами произошло? — тихо спросила я, не оборачиваясь, точно зная, что он стоит за моей спиной.

— Политика меняет людей. Времени становится все меньше, — шепотом отозвался мужчина, опершись спиной о деревянный косяк двери. — Бежать, бежать, бежать вперед, не оглядываясь, словно преследуемый кем-то незримым. Порой остановиться бывает слишком трудно. Нужен какой-то барьер, через который невозможно перемахнуть, не зацепившись. Только тогда ты сможешь четко увидеть все вокруг, осознать бессмысленность такого метания в пустоте.

— Мы все бежим, стремимся, мчимся, не в силах выбрать верный путь, — задумчиво протянула я, отворяя дверь на лестничную клетку. — А стоит лишь остановиться, чтобы найти то место, где нас ждут, — закончила я, тихо закрывая за собой дверь, так и не обернувшись назад.

Глава 30. Вспоминай хоть иногда...

«Не приходи в уныние при расставании. Прощание необходимо для того, чтобы вы встретились вновь. А новая встреча, спустя мгновение или многие жизни, несомненна для тех, кто является друзьями».

— Р. Бах

Заехав для начала к Владимиру Афанасьевичу, тихо открыв дверь своим ключом, я молча прошла на крышу, точно зная, что он там.

Устроившись в соседнем гамаке, мы наблюдали за россыпью звезд, не нарушая сокровенной тишины пустыми словами.

Стоило ему взглянуть на меня один раз, как он тут же все понял, едва уловимо кивнув в ответ на мое молчаливое признание.

— Знаешь, в прощании есть одна хорошая вещь, — загадочно протянул Владимир Афанасьевич, повернувшись ко мне.

— Какая? — заинтересованно уточнила я, оторвавшись от созерцания Полярной звезды, подмигивающей мне с темного небосвода.

— Можно сказать то, что не решался долгое время, — тихо произнес он, поднимаясь на ноги. — После того как моя жена умерла, я думал, что жизнь закончена. Но, вопреки всему, продолжал существовать, словно тусклая тень себя самого. Но тут появилась ты. Такая необычная, умная, полная загадок, словно и не человек вовсе. С тобой я начал забывать о том, что жизнь когда-то потеряла смысл. Столько эмоций я не испытывал никогда. Пусть зачастую они сильно ранили и так не молодое сердце, прибавляя мне седины на голове, — улыбнувшись под конец, добавил мужчина.

— Вопреки моему обещанию никогда не привязываться к людям, я нарушила его не один раз за последнее время. И мне плохо от того, что нужно уходить, Владимир, — серьезно ответила я, поднимаясь следом за ним. Кривить душой в присутствии этого человека было кощунственным.

— Вспоминай обо мне хоть иногда, — улыбнувшись, произнес он, протягивая мне руку.

— Боюсь, это будет чаще, чем ты можешь себе представить, — усмехнувшись, ответила я, пожимая протянутую руку и тут же оказываясь в теплых объятиях.

Несмотря на то что у меня был родной отец, которого я потеряла слишком рано (даже в воспоминаниях его образ потускнел, словно выцветшая фотография), думаю, сейчас он был бы таким же, как Владимир Афанасьевич, — строгим, но в глубине души очень добрым и заботливым, вправляя мне мозги каждый раз, как того требовал случай. Продолжая стоять в обнимку, я умиротворенно вдыхала знакомый металлический запах, который был свойственен лишь ему. Горячие руки, которые гнули металл в разные стороны, придавая ему нужную форму для того, чтобы механизм часов исправно работал, кажется, были на пару градусов теплее, чем у любого другого человека.

Холод на секунду отступил, по телу разлилась волна тепла, согревая меня изнутри. Наверняка так обнимают отцы своих дочерей, отпуская их во взрослую жизнь.

Как бы печально мне ни было, я всегда буду помнить то, что произошло со мной, и тех людей, показавших мне, что жизнь состоит не только из черно-серых красок. Показавших, что значит настоящая семья.

Проходя мимо небольшого комода в комнате, я заметила на нем деревянную рамку с фотографией. На ней мы сидели друг напротив друга, о чем-то увлеченно разговаривая, не обращая внимания на фотографа. И правда, в новогоднюю ночь Слава добыл откуда-то фотоаппарат, наделав снимков.

Протянув мне две небольшие карточки, мужчина улыбнулся, заметив мой интерес. На одном из фото были изображены мы все: Николай Алексеевич, смущенно поправляющий вечно сползающие на нос очки; Владимир Афанасьевич, вскинувший руку с бокалом; улыбающийся Слава, получающий подзатыльник от Бориса; Людмила, обреченно закатывающая глаза; Олег с хитрой ухмылкой, смотрящий на то, как я незаметно задвигаю ногой выкатившиеся из-под кровати пустые бутылки из-под водки, изображая на лице самую невинную гримасу. От воспоминаний на лице проскользнула улыбка. Казалось, я все еще слышу отголоски того вечера, звучащие словно самая лучшая мелодия для моих ушей. Переведя взгляд на вторую фотографию, улыбка сразу же сошла на нет, уступая место грусти.

— Я помню, как она была сделана, — продолжая смотреть на карточку у себя в руках, тихо проговорила я. — Борис зашел ко мне вечером, когда я писала шпаргалки для зачета. Обняв со спины, он не заметил Славу, что притаился с фотоаппаратом. Однако я услышала тихий щелчок и подняла глаза в тот момент, когда он фотографировал. После этого Борис закинул камеру на шкаф — с его ростом это было нетрудно, — но Чума еще полвечера ходил обиженным, то и дело скача вокруг высокого шкафа, причитая о том, что «политика душит свободную прессу», — тоскливая улыбка на секунду растянула губы, исчезая в темноту коридора так же стремительно, как и появилась.

— Он сказал мне, что это венец его коллекции, — весело усмехнулся Владимир, смотря на фото поверх моего плеча.

— Радость не вечна, печаль не бесконечна. Запомни это, — серьезно произнесла я, не оборачиваясь, лишь легонько сжав кисть хозяина квартиры, ощутив, как теплые пальцы отвечают тем же.

— Пообещай мне, что не будешь больше терзать себя прошлым, — твердо проговорил мужчина, продолжая держать мою руку в своей.

— Я постараюсь, Владимир, — уверенно отозвалась я, шагая в открытую дверь.

Заперев дверь на ключ — больше ему не зачем было держать ее открытой, Владимир Афанасьевич шаркающими шагами удалился в комнату, прихватив с собой не замеченную мною фоторамку, что примостилась на крышке часов в виде красной двери с извивающимся, словно лента, циферблатом на ней.

Устало опустившись на подоконник, мельком кинув взгляд на пустующий стул напротив, он бережно провел пальцами по стеклу, скрывающему изображение. Молодая рыжеволосая девчонка сидела на полу, откинувшись спиной на стену и устремив задумчивый взгляд в темный провал окна, за которым тускло светил одинокий уличный фонарь.

Настала пора самого сложного — Борис. Что ж, наше знакомство началось довольно-таки нетривиально, что задало определенный мотив нашим дальнейшим отношениям, от чего становилось еще больнее.

Оставив мотоцикл у подъезда, я поднялась наверх, тихонько постучав по деревянной двери, которая тут же отворилась. На пороге стоял хозяин квартиры, как обычно, в идеально выглаженной рубашке и брюках, только галстука не хватало.

— Куда-то собираешься? — спросила я, оглядывая его с ног до головы.

— Нет, просто ждал, когда ты приедешь, — улыбнувшись, ответил он, закрывая за мной дверь.

— И почему ты был уверен, что я приеду? — уточнила я, снимая куртку.

— Просто знал и все. Надеялся, что ты захочешь попрощаться, — грустно ответил он, притягивая меня к себе.

Честно сказать, я была удивлена таким поворотом, до конца уверенная в том, что он ничего не заподозрит. Но и тут я ошиблась. Борис никогда не был глуп и невнимателен. Пора было принять это.

Не дав мне ничего ответить, он увлек меня в долгий поцелуй, сквозь который я ощутила на губах соленые слезы. Сказать, чьими они были, невозможно. Все слишком перемешалось, перепуталось. Сплетение рук, сплетение губ, сплетение душ — все слилось воедино, закручивая тугую спираль где-то глубоко в душе.

Глава 31. Вихрь воспоминаний

«Секунду назад было столько впервые,

Захлопнули двери в нелепом порыве… Апрель не помог»

Д. Арбенина

Темнота окутала небольшую комнату, лишь серебристый свет луны пробивался в окно, освещая маленький клочок пространства. Тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь размеренным дыханием двух человек, что молча лежали на разложенном диване, служившем заменой полноценной кровати. Эта тишина не была тягостной, не создавала напряжения; в ней было что-то сакральное, не подлежащее разглашению. Не стоило срывать эту тонкую вуаль таинства ночи, иначе этот момент навсегда потерял бы свою значимость.

Поднявшись на ноги, Борис подошел к окну. Яркая луна выхватила его силуэт, подсвечивая, выделяя из мрака, но не позволяя разглядеть детали, словно карандашный набросок, не являющийся полноценным рисунком. Присев на диване, я дотянулась до пачки сигарет, что одиноко лежала на полу. Чиркнув зажигалкой и на секунду осветив помещение, я закурила, выпуская изо рта серый дым, что, извиваясь, устремлялся к потолку, рассеиваясь в густой темноте. Маленький красный огонек сигареты, зажатой между тонкими пальцами, мелькал во мраке, подобно спасительному маячку. Взяв в другую руку бокал с недопитым вином, я засмотрелась на то, как рубиновая жидкость ударяется о тонкие стенки, поблескивая в свете луны, словно алая кровь.

Отпив немного, я поставила бокал на место, вновь откидываясь на спину. Пепел падал на пальцы, обжигая их, но я не обращала на это внимания. Медленно повернув голову, я остановила взгляд на высоком силуэте, наблюдая сквозь приоткрытые веки за чуть резковатыми движениями мужчины. Скрестив руки на груди, он неотрывно смотрел в окно, погруженный в свои мысли.

Настенные часы отсчитывали минуты, нарушая звенящую тишину, словно метроном, ударяя через равные промежутки времени. Тик-так, тик-так. Находясь в этой комнате, я чувствовала себя отрезанной от внешнего мира, скрытой от тревог и проблем, словно по ту сторону двери ничего не существовало, а время замерло в одной точке. Душа наполнилась чувством умиротворения; невидимая рука, что до этого сжимала горло, не давая нормально вздохнуть, разжалась, позволяя наполнить легкие кислородом. Сигарета догорела, опаляя пальцы жаром; я закинула ее в жестяную банку, служившую пепельницей, и вновь вернулась к созерцанию силуэта у окна. Борис застыл, словно каменное изваяние, не меняя позы, только грудь вздымалась в такт медленному дыханию.

Парадоксально было то, что, зная меня настоящую, он не знал ничего о моей жизни, о том, кем я была на самом деле, откуда я, ничего из того, что происходило со мной до момента нашей встречи. Ни прошлого, ни будущего, лишь настоящее – это все, что у нас было и есть. Мы не строили планы, не делились воспоминаниями, не говорили о своих проблемах, лишь наслаждались моментом полного уединения, отбрасывая все тревоги и заботы дня. Порой мне казалось, что он понимает меня без слов; стоило лишь внимательно посмотреть, и ему становилось все понятно. Наверное, я могла то же самое.

— Луна сегодня на редкость красивая, — послышался тихий голос, выдергивая меня из размышлений.

— Да, завораживает, — согласилась я, вновь откидываясь на спину и устремив взгляд в потолок, покрытый мелкими трещинами.

— Не уходи, — печально произнес мужчина, глубоко в душе понимая, что это пустая надежда.

— Не думай об этом, до утра еще есть время, — ответила я, скользя взглядом по серванту с единственной фотографией в рамке, точной копией той, что мирно покоилась в кармане моей куртки.

— Верно, — согласился он, наконец оторвавшись от окна.

Вновь наступило молчание. Мне казалось, что все в этой комнате соткано из темноты, возможно оттого, что я ни разу не была здесь при свете дня. Вообще, свет никогда не загорался в этой комнате, застывшей во мраке. Ведь свет выставляет все напоказ, не позволяет утаить то, что сокрыто, заставляет смотреть и видеть все очень четко, разрушая таинство, сакральность.

Тьма же сглаживает все углы, скрывает то, что не положено знать, позволяет открыться, не причиняя неудобств. Все здесь эфемерно, но намного реальнее и искреннее, чем в обыденной жизни за пределами этого помещения. Матрас прогнулся под тяжестью веса, холодной кожи коснулись горячие руки. Борис навис надо мной, заглядывая в глаза, словно стараясь что-то разглядеть, понять, что занимает мои мысли, проникнуть в самую суть, забраться под кожу.

В глубине карих глаз промелькнула печаль от предстоящего расставания. Я понимала его; самой хотелось остаться здесь навсегда, но это было невозможно. Проведя рукой по его отросшим волосам, я коснулась потрескавшимися губами его губ, увлекая в томный поцелуй. Прижавшись ко мне всем телом, мужчина переплел свои пальцы с моими, вкладывая в это незамысловатое действие все чувства, что наполняли душу, стремясь вырваться наружу. Холодная броня треснула, оплавляясь от жара сердец, забившихся в унисон.

Скоро должен был наступить рассвет, принося с собой неизбежную разлуку. А пока мы будем просто наслаждаться моментом, который останется в памяти, придавая сил в тяжелые минуты жизни; моментом, который никогда не покинет пределов нашего разума, неповторимым, уникальным и только нашим.

Внезапно поднявшись с дивана, Борис скрылся в соседней комнате. Удивленно посмотрев ему вслед, я вновь закурила, заполняя комнату сизым дымом. Вскоре мужчина показался в дверном проеме, держа в руках скрипку. Обыкновенная коричневая скрипка со смычком; честно говоря, в моей голове возник диссонанс, словно совместили несовместимое. Пройдя к окну, он остановился, прижав край скрипки к плечу. До последнего я не могла поверить, что картина, представшая передо мной, истинна, однако стоило мужчине провести смычком по тугим струнам музыкального инструмента, как слух уловил приятную мелодию, открывая для меня мир с другой стороны. Печальная, тоскливая мелодия проникала в самое нутро, наполняла душу, словно сливаясь с ней воедино; она подхватывала, уносила далеко-далеко, туда, где не ступала нога человека, туда, куда можно добраться лишь с помощью музыки, прорывая тонкую материю реальности. Повинуясь порыву, я поднялась на ноги, накинув на плечи рубашку, подошла к замершему мужчине, не решавшемуся открыть глаза. Осторожно взяв из его рук скрипку, я начала играть сама. Рука, сжимающая смычок, повинуясь собственной воле, заплясала по тонким струнам; пальцы перебирали аккорды, продолжая наигрывать мелодию из детства. Впервые взяв инструмент, на котором в последний раз играла в Северске, я с удивлением обнаружила, что навыки остались. Когда-то я не понимала смысла этой мелодии, но по прошествии лет, после того как во мне что-то неизбежно изменилось, она обрела для меня смысл. Сливаясь с музыкой в единое целое, я заиграла громче, ускоряя темп некогда плавной, тягучей мелодии, выпуская наружу те эмоции, которые глодали меня в последнее время, отпуская их вовне. Движения стали жестче, отрывистее, дыхание участилось, а черты лица словно заострились, меняя мой облик.

Но вот мелодия оборвалась так же внезапно, как и началась, однако продолжая звучать в сознании, словно отголосками, эхом отражаясь от стенок черепной коробки.

— Я не знал, что ты играешь, — отстраненно, все еще пребывая в прострации, проговорил мужчина.

— Я сама долгое время не знала об этом, — чуть усмехнувшись, ответила я, откладывая инструмент на тумбочку.

— В последний раз я брал в руки скрипку, когда была жива мать. Она очень любила слушать, как я играю, а после ее смерти я убрал инструмент подальше, — с печальной улыбкой рассказал мужчина, присаживаясь на край дивана.

— Все когда-то начинается и когда-то заканчивается, — пожав плечами, я присела рядом, зажигая потухшую сигарету.

— Я не хочу без тебя жить, — тихо произнес Борис, уставившись в противоположную стену.

— Ты жил до меня, до нашей встречи. Ничего сильно не изменится, когда меня не станет. Жизнь так и будет продолжаться, идти своим чередом, — глухо ответила я, затягиваясь едким дымом.

— Нет, не для меня. Пустота в душе останется до самого конца. Думаю, ты понимаешь, о чем я, — тяжело вздохнув, прошептал он, оборачиваясь ко мне.

— Понимаю. Но также я знаю, что ты справишься. Иначе и быть не может, — улыбнувшись, ответила я, выбрасывая окурок и украдкой взглянув на часы. — Пора, — прозвучало как приговор.

— Точно? — его голос сорвался, в глазах застыло какое-то смирение, подобно взгляду смертника на эшафоте.

Молча кивнув, я поднялась на ноги, собирая разбросанные вещи. Одевшись, заметила, что Борис тоже собрался, ожидая меня у двери.

— Тебе нельзя со мной, — тихо произнесла я, натягивая куртку.

— Позволь побыть с тобой как можно дольше. Но как только ты скажешь остановиться, я сделаю это, — спокойно проговорил он, снимая с вешалки пальто.

Кивнув, я взяла его за руку, выходя на лестничную клетку и слыша, как дверь захлопывается с громким стуком, словно отрезая мне дорогу назад. Пора. Выйдя на улицу, мы с удивлением заметили чудеса погоды, что явно сошла с ума. С неба, вопреки здравой логике, капали крупные капли дождя, протыкая лежащий на земле снег. Зажмурившись на минуту, я ощутила, как влага стекает по лицу; холодные капли опускались на бледную кожу, стекая тонкими струйками за шиворот куртки. Татуировка потеплела, напоминая о себе.

— Аномалия, — усмехнувшись, заметил Борис, ловя капли дождя раскрытой ладонью.

«Аномалия», — эхом прозвучало в голове. Кажется, я догадываюсь, откуда она взялась, подталкивая меня к действиям. Сжав огромную ладонь мужчины, я двинулась вперед, неспеша шагая по липкому тонкому снегу, оставляя вереницу следов позади себя, которые, застыв на короткий миг, вскоре запорошит снегом, скрывая от людского взора. Лишь память о них навсегда останется в моем сознании.

Молча шагая по пустынным улицам, словно вымершего города, освещенного желтоватым светом фонарей, мы приближались к неизбежному; каждый шаг сокращал расстояние, отдаляя нас друг от друга. Ноги сами принесли меня на вокзал, туда, где поезда разлучают и соединяют трепещущие сердца; туда, где слезы радости сменяются слезами горечи и тоски; где люди никогда не носят маски, срывая их с лиц перед ликом любимых, на короткий миг открываясь, пока поезд, исторгая белые клубы дыма, не скроется из виду, громко стуча колесами по металлическим рельсам. Пора. Отпустив руку мужчины, замершего на месте, я сделала пару шагов вперед, оборачиваясь к нему. Холодная стена дождя разделила нас, сверливших друг друга тоскливыми взглядами, но упорно продолжавших молчать.

— И там, где светом станет тьма,

Там буду ждать тебя всегда.

Там, где печаль сойдет на нет,

Где будут все счастливей будто… — тихо начал мужчина, глядя в мои глаза.

— В воспоминаниях храня, согрею

Я всегда тебя, не забывая ни на миг, — подхватила я так же тихо, едва различимо в шуме дождя.

— Навсегда? — глухо уточнил мужчина, пряча руки в карманы пальто.

— Я приду, когда настанет время, явлюсь на короткий миг, чтобы вспомнить все, что было, — шепотом ответила я, замечая в его карих глазах лучик надежды, словно слабый огонек свечи, колышущийся на ветру.

В последний раз улыбнувшись Борису, жадно ловя взглядом ответную, печальную улыбку, я развернулась, удаляясь во тьму под гулкий звук барабанящих по асфальту капель. Пора. Завернув за угол, я повернула колесико на «часах», ощущая, как земля уходит из-под ног. Тело закрутило в тугую воронку; казалось, оно рассыпается на атомы, собираясь вновь уже в совершенно другом месте.

Дождь прекратился, стоило мне исчезнуть в вихре времени. Опустив голову, мужчина неспеша поплелся домой. Пересекая порог пустой квартиры, он вслушивался в звенящую тишину. За окном показались первые лучи утреннего солнца; зажмурившись, он задернул шторы, исследуя знакомую до миллиметра комнату бесцельным взглядом. На столике стояла пепельница, заполненная окурками; в воздухе все еще витал запах сигаретного дыма, который прежде так раздражал Бориса. Сейчас же он с наслаждением окунулся в него, прикрыв на секунду глаза. Полупустая пачка также лежала на полу; подняв ее, он положил на тумбочку, а потом подхватил забытую мною на спинке дивана черную кофту, сохранившую легкий запах духов, которые я так любила. Прижав ее к себе, мужчина молча лег на диван, не раздеваясь, и погрузился в сон, не в силах оставаться в реальном мире.

Глава 32. Эхо разбитых струн

«Скажи мне привет

Раз уже попрощались

Спустя тысячу лет

Ничего не осталось»

MishRooms

Открыв глаза, я ощутила на коже хлесткие удары дождевых капель. Все встало на свои места, рисунок на руке застыл в неподвижности, однако стрелки часов по-прежнему не прекращали своего бега, перемещаясь от деления к делению.

Руки тряслись от напряжения, холод пронизывал до самых костей. Прислонившись спиной к каменной стене, я медленно сползла вниз, опускаясь на сырой асфальт. Нервно вытащив из кармана портсигар, на котором тут же заиграли серебристые лучи холодной луны, я достала сигарету. Наполняя легкие ядовитым дымом, оставляющим горечь на синеватых губах, я ощущала, как натянутая до сих пор пружина с громким щелчком расправлялась глубоко внутри, уступая место опустошенности.

Хотелось остаться в этой темной подворотне навсегда, замереть, застыть, словно каменная статуя, заваленная обломками воспоминаний, вызывающих животную тоску, рвущую душу на части острыми когтями.

Все же, поднявшись на ноги, я задумалась: а куда мне идти? Странно, в прошлом не возникало такой мысли; ноги сами несли к тому, кто мог понять и принять, выслушать и помочь, не прося ничего взамен.

Горько усмехнувшись, я вспомнила причудливую фразу о том, что нельзя жить прошлым; как же сильно она меняет свой смысл в свете открывшихся событий и возможностей. Шагая по залитым лужами улицам, я добралась до общежития и, незаметно проскользнув под носом сонной вахтерши, поднялась в свою комнату. На мою удачу, она оказалась открытой. Пройдя внутрь, я замерла посреди небольшого помещения, бесцельно осматриваясь вокруг. Внезапно взгляд зацепился за скрипку, торчащую из-под кровати, — именно ее я не успела сбыть в последнюю вылазку по антикварным магазинам. В голове всплыла единственная мысль.

Повисшая в комнате гробовая тишина начала давить на виски, не давая покоя. В голове засело неприятное чувство тревоги, которое вгрызалось в душу, словно могильный червь. Холодный свет луны проникал сквозь неплотно зашторенное окно, словно сталь, прорезая кромешную тьму ночи. Переведя взгляд на полоску света, я некоторое время наблюдала за причудливым танцем крохотных пылинок, что витали в воздухе, проживая свою короткую, но такую насыщенную жизнь. Руки, подчиняясь неведомой силе, сами собой потянулись к музыкальному инструменту, покрытому пылью времен.

Долгие годы он пребывал в молчании, не издавая чарующих мелодий, забытый всеми, покинутый хозяином и одиноко ждущий своего часа. Поднявшись, я осторожно опустилась на корточки, проводя тонкими пальцами по изгибам скрипки, словно прося прощения за свое отсутствие. Металлические струны призывно поблескивали в свете луны, будто призывая сыграть.

Подняв инструмент, я подошла к окну, распахнув его настежь. Ледяной ветер тут же накинулся на меня, подобно хищному зверю, проникая под тонкую рубашку, вымокшую насквозь, и кусая белоснежную кожу, стараясь проникнуть в самую душу, заморозить ее.

Окинув взглядом мрачное небо и заметив, что дождь смолк, я увидела, что, несмотря на это, тучи вновь начали сгущаться, заслоняя собой луну. Порывы ветра усилились, разметав рыжие волосы по плечам и спине. Что-то темное неумолимо надвигалось, сковывая душу подобно металлическим тискам. Положив край скрипки на плечо, я провела смычком по струнам, от чего инструмент издал похожий на стон боли звук.

Вдохнув полной грудью прохладный осенний воздух, я начала играть, растворяясь в музыке, словно в океане. Поначалу тихая, наполненная печалью мелодия постепенно перерастала в яростную, полную боли и отчаяния музыку души, что подхватывалась разыгравшимся ветром, который разносил ее в ночном просторе, в попытке достичь только ему ведомой цели. Перед глазами против воли возникали картинки, отрывая меня все больше от реальности, унося туда, куда так сильно рвалась моя измученная душа. Смычок скользил по струнам все быстрее, разделяя со мной чувства, что выплескивались наружу, словно волны океана, разбиваясь о скалы действительности. С неба, как и ранее, сорвались капли дождя, вскоре превратившись в настоящий ливень. Холодные струйки стекали по ледяным щекам, загоняемые ветром в открытое окно, смешивались с солеными дорожками, прокладывая себе путь по бледному лицу.

Все это не имело значения, я была уже далеко от реальности. Крепко зажмурив глаза, я неотрывно следила за постоянно ломающейся, будто в такт моей мелодии, «линией жизни». Вверх – вниз, вверх – вниз, слабея с каждой секундой все больше, приближаясь к кульминации. Пальцы, зажимавшие аккорды на грифе, впились в струны с такой силой, что тонкая кожа не выдержала, орошая матовую поверхность алой кровью, пропитывая манжет белоснежной рубашки и смешиваясь с прозрачными каплями дождя. Охваченная безумием музыки, я не замечала ничего вокруг, неотрывно следя за белой линией перед внутренним взором. Резко поднявшись вверх, она сорвалась в пике, обрываясь на полпути и превращаясь в беспрерывно тянущуюся прямую. Последняя нота гулким эхом разнеслась в ночной темноте, завершая свою мимолетную «жизнь» на самом пике.

Тяжело дыша, я потухшим взглядом наблюдала за тем, как свинцовые облака рассеиваются, позволяя полной луне вновь осветить своим мертвенно-бледным светом одиноко стоящую фигуру у окна в темноте комнаты. Тишина вновь опутала город своими сетями, лишь капли уже прошедшего дождя срывались с крыш, ударяясь о землю, не в силах противостоять гравитации.

— Прощай, — еле слышно произнесла я в пустоту онемевшими от холода губами.

В этот день одна душа обрела вечный покой, разбивая в дребезги вторую, что осыпалась осколками, как только скрипач отыграл свою мелодию, заставляя свой инструмент замолкнуть навсегда.

Внезапно дверь отворилась с тихим скрипом, и в комнату вошел высокий парень, убирая со лба мешающую челку. Обернувшись, я на секунду замерла, округлив глаза от изумления, но, привыкнув к темноте, смогла разглядеть черты лица своего соседа по общежитию.

— Печальная мелодия, — произнес Миша, смущенно глядя на меня до боли знакомыми глазами.

— Печаль всегда возникает, когда истории приходит конец, — тихо ответила я, откладывая инструмент на стол.

— Тебя давно не было, что-то случилось? — осторожно поинтересовался парень, пряча руки в карманы джинсов.

— Все нормально, — усмехнувшись, просто ответила я, опершись спиной о стену.

— Знаешь, может, это прозвучит глупо, но я переживал. Без твоих едких комментариев стало как-то скучно, — нервно улыбнувшись, проговорил он, стараясь разрядить обстановку.

— Да, мне тоже не хватало твоего вечного оптимизма и глупой улыбки, — в тон ему ответила я, усмехнувшись краешком губ.

— Знаешь, я тут был у отца недавно и нашел старую фотографию. Не поверишь, там была девушка, до боли похожая на тебя. Может, это переселение душ? — повеселев, спросил он, с интересом рассматривая мое лицо, покрытое еще не сошедшими синяками и ссадинами.

— Как зовут твоего отца? — уточнила я, глядя на парня нечитаемым взглядом.

— Вячеслав, — пожав плечами, ответил он, не понимая смысла вопроса.

— Михаил Вячеславович, красиво, — глухо ответила я, ощущая какое-то странное дежавю, словно я вновь оказалась в СССР, только выглядело все по-другому, прямо как во сне.

— Да, мне тоже нравится, — усмехнувшись, ответил Миша, не желая оставаться в тишине.

— А дедушка у тебя есть? — с замиранием сердца спросила я, впиваясь ногтями в ладонь.

— Да, то есть уже нет… Олег, дедушка по папиной линии, умер уже давно, кажется, от сердечного приступа. А Борис по маминой линии… он вчера умер, — в конце предложения голос подвел парня, сорвавшись на тихий шепот; кажется, боль от потери еще давала о себе знать.

— Вчера? — уточнила я, не веря своим ушам.

— Да, похороны завтра, я поэтому и пришел. Как только услышал музыку из твоей комнаты… Дедушка редко играл на скрипке, но именно эта мелодия звучала в нашем доме по ночам, когда все ложились спать. Он никогда не играл на людях, однако я часто подслушивал, — чуть улыбнувшись, рассказал Миша.

— Где хоронят? — нервно дернув плечами, задала я вопрос, устремив взгляд в темный угол комнаты.

— На Новодевичьем кладбище. Он у меня был известным политиком в СССР, только ушел почему-то, ничего не объяснив. Сколько я его ни спрашивал, он никогда не говорил причину. Кажется, только отец что-то знал, но тоже ничего не рассказывал, — объяснил парень, присаживаясь на край кровати. — Знаешь, они часто запирались с отцом в комнате, и никто не знал, о чем они говорят, но лица их всегда были грустными после этого, — задумчиво поведал он.

— А бабушка? — тихонько поинтересовалась я, присаживаясь рядом.

— Ее не было. Несмотря на то, что он красивый мужчина, точнее, был красивым, у него никого не было. Правда, я замечал иногда, как он пристально смотрит на ту самую фотографию, о которой я говорил. Может, у него была несчастная любовь? — предположил Миша, сложив руки на коленях; ему явно хотелось поговорить с кем-то, кто сможет его понять.

— Никогда не узнаешь человека до конца, невозможно проникнуть в душу другого, прочитать его мысли. Порой от этого становится грустно. Если так подумать, вся наша жизнь состоит из потока воспоминаний, это единственная ценность, которая проносится с годами до самого последнего вздоха, — отстраненно ответила я, покачав головой.

— Что-то подобное я слышал от друга отца и деда. Гости у нас появлялись редко, но каждый раз был очень запоминающийся. Все они такие разные, но почему-то дружили и понимали друг друга, странно, не правда ли? — улыбнувшись, повернулся ко мне парень.

— Значит, что-то связывало их. Жизнь вообще удивительная штука, — ответила я, одарив парня мягкой улыбкой.

— Прости, загрузил тебя, — смущенно отведя глаза, проговорил он, поднимаясь на ноги.

— Ничего страшного, — уверенно заявила я. — Скажи, а многие остались в живых из тех, кто приходил к вам?

— Нет, к сожалению. Только Николай Алексеевич. Родители и оба деда сильно переживали их потерю, я видел это, понимал, несмотря на то что был маленьким, — ответил парень, скрестив руки за спиной и покачиваясь на месте, точно так же, как делал Слава, ощущая волнение.

— Понятно. Спасибо тебе, — печально улыбнувшись, произнесла я, ложась на кровать.

— Спокойной ночи. Надеюсь, завтра встретимся на парах, — проговорил Миша, тихо удаляясь в свою комнату.

Думать не хотелось, чувствовать не хотелось. Прикрыв глаза, я погрузилась в сон, проспав до самого утра.

Открывать глаза оказалось не так просто. Вырубив будильник, я быстро привела себя в порядок и, выходя на улицу, пешком добралась до института. Первая пара у Николая Алексеевича — пережить ее будет стоить больших трудов. Сцепив зубы покрепче, я уверенно вошла в аудиторию, заняв место у окна. Вскоре появился сам преподаватель, от взгляда на которого в душе все переворачивалось, словно на американских горках.

Уставшим взглядом обведя собравшихся, он споткнулся на мне, замирая. Под глазами его залегли темные круги, руки мельком подрагивали, из-под манжета рубашки виднелась тонкая полоска шрама, пробуждая во мне воспоминания, которые хотелось тут же запереть подальше.

Кажется, сейчас он испытывал нечто подобное тому, что роилось в моей груди. Тряхнув головой, мужчина присел на свое место, начиная лекцию. Все в нем напоминало о прожитом, о том месте, где мне было хорошо. Не выдержав, я отвернулась к окну, абстрагировавшись от реальности; слишком свежи были ранящие воспоминания, отравляя душу и разум.

Очнулась я от тихого голоса, что раздался над моей головой. Обернувшись, столкнулась с шокированным взглядом серо-голубых глаз, пристально смотрящих на мою руку, словно с ней было что-то не так.

Только сейчас я вспомнила, что левую руку украшает красная татуировка и массивные «часы», которые так запомнились ученому со времен СССР. Резко распустив закатанные до локтей рукава, я поднялась на ноги, желая поскорее очутиться на улице.

— Откуда у вас эта татуировка? — тихо спросил преподаватель, глядя мне в глаза.

— Всего лишь картинка, — пожав плечами, как можно непринужденнее ответила я.

— Не бывает таких совпадений, — скорее для себя проговорил он, снимая очки.

— Жизнь вообще причудливая штука, никогда не знаешь, где реальность, а где иллюзия, — быстро ответила я, выходя из аудитории и оставляя оцепеневшего в шоке мужчину.

Тихо засмеявшись, он присел на стул, скрывая лицо в ладонях, отложив очки на парту. Что-то в глубине души встало на место, отравляя скептический разум ядом сомнения, однако надежда, пустившая корни внутри, не давала покоя, еще больше сводя с ума.

Выйдя на улицу, я закинула рюкзак за спину. Было еще одно незавершенное дело, которое стоило прояснить перед тем, как выполнить данное пару десятилетий назад обещание.

Добравшись до дома Доротеи, я открыла дверь своими ключами. Пройдя внутрь, я тут же увидела встревоженную женщину, но, увидев меня, она облегченно вздохнула, расслабившись.

— Где ты пропадала? — как можно спокойнее спросила она, скрестив руки на груди и окидывая взглядом россыпь ссадин на моем лице.

— В прошлом, — просто ответила я, не вынимая руки из карманов штанов.

— В прошлом? — не понимающе уточнила она, отвлекшись от изучения.

— Как думаешь, можно ли простить предательство? — не обратив внимания на вопрос, поинтересовалась я.

В голубых глазах проскользнула искра понимания, сменившись непонятным для меня страхом. Да, Доротея была очень умной женщиной, она сразу догадалась, о чем идет речь, сопоставив дважды два. Объяснения были не к чему.

— Ты все вспомнила, — глухо подтвердила она, глядя на меня вдруг потухшим взглядом.

Противоречия разрывали на пополам, я не знала, что мне чувствовать к ней, когда правда наконец открылась. Все было так запутано, что на короткий миг захотелось вновь все забыть, но я тут же отбросила эту мысль как дурную. Нет, разбираться с проблемами надо в настоящий момент.

Доротея покорно ждала моего решения, молча наблюдая за моей застывшей фигурой. Оставить прошлое, ориентируясь лишь на настоящее, или же сжечь все, что связывало нас? Я не знала, какой выбор будет верным, однако в голову пришла одна мысль, от которой на душе стало еще паршивее. Внезапно сознание озарила вспышка понимания, долгожданный ответ нашелся сам собой.

Если близкие мне люди смогли простить меня, то и я смогу. Чаша весов перевесила в пользу Доротеи, которая была всегда рядом в моменты моего отчаяния, а то, что было до этого, — всего лишь ошибка, через которую я смогла переступить. Кажется, я никогда и не злилась на нее по-настоящему; сейчас, осознав это, все прошлые эмоции казались мне фальшью. Шагнув вперед, я обняла женщину, ощущая, как теплые руки ложатся на мою спину.

— Прости меня, — тихо прошептала она, поглаживая мои короткие огненно-рыжие волосы.

— Я давно тебя простила, — глухо ответила я, ощущая, как в груди на секунду разливается тепло от родных объятий.

— Останешься сегодня? — спросила она, отстранившись.

— Не могу. Нужно сделать кое-что еще. Я обещала, — спокойно ответила я, разворачиваясь к выходу.

— Буду ждать дома, — проговорила женщина мне вслед, все еще немного нервничая.

Выйдя на улицу, я первым делом купила две гвоздики. Небо начало темнеть, загораясь мириадами звезд. Мой путь лежал на кладбище, где свое пристанище нашла значимая часть меня, упокоившись на миг в черном лакированном гробу рядом с человеком, который показал мне, что значит любить и быть любимой. Сумерки сгущались над городом, вдоль извилистой дороги зажигались фонари, ослепляя своим светом усталые глаза. Неспеша перебравшись через высокий забор, я тут же скрылась в тени раскидистого дерева, осматриваясь.

Осторожно выйдя из-за многовекового ствола, накинула на голову капюшон, скрывая лицо в тени ночи. Неспешно шагая по небольшим каменным тропинкам, всматривалась в могильные камни, кресты разных размеров, сопровождаемая внимательным взглядом высоких статуй, сложивших руки в молитвенном жесте. Смотря на гостей своими каменными глазами, полными скорби, они проникали прямо в душу, казалось, видя тебя насквозь. Остановившись у неприметной могилы из светлого гранитного камня, на котором золотым сечением выделялись нарисованные шестеренки и цельные часы причудливой формы, окружающие выгравированную надпись: «Меркулов Владимир Афанасьевич», — внутри что-то дернулось, стараясь вырваться наружу. Склонив голову, я присела на одно колено, аккуратно возложив две гвоздики на могильную плиту, смахивая рукавом накопившуюся пыль.

— Ну, здравствуй, Владимир Афанасьевич, — тихо прошептала я, прижавшись лбом к холодному камню. — Надеюсь, ты все так же ворчишь там, смотря на меня сверху. Да, я по-прежнему страдаю фигней и живу прошлым, прости уж свою непутевую подругу, — одинокая слеза скатилась по гранитному памятнику, оставляя за собой влажную полосу.

Душу в который раз проткнула острая игла боли, казалось, незримые раны никогда больше не затянутся, кровоточа горькими слезами.

— Видела Николая Алексеевича, он все так же третирует меня, такой же наивный и добрый, но очень уставший. Так хочется рассказать ему все, но нельзя, нельзя. Вот и остается общаться с мертвыми, — шепотом проговорила я, обнимая каменное изваяние, словно живого человека, и в последний раз проведя кончиками пальцев по знакомому имени, поднялась на ноги.

Обогнув высокий, некогда белоснежный склеп, увенчанный темно-зеленым плющом, обвивающим все четыре стены, я скрылась за деревьями, пройдя которые, вышла к черному мраморному памятнику. Сердце вновь сжалось от боли. Приблизившись к могиле, дотронулась до жесткого камня рукой, опаляющим ледяным холодом кожу, словно я прикоснулась к самой Смерти. Осторожно отодвинув гору вычурных венков с черными лентами, присела рядом с могилой, опершись спиной о ледяной, мертвый камень.

— Представляешь, я не успела всего лишь на какой-то день. Всего лишь один, чертов, день, — глядя в темное небо, прошептала я, закусив губу, ощущая на языке металлический привкус. — Я пересекла десятилетия только для того, чтобы вновь расстаться с тобой навсегда, смешно, не правда ли? — горько рассмеявшись в тишине, протянула я.

Вытащив из куртки портсигар, наполовину забитый сигаретами с банальным названием «Столичные», прошедшими со мной все десятилетия, я закурила, выпуская во мрак кольца серого дыма.

— Да, я по-прежнему дымлю, как паровоз, прости за это, — зачем-то добавила я, обращаясь к черноте неба. — Стоя тогда на пустынном вокзале, я поняла, что наша встреча заведомо обречена на прощание, парадоксально, да? Однако я помню данное тебе обещание и собираюсь исполнить его во что бы то ни стало, — хрипло закончила я, выбрасывая окурок в пожухлую траву.

Закатав рукав куртки, я прикоснулась к «часам», крутя колесики в определенном направлении. Еще немного — и мы встретимся на короткий миг, полный любви и отчаяния, смирения и надежды. Наш миг, застывший во времени.

Вихрь взметнул опавшую листву, оставляя после себя лишь пустоту у могильного камня, ставшего от чего-то теплым.

Глава 33. Последний пик

«Скажи мне прощай

Поцелуй как звезда

Холодных губ край

Из синего льда»

MishRooms

Очутившись в длинном коридоре с противно мигающей электрической лампочкой на потолке, я прошла к регистратуре, внимательно глядя на полноватую женщину в розовом халате медсестры. Смерив меня презрительным взглядом, она даже не поднялась, не желая отрываться от чтения желтой прессы.

— Простите за беспокойство, а в какой палате лежит Борис Александрович Калинин? — вежливо спросила я, скинув капюшон с головы.

— Ты еще кто? — резко перебила она меня, отрываясь от журнала.

— Я его знакомая, — соврала я в ответ, стараясь держать себя в руках.

— В восьмой. Но нечего здесь ползать ночью, знаю я таких «знакомых», лишь бы побольше денег себе отхапать после смерти человека. Иди-ка ты домой, девчонка, — выплюнула она, раздраженно указав в сторону выхода.

Спорить было бесполезно, трепать себе нервы не хотелось, поэтому я решила прибегнуть к старому доброму способу. Выйдя на улицу, я бегло осмотрела темные окна палат многоэтажного здания. «В какое же мне лезть?»

— Кого-то потеряла? — раздался тихий голос за спиной.

Обернувшись, я увидела молодого санитара в белой шапочке; в руках он держал сигарету, устало глядя прямо на меня.

— Да, окно восьмой палаты ищу, — быстро ответила я, надеясь на помощь.

— А, это тебе на второй этаж надо. Но грымза не пустит, она у нас в ночную за цербера, сами ее боимся, — усмехнувшись, весело проговорил мужчина, выпуская кольца дыма.

— Можешь указать окно? — решительно спросила я, потирая замерзшие руки.

— А к кому так рьяно стремишься-то? — уточнил он, хитро прищурившись.

— К одному очень близкому человеку. Хочу в последний раз поговорить, — грустно ответила я, опуская взгляд на свои кеды.

— Повезло ему, — тихо прошептал мужчина. — Смотри, второй этаж, третье окно от угла, — торопливо добавил он, указывая пальцем на расположение.

— Спасибо, — быстро поблагодарила я медбрата, стремительно зашагав в сторону высокой стены здания.

— Осторожнее, не хотелось бы собирать тебя по частям! — усмехнувшись, выкрикнул мужчина, помахав мне на прощание рукой.

Кивнув, я схватилась за металлическую трубу, аккуратно проходящую неподалеку от нужного мне окна. Забираясь по ней вверх, я клятвенно пообещала себе профессионально заняться скалолазанием — благо, опыт имеется. Чуть не сорвавшись, я в последний момент ухватилась за карниз подоконника, подтягиваясь на руках и, как в прошлый раз, раня руку о стальную проволоку, что торчала из трубы. Чертыхнувшись, я дотянулась до окна, заметив открытую форточку размером с небольшую коробку, и ловко забралась через нее в темную палату.

Присев на подоконник с обратной стороны, я перевязала руку найденной в кармане банданой, останавливая кровь.

— Все также предпочитаешь форточки нормальной двери? — послышался тихий, чуть хрипловатый голос с кровати, от которого по коже пробежали мурашки.

— Дверь слишком банально, — усмехнувшись, непринужденно ответила я, спрыгивая на пол.

— Реальность ли это или галлюцинация? — нервно спросил Борис, пристально следя за каждым моим движением.

— Любая галлюцинация может стать реальностью, смотря с какой стороны на нее посмотреть, — легко ответила я, присаживаясь на край кровати.

Черты лица мужчины заострились, некогда живые, горящие огнем карие глаза потухли, сеточка морщин испещрила лицо, темные круги выдавали болезненное состояние.

— Сколько лет прошло, — шепотом проговорил он, глядя на меня, словно на призрак прошлого, внезапно посетившего его скромную обитель среди ночи. — Ты совсем не изменилась.

— Я давно потеряла счет дням, окончательно затерявшись во времени, — пожав плечами, грустно протянула я, нервно ероша огненно-рыжие волосы.

Вытянув дрожащую руку вперед, мужчина осторожно, словно боясь развеять иллюзию, прикоснулся к прохладной коже моего лица, проводя теплыми пальцами по щеке и подбородку.

— Из плоти и крови. И все такая же холодная, — улыбнувшись краешком губ, заметил Борис, опуская бледную конечность на постель. — Это лучшее, что могло случиться со мной в эту ночь.

— Я рядом, и на этот раз никуда не уйду, — шепотом произнесла я, сжимая широкую ладонь мужчины; горло сдавило невидимым обручем, струны души натянулись до предела, вызывая физическую боль.

Подвинувшись к противоположному краю, мужчина хрипло закашлялся, прикрывая рот белым платком, оставляя на нем кровавые разводы. Сжав челюсть до скрипа зубов, я вымученно улыбнулась, однако получилось все-таки фальшиво, что не укрылось от чуткого взгляда Бориса.

Осторожно опустившись на свободный край больничной койки, я прижалась к теплому боку мужчины, положив руку на слабо вздымающуюся грудь, ощущая под пальцами биение сердца. Обняв меня, он устало прикрыл глаза, а на тонких губах заиграла едва заметная, счастливая улыбка. Удары сердца стали замедляться, все тише и тише, сбавляя темп.

Кардиомонитор противно пищал, считывая показатели сердечного ритма; ломаная линия скакала вверх-вниз все медленнее, пока окончательно не разгладилась в прямую, сопровождающуюся непрерывным писком, давящим на сознание гранитной плитой. Его сердце замерло навсегда, сорвалось в последнем пике, вырывая часть моей души и унося ее за грань. Зажав рот рукой, преграждая путь звериному вою, что рвался из глубины дико бьющегося сердца, обливающегося кровью, я быстро поднялась на ноги и выбежала из палаты до того, как врачи вбежали внутрь, принимаясь бороться с самой Смертью.

На небе, покрытом серыми облаками, еле проглядывалась луна, освещая тусклым светом темные улицы. Дрожь прошибла тело, будто электрический разряд, собираясь на кончиках пальцев. Сорвавшись с места, я бегом пересекла расстояние до неприметного гаража в одном из дворов, где должен был стоять мотоцикл Маркиза. Толком не соображая от горя, я вскрыла замок, завела мотор железного коня и выехала на дорогу.

Освещая пустынную трассу желтым светом фары, я краем глаза замечала проносящийся мимо ландшафт, что сливался в единую цветовую гамму, словно смешиваемые краски в палитре. Слезы наворачивались на глаза, мешая разглядеть дорогу. Холодный ветер забирался под тонкую куртку, пробирая до костей; мощные струи усилившегося дождя хлестали по лицу, отчего все впереди расплывалось еще больше.

Стрелка спидометра устремилась вверх, практически достигая финальной отметки, отчего закладывало уши. Я всегда любила скорость; она заставляла ненужные мысли покидать сознание, оставляя после себя лишь звенящую пустоту. Из груди вырвался нечеловеческий крик, прорывающий само бытие, рвущий на части хрупкую физическую оболочку. Покрепче вцепившись в руль, я выжала рычаг газа на полную, отчего мотор взревел подобно хищному зверю. После того как мой мир разлетелся на осколки, я не знала, что делать дальше; душа рвалась в прошлое, туда, где, как мне казалось, мне самое место.

Колеса мотоцикла прорезали образовавшиеся на трассе лужи, разбрызгивая капли по сторонам. Сцепление с дорогой ухудшилось, отчего шины проскальзывали, мотая меня из стороны в сторону. Знаете, я всегда боялась моментов счастья, считая, что за этим обязательно должно последовать что-то, что выбьет из-под ног почву, заставляя тебя падать в пропасть. Но в тот момент я не смогла отказаться от жгучего чувства, не смогла закрыться, за что и заплатила большую цену.

Иногда бывают такие мгновения, когда все вокруг замирает, погружая меня в тишину, и все кажется таким правильным, словно все встало на свои места, и ты понимаешь, что все идет так, как и должно идти. Именно сейчас я устроила настоящую гонку со Смертью, положившись на фатум; если мне было суждено погибнуть, то так тому и быть. Связь с миром живых истончилась до такой степени, что бояться было уже нечего.

Внезапно меня ослепил яркий свет, а затем был полет, словно душа взмыла в небо, подобно птице, освобождаясь от оков, которые долгие годы держали меня на земле. Дождь, не переставая, наигрывал свою мелодию, ударяясь о землю, смывая алую кровь, растекающуюся по асфальту.

Лежа на сырой дороге, я восхищалась красотой ночного неба, покрытого мириадами ярких звезд, наслаждаясь мгновением полной ясности, погружающей меня в тишину. Однако что-то упорно не давало мне забыться во мраке, настойчиво тянуло в реальность. Кое-как поднявшись на ноги, я добрела до мотоцикла, тяжело опершись о него руками. С лица падали на темный металл алые капли, стекая по гладким бокам вниз. Утерев кровь рукавом кофты, я подняла тяжелый мотоцикл, повернув ключ зажигания. Мотор заревел. Опустившись на сидение, я продолжила свой путь, возвращаясь домой, к единственному человеку, который не осудит и не будет донимать ненужными вопросами.

Оставив мотоцикл у подъезда Доротеи, я поднялась наверх, открывая дверь трясущимися руками, и тут же наткнулась на бодрствующую женщину, которая со страхом осматривала меня с ног до головы. Улыбнувшись окровавленными зубами и скрывая за этим оскалом всю накопившуюся боль и отчаяние, я сползла по стене, сжав голову руками. Опустившись рядом со мной, она прижала сотрясающееся от рыданий тело к себе, баюкая как ребенка, не обращая внимание на разводы крови и грязи на ночной рубашке, молча гладила по сырым волосам. Единственное, что я смогла сделать, — это вцепиться в руку Доротеи, словно в спасательный круг, чтобы окончательно не сойти с ума. Постепенно тихий голос, шепчущий что-то неразборчивое мне на ухо, тепло и ласковые руки, успокаивающе поглаживающие по волосам, помогли заглушить истерику. Душа опустела, боль перестала резать по живому, лишь изредка покалывая в сердце подобно игле. Отодвинувшись от Доротеи, я встала на ноги и отправилась умываться.

Оставаться одной не хотелось, все промерзшее нутро тянулось сейчас к теплу. Быстро умывшись, я зашла в гостиную, легла на расправленный диван и откинула голову на колени женщины. Затуманенный горем разум провалился в царство Морфея, позволяя хоть на пару часов забыться тревожным сном.

Глава 34. По велению сердца

«Странное чувство пустоты, вызываемое всяким «после»»

Э. М. Ремарк

Все резко изменилось. Бесцветные дни сменяли друг друга, словно кадры черно-белой кинопленки; время утратило свое значение, погружая меня в прострацию. Продолжая заниматься обыденными делами, я не обращала внимания на реальный мир. Пару раз Миша пытался узнать, что случилось, однако быстро понял, что все попытки натыкаются на бетонную стену, терпя крах.

Лежа в очередную ночь без сна и сверля пустым взглядом потолок, я услышала, как дверь с тихим скрипом отворилась. Тусклая лампочка в коридоре на секунду выхватила из темноты два высоких силуэта. Один из мужчин, тот, что был старше, приблизился к кровати, нависая надо мной; в темных глазах явно читалось изумление на грани восторга.

— Выпьешь? — поинтересовался мужчина, протягивая мне бутылку водки.

Неожиданно меня разобрал дикий смех, вырываясь наружу хрипловатыми, каркающими звуками. Присев на край, я согнулась пополам. Махнув рукой сыну, сильно повзрослевший Слава присел в центр комнаты, прямо на пол, ожидая моего ответа.

— Боже, я точно схожу с ума, — отсмеявшись, протянула я, сползая к другу с кровати.

— Э, нет, это моя фраза. Не каждый день видишь подругу молодости, не постаревшую ни на минуту, — возмущенно произнес мужчина, открывая бутылку.

— С чего ты взял, что я твоя подруга? — спросила я, забирая протянутую бутылку.

— А иначе и быть не может. Я всегда знал, что с тобой что-то не так. Одно время думал, что ты вампир, но быстро отмел эту абсурдную мысль, так как ты носила серебро и ела чеснок, — непринужденно заявил Чума, глядя на меня с детским восторгом.

— А как же здравый смысл? — уточнила я, скривившись от горького привкуса алкоголя.

— Не, здравый смысл — для Николая Алексеевича, а я больше за веру в чудеса, — отмахнулся он, выпивая следом за мной.

— Знаешь, мне не хватало твоей непринужденности, — выпалила я, порывисто обнимая друга.

— Вау, стоило подождать каких-то пару десятков лет, чтобы ты так обняла меня, — рассмеялся он, прижимая меня к себе крепкой хваткой.

Несмотря на его легкость и непринужденность, в глубине души он все был напряжен и озадачен, стараясь скрыть свое состояние за маской веселья.

— Я могу объяснить данную аномалию, — указывая на себя, предложила я, однако не особо горя желанием разговаривать об этом.

— Пусть лучше останется загадкой, так интереснее, — прошептал Слава, улыбаясь во все тридцать два зуба; кажется, водка его немного успокоила.

— Как ты узнал, что я здесь? — переводя тему разговора, задала я вопрос.

— Мишка сказал, что встретил девушку точь-в-точь похожую на ту, что изображена на фотографии. Вот я и сорвался к тебе, — объяснил друг, протягивая бутылку.

— Вы очень похожи с сыном, — заметила я, всматриваясь в возмужавшее лицо Славы.

В каштановых волосах проглядывалась серебристая седина, прическа стала короче, но в карих глазах по-прежнему светилась детская радость, ребячество, так свойственное моему другу.

Как же я была рада его видеть. Пожалуй, это единственное, что хоть немного помогло выпутаться из той трясины, куда меня затянуло с головой. Вернулось ощущение прошлых лет, когда мы точно так же сидели на полу комнаты общежития, потягивая водку из горла, словно заправские алкоголики, обсуждая все на свете, начиная от искусства и заканчивая житейскими проблемами.

Бутылка незаметно опустела, отправляясь под кровать. Взглянув на друга, я усмехнулась: годы идут, а алкоголь все так же побеждает сознание Славы, погружая его в дурман.

— Ты ведь уже в курсе? — резко осунувшись, печально поинтересовался Чума, нервно сжав кулаки.

— Да, я была рядом, — шепотом ответила я, отводя взгляд в сторону.

— Он очень скучал, хотя и не показывал виду, гордый, — ностальгическая улыбка растянулась на губах мужчины, а глаза наполнились тоской. — Все мы скучали…

— Я знаю, — перебила я его, закуривая сигарету; слышать это было гораздо тяжелее, чем можно было себе представить.

— Ты можешь вернуться к нему? — внезапно схватив меня за плечи, с полным надежды голосом спросил Слава.

— Я не могу, — сжав зубы, просипела я, ощущая бессильную злость.

— Почему? — непонимающе вопрошал друг, не сводя с меня печальных глаз.

— Время не терпит вмешательств, да и… — споткнувшись на полуслове, я замолчала, собираясь с мыслями, — есть один человек, которого я не хочу оставлять в одиночестве, — тихо закончила, выпуская кольца дыма.

— Кто? — удивленно уточнил Чума, нахмурив брови.

— Вы не знакомы, но она очень хороший человек. Я многим обязана ей и не желаю оставлять одну, просто исчезнув, — тихо прошептала я, устало утыкаясь головой в плечо друга.

— Точно, я знаю! — резко прижав меня к себе, воскликнул пьяным голосом Слава. — Надо свести их с Николаем Алексеевичем!

— Как был идеалистом, так и остался, купидон недоделанный, — тихо рассмеялась я, позабыв, какие идеи могут посещать пьяную голову моего друга.

— Решено, для начала мы их познакомим, — уверенно заявил Слава, заваливаясь на мою кровать.

— Хорошо, только выспись сначала, планировщик, — тихо проговорила я, продолжая сидеть у стены.

— Ты любила его по-настоящему? — сквозь дремоту задал вопрос Слава, свернувшись калачиком.

— Кто его знает, что по-настоящему, а что нет, — протянула я, закусив губу. — В тот момент все было реально, думаю, и мои чувства тоже, иначе почему в груди так больно лишь от одного упоминания его имени…

Ответа не последовало, хотя я была уверена, что Слава слышал мои слова перед тем, как окончательно заснуть. Спустя пару минут с матраса послышалось тихое сопение; положив одну руку под голову, мужчина мирно дремал.

— Оказывается, что-то остается навсегда, — усмехнувшись, произнесла я в тишину комнаты, забирая куртку со стула.

Утренний туман опустился на город. Подкурив сигарету, я двинулась по знакомому маршруту, погружаясь в молочную пелену. Доротея наверняка собирается на работу. Приблизившись к подъезду, я вскинула голову вверх, замечая горящее светом окно, — и действительно не спит, отлично. Поднявшись по лестнице, я вошла в квартиру, снимая кеды и куртку, покрытую капельками росы.

— Доброе утро, — пробормотала я, присаживаясь на стул.

— Доброе. Не спишь? — поинтересовалась женщина, отпивая кофе из кружки.

Помотав головой, я опустила ее на стол, свесив руки вниз. Легкая ладонь прошлась по моим волосам, ероша огненные локоны, спадающие на плечи.

— Куда же так сильно рвется твоя душа? — задумчиво протянула она, удивив меня этим вопросом.

— Что, прости? — вскинув голову, удивленно поинтересовалась я.

— Я вижу, что твое сознание далеко отсюда. Ты постоянно пребываешь в воспоминаниях, не обращая внимания на реальный мир, — спокойно объяснила она, добавив: — Живешь по инерции. Ты, может, и не говоришь, где пропадала столько времени, но я же вижу, что тебе охота вернуться туда, — мягкая улыбка озарила ее лицо.

— Но я не могу, — в который раз устало повторила я заевшую фразу, начинающую раздражать.

— Не можешь или боишься? — уточнила женщина, внимательно глядя мне в глаза.

— Раньше я думала, что все проблемы можно решить, стоит лишь подумать и не сидеть на месте. Думала, что вся жизнь впереди, а сейчас отдала бы все, чтобы лишь на минуту остаться с ним, вернуться в прошлое, остановиться, — тихо прошептала я, прикрыв глаза от нахлынувших чувств.

С Доротеей мне не нужно было скрываться, врать, что все хорошо. Она видела меня насквозь, чувствовала, что со мной творится, но никогда не пыталась вытянуть слова силой, терпеливо дожидаясь, когда я сама все расскажу. Ее советы всегда находили отклик в моей душе; порой я удивлялась, как точно она раскладывает по полочкам творящийся у меня в голове бардак.

— Мы часто бежим вперед, не задумываясь о том, что окружает нас сейчас, — тихо начала она, поглаживая рукой мои непокорные рыжие волосы. — Принимая как данность людей, повседневные события. В какой-то момент мы спотыкаемся о жестокую реальность, подставившую нам подножку, и только тогда начинаем понимать, что жизнь слишком коротка для того, чтобы разменивать ее по мелочам. В твоем случае поступай так, как требует сердце, хоть на пару минут забыв о разуме, — закончив, она нежно провела пальцами по моей щеке.

— И почему ты такая умная? — усмехнувшись, задала я риторический вопрос.

— Недаром я врач-психиатр, — весело ответила она, сверкнув голубыми глазами.

— Я не хочу оставлять тебя одну, — рассеянно выпалила я, опершись подбородком о столешницу.

— Приходит время, когда дети съезжают от своих родителей, и это нормально. Просто не забывай хоть иногда меня навещать, должна же я хоть кому-то давать подзатыльники за непомерное эго и тщеславие, — искренне улыбнувшись, ответила Доротея, не забыв вставить очередную, так мною любимую, колкость.

Посмотрев на часы, она торопливо поднялась на ноги, собирая выложенную на стол косметику, — пора было выходить.

Вместе дойдя до остановки, мы попрощались. Обратный путь оказался не так быстр, алкоголь выветрился, оставляя легкую боль в голове; хотелось поскорее оказаться в теплой постели.

Завалившись в свою комнату, я растолкала Славу, отправляя его к Людмиле, которая названивала Мише с самого утра.

Недовольно ворча, он все же уехал, оставляя мою кровать свободной. Спать оставалось всего пару часов, но, как говорится, сон — лучшее лекарство, а мне сейчас как никогда требовалась помощь.

Разбудил меня Мишка, беспардонно стянув с кровати, — благо, раздеться я не успела. Отправив меня в душ, он остался ждать в комнате.

Быстро приведя себя в человеческий вид и неумело маскируя свежие ссадины от падения с мотоцикла, я вернулась к Мише, замечая, что мы уже опаздываем. Медленно шагая к крыльцу университета, я внезапно затормозила; кажется, в голове проскользнула какая-то мысль, поразившая меня своей «правильностью». Однако, не сформировавшись еще до конца, она ускользала, прячась в тумане. Заметив мое оцепенение, парень вернулся обратно, осторожно касаясь плеча, затянутого в кожаную куртку.

— Идем? — уточнил он, указывая на двери.

— Прости, мне срочно нужно подумать, — обернувшись, крикнула я парню, удаляясь в сторону того самого места, где буквально пару дней назад возникла из воздуха.

— А на парах тебе не думается? — озадаченно разведя руками, задал риторический вопрос Миша, глядя мне вслед.

Добравшись до переулка, я перешла дорогу, всей душой надеясь на то, что нужная мне вещь все еще находится там, где я ее оставила.

Глава 35. Очищение огнем

«Письма я не храню

Я их дарю огню

Золотому огню

Я отдаю свою надежду»

А. Глызин

Перешагивая высокие корни деревьев, выпирающие из земли, и закрываясь руками от хлестких ударов ветвей, я заметила блеск за одним из раскидистых кустов. Раздвинув ветки, я не смогла сдержать радостной улыбки: матово-черный корпус моего мотоцикла немного потускнел из-за дождей и непогоды, на руле образовался налет ржавчины, однако он все еще был в рабочем состоянии.

Заведя мотор и наслаждаясь рычащим звуком, разносящимся на многие километры вперед, я вскочила на сиденье, плавно трогаясь с места. Ветер трепал волосы, ласково касаясь лица; тело охватило чувство полета, казалось, еще немного — и за спиной расправятся крылья, вознося меня к небесам. От чего я никогда не смогу отказаться, так это от скорости, от ощущения невесомости, наполняющей меня адреналином, гуляющим по крови, словно жидкий огонь.

Проехав мимо заправки и пополнив запасы горючего, я продолжила неблизкий путь, выезжая за пределы Москвы, подальше от суеты и спешки, подальше от людей и шума, в лес. Сделав пару остановок, я все же добралась до глухой местности, забираясь в самые дебри лесного массива. Солнце уже начинало садиться, опаляя макушки деревьев оранжево-алым заревом, проскальзывая своими лучами сквозь зазоры в еловых ветках, словно пули, пронзая в самое сердце. В городе такого никогда не увидишь.

Медленно проезжая по проселочной тропинке, все дальше углубляясь в чащу, где верхушки многовековых гигантов сплетались воедино, заслоняя собой небосвод, на котором рука незримого мастера зажигала крохотные точки звезд, я погружалась во тьму. Лишь изредка луч света пробивался сюда, создавая прогалину, маленький светящийся оплот. Спрыгнув с мотоцикла, я оставила его на неприметной поляне, со всех сторон окруженной колючими елями. Перед моим взором открылась чарующая картина: неподвижная темно-синяя гладь озера, с берегов которого тянулись ввысь тонкие травинки, застывшая в вечном покое.

Приблизившись, я прошла по рассохшимся доскам пирса, поскрипывающим от каждого шага, и, скинув кеды, опустилась на самый край, погружая босые ноги в прохладную воду. Водоемы всегда были моей тайной страстью. Лежа по ночам в кровати, я сочиняла различные истории, в которых были бушующие океаны с накатывающими на скалы волнами, пенящиеся моря, забирающие мое тело на самое дно, где обитали разные жители, словно в затонувшей Атлантиде; озера в сказочном лесу, через которые можно было попасть в совершенно другой, необычный мир, населенный людьми с головами животных, яркими птицами, что сгорали подобно фениксам, восставая из пепла. Там все было другим, чуждым реальному миру, но таким манящим, скрывающим сотни тысяч загадок и тайн, которые так и ждали, когда появится тот, кто сможет разгадать их все.

Внезапно в глубине леса послышался громкий шелест листвы. Сильный порыв ветра добрался до меня, окутывая своими колючими объятиями, заставляя содрогнуться от холода. Выбравшись на пирс, я босиком отправилась за сухими ветками, подсвечивая путь фонариком на телефоне. Собрав все необходимое, я принялась возиться с костром, и вскоре поляну озарили яркие всполохи красного пламени, опаляя жаром ледяные пальцы рук. Горящий огонь придавал лесу таинственность, отбрасывая тени на поляну, создавая неведомых существ, сотканных из тьмы. Они окружали меня, тянули свои длинные руки, но прикоснуться не смели, отгоняемые жаром пламени, и тихо уползали в чащу. Ночной лес жил собственной жизнью; вопреки всем убеждениям, здесь никогда не было тихо, постоянно что-то шумело, скрипело, трескалось, мелькали темные фигуры, скрываясь за стволами деревьев. Однако душа все равно наполнялась умиротворением, словно сливаясь с дикой, необузданной природой. Раздрай внутри никуда не уходил, я по-прежнему не знала, как поступить правильно: выбрать сердцем или, как обычно, положиться на разум? Тяжелая ноша давила на плечи, будто стараясь прогнуть, сломать остатки того стержня, который не позволял мне опускать руки, стоически выдерживая все неурядицы и трагедии. Но даже самый крепкий металл ломается под гнетом времени; все имеет свою прочность. Сил не было, хотелось просто лечь на сырую траву, закрыть уставшие глаза и проснуться в месте между прошлым и будущим, очутиться там, не знаю где, и делать то, не знаю что. Но так не бывает. Лишь от меня зависит выбор, который решит мою дальнейшую судьбу; человек сам кузнец своего счастья. Подкинув пару веток в огонь, я вытащила из внутреннего кармана потрепанной куртки небольшой блокнот в кожаном переплете, на котором была закреплена простенькая ручка. Пролистав исписанные страницы, я добралась до самого конца; оставалось всего пара чистых листов. Кажется, они ждали именно этого момента.

Вырвав один из них, я начала писать, полностью отдавшись на волю незримой силы, что постоянно требовала выхода, требовала от меня изливать слова на бумагу.

«Дорогие мама и папа! Знаете, я лишь недавно вспомнила все, что связывало нас, узнала правду. Не скажу, что она принесла мне облегчение, кое-что порой действительно лучше забыть, стереть из памяти. Однако я рада, что вы вернулись в мою жизнь, по-настоящему я никогда не забывала вас, вы всегда были в глубине моего сердца, незримо помогали мне, ругали и радовались вместе со мной, переживали моменты взлета и падения, всегда рядом, всегда за моей спиной. Возможно, именно это ощущение тайного присутствия помогало мне в темные времена, держало на плаву.

Да, скорее всего, я не самая лучшая дочь на свете, но зато ВЫ — лучшие родители, о которых даже мечтать нельзя. Теперь я помню все и страстно желаю хоть одним глазком взглянуть на ту жизнь, что была у меня в детстве, в последний раз ощутить ваши ласковые прикосновения к моим волосам, услышать возмущение в вашем голосе, совершив какую-то детскую проказу. Помню, как сидя на дереве, я стреляла по соседскому питуху, что шатался по нашему дворику, папа после этого забрал мою рогатку, было так обидно и горько, но сейчас мне этого очень не хватает. Не хватает того тепла, исходящего от вас, проникающего в мою душу, как же мне вас не хватает. Но я всегда могу вернуться в прошлое, ведь теперь у меня есть машина времени. По сути, она у каждого есть, просто никто не замечает ее. Воспоминания — вот та дверь, пройдя в которую можно узреть прошлое, еще раз пережить неповторимые мгновения. Я отпускаю вас и надеюсь, что там, где вы теперь находитесь, царит покой, а я обязательно вернусь к вам. Обещаю, мы встретимся вновь.»

Соленые капли упали на тонкий лист, растекаясь по нему синими чернилами ручки. На секунду вскинув голову к небу, сквозь небольшой зазор в ветвях я заметила две ярких звезды, что, сорвавшись со своего места, пробороздили все небо, скрываясь в темном лесу.

Порывисто бросив письмо в огонь, тут же охвативший бумагу со всех сторон, жадно пожирая ее по краям, прожигая дыры в самом центре, я улыбнулась, смотря на взметнувшиеся искры, словно маленькие мотыльки, оставляющие за собой оранжевую дорожку. Они улетали ввысь, рассеиваясь в воздухе. Надеюсь, мое послание достигнет адресата. Часть той боли, копившейся в душе столько лет, отпустила, просто исчезла в мгновение ока, рассеиваясь в темноту ночи.

Схватив новый лист, я принялась писать дальше, изливая молчаливой бумаге все свои переживания и мысли, зная, что она примет все без остатка, выжигая душу точно так же, как пламя сжигает все, что в него попадает. Блокнот закончился, исчерпав себя до дна, бережно сохранив все чувства и мысли, все идеи и фантазии, страхи и надежды, всю боль и ненависть; в нем было все. Сложив пару писем в карман, я сжала края последнего, не решаясь пока отбросить его:

«Яшка, мой милый друг, вот я и решилась написать тебе, поставить точку в этой, несомненно, величайшей истории двух одиноких людей.

Прости меня за все, я честно старалась исполнить твое последнее пожелание, жила как могла, ни на секунду не забывая о тебе. Ты словно стал моей частью, прочно заняв место в сердце. Все наши разговоры, игры и фантазии у открытого окна, прочитанные книги и сочиненные истории в темноте крохотной комнаты — все они остались в моей памяти, чутко охраняемые от посягательств. Только вспомни, мы были с тобой и моряками на пиратском корабле, штурмовали флотилии врагов, путешествовали к краю земли, добывали сокровища; мы были шпионами в тылу противника, похищали ценные сведения, прилагая все усилия для победы Советской армии; летали на луну, распевая дурацкие песенки на краю огромного кратера. В те моменты мы были по-настоящему счастливы, никто не мог нам запретить мечтать, лишить нас внутреннего мира.

Всегда мы выбирали свободу, жили ей, дышали; она была для нас как глоток свежего воздуха в затхлом помещении. Яков, ты до самого конца оставался свободным, знай, я горжусь тобой. И пусть я редко говорила это, но ты стал для меня роднее всех на белом свете: и брат, и друг, и товарищ, и верный спутник. А я так и не успела с тобой попрощаться, надеюсь, ты достиг своего рая, нашел свое счастье.

Прости меня, и до встречи в раю.»

Поднеся листок к костру, я с замиранием сердца следила за горячими языками пламени, забирающими мое послание другу. Лизнув мои кисти, опаляя жаром, они оставили от письма лишь горстку пепла, подхваченного ветром, уносящим крупицы памяти на спокойную гладь озера.

На секунду душа вновь вспыхнула пламенем, и еще одна часть потухла навсегда. Оглянувшись назад, я отпускала накопившуюся боль, отдавая ее на волю безжалостной стихии, разрушая все, что выстраивалось в душе годами. Только разрушив все до основания, можно будет построить нечто новое. Поднявшись на ноги, я самозабвенно подошла к краю пирса, скидывая куртку с плеч, оставляя ее позади. Замерев на секунду, я разбежалась, ныряя в спокойное озеро, скрываясь в воде с головой. Мышцы свело от холода. Распахнув глаза и раскинув руки в стороны, на последнем издыхании я закричала, что есть мочи, выпуская все, что накопилось в душе.

Дикая боль, животный страх и ярость, любовь, радость, счастье, лица близких людей, воспоминания — все растворилось в океане, опустошая меня. Все поглотила могучая стихия, принимая без остатка, освобождая от оков, что накрепко стягивали измученную душу, смывая с меня все грехи и пороки, позволяя начать все заново, давая последний шанс.

Рванув наверх, я всплыла на поверхность, жадно глотая ртом воздух. Выбравшись на берег, дрожа от холода, я вновь присела у костра, по дороге подбирая кеды и брошенную куртку. По бледной коже скатывались крупные капли воды, сырая футболка прилипла к телу, выделяя каждый шрам, каждый отпечаток прошлого, запечатленный на моей коже, пронесенный сквозь года. Все они были дороги мне, глубокие и не очень, свежие и старые, алые и белые; все они такие же части меня, как руки и ноги, и за каждый из них я в какой-то мере благодарна судьбе.

Время близилось к утру. Немного отогревшись, я затушила костер, уверенно направляясь к мотоциклу. Решение было принято, в кои-то веки я ощутила полную гармонию, не сомневаясь в том, что делаю, в том, что выбрала единственно верный путь. Заведя мотор, я отправилась в обратную дорогу; нужно было все успеть перед тем, как навсегда попрощаться с прошлым, сжигая все мосты.

Солнце уже было в зените, когда я пересекла черту города, возвращаясь в столицу, лавируя между машин, водители которых спешили по своим делам, раздраженно сигналя в пробках.

Добравшись до комнаты в общежитии, я приняла душ, смывая дорожную пыль и запах костра, впитавшийся в кожу, словно стойкие духи. Натянув на себя черные брюки с рубашкой, накинула неизменную кожаную косуху и, остановившись на пороге, в последний раз окинула помещение взглядом, задерживаясь на отдельных предметах: раскрытая книга по философии Хайдеггера, томик Сартра на прикроватной тумбочке с торчащей закладкой из салфетки, сломанный карандаш, пустая бутылка водки, выглядывающая из-под кровати, и черная кофта на спинке стула. Все это останется здесь до тех пор, пока не заедут новые жильцы, безжалостно выбрасывающие все, что не имеет для них ценности.

Вздохнув, я заперла дверь на ключ, зашагав к соседней комнате. За дверью было тихо. Осторожно постучав костяшками пальцев по дереву, я различила тихие шаги. Бросив письмо у порога, я быстро скрылась за поворотом. Отворив дверь, Миша удивленно огляделся по сторонам, не замечая чужого присутствия, и, чертыхнувшись, уже хотел захлопнуть дверь, но в последний момент опустил взгляд на коврик. Нахмурившись, он поднял сложенное вдвое письмо, придавленное одиноким ключом от комнаты. Развернув его, он принялся вчитываться в мелкие строчки. С каждым новым предложением его глаза округлялись от удивления, в конце наполнившись влагой. Стирая выступившие слезы, он с надеждой подошел к моей комнате, вставив ключ в замочную скважину и провернув, обреченно услышал щелчок, отпирающий засов. Привалившись спиной к стене, он вновь раскрыл письмо, пробегаясь по нему глазами:

«Знаю, мы не так много провели времени вместе, однако ты стал мне близок. Ты хороший человек, Мишка, запомни это. Твоя улыбка, шуточки и заразительный смех всегда могли поднять мне настроение. Надеюсь, ты не держишь на меня обид, было бы глупо обижаться на такого скромного и добродушного человека, как я. И не смей закатывать глаза, сам знаешь, что полюбоваться мозгами не получится, в связи с их отсутствием у тебя. Ладно, оставив сарказм, по правде говоря, ты замечательный, я очень надеюсь, что у тебя все будет хорошо, не падай духом, красавчик.

А станет скучно — вспоминай меня, наши перепалки и ироничные диалоги, удивительные встречи со знаменитыми артистами. Никогда не забуду шокированных лиц певцов за сценой, тогда мы произвели фурор.

В общем, просто будь счастлив, ты заслуживаешь этого.

Возможно, мы встретимся еще, не знаю, но, ведь надежда умирает последней, а будущее — оно сокрыто туманом неведения, так что просто верь, и один прекрасный момент я появлюсь на пороге твоей квартиры, сырая, уставшая, с синяками на лице, и улыбнусь так искренне, как никогда в жизни. Разрешаю даже отпустить пару едких комментариев в мой адрес или хорошенько треснуть за все «хорошее». Не хочу говорить «прощай», так что до встречи, товарищ!

P.S. Ничего не делай, просто возвращайся в свою комнату, это письмо только для тебя, мой добрый друг.

P.P.S. Выйди в полночь на улицу. Вы…»

Печальная улыбка озарила лицо парня. Бережно сложив письмо, он вернулся в комнату, прикрывая за собой дверь, все еще размышляя над фразой, что я не дописала.

А я уже мчалась дальше, к своей следующей цели. Николай Алексеевич был дома; стоя на стареньком балконе, он задумчиво дымил сигарету, смотря вдаль невидящим взглядом. Незаметно прошмыгнув к подъезду, я поднялась к неприметной двери, обитой коричневой тканью, и, положив письмо на пыльный коврик у порога, нажала на кнопку звонка, скрываясь на верхнем этаже. Открыв дверь, мужчина раздраженно посмотрел на лестничную клетку, замечая листок бумаги. Подняв который, он тут же скрылся в квартире, вновь запирая дверь на замок. Удовлетворенно кивнув себе, я вышла на улицу, бросив мимолетный взгляд на знакомое окно. Присев на стул, мужчина внимательно читал написанное.

С первых строк Николай Алексеевич понял, кто является тайным отправителем письма; сердце ускорило темп, буквы заплясали перед глазами:

«Не сомневайтесь в себе, Николай Алексеевич, вы все правильно поняли. Когда-то давным-давно я обещала, что мы еще встретимся, и я сдержала данное обещание, надеюсь, годы разлуки не прошли бесцельно для вас. Не пытайтесь разобраться в случившемся феномене, просто доверьтесь чувствам, откиньте разум хоть на минуту, перестав быть ученым, а став простым человеком, верящим в чудеса. Когда-то я сама отрицала нечто подобное, но, столкнувшись с чудом лицом к лицу, смогла принять его, поверить, и знаете, это было лучшим, что случалось со мной в жизни. Я горжусь тем, что познакомилась с таким человеком, как вы, и никогда в жизни, ни за что не забуду время, проведенное на вашей скромной, уютной кухне и в пыльном архиве. Наши разговоры навсегда отпечатались в моем сознании, словно высеченные на дереве ножом. Запомните, Николай Алексеевич, и не смейте сомневаться в этом, вы самый сильный, добрый и умный человек на свете, вы многому научили меня, надеюсь, знакомство со мной тоже оставило свой отпечаток в вашей душе. И я с уверенностью могу сказать, что вы не одиноки, я всегда буду рядом, если потребуется, помните это.

P.S. Чудес не бывает много, так что до скорой встречи.

P.P.S. Сделайте мне одно одолжение, прогуляйтесь в полночь до моего общежития. Не одиноки…»

Тонкие губы растянулись в грустной улыбке, собирая соленые дорожки слез. Сняв очки, мужчина утер рукавом кофты слезы, решительно кинув взгляд на часы.

На улице загорались фонари, освещая мне дорогу; легкая улыбка играла на губах, а в душе поселилось доселе неизвестное мне чувство полного покоя. Оставив мотоцикл за углом высотного дома, я осторожно выглянула, замечая уставшую после работы Доротею, что несла в руках пакет с продуктами, явно витая в облаках. Подобрав немного, я двинулась следом, поднимаясь на этаж и, проделав уже знакомую операцию, тут же скрылась из виду. Выглянув, женщина заметила письмо; на секунду на ее лице проскользнуло понимание. Все-таки я не ошиблась в ней. Доротея понимала меня с полуслова и жеста. Бережно подняв лист бумаги, она оглядела лестничную клетку, задержав взгляд на верхнем этаже, и, улыбнувшись, скрылась за дверью. Быстро спустившись по лестнице, я кинула взгляд на часы; оставалось последнее послание, которое нужно было доставить до полуночи.

Зайдя в мою комнату, женщина присела на край кровати, распечатывая письмо:

«Не сомневаюсь, что ты раскусила меня с самого начала, я никогда не могла полностью скрыть от тебя что-то, может, всему виной большой стаж работы психиатром? Правильно, улыбнись, у тебя шикарная улыбка, как бы мне хотелось видеть ее как можно чаще. Знаешь, если бы не ты, для меня все закончилось бы очень давно, еще тогда, при побеге из детского дома. Спасибо тебе за то, что не бросила, воспитала.

Доротея, та фраза, что была произнесена много лет назад, все еще значима для меня, ты стала мне как мать, надеюсь, что ты согласна со мной. Прости меня за все ошибки, злость и скрытность, я никогда не смогу полностью отблагодарить тебя за помощь, за доброту и ласку, за те знания, что ты дала мне, силу духа. Только благодаря всему этому я могу с гордостью сказать, что я по-настоящему сильный человек. Разве могло быть иначе у такой женщины, как ты? Нет, так и только так…

Знай, я всегда рядом, стоит только позвать. Не грусти, лишь изредка вспоминай меня, обязательно улыбаясь при этом, а я постараюсь сделать все, чтобы ты гордилась мной, для меня это очень важно. Я люблю тебя, моя саркастичная и добрая Доротея, никогда не смей сомневаться в этом. Мы встретимся вновь, я это знаю…

P.S. Пройдись в полночь до моего общежития.

Ведь, я люблю…»

Прижав листок бумаги к груди, женщина с легкой улыбкой обвела комнату взглядом, где все напоминало обо мне. Поднявшись на ноги, не выпуская из рук письма, она щелкнула выключателем на стене, погружая помещение во мрак.

— Я и так горжусь тобой, дочь, — прошептав это в темноту, женщина сняла с двери мою толстовку, прикрывая ее до моего возвращения.

Вот и последняя остановка. Спрыгнув с мотоцикла, я заглушила мотор. Поднимаясь по ступенькам белоснежной лестницы новостройки, дверь с цифрой «157» нашлась быстро. Позвонив в звонок, я оставила письмо, свернув за угол. На пороге показался Слава, непонимающе оглядывая площадку; вслед за ним вышла Людмила, вытирая руки о фартук.

— Кто звонил? — поинтересовалась она, смотря на мужа.

— Не знаю, нет никого, — в смятении ответил он, бросив взгляд под ноги. — О, письмо, — заметив лист, добавил Слава.

Обнявшись, они прошли внутрь, запирая дверь на засов.

— Как думаешь, от кого оно? — настороженно спросила Люся, смотря на моего друга.

— Есть одно предположение, — кинув задумчивый взгляд на жену, ответил он.

Присев на диван в гостиной, они развернули послание, погружаясь в чтение.

«Ну что, вот теперь ты можешь безнаказанно прочесть мои записи, Славка. И никто не будет бить тебя по рукам, корить за любопытство, мой верный друг. Кстати, я же говорила, что Людмила выбрала тебя, а ты еще сомневался в этом, так что Люся, можешь от меня прописать ему подзатыльник, разрешаю.

Простите, что не была на вашей свадьбе, мне правда очень жаль, зато я познакомилась с Мишкой. Знаешь, он так похож на тебя, что, вернувшись, я подумала, что у меня точно поехала крыша. Однако характер у него во многом от Люси, в частности мозги, но чувство юмора и легкость — твоя заслуга, береги его. Мы с тобой прошли тернистый путь, полный веселья и горя, но оно того стоило, надеюсь, склероз тебя не скосит, иначе как же ты узнаешь меня, когда я вновь объявлюсь на твоем пороге с бутылкой водки в руках. Никогда не забуду наших посиделок и безумных мыслей под утро, порой они действительно были здравыми и точно привнесли что-то светлое в наши жизни. Я благодарна тебе за дружбу, пронесенную сквозь года, поверь, она всегда у меня в сердце, товарищ.

Ты знаешь, что я не люблю концовок, так что до встречи, я безумно буду скучать по нашим будничным забавам, Слава. Береги свою семью, я знаю, ты сможешь сделать их счастливыми.

P.S. В полночь у моего общежития, оно того стоит.

Вас…»

Дочитав до конца, Слава крепко обнял опечаленную жену, вцепившуюся в его теплую рубашку, но, как бы сам ни старался сдержать слезы, они все равно вырвались, стекая по щеке одинокой каплей. Больше нельзя, ведь он знал, что это не конец, знал, что еще настанет момент встречи, я вернусь, как возвращалась всегда. Кинув взгляд на портрет статного политика в рамке, что смотрел на всех с затаенной печалью в карих глазах, он улыбнулся ему краешком губ, мысленно пожелав удачи со мной.

А я продолжала мчаться по трассе, не замечая ничего вокруг, туда, не знаю куда, просто вперед и только вперед, расправив за спиной невидимые крылья свободы. Однако перед прыжком в неизвестность нужно было посетить место вечного упокоения, ведь и среди мертвых у меня оставались друзья. Оставив мотоцикл у калитки, я осторожно прошлась уже по знакомым дорожкам, сворачивая у раскидистой ивы налево. Неприметный темно-серый памятник поблескивал серебряными буквами: «Чумаков Олег Романович».

Опустившись на колени, я вытащила из кармана письмо.

— Прости, что так долго, но лучше поздно, чем никогда, — тихо прошептала я, боясь нарушить царящий здесь покой. — Не знаю, выйдет ли у меня то, что я задумала, да и вообще, к чему все это приведет, мне не ведомо. Но одно я знаю точно, в скором времени мы встретимся вновь, независимо от исхода событий, — светлая улыбка растянулась на моих губах, а порыв холодного ветра потрепал по волосам.

Чиркнув зажигалкой, я положила письмо на каменную плиту, поджигая его край. Ярко-рыжие языки окутали бумагу, забирая с собой мелкие строчки слов, что складывались в предложения. Уносили их наверх, туда, где их ждет адресат.

«Наше знакомство произошло сумбурно, в один из темных периодов моей жизни. Дружба, закрепленная кровью, — думаю, так можно охарактеризовать наши взаимоотношения, конечно, в самом хорошем смысле. Ты многое для меня сделал, за что я очень благодарна тебе. Стоя в ту ночь на пороге твоей квартиры, я ощущала, как внутри обрывается струна, настолько мне не хотелось уходить. Однако в глубине души я отчего-то была уверена, что мы еще встретимся, надеялась на это так точно. Знаешь, Славе очень повезло иметь такого отца, а мне — такого друга. И, как только мы вновь встретимся на пороге твоей квартиры, я обязательно наверстаю все упущенное нами время. Бутылка виски и хорошая компания, что может быть лучше этого, я даже представить не могу.

Олег, никогда не забывай о том, что я держу свое слово. Уже совсем скоро мы встретимся, очень скоро…»

Последние строчки скрылись в пламени, оставляя после себя лишь серый пепел. Порыв ветра подхватил его, рассеивая над молчаливой могилой, охваченной серебристым свечением луны. Коснувшись холодного камня губами, я поднялась на ноги, возвращаясь к мотоциклу. Все дела были сделаны, пора отправляться в путь.

Глава 36. Падение в небо

«Я падаю в небо,

Да я убегаю.

Покуда не поздно —

Пока открыта дверь.

Я падаю в небо,

Там всё очень просто…»

О. Кормухина

Стукнула полночь. Сияющий разными огнями город остался позади, впереди — лишь полная свобода, распирающая меня изнутри.

Как я и просила, все собрались в полночь у общежития, удивленно переглядываясь между собой.

— Ася неспроста нас собрала здесь, — произнес Слава, обнимая жену за талию.

— Думаешь, она придет? — с надеждой спросил Миша, глядя на отца печальным взглядом.

— Нет, скорее всего, она уже далеко отсюда, — грустно прошептал Николай Алексеевич, смотря на звездное небо.

— Возможно, ключ к разгадке — в наших письмах? — предположила Доротея, разворачивая свой лист. — Во сколько вы получили свои послания? — уточнила она, смотря в лица собравшихся.

Быстро определив хронологию, женщина задумчиво пробежалась взглядом по строчкам.

— Ася не дописала фразу, — зачем-то проговорил Миша, уставившись на последнее слово. — «Вы…», — прочел он, поднимая глаза.

— А у меня — «не одиноки», — добавил Николай Алексеевич, переводя взгляд на стоящую рядом Доротею.

— «Ведь, я люблю», — задумчиво прочла она, поднимая взгляд на Славу с Людмилой.

— «Вас», — хором закончили они, удивленно переглядываясь.

— «Вы не одиноки, ведь я люблю вас», — медленно подытожил Николай Алексеевич, тоскливо усмехнувшись.

Что может быть лучше искренних улыбок на лицах дорогих людей? Переглядываясь между собой, они молча улыбались, воскрешая в памяти мой образ; казалось, что каждый из них слышал мой голос, смех, что гулял между застывшими фигурами, саркастичные высказывания, слетающие с моих губ. Мое незримое присутствие ощущалось в каждом дуновении ветра, ласково касающегося печально-радостных лиц. Надеюсь, у меня получилось сделать их жизнь хоть чуточку счастливее, а большего мне и не нужно.

— Идемте ко мне, тут недалеко? — неожиданно предложил Николай Алексеевич.

Переглянувшись, все согласились; возвращаться домой не хотелось, желание продлить этот таинственный момент поселилось в душе каждого.

Неспеша зашагав в сторону дома преподавателя, каждый делился воспоминаниями, моментами из жизни; веселый, легкий смех нарушал ночную тишину, разносясь по темным улицам спящего города. Слава делился историями наших похождений с сыном; от некоторых из них у Миши отвисала челюсть, а глаза наполнялись азартными искорками. Людмила тоже впервые слышала некоторые из них, заинтересованно уточняя у мужа, когда мы успевали все это делать.

Николай Алексеевич, взяв под руку Доротею, рассказывал о посиделках в архиве, нашей взаимной симпатии с одним политиком, о той злосчастной коробке, упавшей на голову министру, и свалившемся стеллаже, завалившем нас с Борисом книгами. Доротея лишь тихонько посмеивалась, узнавая мой почерк в каждом слове.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, но мне кажется, они все-таки остались вместе? — лукаво сверкнув глазами, скрытыми тонкими линзами очков, предположила она.

— Верно. Пусть их роман и оказался слишком скоротечным, но любовь никогда не покидала их сердца. Борис всегда помнил Асю, безумно скучая по ней, — тихо ответил мужчина, поправив очки.

— Думаю, она тоже скучает по нему, пусть и пытается скрыть это от посторонних глаз, — заметила Доротея, прижимаясь ближе к Николаю Алексеевичу.

— Они оба скрытные до ужаса, — согласился мужчина, просто обнимая женщину за плечи.

Остановившись на минуту, я вытащила из кармана куртки три помятых фотографии — самую большую ценность, что осталась у меня. С одной из них на меня смотрела улыбающаяся Доротея, иронично глядящая в объектив камеры, подперев подбородок рукой.

На другой же были изображены Слава, Людмила, Николай Алексеевич, Владимир Афанасьевич и мы с Борисом. Занятые своими делами, никто не замечал камеры, отчего снимок получился живым, наполненным яркими красками. Проведя кончиком пальца по третьему изображению, я ощутила в душе тепло. Обнимая меня со спины, Борис на секунду прикрыл глаза, в то время как я иронично смотрела на радостное лицо Славы, оставшегося за кадром с камерой в руках.

Улыбнувшись в ответ людям на фотографии, я убрала их обратно, вновь срываясь с места, стремительно набирая предельную скорость.

Ветер гулко шумел в ушах, на глазах были защитные очки, подаренные когда-то одним очень наивным и добрым ученым; отвороты куртки развевались подобно крыльям.

Все уже было не важно, ничего не жаль, ведь мне больше нечего терять. Моя мечта осталась далеко позади, но перспектива — штука довольно капризная, все зависит от точки зрения, а смотрю я правильно, ведь странник не может ошибаться. Ландшафт сливался воедино от скорости, словно все краски природы смешали в одной палитре, мазнув кисточкой по холсту мира. Едва заметная улыбка заиграла на моих губах; перед глазами проносились знакомые лица, подобно призракам прошлого, сопровождая меня в далекое путешествие. Все они были рядом, мчались со мной по темной, пустынной трассе.

Я падала в небо, убегала, открывая все новые и новые горизонты, туда, где все просто, следуя зову души, отбросив все законы логики. Раскинув руки в стороны, я на секунду зажмурила глаза, ощущая кристально чистую свободу, все дальше уносящую меня от законов гравитации. Татуировка на руке запульсировала, мерцая красным цветом. Повернув циферблат на «часах», я ощутила свободное падение в никуда.

Запомните меня как безумного мечтателя, свободного странника, и до самого конца оставайтесь верными самим себе. А мне уже пора, время не ждет…